Мы сели в купе, радуясь, что в суматохе посадки никто на нас внимания не обращает. Хватит, наобращались. Прилетели мы утром, и в Шереметьево встреча была организована — как Гагарину. Да и потом — и в Спорткомитете, и в ЦК Комсомола, и в редакции «Комсомолки» встречали нас очень радушно.

А сейчас мы отправлялись в Чернозёмск, а оттуда в Сосновку. Догуливать бабье лето вместе с Ми и Фа. Соскучились, да.

Задернули на всякий случай занавеску на окне. Посмотрели на часы, сверяя. «До отправления поезда Москва — Чернозёмск осталось десять минут».

Кто-то попытался открыть дверь. Мы взяли четырехместное купе в обычном вагоне: в спальном купе двухместные, на троих будет тесно. Может, кто-то перепутал купе?

Ага, перепутал, как же. Генерал Тритьяков, явился, не запылился. В штатском.

Сначала поздоровался, вежливо, даже приветливо. А потом и сказал:

— Сударыни, я вынужден похитить у вас Михаила Владленовича, — и тут же выставил вперед ладони:

— Не волнуйтесь, ничего страшного не происходит. Просто Михаила Владленовича ждёт срочное дело. Неотложное. Именно сейчас.

Ага, ага, ага.

Надежда покраснела, а Ольга побледнела. Ольга бледнеет, когда в бешенстве. Вижу, прикидывает, как половчее обороть генерала. А потом что? Что потом? Вот и она задумалась.

— Я звоню отцу, — сказала Ольга.

— Собственно, это Андрей Николаевич и предложил — позвать Михаила Владленовича. Но можете позвонить, радиотелефон у начальника поезда, седьмой вагон, служебное купе.

— С вещами? — спросил я.

— Нет, они не понадобятся. Вы, возможно, будете в Чернозёмске даже раньше поезда, ночным самолётом. А вас, сударыни, на вокзале встретят и помогут добраться, куда только захотите.

Мдя… Вот оно, значит, как сейчас происходит.

Страшно мне не было. Умершему однажды не страшно ничего.

Но у выхода из вагона никого не было. И по перрону мы шли без сопровождения. Серую «Волгу» охранял милиционер, но при нашем приближении отдал честь — и только.

— Садитесь на переднее, — сказал Тритьяков, — поговорить нужно.

— Хорошо, — отвечал я. Немного примороженный, да.

Евгений Михайлович сел на водительское место. Мотор работал отменно.

Я не спрашивал, куда едем. Тритьяков не говорил.

— С матушкой вашей пока решают, — сказал генерал. — Если Мария Александровна будет вести себя разумно, не допуская антисоветских высказываний, то есть вероятность, что ей оформят выезд за границу для продолжения профессиональной деятельности. Это бывает.

Ну да, ну да. Вот Спасскому оформили.

— Но, как вы понимаете, я позвал вас не для того, чтобы говорить о вашей матушке.

Я, конечно, должен был спросить «а зачем», но не стал. Давно в эти игры наигрался. Еще в детском саду.

— Я уверен в вашей способности сохранить тайну, но сегодня случай особой значимости. Что вы на это скажете?

Тут уж пришлось отвечать.

— Я ведь никуда не напрашиваюсь, не навязываюсь, не стремлюсь. Вместо того, чтобы в своём кругу пить чай, держа в руках оловянные железнодорожные подстаканники с паровозом, резать плотную полукопченую колбаску, поглядывать в окно на мелькающие огни и читать газеты — верите, соскучился по нашим газетам! — я еду неведомо куда неведомо зачем. Что на это можно сказать? Судьба! А везете вы меня, вероятно, к Андропову. К кому же ещё?

— Догадался. Всегда был смышлён, — вдруг перешел на «ты» Тритьяков, но тут же поправился. — Да, Юрий Владимирович попросил привезти к нему вас. Он болен, Юрий Владимирович. Врачи, похоже, не могут понять причину болезни, и тут Юрий Владимирович вспомнил, что вы однажды угадали диагноз, — и далее генерал молчал. Молчал, и когда мы подъехали к зданию за высокой оградой — в самой Москве, но в районе, мне незнакомом. Много-много деревьев, а людей совсем не видно.

Охранник подошел к автомобилю, узнал генерала и махнул рукой.

Ворота медленно отворились, и мы въехали на территорию.

Опять много деревьев, и полное безлюдье. Можно и пристрелить, и прикопать, но не генералов же назначать в исполнители?

Впрочем, а почему бы и не генералов?

Мы поравнялись с двухэтажным домом с колоннами, из тех, что прежде любили строить помещики, имевшие тысячу душ или около того. Строить, а потом вкусно жить — принимать гостей, задавать балы, просто ходить из зала в зал, любуясь собой и своим достатком.

Но сейчас это был госпиталь. Не для всех, и даже не для немногих. Для единиц.

Мы вошли внутрь, где нас встретили двое санитаров в штатском.

— Доставил, — сказал Тритьяков совсем не по-генеральски.

— Вас ждут, — ответил один из санитаров. Не мне, Тритьякову.

А второй санитар сказал уже мне:

— Пройдёмте.

И мы прошли — сначала в подвал, или, точнее, цокольный этаж. Там под присмотром санитаров я принял душ, моясь триклозановым мылом, впрыснул в нос спрей-дезинфект, ректально — свечу, из песни слов не выкинешь. Потом надел разовое бельё, американское, разовые же штанишки и рубашку, бледно-зеленого цвета, поверх — наш советский халат, стерилизованный, с коричневыми подпалинами, восьмислойную ватно-марлевую повязку, пропитанную неизвестным мне антисептиком, очки-консервы и разовую шапочку на резинке. На ноги — разовые (надеюсь) тапочки, а поверх — бахилки. Под конец обработал руки гибитаном и натянул латексные перчатки, тоже разовые.

Не приближаясь ко мне, санитары показали на дверь.

Не дверь, а лифт. Я зашёл вовнутрь.

— Нажмите кнопку «два» — сказали в переговорник.

Нажал.

Лифт поднимался недолго. Куда уж долго-то, в двухэтажном особняке.

Я вышел. Комната до потолка обложена кафелем, и пахнет озоном, видно, только что кварцевали.

— Проходите.

Проходить было особенно и некуда — одна-единственная дверь раскрылась сама.

В неё и прошёл.

Палата. Просторная, на одного человека. У постели больного — один врач в штатском. Одет как и я.

На противоположной стене — стеклянное окно. Большое. За окном — Тритьяков и кто-то в белом халате. Тоже врач, верно.

— Доктор Ястржемский, — представился врач у постели больного.

— Доктор Чижик, — представился я.

Рядом с постелью — мониторная стойка, аппаратура американская. Но не аппаратура меня интересовала, а функциональная кровать, на которой лежал Андропов.

— Ну, Чижик, узнаёшь? — спросил он. И голос изменился, и сам он тоже. Без волос, обезвожен, слаб.

— Давно болеете? — спросил я нейтрально. Больной, он и есть больной, и должен понимать, что сейчас он — больной, а не Первый Секретарь или там принц Монако. Для него же лучше — переложить ответственность на чужие плечи.

Андропов и рассказал. Заболел остро, неделю назад. Понос, рвота, температура. Прикрепленные врачи сочли, что это энтеровирус, но настояли на госпитализации. Лечили, но лучше не становилось. А хуже — становилось. Выпали волосы, все и везде. Слабость. Не может вставать, нет сил. Голова кружится. Видит хуже. Вот, собственно, и всё.

Я осмотрел больного. Тщательно и внимательно. Как учили. Посмотрел язык, помял живот.

— Стетоскоп, — попросил доктора Ястржемского.

Он подал мне запечатанный в пакет стетоскоп. Наш, советский.

Послушал.

Подумал.

Еще раз подумал.

И еще.

— Каково же ваше мнение, — послышался голос из аудиоколонки.

— Говори, не стесняйся. Это я приказал, чтобы самому все слышать. Мне эти ваши врачебные шу-шу-шу за спиной больного ни к чему, — сказал Андропов.

— Мне нужна история болезни. Ознакомиться, посмотреть анализы.

Историю мне дал опять доктор Ястржемский. Я сел за столик у стеклянного окна, и стал читать.

Ничего особенного, разве что записи были не от руки, а машинописью. Ну да, каракулям тут не место.

— Каково же ваше мнение, — вновь спросил голос из аудиоколонки чуть нетерпеливо. Заполночь, а тут какой-то залетный чижик порхает.

— Полагаю, на таллий вы проверяли? — спросил я. — В истории этого нет, но я бы начал с таллия.

— Проверили. Анализ пришел только что. Ничего особенного, — в голосе я расслышал удивление. Чуть-чуть.

— Тогда я предполагаю, что больной страдает от радиоактивного поражения.

— Это мы проверили в первую очередь. Никаких признаков радиации.

— Я не знаю, чем вы проверяли. Обычные дозиметры, и даже необычные, определяют гамма и бета-лучи. А здесь идет речь об альфа-распаде. Полоний 210 или что-то вроде этого.

— Маловероятно. Вернее, совсем невероятно. Повторю, никаких признаков радиации мы не нашли.

— Не там искали. Возьмите каловые массы, мочу, у вас должны быть уже собранные образцы. Возьмите и срочно проверьте на альфа-излучение. Не знаю, где, но есть же в Москве учреждения, способные сделать такой анализ? Спросите в институте Курчатова, там должны знать.

— Вы так считаете? — иронию врач за стеклом даже не скрывал. Устал, вот и не контролирует себя.

— Немедленно исполняйте — сказал Андропов. — Максимально быстро и еще быстрее.

Андропов сказал, а Тритьяков взял застекольного врача под локоть и этак подтолкнул — шевелись, мол.

И тот зашевелился.

Четверть часа спустя я и Тритьяков сидели в кабинете и пили чай. Я только перчатки снял, очки и маску. В маске чай не очень-то попьёшь.

Вернулся застекольный доктор. Доложил Тритьякову, что анализы доставлены Куда Следует, и результаты будут в ближайшее время. Максимально ближайшее. Потом посмотрел на меня — как на таракана на стене операционной.

— Доктор Чазов, — представился он.

— Доктор Чижик, — представился я.

Очевидно, он ждал другой реакции. Что я вскочу и начну расшаркиваться. Дудки! Кто такой Чазов я, конечно, знал. Но и он должен знать, кто такой Чижик. Впрочем, скоро атомщики разберутся, кто из нас кто.

Мы ждали, ждали, ждали.

Телефон заиграл спокойную музычку. Заграничная модель, немецкая.

Чазов снял трубку. Послушал. Поблагодарил.

— Вы угадали, — сказал он. — Альфа-распад обнаружен.

— Я не гадал. Я заподозрил по симптомам и анализам.

— Откуда вы знаете признаки отравления полонием?

— Вам не кажется, что сначала нужно заняться больным?

— Я сейчас вызову нашего радиолога, профессора Семёнова.

— Вызывайте, но время дорого.

— Что же вы посоветуете?

— Я не радиолог, но унитиол точно не повредит. Исходя из общих соображений.

Чазов распорядился, и через три минуты Андропову уже делали инъекцию. Куда следует, да.

— Я, думаю, могу идти? Я доктор молодой, опыта в лечении подобных больных у меня нет, ваш радиолог наверняка подготовлен лучше меня.

— Сначала ответьте на вопрос академика Чазова, — Тритьяков сделал упор на слове «академика». — Откуда вы знаете признаки отравления полонием?

— Случай описан в журнале Die Radiologie, мартовском номере за тысячу девятьсот тридцать шестой год. Работник радиологической лаборатории при невыясненных обстоятельствах принял внутрь — или ему попала внутрь — доза полония в количестве нескольких нанограммов.

— Нанограммов? Это сколько? — перебил меня Тритьяков.

— Очень и очень мало. Принял, заболел — и умер. Никто не мог понять причины болезни. Поначалу посчитали пищевой токсикоинфекцией, потом подозревали отравление таллием, и только когда узнали о пропаже полония — а это очень и очень дорогое вещество, учет идет буквально на миллиардные доли грамма, догадались проверить останки лаборанта на альфа-излучение.

— Познавательно. А откуда к вам попал этот номер журнала? Так своевременно?

— Попал он ко мне в руки на четвертом курсе. То есть в семьдесят шестом году. Во время субботника мы перетаскивали библиотечные фонды, на списание. И среди них были различные немецкие журналы. Трофейные, их завезли после войны. А библиотека не резиновая, площади не хватает, журналы спросом не пользуются, вот и решили их — в подвал. А подвал — дело ненадежное. Прорыв водопровода, канализации, да и пожарные против. Решили сдать в макулатуру. А тут я.

— Забрали себе?

— Нет, предложил погодить с макулатурой. Что макулатура? Двадцать рублей за тонну, невелика корысть. Сложили журналы в каморку под лестницей, там и по сей день лежат.

— Вы, Чижик, и прежде богатым были, а теперь и вовсе миллионер. Построили бы библиотеку, а? — для разрядки разговора сказал Тритьяков. Или не для разрядки.

— Конституция не велит, — ответил я со вздохом.

— Конституция?

— Разумеется, Евгений Михайлович. По нашей советской конституции основой экономической системы является социалистическая собственность. Никто мне не позволит владеть библиотекой — ни зданием, ни землей под зданием и окружающей территорией, ни фондами. И использовать наёмных служащих тоже никто не позволит. Нет у нас частных библиотек. Нет.

— Так вы передайте деньги государству. Шахматные миллионы.

— Передайте — в смысле отдайте? Это вряд ли. Но вы мне подали хорошую идею. Я построю библиотеку. В Ливии. Там экономика многоукладная, и владеть библиотекой не воспрещается. Как и больницей, лавкой, земельным наделом — в известных пределах. Выкуплю у института старые журналы, те, что под списание. Выкуплю и перевезу в Ливию. Долго под лестницей им не прожить, журналам, а в них много любопытного и полезного, нужно лишь читать и думать.

Тут привезли доктора-радиолога, он начал обсуждать с Чазовым результаты обследования на альфа-распад и план лечения, не обращая на меня никакого внимания.

Я глянул за стекло.

Андропов спал.

И я тихонько-тихонько стал искать выход.

— Куда? — спросил Тритьяков.

— Домой. В Сосновку.

— Он вам больше не нужен? — спросил генерал Чазова.

— Кто? Шахматист? Нет, не нужен. Спасибо вам за подсказку, — соблаговолил поблагодарить меня академик, и на том мы расстались.

Я бы долго искал свою одежду, забытый и никому не нужный, но Тритьяков поймал санитара и велел ему заняться мной.

Что санитар в штатском и исполнил.

Генерал довез меня до Быково и подвел к особой кассе.

— А уж билет вы за свои покупайте, Михаил Владленович, — сказал он елейным голосом, — вы у нас богатый.

Я купил.

Вылет был через час.

Мы с генералом прошли в закрытый буфет. В смысле — в буфет не для всех, депутатский.

Несмотря на поздний час — или уже ранний? — нас обслужили хорошо. Тритьякова тут знали, он запросто звал официантку Верочкой, а та отвечала «слушаюсь, товарищ генерал», хотя Тритьяков был в штатском.

Подали нам жареный картофель, котлеты по-киевски, салат и графин водки.

Генерал налил по пятьдесят — себе, и, не спрашивая, мне.

— Знаю, что не нужно тебе повторять, но повторю: о том, что видел — никому и никогда, — опять перешел он на «ты». — Ни священнику, ни маме с папой, ни жене… то есть жёнам, — поправился он. — Ни-ни. Есть тайны, прикосновение к которым убивает.

Мы выпили. Не чокаясь. И стали есть.

— Как думаешь, поправится Юрий Владимирович? — спросил Тритьяков на половине котлеты.

— Это вы у своих специалистов спрашивайте, профессоров и академиков. Только…

— Что только?

— Полоний не ради шутки подсыпали Андропову.

— Чтобы убить.

— Чтобы он умирал мучительной смертью. Долгой. Недели и месяцы. Тут есть маленький шанс: вдруг доза маленькая, чтобы подольше мучился, и вдруг удастся вывести полоний — тем же унитиолом хотя бы. Или есть другие, секретные средства и способы лечения. Полоний в магазинах не продают, думаю, найдете источник, найдете и узнаете, какая доза.

— Тот, кто подсыпал, поди, червей в земле кормит, — ответил Тритьяков. — Ладно, Михаил Владленович, поздравляю с победой, желаю всего наилучшего. И от чистого сердца скажу: будьте осторожны. Ведите себя максимально скромно. Время впереди зыбкое. Кажется, зеленая полянка, а ступишь — трясина. Насчет библиотеки я не просто сказал. Подумайте, может, лучше отдать часть, а то и всё отдать. Денег у вас и без того много, и всегда сможете заработать.

— Я подумаю, — заверил я генерала.

Мы допили водку.

— А как же вы… Вы же за рулём!

— Элементарно, Михаил Владленович! Водителя официантка вызвала, водитель в машине меня ждёт!

Мы обменялись рукопожатиями, и я пошёл: объявили регистрацию на рейс.

Поднимаясь по трапу, я вдруг подумал: а как умирал Брежнев?

«Аэрофлот» не подвёл. Як-40 приземлился вовремя, багажом обременён не был, тут же взял такси — и успел на вокзал к прибытию московского поезда. Народу на перроне было изрядно. Человек двести. А на площади перед вокзалом — тысячи полторы. И трибуна. Неужели встречают меня?

Встречают! Иначе как объяснить транспарант «Слава советским шахматам!» и прочие приметы вроде «шахматных очков» на лицах самых передовых поклонников великой игры?

Очки, понятно, самодельные, переделанные из обычных, солнцезащитных, путем обрезания пластмассовых овальных линз в квадратные.

И тут я надел свои, фирменные — и стал неузнаваем. То есть узнаваем, но не как Чижик, а как модник — достал же вещь! Меня несколько раз спросили, где брал, и даже предложили купить, сначала за три рубля, а там дошли и до десяти.

Но тут ко мне подошли двое в штатском. Эти узнали, поприветствовали, и предложили план действий.

С планом я согласился, и когда поезд подошёл к перрону, зашёл в седьмой вагон (попытавшемуся не впустить меня проводнику сопровождающие сказали волшебное слово), и уже изнутри прошёл в четвертый, где размещалось наше купе. Девочки приняли меня радостно, сопровождающим поручили багаж.

Дождались, когда вагон опустеет, и только затем двинулись к выходу. Девочки за мной.

Шквал аплодисментов, крики «Ура», «Даёшь!», «Корона наша». Были даже попытки нести меня на руках, но девочки это пресекли. Их тоже хотели нести на руках, но тут четверо милиционеров обеспечили общественный порядок.

Мы вышли на привокзальную площадь, нас подвели к трибуне, на которой уже находились ведущие комсомольцы города — секретари обкома комсомола, горкома комсомола, центрального района комсомола и нашего института. Ещё были председатель областного спорткомитета и директор областного шахматного клуба.

От имени собравшихся главный комсомолец области произнес тёплую приветственную речь, а потом предоставили слово мне.

А я думал: вот если бы я опоздал? Или вовсе остался в Москве? Что бы было? А ничего бы не было, из Москвы позвонили бы сюда и дали отбой: сидеть и не высовываться.

Речь произнёс на автопилоте. Частью повторил вчерашнюю, частью позаимствовал из литературы: мол, чувствовал всемерную поддержку, да и как иначе, наш город будет мировой столицей шахмат, и в нём состоится международный шахматный конгресс!

Тут, на мое счастье, пошёл дождь, да преизрядный, почти как в Багио, и мероприятие завершилось само собой.

Добрые люди в штатском довезли нас до Сосновки, да ещё в двух автомобилях. В один наш багаж, пожалуй, и не влез бы: девочки купили кое-что в Маниле, кое-что в Токио, а вес распределили между нашей командой. Наша же команда покупала японскую радиотехнику, стереомагнитолы. Они легкие. Так сказали девочки. А поскольку поощрительные суммы выдавали они, как поспоришь? Вот и привезли изрядно сверх аэрофлотовской нормы. Детскую одежду, ткани, фурнитуру, а, главное японскую швейную машину. Стереомагнитолы японские брать не стали: у них другой диапазон УКВ, нежели в Союзе. В Союзе их лучше купить в «Березке»: там зарубежная радиотехника адаптирована под наши условия. И даже в Чернозёмске теперь есть стереовещание. Пока только два часа в неделю, но перспективы громадные.

В Сосновке нас встречали скромно. Только домашние.

И очень хорошо.

Как славно просыпаться дома! В своей кровати! И завтракать обыкновенной яичницей на свином сале!

Так бы и жил месяц! Или два! Ничего не делая, только гуляя с девочками по округе, да собирая грузди и прочие дары леса!

Месяц в Багио каждого сделает патриотом. А я и прежде родину любил. Теперь ещё больше любить буду.

Дождик перешёл в обыкновенный, слабенький, но прогноз погоды обещал, что завтра над нами повиснет антициклон, и будет висеть, пока не надоест. То есть вторая половина сентября будет тёплой и сухой. Потому палатку мы не убирали, Ми и Фа по-прежнему считали её своим домиком, играли там, прятались от дождя и от Буки с Бякой. Но сейчас они были в доме, мерили обновки. Девочки есть девочки, в любом возрасте тряпочкам рады.

Приехали папенька и Анна. Поддержать межсемейные отношения. Они у нас, скорее, ноябрьские, но вдруг и потеплеют?

Пока дамы занимались детскими обновками, папенька захотел поговорить серьёзно. Я предложил подняться наверх, в свой кабинет, где тихо и спокойно, но папенька указал на палатку, затем на ухо и губы. Боится прослушивания?

Хорошо, прошли в палатку. В ней сейчас полумрак, значит, не только не подслушают, но и не подсмотрят.

— Что ты знаешь о маменьке? — не стал ходить кругами он.

— Сейчас выступает с «Аббой» в Америке. То бишь в США.

— Мне тут по театральной линии сказали, что она ушла из Большого и стала невозвращенкой.

— Что ушла — да, знаю. А невозвращенка — это кто?

— Не вернется в Союз!

— Не факт, не факт. Может, и вернётся. А сейчас хочет побыть на вольных хлебах. Там это принято, у артистов. Не век с одним театром мыкаться, а заключать контракты. На год, на месяц, на одно выступление. По-всякому.

— Но… но что же будет?

— Думаю, ничего плохого. У неё неплохой старт, за концерты с «АББА» она получит недурную сумму. И рекламу. Так что я за неё не волнуюсь.

— Я не о ней. Я о себе… О нас. Что будет с нами?

— А именно?

— Меня… Меня подали на заслуженного артиста Узбекистана. А теперь всё это может пойти прахом.

— Ты уже заслуженный артист России. Это никак не меньше.

— Позже я мог бы стать народным артистом Узбекистана, а народный — это народный.

— Ну, и станешь. Рашидов щедрый человек, он не передумает.

— Но если маменьку лишат гражданства…

— Вы давно в разводе, это первое. Сейчас не прежние времена, это второе. И маменьку вовсе не обязательно лишат гражданства. Там, — я показал на крышу палатки, — мне дали понять: если маменька не полезет в антисоветчину, а будет только петь, то всё обойдется. Гоголь надолго покидал страну, Тургенев, Алексей Толстой, Куприн — да мало ли творческих людей подолгу жили за границей?

— Тебе точно сказали?

— Вполне. Будет заниматься искусством — на здоровье. Займётся политикой — не обессудь. Но она не займётся.

— Ты думаешь?

— Зачем ей антисоветчина? Да и жизнь гастролирующей певицы не оставляет времени на политику. Хотела бы стать политиком — давно была бы депутатом Моссовета. Или даже Верховного Совета.

— Это да, гастроли выматывают. За два месяца устаёшь больше, чем за полгода дома.

— Именно. А представляешь — год за годом в разъездах? Милан, Мадрид, Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Мельбурн, Сидней…

— Представляю, — вздохнул папенька, — представляю…

Но успокоился.

Мы вернулись в дом, в семейный круг, и минут через двадцать папенька сказал, что пора и честь знать, что мы устали, что нам нужно отдохнуть.

На прощанье девочки вручили Анне заграничный подарок, предметы дамского туалета и косметику. А я папеньке — набор пластинок «Десять главных премьер 1977», оперные записи с партитурой, либретто, фотографиями.

Где он их ещё услышит, те премьеры?

Вечер прошел уютно и спокойно. Спели колыбельную, смотрели на небо.

В понедельник я копал картошку. Ми и Фа мне помогали. А Лиса и Пантера отправились в город, руководить «Поиском», оставив мне килограмма три рукописей. Читай, раз ты читатель!

Я и не прочь. Но после картошки.

Уродилась на славу, будем считать хорошей приметой. Неспешно выкапывал, одна сотка — три часа. Вышло шестьдесят шесть вёдер, каждое вмещает девять килограммов картофеля, проверено. Недурно, совсем недурно. У дедушки бывало и побольше, но год на год не приходится. Зато отборная, гладкая, и, как обещает Андрей Петрович, кудесник огорода, отлично сохранится до будущего лета. Неспешно разложил клубни под навесом, пусть немножко подсохнут. Обещанный антициклон не опоздал, ветерок не жаркий, не холодный, овевал мое чело, и чувствовал я приятную истому потрудившегося на земле интеллигента. Не дармоед городской, сам, своими руками собрал урожай!

А тысячи и тысячи студентов, научных сотрудников, инженеров и прочих лиц как бы умственного труда, сейчас собирают урожай на колхозных полях. Чувствую ли я с ними единство? Нет. Я собрал урожай для себя и близких, как какой-то единоличник доколхозного времени, они же трудятся на благо всей страны, а шире — всего прогрессивного человечества. Какое же может быть сравнение?

Но чувствовал я себя почему-то отменно.

Воскресные газеты обо мне уже не писали. Хватит. Довольно уже написанного. Нет, конечно, я теперь буду частенько появляться на страницах и «Комсомолки», и «Советского Спорта», да и другие газеты не прочь взять у меня интервью или осветить соревнования с моим участием.

Но совершенно не хочется — участвовать. Сгоряча я пообещал сыграть в чемпионате страны, а теперь думаю: нужно ли? Знаю, собираются играть Геллер, Таль и Нодирбек. Понятно, пока я ел, они смотрели. Ну, не ел, а играл. Им и самим теперь хочется.

А мне это зачем?

А нужно.

Выступить, показав, что есть в пороховницах не только порох, а много чего. А потом заняться другими делами. У меня и список уже составлен. На половину записной книжки.

И это только в первом приближении. Общий план, не детальный. Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert — это дело хорошее. Куда лучше панического бегства. Но сейчас я не знал, что ждёт меня завтра.

Папеньку-то я ободрил. Но сам уверен не был. Слова Тритьякова — это только слова. Благие намерения. Тритьяков по большому счёту человек-то незначительный. Значительность ему придаёт Андропов. Без него он ноль без единицы. Ну, не ноль, конечно, но вполне может быть задвинут куда-нибудь на дальнюю пыльную полку. Что будет с маменькой, решают на уровне Андропова, генерал лишь передал мне слова Юрия Владимировича. Не будет Юрия Владимировича, политика изменится. Как? Не знаю. Может, прибавится строгости. Или, напротив, приоткроют форточку на полпальца?

А Юрий Владимирович вряд ли переживёт этот год. В некрологе напишут либо «скоропостижно», либо «после долгой продолжительной болезни». И всё.

У нас всегда умирают либо так, либо этак. От геморроидальной колики, как Петр Третий, апоплексического удара, как Павел Первый, и так далее, и так далее. Состояние здоровья Ленина было глубочайшей тайной, все думали — отдыхает, гуляет в Горках, с детишками хороводы водит, с печниками о русской словесности беседует. Вот-вот поправится и возьмёт вожжи в руки. Сам Калинин шестнадцатого января двадцать четвертого года на тринадцатой конференции РКП(б) уверял делегатов: скоро, скоро, потерпите немножко.

Скоро, да.

Смерть Брежнева — что я знал о ней? Лишь то, что из того, что я знал и видел, она представлялась мне весьма неожиданной.

А сейчас? Будет следствие, нет?

Представляю, как Александр Павлович повелевает: расследуйте смерть папеньки! И Екатерина Алексеевна требует: расследуйте смерть моего драгоценного мужа! Немедленно! По всей строгости! Невзирая на!

Но, в отличие от третьего Петра и первого Павла, Андропов а) умён, б) знает, что его убили, в) у него есть время, несколько недель, возможно даже, месяц-другой, и есть аппарат для «отыскать и покарать». Назначить преемника он не сможет, но предварительно расставить фигуры — пожалуй. И здесь многое зависит от того, что уготовлено Андрею Николаевичу Стельбову. Моему фактическому тестю, деду моей дочери. Удержится Стельбов в Политбюро? Или возглавит обком Чукотского автономного округа?

Чего гадать, жизнь покажет.

А Чижик, что Чижик. О Чижике сейчас никто не думает. Чижик сам о себе подумать должен.

И я думаю, думаю, думаю.

Рвануть в Париж? Прямо-таки слышу: «Михаил Владленович, вы провели тяжелейший матч, вернули в страну шахматную корону, и теперь просто обязаны отдохнуть! Хотите Сочи? Ялту? Ваш любимый Кисловодск? На месяц, на два, не стесняйтесь, вы это заслужили!»

Нет, надоело по чужим углам, пусть даже лучшим в своём роде. Хочу быть здесь, дома. Под собственной крышей.

А Париж никуда не денется. Я так думаю. Более того, уверен. Другое дело — буду ли я в нём. Но по моим расчетам — буду. Как сказала Галина Брежнева маменьке, сейчас главное не высовываться. Следовать линии партии. Быть как все.

Уже не получится. Я, помимо прочего, знаю о болезни Андропова.

Ну и что? Знаешь, и знай на здоровье. А будешь свиристеть — скажут, что сошел с ума. Кто поверит, что вчерашнего студента пригласили на консилиум к Андропову? Никто не поверит. А если кто и поверит — промолчит. Во избежание.

Я решил съездить в город. Время только три, Ми и Фа под присмотром бабушки Ка спят, а мне нужно двигаться. Перемещаться в пространстве и времени. И если во времени перемещаешься безо всякой помощи, нечувствительно, то в пространстве иначе.

В пространстве я перемещаюсь на автомобиле «ЗИМ».

Машина возрастная, куплена дедушкой ещё на старые деньги, но выглядит молодо и едет бодро. И отчего бы не ехать? «ЗИМ» стоит на диспансерном учете у опытного автомобильного доктора, барона Шифферса, своевременно получает профилактические курсы омоложения, и на пенсию не собирается. Хотя меня и подзуживают, поменяй, мол, на «Волгу». Или «Чайку» ждёшь?

Не жду, не жду. Ничего не жду. Нужно будет — приду и возьму.

Неторопливая езда способствовала благоприятному расположению духа. Ехать из Сосновки в Чернозёмск — это не из Багио в Манилу. Никаких наводнений и оползней, и движение куда спокойнее. Хорошо!

И по городу тоже хорошо: машин умеренно, все едут аккуратно, останавливаются у светофоров, и терпеливо ждут. Это не лихой беспорядочный поток машин в Маниле.

Я даже представил, что еду по Маниле — и тут же вернулся в реальность. Не хочу в Манилу.

Подъехал к институту, припарковался рядом с новой «Волгой». Прошёл внутрь, уже и не свой, но ещё не совсем чужой.

Сразу — в библиотеку, к заведующей.

Евгения Максимиллиановна приходу не удивилась.

— Что, Чижик, новых книг привезли?

Мы с девочками покупаем себе книги по медицине, не только советские, но и зарубежные. Те, которых в Союзе нет. По программе и рядом. А потом дубликаты отдаём в библиотеку на общее пользование.

— Нет, Евгения Максимиллиановна, не в этот раз. Напротив, я бы хотел кое-что у вас забрать.

— Что же?

— Помните, журналы хотели сдать в макулатуру, а я их под лестницу в каморку уволок? Вот их и взять. То есть не взять, а купить. Всё по закону: наш журнал, «Поиск», выкупит их у вас по безналичному расчету, не подкопаешься. Деньги, конечно, достанутся не библиотеке, а всему институту, но тут уж вы сами разберётесь.

Евгения Максимиллиановна не обрадовалась. Скорее, огорчилась.

— Где ж вы, Чижик, были раньше?

— Я? На Филиппинах, в Багио.

— В пятницу пришли пожарные, с проверкой. Увидели журналы, хотели составить акт, но смилостивились, просто вывезли журналы, на том и обошлось.

— Вывезли?

— Ну да. Говорю же — смилостивились.

— На своем транспорте?

— Они их в макулатуру отвезут, сказали, у них, у пожарных, тоже план по макулатуре. Ко взаимному удовольствию. Так что…

— Жаль, жаль… Елена Максимиллиановна, могу ли я что-нибудь сделать для библиотеки? Деньги у меня есть.

— Деньги, Чижик, и у института есть. Книг нет. Тех, которые нужны — нет. Учебная литература — вся по разнарядке. На разнарядку выделенных денег хватает, да только и разнарядка часто не выполняется. Обещали пятьдесят учебников по госпитальной терапии, выделили тридцать, по фармакологии вместо сорока — опять тридцать, и так далее. Поэтому мы накупим всякой, скажу так, непрофильной литературы — чтобы фонды на будущий год не срезали. И будет она лежать, занимать место, пока не подойдет время списания.

— Понятно, — ответил я.

И мы расстались.

Пожарные, которые сами вывозят пожароопасную макулатуру, вместо того, чтобы составить акт и выдать предписание?

Пожалели, ну, конечно.

Пожарные.

Предчувствие меня не обмануло: у входа в библиотечный сектор собралось человек двадцать, всякий норовил что-то спросить, пожать руку, похлопать по плечу, а то и по спине. Ну да, я — достопримечательность, а к достопримечательности каждому хочется прикоснуться. В Стокгольме это маленький Нильс, в Копенгагене — Русалочка, а здесь, стало быть, я.

Приветливость у меня выше средней, в обычных условиях на четыре по пятибалльной шкале. Но сейчас, после матча, моя приветливость истощилась, просела, и на людей малознакомых и вовсе незнакомых распространяется слабо. Наш-то курс выпущен, всё. А с младшекурсниками общался я редко, знакомств среди них не имел, тем более среди первокурсников. А тут как раз они, первокурсники — их в эту осень от колхоза освободили, пусть-де учатся. А остальные курсы на полях, за исключением сельхозотрядовцев, да и те тоже на полях, на тех, где платят полной мерой, без обмана. Студенту есть хочется не меньше, чем колхознику, порой даже больше, но у него ни огорода нет, ни кур, ни коровы, никакого натурального хозяйства. За всё приходится платить чистоганом, и потому вопрос заработка есть первейший вопрос выживания. Колхозники хитры, поднаторели в риторике, работать-де нужно по велению души, а не из-за денег, вы же комсомольцы. Но против сельхозотрядов слабоваты они, колхозники. Хочешь обмануть бурденковца — готовься положить партбилет на стол, и насуши сухарей впрок, а то потом некогда будет. Не пустая примета, председатель колхоза «Светлый Путь» товарищ Герасимчук получил свои четыре года общего режима, и теперь никакой нам не товарищ. Там, в «Светлом Пути», помимо обмана сельхозотрядовцев много чего вскрылось, но началось-то всё со студентов. И это поняли.

Все эти мысли мельтешили, пока я позорно бежал, вернее, перегруппировывался: пошёл не к главному выходу, а боковой лестницей поднялся на второй этаж, на третий, быстрым шагом перешёл в другое крыло и начал спускаться. Из нашего института шесть выходов, на случай пожара и прочих происшествий, но открыты лишь два. Первый, он же главный, и второй — в ректорском крыле, куда я попал.

На лестнице меня и перехватила девушка лет двадцати двух или около того. Симпатичная. Но не студентка. У студенток во взгляде я вижу вопрос, а у этой девушки — ответ. Она точно знает, что, где и почём в этой жизни. Ну, мне так кажется.

— Чижик? — спросила она меня, выдавая, что в институте недавно: меня здесь знают все, скажу не без гордости. За шесть-то лет учёбы примелькался. Она тоже знает, но больше по фотографиям, по программе «Время», а вживую видит впервые.

— Чижик, — согласился я.

— Вас хочет видеть Аполлинарий Галактионович, — сказала она.

— А вы, собственно, кто?

— А я, собственно, его секретарь, — и, поскольку я продолжал стоять, добавила: — Нина Аркадьевна.

Сказала это с видом снисходительным, с видом человека, ухватившего Господа за бороду.

Другой бы пошутил, мол, такая молодая, и уже с отчеством, но я не другой. Дедушка научил: с женщинами шутить позволено только в самом крайнем случае, а над ними — никогда.

— Хорошо, Нина Аркадьевна, я сейчас приду.

— Я вас провожу, — секретарша явно мне не доверяла.

— Проводите, — покорно сказал я.

Аполлинарий Галактионович Мурфенко, ректор нашего института, фигура легендарная. Обыкновенный студент никогда не переступает порога его кабинета, и даже не мечтает об этом, как космонавт не мечтает ступить на поверхность Солнца. Я студент не вполне обыкновенный, но чтобы пересчитать, как часто я бывал в кабинете ректора, хватит пальцев одной руки. Ещё и останутся пальцы.

Приёмная, она же секретарская комната, обновилась. Пахнет свежей краской — видно, летом был ремонт. Мебель новая, с претензией, хотя старая мне нравилась больше. В углу — радиола «Эстония», тоже новая. Зачем стоит — не знаю. Не думаю, что у Аполлинария Галактионовича есть время слушать пластинки. Может, на случай экстренного сообщения ТАСС?

— Подождите, — она оставила меня посреди приёмной, а сама прошла в кабинет ректора. Вернулась через пять секунд.

— Аполлинарий Галактионович приглашает вас, — сказала она на четверть градуса теплее, нежели прежде.

Я и вошёл.

Нет, этот кабинет не изменился. Да и чего ему меняться? Мебель классическая, вечная, старинный письменный прибор немецкого серебра, книжный шкаф с синими томами Ленина, красными — Большой Советской Энциклопедии, и болотно-зелёными — энциклопедии медицинской. На стенах портреты Ленина, Бурденко, Андропова и Гришина.

А сам Аполлинарий Галактионович вышел из-за стола и сделал два шага мне навстречу.

Однако! Никогда прежде такого не случалось.

— Здравствуйте, Миша! Что же вы к нам не заходите?

— Здравствуйте, Аполлинарий Галактионович. Как это не захожу, если я здесь? Только пришёл в себя после перелёта, и в родной институт!

— Да? А что же не прямо ко мне? Всё огородами, огородами… Пришлось посылать Ниночку, — он запнулся, — Нину Аркадьевну.

Я призадумался. С чего бы это я мог вдруг зайти к самому ректору? Чисто теоретически — с чего бы?

Ректор вернулся в кресло, рукой указал мне моё место. Стул.

— Видите ли, Аполлинарий Галактионович…

— Понимаю, скромничаете. А у нас к вам предложение, серьезное предложение. Нам бы хотелось, чтобы вы произнесли актовую речь!

Однако…

— Аполлинарий Галактионович! Да кто я такой, чтобы читать актовые речи?

— Опять скромничаете! Вы — прекрасный пример для молодежи! Отличник учёбы, спортсмен, имеете правительственные награды! — говорил он слова правильные, но выходило так, будто учитель хвалит первоклашку: молодец, Миша, можешь, когда постараешься, и стишок выучить, и крючочки нарисовать почти без помарок.

Я в ответ приосанился:

— Очевидное отрицать не стану, правительство ценит мои заслуги.

— И вы, Миша, слышал, призовые деньги решили отдать нашему госпиталю в Ливии, не так ли?

— Это, Аполлинарий Григорьевич, ещё на стадии уточнений, — и я левой рукой провёл в воздухе волнообразную линию, показывая, что не всё просто.

— Конечно, конечно. А вам, Миша, не приходила идея помочь своей альма матер?

— В смысле? — хотя смысл я понял, как только увидел Ниночку. Что уж тут понимать? Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать корыстные интересы. Учили-с.

— Я этим летом был в Соединенных Штатах Америки, — не без гордости произнес ректор. — В составе делегации. Посещали лучшие университеты, знакомили американцев с нашими достижениями. Сами знакомились, как и что у них.

— И как же?

— Университетская наука местами на неплохом уровне. Но страшно зависима от капитала. Государство денег в университеты не вкладывает, они же суть частные заведения, университеты. И вот идёшь, и всюду видишь таблички: эта лаборатория оборудована мистером Рокфеллером, этот прибор купил мистер Ротшильд, эта библиотека существует на средства фонда Форда, ну и так далее.

— Да, я слышал. Капитал пытается откупиться подачками. Но это до поры до времени. Трудящиеся возьмут власть в собственные руки, тогда и высвободится небывалая энергия масс, и всё, в том числе наука, будет развиваться бурно и стремительно, — ответил я словами учебника исторического материализма.

— Не только капитал. Есть примеры, когда выпускники университета тоже вносят посильный вклад — жертвуют сто долларов, тысячу, по возможности поддерживая науку на плаву.

— Да, — вздохнул я. — Когда государство целиком на стороне капитала, погрязло в завоевательных войнах, и всем заправляет военно-промышленный комплекс, только и остаётся надеяться на простых честных тружеников.

— Бывает всяко.

Он показал на окно, из которого был виден и главный вход и площадка перед ним. И два постамента, один с Лениным, другой свободный.

— Вижу, вижу ваш «ЗИМ». А рядом с ним «Волга», обратили внимание? Новейшая модель, одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года выпуска. Всё идет вперёд, всё развивается. Между прочим, наш новый преподаватель купил.

— Рад за него.

— Он три года прослужил в Африке, вернулся, и купил.

— Что ж, заработал — получи, всё правильно. Хирург? Терапевт? Инфекционист?

— Нет, он по другой части. Не медик.

— А…

— Он будет работать на кафедре общественных наук.

— Понятно…

— Именно он и посоветовал поговорить с вами насчет лаборатории.

— Я слушаю, слушаю…

Мурфенко вернулся в кресло.

— Не буду ходить кругами, ценю ваше время. Вы недавно получили крупную сумму, не так ли?

— Точнее сказать, заработал. Да, весьма крупную.

— Заработали?

— Конечно. Международная шахматная федерация, в состав которой входим и мы, считает игру в шахматы на мастерском уровне формой интеллектуального труда. А на гроссмейстерском — высокоинтеллектуального. И добивается оплаты по мировым стандартам. Так что заработал, сомнений нет.

— Хорошо, хорошо, заработали, да. Но не считаете ли вы справедливым передать эти деньги государству?

— Справедливым? В чём заключается справедливость?

— Вы же бесплатно учились, бесплатно лечились, у вас прекрасная квартира в центре Москвы.

— И? — я изобразил недоумение.

— Вы бы могли в знак благодарности помочь своему институту. Нашему институту.

— Разумеется, мог бы. Только благодарность и справедливость — понятия разные, Аполлинарий Галактионович.

— Хорошо, хорошо, — Мурфенко почувствовал, что нужно действовать лаской. — Благодарность, пусть. Мы сейчас обновляем лабораторный корпус. Меняем старое оборудование на современное. И хотим установить кое-какие приборы и аппараты из тех, что пока в Советском Союзе не производят. Закупить за валюту. А валюта, как вы понимаете, это не рубли. Её не наша страна печатает, валюту. И потому с валютой бывают сложности. Ограничения. Очередь на многие годы.

— Это я понимаю, — вздохнул и я. — Рубли за границу вывозить нельзя, а с валютой да, с валютой сложности. Капитализм, цены растут постоянно, а нормативы командировочных по-прежнему от шестьдесят шестого года. Вам какие суточные выдавали, Аполлинарий Галактионович? — совсем уже перешёл я границы приличия, но тут же попятился: — Извините за глупый вопрос. Скажу о себе: команда у меня немаленькая, и каждый выезд за рубеж обходится недёшево. Командировочные-то мизерны, не разгуляешься, а соблазнов много. Рестораны, магазины, пресса… Порождает комплекс неполноценности, а это отрицательно отражается на результатах. По счастью, выручают призовые, а то хоть суп в пакетиках из Союза вези.

Мурфенко мигнул. На «суп в пакетиках». Неприятные воспоминания? Денег у Аполлинария Галактионовича много, но насчет валюты — не уверен. Да и везти валюту через границу рискованно: вдруг проверят? Вот и приходится экономить на еде. Кругом рестораны, кафе, всякие закусочные, кухня американская, кухня мексиканская, кухня китайская, кухня итальянская, кухня французская, и так далее, а он в номере бросает в кипяток содержимое пакетика «суп вермишелевый с мясом», накрывает кружку консервной банкой, выжидает десять минут, и ест сомнительное варево, а потом вскрывает подогретый таким образом «завтрак туриста» на второе. Неприятно, да. Чувствуешь себя не представителем великой державы, а жалким бродяжкой, «абара му».

— Какое оборудование вам требуется? Готовы ли помещения под установку? Обучен ли персонал? — стал спрашивать я.

— О, там длинный список. Помещения готовятся, а персонал — наши смышленые люди. Разберутся.

— Это так не работает, Аполлинарий Галактионович. Мы в нашу клинику закупаем…

— Вашу клинику?

— В Ливии.

— А, в Ливии… Так что в Ливии?

— Фирма-производитель даёт гарантию на сложную аппаратуру лишь в случае наличия у работников сертификата установленного образца на работу с ней. И сейчас техник по работе с компьютерным томографом второго поколения обучается в Германии. Плюс двое врачей должны будут пройти стажировку, это уже в Австрии. Без этого, без техника и без врачей, аппаратура — дорогостоящий хлам. А как у вас?

— Пройдут обучение в Москве. В тех учреждениях, где аппаратура уже установлена. Обучатся.

— Понятно. Значит, институту нужна валюта для закупки оборудования, я правильно вас понял?

— Именно. Вы перечисляете валюту на спецсчёт Внешторгбанка, и с него пойдёт оплата поставщикам. Дело это канительное, и чем скорее вы переведете деньги, тем лучше.

— Я могу видеть список закупаемой аппаратуры?

— С какой целью?

— Определиться. И оплатить то, что решу купить. Разумеется, с вашего полного согласия.

— Но у нас уже идут переговоры…

— И пусть. Но всегда важно второе мнение. У меня есть счёт в Дойче Банке, это для Европы, и в бэнк оф Нью-Йорк, это для остального капиталистического мира. Зачем же я буду утруждать Внешторгбанк? Это первое.

— А есть и второе?

— Разумеется. В Советском Госпитале, где я работал некоторое время — и ещё буду работать, — часть аппаратуры зарубежная. Итальянская, немецкая, даже американская.

— И?

— Закуплена она была на весьма невыгодных условиях. Зачастую приобретались уже снятые с производства модели, и даже бывшие в употреблении. Их можно было купить со значительной скидкой, но покупали, наоборот, с наценкой. Покупались и неполные комплекты, с виду экономия, а по сути убытки. Ну, и прочее. У меня неплохие связи в деловых кругах, и для нашей клиники я покупаю лучшую аппаратуру, но гораздо дешевле.

Думаю, подобное можно будет проделать и с закупками для института.

— Но сроки…

— А что сроки? Поверьте, всё будет сделано очень быстро. Знаете, когда капитал чувствует прибыль, он начинает работать очень и очень энергично, об этом и у Маркса написано. Было бы готово помещение, а за аппаратурой дело не станет. Помещение, годное для аппаратуры — обязательное условие. Её, аппаратуру, в сараях хранить нельзя, приборы — дело тонкое. И ещё, Аполлинарий Галактионович.

— Что «ещё»?

— Юридическое сопровождение. Мои юристы озаботятся, чтобы договоры соответствовали законодательству страны-поставщика. Это тоже может сэкономить немалые деньги. Мы подпишем договор, с моей стороны это будет клиника «Космос» (название пришло именно в эту секунду), с вашей — вероятно, наш институт. Имени Николая Ниловича Бурденко. В договоре будет обозначена ответственность сторон, и всё к тому прилагающееся.

— Вы, Михаил, просто делец. Акула капитала.

— Я не акула, я только учусь. А свои деньги да, свои деньги я берегу и в обиду не дам. Или вы думали, что я просто переведу Внешторгбанку миллион, а то и два, и — всё, с глаз долой?

— Нет, конечно, нет, — но видно было, что Аполлинарий Галактионович именно так и думал.

— Вот и прекрасно. Жду документацию: перечень необходимой аппаратуры и предварительную смету. После экспертизы я скажу точно, что смогу обеспечить.

— Экспертизы?

— Не волнуйтесь, вам она не будет стоить ни цента. Зарубежные специалисты выдадут рекомендации, где покупать с наивысшей эффективностью, вычеркнут устаревшее оборудование, предложат оптимальные замены, и всё в таком роде. Они, зарубежные специалисты, народ дотошный, въедливый, а главное, в зарубежной технике разбираются на «отлично», кому ж разбираться, как не им. Но душой они на нашей стороне! Стратегия и тактика, Аполлинарий Галактионович, стратегия и тактика!

Мурфенко поскучнел, но потом собрался, и проводил меня не только до двери кабинета, но и до выхода из приёмной, где его уже дожидались трое посетителей — декан лечфака, декан педфака и декан стоматфака. Я с ними поздоровался, они со мной тоже, и на том аудиенция завершилась.

Я вышел боковым ходом и, незамеченный, добрался до «ЗИМа».

По дороге в редакцию «Поиска» думал: охота за миллионами началась. За моими миллионами. Но этот натиск я отбил. Не думаю, что получу какие-то документы от Мурфенко.

Всё оказалось не так просто: молодой выпускник не передал с радостью свой кошелёк старшим товарищам за право прочтения актовой речи, а, напротив, затребовал документацию на экспертизу. А чёрт знает, что эта экспертиза нароет? Может, и в самом деле завышенные цены на хлам? Что тогда? Нет, лучше годить.

— А как там вообще, в Багио? — спросила Мария.

— Дожди, — в один голос сказали Лиса и Пантера.

— Проливные, и каждый день, ma tante, — добавил я.

— Грибов много? — Ольга Николаевна, наш корректор большая охотница до грибов.

— В ресторанах подают шампиньоны, лисички, подберезовики…

— В ресторанах не то. Интересно самой собирать.

— На Филиппинах джунгли, Ольга Николаевна. А в джунглях всякие опасные животные. Кобры, крокодилы, пауки ядовитые. Говорят, и японцы до сих пор в джунглях водятся.

— Какие японцы? Туристы?

— Вояки. Не сдаются никак. Не верят, что Япония капитулировала. Патриотическое воспитание, да.

Мы сидели под лавром, деревом Чехова. Ну, «под» — преувеличение, наш лавр ещё небольшой. Рядом. Сидели и пили чай. На столе — «Киевский» торт, от которого каждый отрезал себе по мере потребности. Торт большой, полуторакилограммовый, но и нас было шесть человек, костяк редакции «Поиска».

Торт привёз я. Купил в закрытом буфете. Сначала заглянул в наш главный чернозёмский гастроном, но увы — торты кончились. Весной. Так мне сказала старушка из очереди. Были вафельные, но не шоколадные, а самые простые. На маргарине — опять по словам старушки. Положим, старушка преувеличивает, и торты в магазине бывают не только вафельные, но их расхватывают в полчаса. А «Киевские» всегда были редкостью.

И я заехал в обкомовский буфет. Закрытый. В смысле — для других закрытый, для неприкреплённых. А для прикреплённых очень даже открытый. С восьми утра до полуночи. Есть ещё дежурный буфет, тот вообще работает круглосуточно, но ассортимент в нём иной, без тортов. А тут — хочешь, «Киевский», хочешь — «Наполеон», хочешь — «Сказка».

Взял.

А в «Поиске» меня уже ждали. Весь день коллектив ударно работал, можно и отдохнуть. Понедельничное чаепитие, такой ритуал. В пятницу все торопятся домой, конец недели, а в понедельник можно часок посидеть за чаем. От сладкого человек успокаивается, доказано советскими учёными.

Мы коротенько рассказали, что и как: что носят в Багио, какие цены в магазинах, сколько приходится ждать трамвая, есть ли на улицах нищие. Теперь же, когда наше чаепитие подходило к финалу, каждый хотел спросить что-то важное, но вот что — затруднялся с выбором. Что мы купили себе? Как-то неудобно. Сколько я привез денег? Тоже неудобно. Судьба этих денег?

Понять их легко. Работаешь-работаешь, работаешь-работаешь, а не то, что в Багио — в Болгарию съездить не можешь. Теперь-то можешь, в «Поиске» Болгария доступна на отпускные, если не шиковать, но всё же. А тут за год Стокгольм, Стамбул, и вот теперь Багио. Красота! А наши сетования на дождь — причуда зажравшихся. Я не строил иллюзий — в глазах всех, даже и сотрудников «Поиска» мы зажравшиеся. Делаем общее дело, но одни руками водят, месяцами отсутствуют, а другие повседневным трудом создают лучший в стране журнал. И что? Тем — автомобили, квартиры, заграница, наряды из англий и франций, мясо из стола заказов, зеленый горошек, майонез, а другим — то, что найдёшь на прилавке магазинов нашего города. А что на них найдёшь? За мало-мальски приличной обувью, одеждой или тем же майонезом нужно ехать в Москву, выстаивать многие часы в очередях, молясь, чтобы заветные сапоги или кофточка не кончились перед самым носом. Майонез пока в каждом московском гастрономе есть, что тоже несправедливо: чем Чернозёмск-то хуже?

Напряженность между руководителями и исполнителями существует везде. Генерал требует с полковника, полковник с майора, майор с капитана, и так до рядового. И каждый рядовой считает, что главный-то он, а начальство только сливки снимает.

И никакой киевский торт противоречия между рядовым и капитаном, или трудом и капиталом разрешить не может. Но с тортом лучше, чем без торта. И начальству нужно улыбаться и угождать — не нами заведено, не нам и менять. Иначе начальство закроет договор, и работай в «Степи» за сто десять в месяц, девяносто семь на руки. А уже выработалась привычка не считать копейки. К хорошему быстро привыкаешь.

И нам улыбались и подливали чай.

Нормально.

К намеченному часу, шести пополудни, торт был съеден, чай выпит, разговор иссяк, посуда вымыта, стол чистенький, ни крошки.

И все стали торопливо расходиться.

Все, кроме нас. Нам, зажравшимся, торопиться некуда: у нас на троих два автомобиля, «ЗИМ» и «Панночка» (а «Ведьма» отдыхает). Сел, да поехал. А троллейбусы и трамваи вечерами ходят плохо, вот и спешат люди.

Счастливо отдохнуть, говорит им Лиса.

Вам счастливо, отвечает трудовой коллектив.

И уходит.

Мы остаёмся одни. Руководители. На тайное совещание.

Перед подчиненными начальство должно сохранять вид уверенный и безмятежный, чтобы видели: нам не страшны ни льды, ни облака! Всё идет по плану, и даже лучше!

А теперь можно и начистоту поговорить.

— В целом тётушка справилась на четвёрку, — сказала Ольга. — График соблюдается, новые рукописи в работе, с типографиями связь прочная.

— Бухгалтерия в порядке, а, главное, коллектив не расслабился в отсутствие нас. Сумела держать дисциплину, — добавила Надежда.

Да, Мария не довольствовалась местом корректора. Постепенно, но не медля, стала расти над собой, становясь всё более и более нужной «Поиску». Положение ветеринара-надомницы на птичьих правах её не устраивало, у нас, чай, не капитализм. И, уезжая в Багио, мы решили оставить ее на хозяйстве за главного. Других кандидатур, собственно, и не было: набирали мы исполнителей, а руководить собирались сами — тогда. Но нельзя объять необъятное, следует делегировать полномочия вовремя. Ни раньше, ни позже. А Мария руководить не только хотела, но и могла. Умная и волевая, она сначала хорошо обдумает, распланирует, потом действует, преодолевая и одерживая, и своего добивается. Поступила на филфак, на заочный, учится. Вышла замуж за Суслика. Первенцу два года, но и это не мешает Марии работать: она выписала из Украины маму, та ведет хозяйство. Квартиру Мария снимает, но квартиру хорошую, трехкомнатную, так что уживаются, Суслик на тёщу не нахвалится: утром проснешься — завтрак на столе, вечером с работы придешь — ужин на столе. Уют и порядок.

И семейные связи, да. Тётушкой я её называю отчасти шутейно, но как ещё называть единоутробную сестру жены папеньки? Пусть будет ma tante. Но более интересны свекровь Марии, прокурор Центрального района, и свекор — полковник Невидимого Фронта. В жизни пригодится.

— Что, будем тётушку утверждать? — сказала Ольга. — Заместителем главного редактора?

— Можно и утвердить, — согласилась Надежда.

Заместителем — это в нашей власти. А вот захоти мы посадить Марию Самойлову на должность Пантеры или Лисы — не сможем. Это уже номенклатурные должности, их утверждают в обкоме партии и согласуют с ЦК комсомола, чьим органом является «Поиск». Журнал наш не частная лавочка, хотя и основан на мои деньги, призовые за матч с Фишером. И живет нашими трудами. Но хозяин — государство. И помнить об этом нужно всегда.

— Когда? — спросила меня Ольга.

— Что — когда? — уточнил я.

— Когда тётушка станет моим заместителем?

— Может, к Новому Году? — предложил я.

— Прямо сейчас, да хоть вот завтра, — сказала Лиса. — Ничего не нужно откладывать. Жизнь коротка.

Проголосовали. Я оказался в меньшинстве.

— Значит, решено, — сказала Ольга, и, пересев за другой стол, отпечатала приказ. Слепым десятипальцевым методом. Научилась.

— Дооформим завтра, а пока поговорим о проблемах, — сказала она, вытащив из машинки бумагу и положив ее в красную папку.

— Каких проблемах, вы же сказали — всё хорошо.

— Общих проблемах. Которые тётушка Мария («Просто Мария», вставила Лиса) решить не сможет. Которые, похоже, вообще не решить, но нужно думать, как жить дальше.

— Не томите, выкладывайте!

— Пока мы мокли под дождем в далёком Багио, было принято постановление политбюро ЦеКа «О возрастании роли партийной печати в свете дальнейшего совершенствования партийного руководства».

— И?

— Помимо прочего, постановление предусматривает увеличение тиражей партийных изданий на двадцать процентов. Прежде всего это касается «Правды», «Партийной жизни», «Коммуниста» и «Блокнота агитатора».

— Значит, увеличение тиражей, — попытался обозначить суть я. — За счёт чего?

— Угадай с трех раз.

— Это неинтересно.

— Тогда с одного.

— Отобрать у Мишки и отдать Гришке.

— Именно. Всем литературным, литературно-художественным, научно-художественным и прочим журналам от слова «худо» предписано сократить объемы на двадцать процентов.

— Вот так взять и сократить?

Ольга взяла бумажку и прочитала:

— «За счёт исключения маловыразительных, низкохудожественных произведений и полного недопущения произведений, прославляющих капиталистический образ жизни и несовместимых с советской идеологией, сократить объемы изданий на двадцать процентов».

— Очень любопытно, — сказал я.

— Это не всё, — сменила Ольгу Надежда. — Объём сокращается, но стоимость номера — ура-ура! — остается прежней.

— Это означает…

— Мы связались с редакцией «Вокруг Света». С восьмидесяти четырех страниц перейдут на шестьдесят восемь, аккурат минус двадцать процентов. А цена прежняя. И для них, и для нас, и для всех причастных это означает, что прибыль возрастёт. Теоретически. Меньший объём — меньше расходов, меньше расходов — больше доходов. Наш тираж полностью разберут, факт. Число подписчиков не уменьшится. Так что мошна не пострадает.

— Но радости у вас маловато.

— Во-первых, сократить номер на двадцать процентов — это признать, что в «Поиске» публиковались прежде и публикуются сейчас эти самые маловыразительные, низкохудожественые произведения. Не говоря уж о произведениях, прославляющих капиталистический образ жизни, — сказала Ольга.

— А признав это, мы даем в руки противников серьёзный аргумент по пересмотру и редакционной политики, и редакционного состава. Попросту — ослабляем свои позиции. Отберут у нас журнал с формулировкой «в связи с публикациями произведений, несовместимых с советской идеологией», — добавила Надежда.

— Да где ж они найдут у нас такие произведения?

— А никто искать и не станет, это же не суд с прокурором и адвокатом. Доказательства не нужны. Причина увольнения — длительное отсутствие на рабочем месте, из-за чего и допущены ошибки. Либо, как все, работайте с восьми до семнадцати, а в заграницы катайтесь в отпуск, либо меняйте место работы. Что-то вроде этого.

— Ты, Чижик, не тревожься так уж сильно. Сегодня этого точно не будет, и завтра не будет, а вот послезавтра — как знать, — успокоила меня Ольга.

Ну да, ну да.

Наш журнал — проект Косыгина, расширение самостоятельности трудовых коллективов с возможностью распоряжаться частью прибыли для материального стимулирования работников. С Косыгиным я за всё время разговаривал минут пять или около того. Он доволен, журнал показывает высокую рентабельность, что подтверждает его теорию: чтобы корова давала больше молока, её нужно лучше кормить. Не из любви к корове, а из любви к молоку, простой расчёт.

Но знающие люди говорят, что здоровье Алексея Николаевича оставляет желать лучшего. Семьдесят пятый пошёл, не мальчик. И сам Косыгин якобы заявил в Политбюро, что десятую пятилетку он постарается завершить, а дальше, дорогие товарищи, уже без меня. Подыскивайте замену.

Они подыщут, но кого?

Нам симпатизировал Брежнев. Но его больше нет.

Мы — орган ЦК ВЛКСМ, и с Тяжельниковым у нас были пусть не всегда простые, но всегда рабочие отношения. Теперь Тяжельников в Монголии. Или в Румынии? Говорят, нашлись заступники, а Румыния всё же не Монголия: климат хороший, люди сердечные, кухня прекрасная. И румынки! Но для нас отсутствие Тяжельникова — большая потеря. Петр Вениаминович, серый кардинал Тяжельникова, так и просто исчез, вот его, говорят, точно направили в Монголию в качестве атташе по культуре. Сейчас никто не знает, кто возглавит комсомол. Идёт борьба. Назначение должно прозвучать на съезде комсомола, в конце октября. А пока нужно годить.

Андропов? «Поиском» он не интересовался, и в любом случае сейчас ему не до мелочей.

Стельбов? Но ему тоже не до мелочей. Минует кризис, тогда будет видно.

— Есть вариант, — без воодушевления сказала Надежда.

— Какой?

— Если мы обеспечим бумагу, то можем сохранить объёмы. Но…

— Но?

— Но в стране лишней бумаги нет. Реально нет, всё уйдет на расширение тиража «Правды» сотоварищи.

— И?

— Нужно закупать за границей. Но валюты нет и не будет.

— Значит…

— Значит, если добрый дядя купит за свой счет бумагу, то…

— Она пойдёт на «Поиск»?

— Двадцать процентов. Остальное — ну, найдут, как распорядиться.

— Интересный вариант.

— Есть и другой. Если ты вложишь свои призовые в строительство бумагоперерабатывающего предприятия, все призовые, то нас, «Поиск», будут обеспечивать бумагой в прежнем объеме.

— Точно будут?

— Дают честное партийное слово.

— А кто даёт-то?

— Листогромов.

— Кто-кто?

— Из аппарата Центрального Комитета. Семьдесят восемь лет.

— Ага, ага…

Врать никто не любит. Но приходится. Выход простой: товарищ пообещает, а через год уйдет на заслуженный отдых, и с него взятки гладки. Я помню, как в школе нас учили: в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году наступит коммунизм! Каждая семья получит отдельную квартиру! И никакой платы ни за свет, ни за воду, ни за газ не будет! И трамваи станут бесплатно возить людей, и троллейбусы! Это твёрдо обещает партия в лице Первого Секретаря, дорогого Никиты Сергеевича Хрущева.

До указанного срока рукой подать. Год и три месяца. Ну, и где? Молчат, но ведь как гордо молчат! Никто не смеет спросить, а где они, квартиры и бесплатные трамваи. Не ответят. В крайнем случае скажут, что Хрущев был волюнтаристом, а партия ни при чём. И дадут добрый совет: поскорее забудьте, вам же лучше будет.

— Что будем делать?

— Что обычно, — сказала Ольга, взяла три листка писчей бумаги и раздала — один Надежде, другой мне, третий себе.

И мы коротенько написали предложения: что делать и с чего начать? Каждый своё.

Потом Ольга стала читать. Вслух.

Сначала своё:

От Лисы:

И, наконец, моё:

Переглянулись.

Единодушие, однако.

Авторское отступление

1. Подобная история и в самом деле имела место. Журнал «Вокруг Света», очень популярный, с тиражом в два с половиной миллиона, съёжился с 84 страниц в 1978 году до 68 страниц в 1979. Цену оставили прежней. Объяснили как-то невнятно, мол, повысилось качество печати (не повысилось ничуть).

Тираж «Правды» в тот год был одиннадцать миллионов, а коммунистов — около шестнадцати миллионов. Непорядок! Каждый коммунист должен в порядке партийной дисциплины выписывать орган Центрального Комитета КПСС!

Но часто случалось, что в семье было два коммуниста. И даже три. Всё равно давили — каждый! Вы же коммунист, вам что, денег жалко?

Денег было жалко, да. «Правда» выходила семь дней в неделю, без выходных. Умножьте три копейки на триста шестьдесят пять, и получится сумма немалая даже для человека с заработком в сто тридцать рублей минус подоходный (заработок врача с десятилетним стажем). А ведь были ещё и коммунисты пенсионеры, коммунисты инвалиды…

Выход находили: подписывались на месяц и приносили квитанции. Их журили, но не очень, главное — подписались, можно поставить галочку.

Плюс, конечно, розница, библиотеки, парткомы колхозов, совхозов, предприятий, учебных заведений, военных частей и т. п.

Выгодное это дело — партийная дисциплина. Факт.

2. О недопущении произведений, прославляющих капиталистический образ жизни и несовместимых с советской идеологией.

Как пример: газета «Правда», номер 327 за 1978 год.

«ЗИМ», конечно, отличная машина. Вместительная, просторная, одним видом внушающая уважение. Но «троечка» тоже хороша: лёгкая, отзывчивая, и, что особенно важно, не выделяется. Автомобилей из Тольятти на улицах Чернозёмска во множестве, вот прямо сейчас в поле зрения их два, и среди них я чувствую себя невидимкой. Одним из многих.

Я ехал на «Панночке», одолжил у Ольги. День солнечный, тёплый, комаров нет, чего ещё можно пожелать? Душевного спокойствия? Так я спокоен. Совершенно.

Подъехал к институту. Припарковался рядом с «Волгой» нового преподавателя. Вышел.

Нет, совсем незаметным мой приезд назвать нельзя, обычные студенты на автомобилях в институт не ездят, преподаватели ездят редко, но вдруг кто-то торопился?

Костюм на мне английский, подчеркнуто консервативный, и с двадцати шагов может сойти за отечественный. Из тех, что перешёл по наследству от старшего поколения. В руках портфель, пухлый, что для мединститута дело самое обычное: в портфеле носят учебники, халаты, стетофонендоскопы, бутерброды, да что только не носят в студенческих портфелях.

И очки. Я был в дымчатых очках без диоптрий, не шахматных, а водительских. Рекомендуют носить в солнечные дни, а сейчас как раз солнечный день.

На голове берет. Не очень гармонирующий с костюмом, но сойдёт. Прибалты такие носят, особенно эстонцы. Особенно в кино.

В институт прошёл неузнанным. Ну, я надеюсь. Никто на меня не смотрел, никто руку не протягивал, никто по спине не хлопал.

Комитет комсомола у нас на первом этаже, идти совсем недалеко. Вчера не зашёл, был не готов. А сегодня — самое время.

Открыл дверь.

Девять человек сидели за длинным столом, за главного Евтрюхов, освобождённый секретарь.

— У нас совещание, зайдите позже, — сказал какой-то пятикурсник, культ-массовый сектор. Помнится, весной он подкатывал ко мне с предложением выступить на концерте.

— Я бы зашёл позже, но мне нужно сейчас, — ответил я.

Тут меня узнали.

— Заходите, заходите, Михаил, — радушно пригласил Евтрюхов по праву хозяина. Тут и все зашевелились и даже встали. Показалось, что сейчас запоют хором «к нам приехал, к нам приехал Миша Чижик дорогой», но нет, не запели.

Культмассовый сектор взял стоявший у стены стул и поставил его к столу, мол, присаживайтесь.

Я сел, портфель задвинул под стол.

И все сели. Продолжая смотреть на меня.

— Что может сделать институтский комсомол для нашего чемпиона? — спросил Евтрюхов.

«Не спрашивай, что может сделать для тебя комсомол, спроси, что ты можешь сделать для комсомола», подумал я, но не сказал. Это было бы не вполне тактично. Если человек после окончания института идёт на место освобожденного секретаря, это чаще всего означает, что ему от комсомола что-то нужно. Конкретнее — сделать партийную карьеру. В немалой степени это касается медицины, где первые годы врачебной практики особенно важны. Вылетят, не поймаешь. Значит, и не хочешь ловить.

Евтрюхова я нисколько не осуждаю. Врачей у нас и так больше всех в мире, но количество никак не хочет перейти в качество. Те, кто поёт славу нашей медицине, либо кривят душой, либо никогда не лечил зубы в районной поликлинике. Нет, у нас, конечно, есть замечательные врачи, но порядок бьет класс не только в футболе. И если из Евтрюхова выйдет толковый организатор, это ничуть не хуже, нежели посредственный доктор.

Если.

— Так что же, Михаил? — повторил вопрос Евтрюхов.

Выдержав паузу, я ответил:

— Как ни печально, а пришёл я сюда для того, чтобы уйти.

— Как уйти?

— Согласно уставу, товарищ, согласно уставу. Комсомолец состоит в первичке либо по месту работы, либо по месту учёбы. Увы, в институте я больше не учусь. И не работаю тоже. Так что — я развел руками, чуть-чуть, — так что пришёл сняться с учета.

— Ах, да, — столь же печально ответил Евтрюхов. — Устав есть устав. Леночка, найди нам карточку Михаила.

Леночка, выполнявшая роль секретарши, подошла к большому сейфу и быстренько нашла мою учётную карточку. Слишком даже быстро.

— Вот, Иван Петрович, — сказала она, подавая её Евтрюхову.

Тот стал её внимательно рассматривать.

— Славный путь, славный путь… С какого же числа вас снимать с учета?

— С сегодняшнего, полагаю.

— С сегодняшнего, девятнадцатого сентября… — он сначала посмотрел на календарь, потом опять заглянул в карточку, а потом, будто вспомнив, спросил внезапно:

— А взносы?

— Что взносы?

— Членские взносы, с мая по сентябрь?

— Ах, это… — я посмотрел на потолок, словно там был текст Устава. — Взносы, оно конечно… Членские, да… С мая по сентябрь…

Тянуть дальше было бесчеловечно. Я нагнулся, поднял портфель, и поставил его на стол. Раскрыл. И стал доставать из портфеля пачки. Деньги в сберкассе получить сразу не получилось, пришлось заказывать в центральном отделении, потому вчера я в комитет комсомола и не зашёл. А сегодня получил — и сюда. Сразу.

Одна за одной, новенькие, с едва уловимым денежным запахом, пачки в банковских бандеролях. В ряд по десять пачек, а в каждой пачке — сто десятирублевок. Потом из портфеля же достал конвертик и положил рядом.

— Сорок две тысячи рублей в пачках, шестьсот тридцать восемь разными купюрами в конверте и… — я полез в карман, — и пятьдесят шесть копеек монетами. Полтора процента от доходов, как велит устав. Пересчёт валюты проведен по официальному курсу, — я достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. — здесь суммы с разбивкой по месяцам. Извольте пересчитать.

— И вы… И вы вот так, в портфеле? — спросила девушка — спортивный сектор. Весной она хотела, чтобы я сыграл за институтскую шахматную команду.

— В портфеле, — подтвердил очевидное я, демонстративно заглянул в него и добавил сокрушенно: — больше нет, всё, кончились.

Все переводили взгляды с денег на меня, с меня на деньги. Десять рублей и сами по себе вызывают у студента уважение, какие у студента в карманах деньги, рубли да трояки, и хорошо, если эти есть. Десятки только в день стипендии. А здесь пачки, и много, огромные тысячи. Завораживают.

— И не страшно — с такими деньгами? — спросил кто-то.

— Меня подстраховывала милиция, на двух машинах, — соврал я. — На всякий пожарный. Хотя что могло случиться? Ничего не могло случиться, у нас тут, слава Аллаху, не Чикаго.

Я закрыл портфель, оглянулся. — Если сумма не сойдётся — вызывайте милицию. Упаковки банковские, так что недовложение могло произойти только там. Но сойдётся, сойдётся. Никогда не слышал, чтобы наша сберкасса кого-то обманывала. А теперь мне пора идти, ребята и девчата. Труба зовёт. Много работы. Надеюсь, увидимся не раз.

— Конечно, конечно, — сказал Евтрюхов, с трудом отрывая взгляд от деньжищ. — Приходите!

Потом, спохватившись, вышел из-за стола и пожал мне руку.

Я уселся в автомобиль, приноровился. Сидение здесь отрегулировано под Ольгу, мне тесновато. Можно, конечно, отодвинуть, но не привык я двигать сидение, на «ЗИМе» оно закреплено навечно.

Да ничего, сойдёт!

Я поехал в Некрасовский сквер. Посижу в тени каштанов. Они всё ещё падают, каштаны, но я в берете.

Некрасов в Чернозёмске никогда не был, во всяком случае, достоверных сведений о его пребывании в городе нет. Но некогда он выиграл имение, находившееся на севере губернии. В карты. Владел имением Николай Алексеевич около месяца, не выезжая из Петербурга, а потом подарил его Авдотье Панаевой. При расставании. Так сказать, на долгую память. Панаева же продала имение доктору Зиновьеву, за двадцать тысяч, тем самым связав имя Некрасова с медициной нашего города, чему посвящён стенд в медицинском институте, откуда я, собственно, и почерпнул эти сведения.

Памятник изображает поэта, сидящего на камне в задумчивой, скорбной позе, склонившего голову и положившего руки на колени. У ног Некрасова лежат три книги, остряки шутят, что это стихи Вознесенского, Тушенка и Рождественского, и именно они и являются причиной скорби. Но всем памятник нравится. У соседей, воронежцев, Никитин да Кольцов, а у нас — целый Некрасов!

Но сквер славен не только памятником: от него до ближайшего гастронома далёконько, заводов и фабрик поблизости тоже нет, и потому пьяные в нём редкость. Мамы и бабушки окрестных домов иногда выгуливают тут детишек, а так место тихое, спокойное. Сюда я и приехал. Подумать.

С институтом я расстался. Тут всё ясно. Взносами подвёл черту. Мы теперь организуем первичку в «Поиске», маленькую, но боевую. Ольга, Надежда, Мария и я. Комсоргом выберем, понятно, Марию, ей это будет полезно. И взносы будем сдавать ей же.

Конечно, представления можно было и не устраивать. Перевести деньги со счёта на счёт, да и дело с концом. Но хирургическая мудрость гласит: Ubi pus, ibi evacua. Лучше отчёт о доходах сделаю я, чем досужие кумушки. Хоть переводом, хоть наличными, а в нашем институте это узнают. Как не узнать? И поползут слухи. А я не хочу, чтобы они ползали. Пусть летят!

И к завтрашнему утру о моих комсомольских взносах будет знать весь Чернозёмск. Главное — люди поймут, что я своих денег не скрываю, а не скрываю, потому что не стыжусь. Чай, не сифилис. Не сразу и не все, но поймут.

А что, так можно?

Вот и поглядим, можно, или нет.

Комсомольцы-активисты, отойдя от шока, быстро сообразят: да ведь это всего лишь полтора процента! Чему же равна вся сумма? Евтрюхов мою цидулку не покажет, но всякий сможет вычислить, пусть не в уме, а на бумажке: если полтора процента — это сорок две тысячи шестьсот тридцать восемь рублей пятьдесят шесть копеек, то сто процентов — это два миллиона восемьсот сорок две тысячи пятьсот семьдесят один рубль двенадцать копеек. Копейки можно опустить, но мы не будем, бухгалтерия этого не любит.

Не о том думаете, ребята. Вы думайте не о том, что осталось у меня, а о том, что получили вы.

Насколько я разбираюсь в принципах демократического централизма, вся эта сумма — вместе с остальными комсомольскими взносами — уйдет наверх. В центр. На нужды аппарата. Но часть вернётся. Возможно, активу на зимних каникулах устроят поездку во Львов, Таллин или Ереван. Если он, актив, не будет щелкать клювом. А актив калибром выше съездит в Венгрию или Польшу. С собой прихватит и нашего секретаря, Ивана Евтрюхова. Пусть. Нисколечко не жалко, это уже не мои деньги. И не завидно тоже. Пусть едет, смотрит, на ус мотает.

А профсоюзы будут исходить завистью. Я-то в профсоюз так и не вступил. Неохваченный я. Потому что профсоюзы у нас выполняют роль благотворителей при церковном приходе. Дают детишкам кулёчек конфет на Новый Год. И льготные путёвки в санаторий, но тут уже очень и очень выборочно. Откроешь газету, и читаешь: профсоюзы Японии организуют осеннее наступление трудящихся. Профсоюзы американских докеров бьются за увеличение размеров пособий по инвалидности. Профсоюзы Великобритании зовут шахтеров на всеобщую забастовку.

А у нас?

А у нас в квартире газ, у нас нет противоречий, у нас всё, как решат партия и правительство. Всегда в интересах трудящихся.

Зачем тогда профсоюз? Он — как манометр парового котла, зачем-то привинченный к приборной панели автомобиля. Никчемушная вещь.

Место освобождённого секретаря ещё на третьем курсе сватали Надежде. Не прямо, но обещали — ты давай, старайся, после института будешь освобожденной. Вот странно, от чего — освобождённой? Но Лиса отказалась: для рядового комсомольца слишком много, для графа де Ла Фер слишком мало. Ей идти в секретари института — только время терять. Сейчас она в горкоме комсомола, отвечает за трудовое воспитание: сельхозотряды, стройотряды, тому подобное. Но на общественных началах. Сто восемьдесят горкомовских рублей погоды не сделают, зато она даёт понять, что стоит дороже и метит выше. Хлопотно? Отчасти. Но Лиса умеет искать толковых помощников, воодушевлять их и делегировать полномочия. Как с ma tante. Когда мы пойдём дальше, то постараемся передать «Поиск» ей.

Посмотрел на часы и вернулся в автомобиль. Включил приёмник. В «Панночке» он на полупроводниках, энергии потребляет раз в десять меньше, чем приёмник «ЗИМа», его можно слушать долго, не боясь разрядить аккумулятор.

Но долго я не слушал, только новости.

Всё идет своим чередом. В Кремле Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин принял посла Франции в Советском Союзе Виктора де Лассе по его просьбе. На Полесье кооператоры перевыполнили план по заготовке грибов. Член Политбюро ЦК КПСС товарищ Стельбов встретился с работниками Спецстроя в столице Ливии Триполи. Космос тысяча тридцать два в полёте. Обостряются валютные неурядицы капиталистического мира после того, как Международный Валютный Фонд официально объявил об отмене Бреттон-Вудской системы. Сегодня на ереванском стадионе «Раздан» сборная Советского Союза по футболу встретится со сборной Греции. И о погоде.

Погода у нас по-прежнему хорошая.

Я поехал в «Поиск», где мы с девочками договорились встретиться. Где ж нам ещё встречаться? С собой я вез рукопись незаконченной повести Брежнева, той самой, что он диктовал девочкам накануне скоропостижной смерти. Ну, не совсем накануне, но близко: Леонид Ильич сказал Ольге и Надежде, что продолжит историю через месяц, сейчас неотложные дела, а через месяц он уже был мёртв.

Повесть была о кончине некоего зарубежного прогрессивного политика, руководителя крупной коммунистической партии. Приехал он в Советский Союз, приехал — и внезапно умер. Решили, что виной тому внезапное кровоизлияние в мозг, но единодушия среди врачей не было. И Леонид Ильич решил разобраться, виной ли тому действительно проблемы со здоровьем, или проблема имела иной характер. Всё указывало на последнее: политик был умерщвлен хитрым ядом.

Кто и зачем убил друга Советского Союза?

Как водится, на самом интересном месте Брежнев сделал паузу. И не вернулся к рассказу. Тоже внезапно скончался.

Девочки не давали мне рукописи раньше, чтобы я полностью сосредоточился на подготовке к матчу за корону.

Теперь дали.

В зарубежном политике нетрудно было узнать Пальмиро Тольятти, да и смерть его, помню, тоже вызывала толки, хотя до меня, тогда очень юного пионера, доходили лишь отголоски эха. Умер, жалко, но когда же наши снова полетят в космос?

Вопрос в том, дадут ли теперь нам это опубликовать? Прежде-то, при Брежневе, подобного вопроса и быть не могло, а теперь шалишь. Теперь воспоминания Брежнева — прерогатива Андропова. Он должен решать, что можно вспоминать, что нет. Но Андропову не до литературы, у него свои заботы.

Нужно годить. Посоветоваться со Стельбовым, который сейчас в Ливии. Ему тоже не до литературы, но больше обращаться не к кому. Конечно, можно попробовать опубликовать дуриком, на авось, но уж слишком велика цена. Сказка ложь, да в ней намёк, и Леонид Ильич явно на кого-то намекал. А потом вдруг умер, как персонаж его повести. Как товарищ Тольятти.

Так, за думами, я нечувствительно доехал до редакции. Девочки были на месте, и мы втроем пошли обедать. Привычка принимать пищу сверху нам дана.

Обедаем мы в исполкомовской столовой. Право имеем. А, главное, это рядом. Пять минут неспешной ходьбы. Триста сорок шагов. Столовая стоит иного ресторана — и по кухне, и по обслуживанию, а цены — как в нашей студенческой. Даже дешевле. Хорошо быть в номенклатурной обойме! Вот и рвётся в неё Иван Петрович Евтрюхов. Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!

За обедом я рассказал, как заплатил комсомольские взносы.

— Дразнишь гусей, — сказала Ольга. — Просто Анти-Юринг какой-то.

— Юринг?

— Пока мы мокли в Багио, одному студенту из политеха, Юрию Юрскому, привалило наследство. Какая-то американская бабушка умерла, и оставила ему кругленькую сумму. Не миллионы, конечно, но хорошую. Через Инюрколлегию Юрия нашли, документы оформили, но тут за дело взялся горком комсомола. Пояснил студенту, что советскому человеку ни к чему деньги от заокеанской бабушки, советский человек всего достигает сам, в чём ему безмерно помогает государство. А деньги, доллары эти поганые, нужно отдать в Фонд Мира, там им найдут хорошее применение. Он поначалу пробовал возражать, но в горкоме не дураки работают, и Юра деньги-таки отдал. Не все. Оставили ему аккурат на «троечку», чеками. Которые он получит по окончании института.

— Что-то это мне напоминает, — сказал я.

— Это правильно, Чижик. Напоминает. Но он доволен. О нем даже статью хотели написать, в «Молодом Коммунаре», но горком запретил. Мол, Юрий человек скромный, ни к чему ему это.

Мы вернулись в редакцию и до вечера ударно поработали.

О повести Брежнева не говорили.

Только я, отдавая рукопись, сказал невзначай:

— Если вы не видите в тёмной комнате чёрную кошку, это не значит, что там её нет. Это значит, что вы её просто не видите.

Девочки со мной согласились.

«Расскажите, что стало с выигранными деньгами?» — было написано печатными буквами на листке из блокнота.

Я оглядел аудиторию.

Нет, это не актовая речь. Аполлинарий Галактионович то ли передумал поручать её мне, то ли позабыл, неважно. Я без речей не остался: по поручению обкома комсомола (а тому, несомненно, сказала партия) я встречаюсь с трудовыми и учебными коллективами. Встречаюсь и рассказываю о матче в Багио. По две встречи в день. Уже ответил на заявку милиции, «Динамо» как раз выпустило новый плакат со мной. Побывал в полку Гражданской Обороны, как не побывать. На четырех заводах, три из которых номерные. А сегодня меня пригласил наш университет, на встречу с активом. Все желающие в главный зал не поместятся, а актив поместится. Семьсот человек.

Выработался шаблон. Сначала вводное слово произносит пригласивший, затем выступает Антон, рассказывая о работе тренерского коллектива, и завершаю программу я, с драматической историей о том, как тяжело играть в шахматы среди тайфунов, землетрясений, оползней, тропических лихорадок, американских йогов, и как тепло нас принимали в кварталах филиппинской бедноты.

А потом вопросы. В письменном виде. А то люди стесняются.

И всегда спрашивают о деньгах.

— «Как вы распорядились причитающимися вам призовыми» — прочитал я вопрос в своей редакции.

Оторвался от бумажки. Посмотрел в зал.

— Хороший вопрос. Своевременный. Скажу сразу — никак. Из призовых денег я пока не потратил ни цента. Только взносы комсомольские уплатил, без этого нельзя.

В зале закивали — нельзя, само собой.

— Затем налог.

— Какой? — выкрик с места.

— Подоходный, вестимо. Но его я заплачу в декабре. В любом случае, останется немало. И вот задача: как максимально эффективно распорядиться этими не деньгами даже, а деньжищами? Как?

— Отдать государству! — опять выкрик, и с того же места.

— Обоснуйте! — предложил я.

— Что обосновать?

— С чего бы мне свою ответственность перекладывать на государство? Вот вы, к примеру, полы дома сами моете, не ждёте, что за вас это будет делать государство, не так ли?

— То полы, а то деньги! Государству виднее, что делать с такими деньгами!

— Вы на каком факультете учитесь, товарищ? Ладно, не важно. На подавляющем большинстве факультетов не учат, как обращаться со своими деньгами. И в школе не учат. Странно, правда? Правилам грамматики учат, таблице умножения учат, как своими руками сделать скворечник или табуретку, тоже учат, как переходить дорогу, как разобрать и обратно собрать автомат, как решить квадратное уравнение, и многому другому. Но одному из важнейших умений, умению распоряжаться своими деньгами — не учат.

Я подождал. Выкриков с места не было.

— Включите воображение, сейчас мы проведем мысленный эксперимент, — обратился я к залу. — Любимая бабушка прислала вам десять рублей. Эти деньги вы потратите в зависимости от своей склонности. Может, пригласите девушку в театр или на концерт. Или выпишете себе любимые журналы. Или отдадите должное вкусной и здоровой пище. Или купите рубашку, носки и ещё что-нибудь. Так или иначе, сделаете это с легким сердцем: в вашей жизни это не первая десятка и не последняя, не так ли?

Второй эпизод: вы долго и упорно работали на Крайнем Севере. Например, в Норильске. Несколько лет. Там, знаете, жизнь суровая. Зимой света белого не видишь, буквально. Работали на совесть, и накопили работой десять тысяч рублей! Или двенадцать! Это уже, знаете, сумма! Тут нужно крепко всё обдумать: может, кооперативная квартира? Или автомобиль? Хотелось бы и того, и другого, но не хватит, вряд ли. Потому семь раз отмерь, один отрежь. За годы работы вы не раз и не два обдумаете, что делать. Ответственность колоссальная, не правда ли? Вы осознаёте: не факт, что когда-нибудь в жизни в вашем распоряжении опять будут деньги на покупку квартиры. Конечно, можно последовать совету вашего товарища, — я показал на крикуна, — последовать, и отдать деньги государству, ведь государству виднее. Но мне кажется, нет, я совершенно уверен, что большинство захочет решить эту задачу самостоятельно.

Ну, а теперь внимание: у вас не десять тысяч, а миллион. Два миллиона! Три! Во сколько раз возрастает ваша ответственность? Такие суммы нужно тратить с большим умом, чтобы не было мучительно больно за напрасно растраченное состояние.

И вот я в раздумьях. В больших раздумьях. А деньги пока лежат в банке. Ждут решения. А на них начисляют проценты. Одно могу сказать: деньги должны принести пользу не только собственнику, но многим людям. Чем больше денег — тем больше пользы. Это будет правильно. Но между намерением и воплощением дистанция огромного размера.

Но у крикуна, похоже, завод ещё не кончился.

— В банке? В каком банке?

— Дорогой, ты, часом, не наводчик? Может, тебе сразу и номер счёта дать, и пароли?

Но он шёл напролом. Как танк по степи, не обращая внимания на гнёзда перепёлок.

— Ведь вас государство выучило бесплатно? Разве вы не должны в ответ что-то за это сделать?

— Что именно? Хорошо, давайте считать. Итак, мое обучение обошлось государству в восемь тысяч триста рублей. Ваше дешевле, ваше будет стоить шесть тысяч.

— Откуда вы знаете?

— Суммы определены постановлением Совета Министров СССР от третьего августа одна тысяча девятьсот семьдесят второго года за номером пятьсот семьдесят три. Считали люди знающие, облечённые доверием правительства. Московский государственный университет — двенадцать тысяч двести, остальные университеты — шесть ровно. Госцена учёбы в медицинском институте — восемь тысяч триста рублей. Примем за факт. Я внёс в государственную казну сумму неизмеримо большую — в виде подоходного налога. Так что насчет «должен» вопрос скользкий. Вообще-то можно понять, когда подобные вопросы задают люди, не сумевшие получить хорошее образование, но здесь, в университете, это странно. Функции государства при социализме не сводятся к деляческому «Ты мне, я тебе». На каком бы вы факультете ни учились, вам непременно приходилось конспектировать работу Владимира Ильича Ленина «О государстве». Рекомендую настоятельно перечитать, эту работу вы найдете в тридцать девятом томе синего издания. Никто более полно, и в то же время кратко и доступно, не мог изложить суть государства при социализме. Я надеюсь также, что вы посвятите известное время чтению хотя бы некоторых из главнейших произведений Маркса и Энгельса. Это поможет вам впредь разбираться в сути взаимоотношений индивидуума и общества.

Однако мы отклонились. Какие ещё вопросы?

Но вопросов не было. Или кто-то незримый дал команду «Эту песню прекратить!»

Ну, значит, так тому и быть.

— Ты того… не перегнул? — спросил меня Антон, когда мы ехали к центру Чернозёмска.

— Нисколько.

— Тот, кто спрашивал… Он же не от себя вопросы задавал, иначе его бы тут же остановили. А так — смотрели и молчали.

— Смотрели и слушали. Вот скажи, Антон, почему у нас стыдятся больших денег? Когда кто-то зарабатывает семьдесят рублей, или сто, об этом он говорит прямо, и даже с какой-то гордостью, вот-де я какой пролетарий, в деньгах не купаюсь, от получки до получки живу. А про доходы людей успешных молчат.

— Так уж и молчат?

— Сколько получил за полет Гагарин? Какие доходы у Михайлова, Петрова и Харламова? Сколько заработал за «Бриллиантовую руку» Никулин? Эти люди — гордость страны, с них нужно брать пример, но как заходит дело о деньгах — молчок. Почему-то доходы Фила Эспозито, Пола Маккартни или Алена Делона ни для кого не секрет. Пусть не до копейки, но представления имеют. Не стыдится Ален Делон своих заработков.

— Ну, ты тоже не стыдишься.

— Обо мне раструбили на Би-Би-Си. Скрывать смысла нет. Но не в этом дело. Пусть знают: Чижик не считает, что много денег — это плохо. Напротив. Чижик считает, что плохо, когда денег мало, — сказал я с кавказским акцентом.

«Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить» — пропел я. — А почему не можешь? Безработицы у нас давным-давно нет, труд в почёте, капиталистов, присваивающих прибавочную стоимость, нет, так почему? Культ бедности, вот почему. Героя песни сделали бедным. Любой токарь или слесарь может подарить дорогой подарок. Если захочет. Конечно, не яхту и не самолет, но золотое колечко, серьги или что-то в том же роде — почему нет? День рождения любимой женщины только раз в году, и если спланировать и откладывать хотя бы по десять рублей в месяц, за год соберется достаточная сумма для дорогого подарка.

— Тебе-то откладывать не нужно.

— Мне нет, — согласился я.

— А богатство не выпячивают, чтобы не создавать социальную напряженность.

— Ликвидация бедности — вот лучший способ борьбы с социальной напряженностью, а не поедание сала ночью под одеялом. Хотя соглашусь, сало — штука необычайно полезная, в нём вся сила.

Несколько кварталов мы ехали молча. Размышляли о таинственных свойствах сала. Я размышлял. Хороший продукт сало. Для шахматиста особенно. Проблема восполнения энергии во время пятичасовой шахматной партии никуда не делась. Да, чёрная икра — штука замечательная, но для большинства шахматистов она малодоступна. А сало запросто. Даже и сейчас в каждом гастрономе можно купить шпик совсем без очереди. Бутерброд из пятидесяти граммов сала, нарезанного мелко, и пятидесяти граммов бородинского хлеба содержит четыреста килокалорий. Что важно, процесс утилизации этих калорий растянут во времени, а пища занимает в пищеварительном тракте совсем небольшой объём, не вызывая отлив крови от головного мозга. Это я прочитал в статье, которую Надежда и Ольга отправили в журнал «Вопросы питания». Статья называется «Особенности диеты спортсменов во время состязаний», и посвящена не только шахматам, но и дзюдо, и другим видам спорта.

Один человек, даже такой, как я — не статистика, и потому в исследовательскую группу включены шахматисты школы «Ч», особенно каборановцы и кузьмичи, то есть учащиеся дома-интерната номер четыре. На зимних каникулах состоится областное лично-командное первенство среди школьников, вот там сало и пройдёт проверку массовостью.

— Как с первенством? — спросил я Антона.

— Каким?

— Школьников.

— Этим будет заниматься Олег. Олег Петров. Уверен, всё проведёт как надо, но поддержка обкома комсомола и спорткомитета ему не помешает.

— Олег? А ты?

Олег парень толковый, но авторитета пока не заработал, и в обкоме имеет куда меньше веса, нежели Антон.

— Я… — он замялся, а потом отрубил: — Меня приглашают в Москву. На ставку старшего тренера.

— Замечательно, — сказал я.

Москва отсюда представляется если не раем, то его преддверием, и плох тот чернозёмец, который не мечтает перебраться в Москву. Волшебные слова «ГУМ», «ЦУМ», «Елисеевский» манят, как манили сирены Одиссея, но Москва разборчива, не всякого до себя допустят. Но если приглашают…

— Тут у меня никаких перспектив, — начал оправдываться Антон. — Ставка не ахти, а с жильём и вовсе никак.

О жилье он никогда прежде не говорил, я у него дома не был, не знаю.

— А в Москве дают?

— Дают комнату в общежитии, всё лучше, чем сейчас — ввосьмером в трёшке на сорока двух метрах. А я, может, жениться хочу. Но обещают поставить на очередь, в Москве. Если дело пойдёт.

— А кто приглашает-то?

— «Трудовые резервы».

— Понятно…

«Трудовые резервы» — общество, которое ни с армейцами, ни с динамовцами, ни со спартаковцами тягаться не может. А хочется. Вот и ухватились за Антона, тренера чемпиона мира.

— Значит, расстаёмся, — не спросил, а констатировал я.

— Почему?

— Расстаёмся. Тебе придется работать с резервистами, двадцать пять часов в сутки. Да и конфликт интересов, «Динамо» — это одно, а «Трудовики» — другое. Впрочем, ладно, — я притормозил у остановки, где обычно высаживал Антона. — Радиоприёмник я тебе подарил, подарю и квартиру. Двушку, но улучшенной планировки. В Москве.

— Это как?

— За валюту кооператив продают в момент, только плати, я узнавал. Так что выбирай, а я по безналу проведу оплату. Никто возражать не станет, валюта легальная, а я вправе дарить что хочу и кому хочу. Тебе вот в знак признания заслуг. Ты же был моим тренером много лет. А от «Трудовых резервов» требуй автомобиль. В Москве без автомобиля тяжело — концы огромные.

Антон ушел, ошеломленный. С одной стороны, он перестаёт быть моим тренером, это для него минус. Ну, а чего он ждал? Тут и история с «Соколом», хотя я понимаю: могут попросить так, что отказаться невозможно. И переезд его в Москву. И, главное, время пришло. Время свободного полёта.

С другой стороны московская двушка — это замечательно. Особенно для одинокого провинциала. Недолго ему ходить и в провинциалах, и в одиночестве. Ну, а как он будет тренировать шахматистов «Трудовых резервов» — это уже его дело. Спасский, похоже, окончательно офранцузился, и будет он числиться за трудовиками, нет, не знаю. Пусть Антон растит своего Спасского.

И нашим спорткомитетчикам упрёк: могли бы и выбить тренеру чемпиона квартиру. Но не захотели. И так сойдёт, думали. Не цените свои таланты — станут таланты чужими. Происходит вымывание: активные талантливые люди переселяются в столицу, а остаются… Остаются талантливые, но пассивные. Процесс обеднения урана в действии.

Я ехал в Сосновку. Посадки по обе стороны шоссе зелёные, багрец и золото — это позже, к середине октября. Сейчас стоит совершенно летняя погода, плюс двадцать пять и безветрие, и синоптики дают нам ещё неделю благолепия. Хорошо.

В Москву не хочется совершенно, но ведь нужно расти. Или не нужно? Отдать казне если не все призовые, то половину, и жить в покое и комфорте?

Нет, нельзя. Внутренний голос решительно против.

Внутренний голос последнее время опять поднимает голову. Одаряет снами, смутными, но тревожными. Порой насылает видения, реже, чем прежде, но насылает. Но и наяву трезвый расчёт говорит: с ролью оброчного мужичка нужно расстаться. Иначе будет поздно.

Деньги мои, а их больше, нежели три миллиона, в безопасности, насколько вообще деньги могут быть в безопасности. Распоряжаться ими я могу, только лично присутствуя в отделениях банков, американского и немецкого. В случае моей смерти наследниками становятся Ми и Фа по достижении ими двадцати одного года, и личное присутствие тоже обязательно, завещание составлено западными юристами, не подкопаешься. К рублевым вкладам, впрочем, доступ открыт будет сразу. Сомневаюсь, что когда Ми и Фа исполнится двадцать один, нынешние рубли будут чего-нибудь стоить. Наше государство любит фокус-покусы с деньгами: вот они есть, а вот их уже нет. Извольте подписаться на беспроцентный заём с отсрочкой выплат по номиналу через двадцать пять лет! Поздравляю, вы уже подписаны! И потому сертификаты, что пойдут на оплату квартиры Антона, я в расчёт не очень-то и беру. Более того, я думаю квартиру, что снимаю для бабушек в Доме На Набережной, передать им на постоянной основе. Или другую в том же доме. Куплю бабушке Ни, Нине Петровне Стельбовой, кооперативную квартиру, опять же за сертификаты, а потом купленную квартиру обменяю известным путём на квартиру нынешних жильцов дома. За центр города можно будет и приплатить, деньги им нужны, иначе не отъезжали бы в дальние края на заработки. А на заработках, как мне любезно сообщил Тритьяков, жителей Дома На Набережной немало.

Почему Нине Петровне, а не Екатерине Еремеевне? Потому что Екатерина Еремеевна тут же постарается прописать в ней одного из сыновей, Никиту или Ванечку. Оно мне нужно? Оно мне не нужно. А Нина Петровна одинока, и потому никого прописывать не станет. А потом, лет через двадцать, завещает квартиру Ольге — я почему-то был уверен, что через двадцать лет подобное, завещать квартиру, станет возможным. А нет, так и нет.

По привычке включил радиоприемник, послушать трехчасовые новости. В Петропавловске-Камчатском опять полночь, но мир ориентируется на Москву.

В Москве всё в порядке. Решительно ничего интересного. No news is good news. Не считать же новостью факт, что зерновые и зернобобовые скошены на площади в сто пятнадцать миллионов гектаров, что составляет девяносто один процент массивов, а сахарная свекла выкопана на двадцати восьми процентах отведенных площадей. Хотя, конечно, новость для студентов важная: похоже, раньше середины октября занятия у них не начнутся. Свекла важнее.

Приёмник в «ЗИМе» устаревший, ламповый, не чета современным, полупроводниковым. Но у него есть диапазон коротких волн, разбитый на три поддиапазона.

На короткие волны я и переключился. О чём сегодня клевещет Би-Би-Си?

«Стало известно, что министр внутренних дел Николай Щелоков скоропостижно скончался в своей московской квартире в ночь со вторника на среду. По сообщению осведомленных источников, причина смерти — самоубийство».

Да уж…

Похоже, Андропов нашёл причину своей болезни.

Но один ли министр в деле? Ой ли. Такое одиночке не сделать.

Значит, продолжение следует.

Куча росла медленно, но верно. Сначала доставала до колена, а теперь почти по пояс.

Поутру трактор плугом подпахал свекольные ряды, а теперь я вилами довершал освобождение свеклы из почвы. Лиса, Пантера и Мария очищали свеколку от земли, обрезали ботву и хвостики, и складывали в кучку. Такое вот прогрессивное разделение труда.

Сегодня в Чернозёмске общегородской воскресник, а вчера был общегородской субботник. В последние погожие дни все, способные держать вилы и ножи, вышли на уборку сахарной свеклы. Разумеется, добровольно. Разумеется, безвозмездно.

В каждое учреждение пришла телефонограмма, а в некоторые — даже три. Из райисполкома, из райкома комсомола, и из райкома партии. Обеспечить явку, да. Не менее восьмидесяти процентов списочного состава должны принять участие и выйти в поле. Как сказал в свое время Владимир Ильич, «свободный труд свободно собравшихся людей».

Наш «Поиск» тоже не обошли вниманием, дали возможность сражаться в битве за урожай. Поскольку людей в штате «Поиска» мало, решили сотрудниками в возрасте не рисковать, тем более, что они беспартийные. Заболеют — кто будет работать? Но комсомольцы выйдут как один. Все четверо.

Нас объединили со «Степью», автобус обещали к семи утра, «ПАЗ», но я решил, что транспорт у «Поиска» будет свой. «ЗИМ». На работу как на праздник!

И вот в половину восьмого прибыл автобус, степняки забрались в него, а мы поехали в арьергарде. Дорогу-то мы не знаем. Едем не спеша, поём бодрые песни. Эх, хорошо в стране советской жить! А ну-ка, дружнее!

Весело. За весельем и едем. Что может быть лучше — в хорошую погоду выйти в поле и поработать на славу!

Шестьдесят километров по трассе — час десять, потом еще двадцать до райцентра — двадцать пять минут, и двенадцать до поля, из них четыре — грунтовка — еще полчаса.

Грунтовка оказалась сносной, и к десяти мы, наконец, смогли приступить к работе, посетив, конечно, сначала лесопосадку. Для порядка. Тут вам не там.

Нам выделили участок… приличный участок. Уберём, ага, конечно. Сколько сможем.

«Степь» получила участок побольше, метрах в ста от нашего. А ещё дальше, в полукилометре, держали оборону областные газеты, «Коммуна» и «Молодой коммунар». Такая вот Союзпечать получилась. Газета — это не чтение от скуки, газета — это наши глаза и руки. Пусть руки и потрудятся. Наглядное сближение города с селом.

Работаем на совесть, с чувством, толком, расстановкой. А то рванёшь на десять тысяч, как на пятьсот — и подведёт дыхалка. Поле, оно большое, мыслить нужно стратегически. Правое крыло, левое крыло, центр и засадный полк.

Иногда, раз в час и реже, появляется местный бригадир, представитель колхоза «Свет коммунизма», которому поля и принадлежат. Бригадир перемещается на мотоцикле, стареньком «ковровце». Подъедет, посмотрит на результат наших усилий, вздохнёт, и едет дальше. Других колхозников что-то не видно.

В полдень к нам подошел добрый знакомый Саша, корреспондент «Молодого коммунара». С фотоаппаратом, «Зенитом». Я с собой взял «ФЭД», вернувшийся ко мне после долгой разлуки, но профессионал — он и есть профессионал. Знает не только «как», но и «что».

Саша начал нас строить и фотографировать. И так, и сяк. Со свеклой, с вилами, у кучи свеклы, которую он назвал «буртом» (по-моему, это еще не бурт), и на фоне бескрайнего поля. Будет писать репортаж для вторничного номера газеты. Щелкнул нас и «ФЭДом», для примера.

Потом Саша пошёл к степнякам, а мы, потрудившись ещё с полчасика, пошли обедать.

Выбрали с тщанием место, расстелили брезент, сверху поместили подушечки, расположились по-римски. С собой у нас были термосы, большие, шведские, для пикников. Из «Березки», вестимо. В одном — суп харчо, в другом — плов по-походному, в третьем компот.

Лежим, вкушаем.

Птички вокруг нас летают, патриотические. Не из тех, кто улетает при приближении зимы в жаркие страны, нет. Воробьи. Потом прилетела ворона, каркнула начальственно, и воробьи попритихли.

Ладно, ворона права, пора работать.

Только убрали всё в машину и я взялся за вилы, как видим — от газетчиков к нам кто-то бежит. Опять Саша? Нет, другой парень. Совсем молодой.

— Там Иваниванычу плохо! — издалека закричал он.

Ну, конечно. Если на стене висит ружьё, оно должно выстрелить. Если на уборку свеклы поехали врачи, непременно найдутся и больные.

Как хорошо, что мы на машине!

Через несколько минут были на месте. Иван Иванович лежал на боку, прижав ноги к груди. Я его знал шапочно, он работал в отделе писем «Молодого коммунара» уже лет двадцать, почти ветеран. Но сейчас на вид он постарел минимум лет на пять в сравнении с предыдущей нашей встречей, а была она неделю назад.

— Словно финку под ребра сунули, — сказал он.

Классика, да. И живот, что доска. Не даёт прикоснуться.

Вокруг собрались коммуновцы и коммунарцы, смотрят сочувственно.

— Ну, сели, закусили. Приняли по маленькой, было, — говорил Иван Иванович тихо, через силу. — Я стал подниматься, и вдруг…

— Язвой желудка страдаете?

— Гастрит у меня. В декабре собирался в Ессентуки, полечиться в санатории.

— Ессентуки — это хорошо, — сказал я. И огляделся. Нашел главреда.

— Гаврила Александрович, его нужно срочно доставить в больницу.

— А… А как же… Как же доставить?

И действительно, как? Автобуса-то нет. Уехал автобус, будет к пяти. Интересно, куда уехал. В Чернозёмск? Далеко ведь. Но, помимо нас, есть у транспортников и другие заботы.

— Мы и отвезём, — сказал я. — На «ЗИМе».

— Хорошо, везите, — согласился Калюжный. Специально повёл себя так, чтобы мы напросились. — Его норму мы выполним.

Что бы мы делали, если бы он сказал, что норму не выполнят?

Вчетвером мы перенесли Ивана Ивановича в «ЗИМ», уложили на заднее сидение.

Лиса и Пантера быстренько ввели из нашей аптечки то, что нужно, и уселись рядом с больным на откидных сидениях. Пригодились страпонтены.

А мы с Марией поедем спереди. Я, понятно, за рулём.

— Да, Гаврила Александрович, там остались вилы, ножи, — я из окна показал вдаль, на наш участок, — вы уж передайте бригадиру, пожалуйста, чтобы он о них позаботился.

— А что, вы не вернётесь разве?

— Это вряд ли.

— А как же норма?

— Непорядок, — согласился я.

И мы тронулись.

«ЗИМ» стартует плавно, как поезд, когда думаешь, что это вокзал поплыл, а мы стоим. И при перевозке больного это важно — плавность.

— Чижик, нельзя ли побыстрее, — сказала Лиса.

Прободная язва желудка и сама по себе серьёзней некуда, и положение ухудшается с каждым часом. Время, время, время — учили нас. Чем быстрее больного прооперировать, тем выше шансы на благоприятный исход.

— Нельзя. Растрясёт.

И в самом деле, одно дело миновать ухаб на скорости пятнадцать километров в час, другое — пятьдесят. И на пятнадцати ухаб вызывал стоны, увы.

Иван Иванович, понятно, крепился. Но как удержаться, когда содержимое желудка идёт в брюшную полость? Еда, желудочный сок? Больно!

Грунтовка кончилась, мы выехали на асфальт, и я прибавил. Асфальт был такой… сельский, «тяп-ляп», дорога в выбоинах, но можно объехать. До райцентра, Большой Гваздёвки, добрались быстро.

— Куда? — спросил я.

— В больницу, — ответила Лиса, — прямо и направо.

Экстренных больных, а Иван Иванович, несомненно, больной экстренный, необходимо срочно доставить в ближайшую больницу, в которой есть возможность оказать квалифицированную медицинскую помощь. То есть в ЦРБ. Так нас учили.

Лиса по сельхозотрядовским делам побывала во всех районах, знает, что и где. Поэтому я так и ехал, сначала вперёд, а потом направо. На окраину Гваздёвки.

Больница — несколько зданий, разбросанных по территории. Здания старые, можно сказать, старинные. Дореволюционные. Одна лишь поликлиника — безликий двухэтажный параллелепипед, а остальные — памятники архитектуры, с фронтонами и колоннами, правда, не знавшими ремонта со времен Керенского. Но прежде строили прочно.

— Где хирургия?

На солнышке грелись местные больные, в светло-красных полосатых пижамах. Как птички, сидели они на скамейках. Читали газеты. Они и показали, где хирургия.

Подъехали. Тоже старинный корпус, одноэтажный, но с лепниной. Львиные морды в межоконных промежутках, а над окнами — орлы.

Мария выскочила первой, подбежала ко входу, открыла. Вернулась через минуту.

— Только медсестра. Нам к дежурному врачу. Он на «скорой». То есть в здании «скорой помощи».

Здание — сказано сильно. Маленький домик, совсем маленький. Но опять же в стиле тульского пряника.

Дежурный врач, лет тридцати, в несвежем мятом халате, вышел на крыльцо.

— Что у вас? — спросил он.

— Теперь не у нас, а у вас. По клинике — прободная язва желудка.

Врач не колебался ни мгновения.

— Это не к нам, это везите в область. В областную больницу.

— А вы тут что, для красоты поставлены?

— Лично я — инфекционист. Оперировать не учился.

— У вас есть хирургическое отделение.

— Есть, — подтвердил инфекционист. — И трое хирургов есть. Один в отпуске, уехал в Сочи, а двое в поле, убирают урожай. Областной воскресник.

— Отзывайте, готовьте операционную, работайте!

— Передачей мыслей на расстоянии не владею. До поля двадцать километров. Транспорта нет.

— Как нет? А «Скорая»?

— Машина на вызове в дальней деревне, вернется через три часа. Других машин нет. Вернее, машины есть, но водители на том же поле, убирают урожай.

Пантера решила, что пора ей вмешаться.

— Я — Ольга Стельбова. Мой отец — Андрей Петрович Стельбов. Знаете такого? Так вот, ваш отказ принять экстренного больного — это уголовное преступление. Получите по максимуму, я обещаю.

Врач подумал. Посмотрел на «ЗИМ» — и поверил. Простые люди на «ЗИМах» не ездят.

— Я… Мы… Я как лучше хотел… Сейчас устроим. Вы можете довезти больного до хирургического корпуса?

— Можем, — и мы вернулись к хирургическому корпусу. Врач потрусил за нами. Забежал в корпус, через минуту выбежал с медсестрой и с носилками.

— Вы… Вы можете помочь нам? Никого нет, все в поле…

— А кровь у вас есть? Лаборатория работает? Операционная чистая?

— Операционная да, должна быть… Лаборатория в поле. О крови не знаю, я же инфекционист… Но мы сделаем, я сейчас главврачу позвоню, если он не в поле…

— Ясно…

……..

— Вот и лето прошло, словно и не бывало, — Ольга смотрела в окно на сад, мокнущий под моросящим дождём.

— Почему же «не бывало»? Бывало, ещё как бывало, — возразил я.

Но возразил без особой уверенности. Да, для гроссмейстера Чижика лето прошло не напрасно. Победа в матче, звание чемпиона, деньжищи. А для девочек? Меня, они, конечно, поддержали. Но сами-то, сами, чего достигли? Светить отраженным светом не для них. Девочки хотят светить всегда и везде по собственной воле.

— Ладно, Чижик, не кручинься. Время собирать камни, и время камни разбрасывать, — несколько загадочно сказала Надежда.

Палатку мы убрали вчера. Успели до дождя. Аккуратно разобрали, аккуратно сложили, аккуратно перенесли в гараж. До мая месяца. Ми и Фа расстроились: палатка была их летним дворцом. Но что поделать, лето прошло.

Сегодня состоялась содержательная дискуссия с участием бабушек на тему: «Когда отдавать детей в ясли?»

Ми и Фа скоро исполнится двадцать месяцев, и бабушки считают — пора! Мамы тоже считают — пора. Один я думаю, что рановато, ну что это за возраст — двадцать месяцев?

— Самое время, — сказала бабушка Ни. — Самое время влиться в коллектив, развивать способности жить в обществе. Тут они обе принцессы, мимозы, оранжерейные цветы, а в коллективе они станут активными общественницами. Люди сильны не одиночеством, люди сильны коллективом!

— Но болезни… Детский сад — рассадник инфекций!

— Извини, Миша, у тебя обывательский взгляд на детский сад. В хорошем детском саду болеют не чаще, чем домашние дети. А уж в первом комбинате! — это ответила бабушка Ка.

Первый комбинат — это такой комбинат, о котором большинство горожан и не слышало. Для детей номенклатуры. Комбинат — потому что ясли и сад под одной крышей, но какой крышей! Просторные спальни, просторные игровые комнаты, просторная столовая, маленькие группы. И воспитатели, точнее, воспитательницы в достатке. Эти аргументы предъявила бабушка Ка. А потом ещё и козырной: она сама будет работать врачом комбината. В обычных детских садах хорошо, если есть медсестра, а тут — целый педиатр высшей категории!

Как ни странно, не так уж и рвутся врачи работать в учреждения для номенклатуры. Точнее, рвутся, но особые типажи. В обыкновенных поликлиниках или стационарах и зарплаты маленькие, и нагрузки огромные, и условия труда неважные, но больной смотрит на врача снизу вверх, и это многое искупает.

А в спецбольницах для больного ты — обслуга. Нет, не для каждого больного, совсем не для каждого, но — частенько. И тогда то, что нагрузки много меньше, а ставки побольше (не сказать, чтобы уж разительно, на пятнадцать процентов), и кабинеты просторные, и мебель в кабинетах хорошая — как-то блекнет перед тем, что на врача смотрят сверху вниз.

Но есть, есть немало людей, которых эта близость к власти греет.

Однако Екатерина Еремеевна в другом положении. Она — бабушка внучки товарища Стельбова. Члена Политбюро, первого секретаря обкома партии. К такой запросто не подступишься, на такую сверху вниз не посмотришь.

Я подозреваю, да что подозреваю, уверен — она хочет работать. В коллективе. И все хотят.

— Ми и Фа здесь заскучают, — сказали Лиса и Пантера. — А там новые лица, новые люди. Бассейн есть!

Бассейн? Тогда какие могут быть сомнения?

И я согласился.

Поинтересовался, не нужна ли помощь этому комбинату.

— Для комбината у области всего в достатке, Чижик. Хочешь успокоить совесть — помоги садику местному.

В Сосновке теперь есть детский сад. Недавно открыли. Сейчас — эпоха первоначального накопления инвентаря. Раскладушки детские, бельё, пианино, мячи, игрушки…

Вот только совесть моя чиста.

Решение принято, а частности, когда именно Ми и Фа пойдут в ясли, будут решены рабочим порядком.

Наши уже в Триполи. Женя Конопатьев, Игнат Шишикин и Сеня Юрьев решились. Трое. Женский пол подумал, подумал, да и воздержался. Чужая страна, да ещё мусульманская — лучше погодить. Что ж, с одной стороны, это упрощает. С другой — простота хороша лишь до поры.

Ребята уже влились в коллектив Советского Госпиталя. Трудятся.

Но нужно в Ливию и нам. Диагностический центр «Космос» сам собой не взлетит. А пускать дело на самотёк никак нельзя. Приедешь — ни «Космоса», ни миллионов, а подрядчик убежал в Египет, или ещё дальше, в Соединенные Штаты Америки. Ни с Египтом, ни с Америкой хороших отношений у Ливии нет, вора на верную смерть они не отдадут. Так что — учёт и контроль, контроль и учёт! Если здесь, в «Поиске» мы нашли и подготовили — или надеемся, что нашли и подготовили — смену, то в Ливии до этого далеко. В Ливии только приступаем к нулевому циклу, и потому важно сначала обеспечить тыл и фланги, развить фигуры, и только потом переходить к активной фазе создания «Космоса».

Но вот прямо сейчас — не получается. Девочки заняты, у девочек уборка, которая будет длиться весь октябрь. Комсомол в целом и студенты со школьниками в частности от работы не увиливают, и потому Ольга и Надежда всё время в хлопотах — то в горкоме комсомола, то выезжают в районы. Только сегодня взяли перерыв, помочь Марии с «Поиском». Смена деятельности — лучший отдых!

А я всё думаю, играть ли мне на чемпионате Союза? Правил и обычаев тут нет: чемпионы мира иногда играют, иногда пропускают первенство страны. Победа ведь ничего не добавляет, а поражение — убавляет, и много убавляет. Многие предпочитают международные турниры — там и соперники посильнее, и призовые побольше, и мир посмотреть можно. Спасский, будучи чемпионом мира, на внутреннем чемпионате не играл. Не потому ли и не сумел дать отпор Фишеру, что расслабился?

Но я хочу сыграть по другой причине. Хочу показать, кто в доме главный. Победить, а то нет-нет а и проскользнет в прессе нотка, что победа, конечно, хорошо, но Чижик победил неубедительно. А следовало — убедительно. Мнение этих экспертов, понятно, не стоит бумаги, на которой оно напечатано, но тылы следует укрепить. Забетонировать. Так, чтобы ни дождь, ни снег, ни ветер не могли подточить репутацию.

Правда, в Тбилиси меня могут встретить прохладно, из-за старого конфликта с Наной Гулиа, но мне ли смущаться? От лигистов ушёл, от американских йогов ушёл, авось, и в Тбилиси не съедят.

Лиса и Пантера обсуждали первый номер «Поиска» на следующий год. Объём журнала уменьшился — ответственность возросла. Я предложил пять рассказов Булычева, гуслярских, девочки хотят сократить их до трёх. А встретят хорошо, мы ещё два дадим в майском номере. Или июньском. Так даже лучше будет, значительно лучше.

Спорить я не стал. Тут не спорить нужно, а обеспечить журнал бумагой и типографией. Но закупать бумагу за личный счет, и отдавать её на нужды «вообще» я не стану. Потому что нерентабельно. А производство должно приносить прибыль, иначе это не производство, а игра в бирюльки. Если производство убыточное, значит, оно не отвечает общественным потребностям. Так говорят Маркс и Энгельс. А Энгельс знал толк в производстве.

Уже и вечер пришёл, и «Спокойной ночи, малыши» рассказали очередную сказку, я было думал, что программа на сегодня выполнена, как телефон перечеркнул надежды.

Аппаратов в доме четыре, все они на одной линии, и потому кто-то успел поднять трубку до меня. Кто-то из девочек. На телефонные звонки отвечают обычно они: им звонят чаще, из райкомов-обкомов и прочих важных мест. А если звонят мне, то они исполняют роль моих ассистентов, отвечая, что гроссмейстер Чижик сейчас анализирует и не может ответить лично, что гроссмейстер Чижик с радостью встретится с вашим коллективом, как только позволит график. Что за график, они не объясняют. Передавали приглашение мне, а я уж решал, состоится эта встреча, или нет. Оно бы и хорошо — встретиться с учениками Рамонской средней школы номер два, но это целый день — двести километров туда, двести обратно. В соседнюю Воронежскую область. Тем более сейчас, когда идёт великая битва за урожай: наша область соперничает с воронежской, кто более сдаст зерна, сахарной свёклы и прочего важного и нужного в закрома Родины.

Но сейчас звонили не из школы, да и поздно для школьного звонка, десятый час, программа «Время» идёт к погоде.

В кабинет поднялась Ольга.

— Папа звонил, — сказала она.

— Андрей Николаевич вернулся из Ливии?

— Вернулся. Вчера. А сегодня прилетел в Чернозёмск.

— Что ж, это хорошо.

— Он хочет тебя видеть.

— Когда и где? Он приедет в Сосновку?

— Сейчас, в городе. В Сосновку не приедет, ночным рейсом возвращается в Москву.

— Не приедет? — удивился я. У него здесь дочь, у него здесь внучка, и — не приедет?

— В другой раз.

Ну, значит, закипел котёл. Или скоро закипит.

— Хорошо. А куда ехать-то? В обком?

— Нет, домой. На Халтурина.

— Партия сказала, комсомол ответил, — и я пошёл одеваться для вечернего визита. Очень формально. Нет, смокинг надевать не стал, это был бы перебор, но чёрный классический костюм, тёмно-синий галстук, и всё остальное — соответственно.

На Халтурина располагался особняк, в котором когда-то жил купец второй гильдии Островнов, после революции расположилась редакция газеты «Пролетарий Черноземья», а с середины тридцатых он стал резиденцией первых секретарей обкома. Не слишком большой, не слишком маленький, двухэтажный, метров четыреста, но часть помещений — служебные, или просто закрыты.

По ночной дороге ехал неспешно. Шёл дождь, асфальт мокрый, а, главное, следует понять — в чём причина срочного вызова? Ночью, в плохую погоду? На Стельбова это непохоже.

Я включил радиоприёмник. Никаких неожиданных вестей ни по «Маяку», ни по «Би-Би-Си». Положим, это для всех нет вестей, а для узкого круга, может, и есть. Но я успокоился. Так, в спокойствии чинном, и двигался, сначала по шоссе, потом по городским улицам, пока не попал на улицу Халтурина, знаменитого подрывника-народовольца.

Улица эта коротенькая, застроена особнячками, окруженными маленькими садами, а в одном из особнячков и жил Стельбов. Не пропустишь: у ворот стояли две милицейские «Волги», и трое милиционеров с автоматами.

— Проезжайте, гражданин, проезжайте, — нервно сказал один милиционер.

— Это же Чижик, — сказал другой. — Не узнаёшь?

— Темно ведь.

— «ЗИМ» тоже не узнаёшь? Вас ждут, Михаил Владленович, — это он мне. — Только машину придется оставить здесь. Не беспокойтесь, будет в целости и сохранности.

Пришлось выйти, хорошо, у меня с собой зонтик, складной, японский, купленный в Токио.

Быстренько миновал проходную, тридцать шагов по дорожке желтого камня, и я у цели.

Дверь открыл привратник, мне незнакомый, но меня он знал:

— Михаил Владленович, заходите. Андрей Николаевич ждет вас в рабочем кабинете, — и, видя мою нерешительность, разъяснил:

— Второй этаж, вторая дверь налево.

В этом доме я был два раза, оба — в школьные годы чудесные, и, разумеется, не у Андрея Николаевича. А со школьных лет не доводилось, нет.

Постучал, вошёл.

Кабинет обычный. С Лениным на стене, двумя книжными шкафами и письменным столом.

За ним, за письменным столом сидел Андрей Николаевич. Вид усталый, но в целом здоровый. И загорел, да и как не загореть, в Сахаре-то?

— А, Михаил! Проходи!

Стельбов в разговоре со мной постоянно сбивается с «ты» на «вы» и обратно. С одной стороны, и по возрасту он много старше, и, можно сказать, у нас внутрисемейные отношения, выкать как-то странно. С другой, партийцы его ранга тыкают всем, или почти всем, независимо от возраста. А он нет-нет, а на «вы», и Михаилом Владленовичем величать норовит. Но не сейчас.

Я прошёл. Сел у стола. Андрей Николаевич закрыл папку, то ли закончил работу с бумагами, то ли чтобы я лишнего не углядел. Папку закрыл, но взял газету, вчерашний «Молодой Коммунар».

— Вижу, поработали вы на славу, — сказал он, показывая мне репортаж.

Я его уже видел, вчера. Саша расписал, как комсомольцы «Поиска» ударно поработали на воскреснике, и снабдил его фотографиями. С подписями. «Чемпион мира по шахматам перевыполнил дневную норму». Остальных, Лису, Пантеру и Марию, тоже не забыл.

Подписи были не лишними: качество печати наших областных газет неважное, разобрать, кто есть кто, трудно. Саша нам прислал фотографии, вот те напечатаны отлично. «Унибром», восемнадцать на двадцать четыре.

— Говорят, ты очередной подвиг совершил?

О подвигах в газете ничего не было, Саша даже извинялся: главред сказал, что на воскресниках не место травмам, болезням и прочим негативным явлениям. Я согласился: это бульварная буржуазная пресса, падкая на нездоровые сенсации, заостряет внимание на всякого рода происшествиях, наша же газета должна вести к вершинам, показывая светлые стороны жизни.

— Нет, — ответил я.

— Как же, как же. Спасли человека!

— Никого мы не спасали. Просто отвезли заболевшего в больницу, и только. Так поступил бы каждый.

— Каждый не ездит на уборку свеклы на личном «ЗИМе».

— Это да, — согласился я. — Это повезло.

— Повезло?

— Больному. Больше места. «Жигули» покомпактнее, о «Запорожце» и не говорю.

— Ладно, оставим. Ты ответь мне, как дальше жить собираешься?

— Динамично, Андрей Николаевич, динамично.

— Что значит «динамично»?

— Развиваясь. По спирали. Всё выше и выше. Думаю вот организовать диагностический центр в Ливии, небольшой, но по последнему слову медицинской науки и техники.

— Почему в Ливии, а не здесь?

— Здесь это невозможно.

— Это с чего вдруг — невозможно?

— По конституции. Статья десятая, «Основу экономической системы СССР составляет социалистическая собственность на средства производства в форме государственной (общенародной) и колхозно-кооперативной собственности» — процитировал я.

— То есть ты хочешь быть собственником? Проснулись собственнические инстинкты?

— Андрей Николаевич, вы говорите так, словно инстинкт — это плохо.

— Разве нет?

— Разрешите? — я подошел к книжному шкафу, где, помимо синего Ленина и чёрного Маркса разглядел словарь русского языка.

— Ожегов, тысяча девятьсот пятьдесят третий год издания. Смотрим, смотрим… Вот: «Инстинкт — врождённая способность совершать целесообразные действия по непосредственному, безотчетному побуждению». Что же в этом плохого — совершать целесообразные действия? Тем более, иметь к этому врождённую способность?

— Частной собственности в нашем обществе не место, — твёрдо сказал Стельбов.

— Во-первых, почему частной? Она может быть кооперативной, собственность. Кооперативный журнал, кооперативная поликлиника, кооперативное хозяйство. Только кооперация должна быть реальной, члены кооператива должны быть полноценными собственниками.

— А во-вторых?

— А во-вторых, я ведь диагностический центр потому и строю в Ливии. Раз уж в нашем обществе ему не место, пусть будет там. Кстати, в Ливии немало наших советских людей, а будет ещё больше. Им диагностический центр очень даже пригодится.

— За деньги?

— Медицинская помощь всегда осуществляется за деньги. Вопрос лишь, кто платит. В Советском Союзе это государство, в Америке — сам больной или страховая компания. Заключим договор, и государство — наше государство! — будет оплачивать лечение наших же больных. По-моему, иначе и быть не может, наши больные чужому государству не нужны. С Ливией тоже договоримся. И, кстати, все работники центра будут считаться собственниками «Космоса». Доля пропорциональна вкладу. Никакой эксплуатации человека человеком. Никакой наживы ради наживы Таковы ливийские законы.

— Вот, значит, что ты за птица… — протянул Стельбов.

— Вы недооцениваете инстинкты. Я же, напротив, уверен, что ломать натуру не стоит. Она, натура, должна работать за, а не против. Один умный человек сказал, что не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей. Если собственнический инстинкт позволяет на своем огороде получить урожай картошки, помидоров или лука вдвое-втрое больше, чем на колхозном поле, так, может, пусть получает?

— Пусть, — согласился Стельбов. — Но только на своем огороде.

— Я не собираюсь вас переубеждать, Андрей Николаевич. Это, думаю, невозможно. Но у меня свои планы, и жизнь покажет, чья картошка слаще.

— Твоя жизнь меня не интересует. Я не хочу, чтобы ты сломал жизнь девочкам, и старшим, и младшим.

— А я ломаю?

— Надежда и Ольга будут делегатами съезда комсомола. Вопрос решенный. Ты тоже мог бы им стать, но собственника-миллионера никто делегатом не назначит.

— Значит, так тому и быть, — ответил я.

— Твои деньги стране не нужны, это капля в море. Смотри, как бы и ты стал не нужным стране.

— Время — честный человек, Андрей Николаевич. Посмотрим.

Тут в дверь кто-то вошёл. Я не обернулся.

— Андрей Николаевич, самолет готов.

— Хорошо, Павел, выводи «Волгу».

И, обращаясь ко мне:

— Мы ещё поговорим. Чуть позже. А пока попридержи язык, добрый тебе совет.

Вот и поговорили, да.

Я вышел на улицу. Мимо меня проехала «Волга» Стельбова, впереди и позади — машины милицейские.

Я и десятой части того, что мог бы, не сказал Андрею Николаевичу. Подозреваю, и он тоже.

Сел. Пристегнулся. Переднее сидение «ЗИМа» — это диванчик, ремни безопасности для него не предусмотрены, но наши люди и не с такими задачами справляются, Яша Шифферс сумел приладить шведские ремни так, что и не скажешь, будто это не заводская работа.

Еду. Не спеша. Меня самолёт не ждёт. Дождь слабенький, едва-едва, полётам не помеха. Интересно, на каком самолете полетит Стельбов?

Шоссе за городом пустынно. Полночь, будни, люди дома сидят. Скоро и я буду дома.

Конечно, мои миллионы в масштабах страны — сущий пустяк. Но важен принцип. Я подаю плохой пример: если можно Чижику, почему нельзя остальным?

Спасский весь гонорар оставил себе. Но есть разница: Спасский матч проиграл, и быстро ушел в тень. Кому он нужен, проигравший?

А я, напротив, победил. Обо мне каждый день шли репортажи в программе «Время». Да и сейчас не забывают, вчерашний репортаж «Молодого Коммунара» тому свидетельство. Я на виду. И, получается, на виду мои миллионы.

А впереди — матч-реванш, и матч на звание абсолютного чемпиона. Опять большие миллионы призовых.

Пригрозить, что меня лишат гражданства? А если я не испугаюсь? И без того лишенцев немало, а пользы нет и нет.

Или просто сейчас приближается решающий момент, и Стельбову не нужна слабость на поле Чижика?

Всё может быть, всё.

Размышлять-то я размышлял, но за дорогой следил. Вспыхнувшие фары меня ослепили, но я был к этому готов. Почти. Вывернул руль, съехал в сторону, и самосвал ударил «ЗИМ» не в нос, а в корму. Туда, где сидят пассажиры, которых сейчас не было.

Машину крутануло, крепко, очень крепко, но не перевернуло. Устоял «ЗИМ». А я — уцелел. Ну, почти. Несколько рёбер, похоже, треснуло. Больно. Но могло быть хуже.

Грузовик пронёсся дальше, исчезая во тьме, а я сидел в покореженной машине, сидел, и искал закономерность.

«Чайку» Стельбова в ту новогоднюю ночь атаковал грузовик. Теперь — меня. Модус операнди? Почему нет? Сейчас цели ездят на машинах, логично подстраивать автомобильные аварии. Если бы цели летали на вертолетах и самолетах — стали бы падать вертолеты и самолеты.

Вопрос времени.

— Скажу тебе прямо, не тая. Ты врач, тебе утешительная ложь не нужна, — барон с удовольствием пил цейлонский чай, ел «чернослив в шоколаде» воронежской фабрики, и вообще наслаждался жизнью.

— Ложь не нужна, — подтвердил я.

Мы сидели в столовой и обсуждали состояние «ЗИМа». Автомобиль сейчас находился на спецплощадке, так положено, но его мне вернут. Вернут то, что от него осталось. Барон съездил, посмотрел, и теперь сообщал своё веское мнение.

— Значит, так. Восстановить машину без привлечения сторонних ресурсов невозможно. Нет сегодня таких технологий, нет материалов, нет и мастеров, чтобы вернуть кузову прежний вид.

— Печально.

— Не то слово. Нет, кое-как выправить кузов можно, но это будет совсем кое-как. Даже так: совсем-совсем кое-как. Карикатура, пародия. Уж извини.

— А что за сторонние ресурсы?

— Самый простой — купить такой же «ЗИМ», и перенести из него поврежденные детали. Или, что проще, перевести в купленный «ЗИМ» неповрежденные детали из твоего. А самое верное — ничего не переносить, а так и ездить на новом.

— Они есть — новые?

— Не в смысле выпущенные, а в смысле отлично сохранившиеся — да, есть. Я знаю автомобиль с пробегом в триста километров. Купили когда-то, а ездить жалко. У хозяина была служебная машина, а ту купил для вложения средств. Как раз перед реформой. Хозяин умер, ездить некому. Поставили в гараж, на консервацию, он там и стоит. Его привести в чувство — и вперёд!

— Нет, не хочу. Это уже будет не мой «ЗИМ».

— Заплатишь, так и твой. Второй вариант — метод доктора Франкенштейна. То там, то сям подбирать детали. В одном месте дверь, в другом крыло, в третьем, в четвертом. С аварийных машин, с продающихся на запчасти, со свалки, наконец. Тянется иногда годами. Но это на любителя, на большого любителя, которому интересен сам процесс воссоздания автомобиля. Не твой случай, думаю.

— Не мой, — согласился я. — Значит, возродить машину реально невозможно?

— Вопрос определения. Но да, кузов будет чужой. И многое другое тоже.

— Жаль.

— Достойный конец — для «ЗИМа». Он, можно сказать, твой спаситель. Будь это «Москвич» или «Жигули», всё бы кончилось куда печальнее.

— Ага…

Я подумал, что если бы ехал на «Жигулях», то и столкновения, возможно, не было бы. «ЗИМ» — он приметный, а «Жигулей» на трассе много, пойди, найди тут Чижика. То есть найти, конечно, можно, но — сложнее. Нужно привлечь людей, а что знают двое — знает сорока.

— Будешь новую брать? — спросил Шифферс.

— Придётся. Не роскошь ведь, а средство передвижения.

— Что выберешь?

— Особо-то и не повыбираешь. «Волга», «Жигули», «Москвич», вот и весь выбор. «Москвич» убираю, остается две модели.

— Ты же можешь из-за границы привезти. Можешь?

— Не фокус. Но как подумаю, что на уборку свеклы поеду на «кадиллаке» или «мерседесе», так чувствую несуразицу. Да хоть и не на уборку, а просто в деревеньку Кудюмовку. Нет, выпадает из стиля. Как Пьер Безухов во фраке на бородинском поле.

— А вот Высоцкий на «Мерседесе» по Москве рассекает, и ничего, не парится.

— Ему можно, он поэт.

— А это правда, что он сильно пьёт?

— Я с ним не пил.

— А пел?

— Было дело.

Яша стал расспрашивать о Высоцком, я отвечал, а сам вспоминал, как сидел в ночи в покорёженной машине, сидел и гадал: что же это было, акция или случайность? Не потому ли Андрей Николаевич меня вызвал, чтобы я оказался ночью на дороге, здесь и сейчас? Нет, не думаю. Не из сантиментов, а просто глупо — убивать чижика, когда можно просто сказать «кыш». Тоже мне, кровопролитие. Но кто-то мог о вызове знать — и среагировать.

Представим позицию, в которой на пешечку нацелены удары коня, слона, ладьи и ферзя. Ах, думает пешечка, весь мир на меня ополчился, все замыслы противника состоят в том, чтобы меня, бедную, съесть! Какая несправедливость, какая жестокая игра! А на самом деле фигуры целят не в пешку, а в короля, спрятавшегося на поле же один, а пешка просто стоит на пути. Стояла бы на соседнем поле, никто бы её и не тронул, не до неё, тут мат ставить нужно, а не пешки есть.

Шифферс распрощался, сел в свою «Волгу» и покатил восвояси, а я всё думал и думал. С той самой ночи пытаюсь разъяснить позицию, но получается скверно. Легко, или, во всяком случае, возможно решить задачу или этюд, когда видишь и доску целиком, и все расставленные на ней фигуры. А когда доступен лишь её кусочек, доски, к примеру, три на три поля, а основные фигуры за горизонтом — поди, реши.

А хочется. И нужно.

Когда закончилось действие адреналина, я почувствовал себя неважно. Дышать больно, двигаться больно — типичный перелом ребер. Слева. Трёх. Нет, четырёх.

В половине третьего пополуночи меня нашли Лиса и Пантера. Они ждали, ждали, потом не выдержали, сели в «Ведьму» и решили проверить маршрут. Мало ли что. Вдруг «ЗИМ» поломался, а кто поможет ночью Чижику на дороге? Или что-нибудь ещё нежданное случилось.

Случилось, да.

Потом была поездка в больницу, рентген (точно, четыре ребра), спирт-новокаиновая блокада, ночь в больнице, утром — осмотр светила.

— Это что? — сказал профессор, глядя на едва заметный рубец над правой бровью.

— Автомобильная авария, — честно сказал я.

— Значит, опыт есть.

Он ощупал мою голову. Пальцы умные, чуткие.

— А это?

— Бандитская пуля, — лаконично ответил я.

— Последствия? — не менее лаконично осведомился профессор.

— Без — скромно ответил я, глядя в профессорскую переносицу.

Когда с меня сняли больничный халат, профессор стал осматривать туловище.

— А это?

— Осколочное ранение. Легкое, непроникающее.

— Тоже без последствий?

— Без.

Вопросы кончились, профессор осторожно меня ощупал, то бишь пропальпировал, ослушал, то бишь проаускультировал, и простучал, иначе — проперкутировал. Посмотрел рентгенограмму, полистал анализы, и разрешил отбыть домой. Организм-де у меня молодой, самовосстанавливающийся, жизненной энергии достаточно, важно не мешать, оно само и излечится. Главное — первые две недели меньше двигаться и больше есть творога, яблок и морской рыбы!

И вот я дома.

Сижу, читаю, смотрю телевизор, слушаю радио, питаюсь по науке, стойко переношу тяготы и неудобства. Девочки достали мне упаковку американского лекарства, викодина, но я воздерживаюсь. И наш родной пенталгин тоже не принимаю. Анальгин — ну, куда ни шло. Но второй день как обхожусь и без анальгина. На морально-волевых. Честно говоря, когда спокойно сидишь или лежишь, боли почти нет. А бегать и прыгать я гожу. Хотя иногда хочется. Вместе с Ми и Фа.

Они пойдут в ясли в ноябре, после праздника. А пока резвятся на воле, не думая, не гадая о подвохе. Хотя подвох ли? Я бы и сам в ясли пошел, пусть кормят, поят, ухаживают и дают игрушки. И чтобы вокруг были верные друзья. Где же обзаводиться ими, как не в яслях?

Ольга наутро, пока я был в больнице, крепко поговорила с отцом. Деталей я не знаю, но позже она сказала, что отец здесь ни при чём.

Иногда совпадения — это просто совпадения, ответил я.

Тебя будут держать в курсе расследования, продолжила Ольга.

Оно, конечно, интересно, согласился я.

Была создана особая следовательская группа, и работа закипела.

Самосвал нашли быстро, до полудня, в соседнем районе, он стоял, загнанный в лесопосадку. Нашли следы столкновения: «ЗИМ» как смог, отплатил обидчику. Ничего фатального, но анализы краски показали: да, то был мой «ЗИМ».

Самосвал был закреплён за шофёром совхоза «Новокаменский», неким Азарченко. Он, конечно, говорил, что ни сном, ни духом. Нечего ему делать на участке Чернозёмск — Сосновка, он там сроду и не бывает, зачем? Поле — сахарный завод, вот его маршрут. А ночью он спит. Да, на ночь машину он ставит во дворе. Своём дворе. Все ставят: так удобнее, экономится время, дорогое в уборочную. Когда поставил? В половине десятого, вошёл горницу, когда по «Времени» погода играла. Поел, и спать. Ну, да, выпил сто пятьдесят, без этого не уснёшь — руки гудят, тело гудит, голова гудит. Но до утра всё выветривается, наукой доказано.

Утром проснулся — машины нет. Почему не сообщил сразу? Ну… Подумал, что Петька взял. Покататься. Петька — это племянник, сын сеструхи. Пару раз брал самосвал, погонять. Ему шестнадцать в сентябре, а в голове всё ветер. Девчонку прокатить захотел, или ещё что. А с шестнадцати уже ответственность, вот и не сказал. Пошёл к сестре. Нет Петьки, говорит. Куда-то вечером ушёл, и не ночевал. А времени шесть. Сеструха молит, не говори бригадиру. А как не сказать, если я тут, а работа — там? Подождал час, подождал два, и доложился.

Накрутили хвост, конечно. А потом говорят, нашелся самосвал. Побитый. А Петьки нет и нет. Не знаю, мог, наверное, стукнуться на дороге, а потом испугался и убежал. Шестнадцать же, срок могут дать. Он отчаянный, Петька, в отца, должно быть. Кто отец? Не знаю, сеструха не сказала. Я срочную служил, тогда срочная три года была. Там и шоферить научился. Вернулся — а Петьке год.

Такой вот рассказ. А больше ничего. Разослали ориентировку на пропавшего Петьку, но пока результата нет.

Всяко может быть. Пятьдесят на пятьдесят. Либо Петька, либо нет. Вполне представляю себе пацана, который с ветерком гонит по трассе, млея от восторга. Но почему шоссе? Сельские пацаны чаще гоняют по просёлкам, меж полей, где ни ГАИ, никого. Или это азарт такой — проехать именно там, где опасно? Ездят же на крышах электричек, и каждый год кто-то да насмерть. Если отчаянный, то может.

Убийство самосвалом — не самый надёжный способ, я тому свидетельство. Если, конечно, это была запланированная акция. С другой стороны, потому и хороший способ, что ненадёжный: никто не подумает об умысле. Банальное столкновение. На дорогах страны каждый час гибнет три человека, милицейская статистика. Пьянство, лихачество, неисправная техника, плохое состояние дорог… А тут как раз лихач Петька.

Одно смущало — почему он включил фары в последний момент. Но и этому есть какое-нибудь объяснение: напугать хотел, удивить, покуражиться.

Я не знаю.

Нет, я знаю, что ничего не знаю.

Когда барон стал расспрашивать о Высоцком, то, верно, считал: если я с ним виделся несколько раз, так и знаю досконально. А я знаю немного, это раз, и то, что знаю, рассказывать не стану, это два. Зачем я буду рассказывать, что Высоцкий сел в поезд, да не простой, а курьерский, который везёт его прямиком туда, откуда не возвращаются? Ну, год, ну, два — и всё, финита. Если раньше не разобьет «Мерседес» и себя вместе с ним.

А уж если говорить о тех, кто на Олимпе… Смешно предполагать, что они поверяют мне свои планы, раскрывают тайны, делятся сокровенным. Не поверяют, не раскрывают, не делятся. Да, я виделся с Брежневым, ныне покойным. И виделся с Андроповым, пока, надеюсь, живым. Но что я о них знаю? Очень и очень немногое. Что первый не должен был умереть, а второй не должен выжить, вот и всё. Из-за этого никто меня убивать не должен, я так думаю. Кошка может смотреть на королеву, птичка может смотреть на генсека, вреда от этого никому нет. Я никто, я даже не ноль. Но это я так думаю, а как думают там, в преддверии Олимпа?

Мои миллионы? Там другая масть в козырях: власть. Ради неё, власти, сражаются, а не ради правительственных квартир, дач, санаториев и пайков. Нет, никто от дачи не откажется, но власть первична, пайка вторична. Что им мои миллионы, когда они могут возводить города? переселять народы? начинать (тьфу-тьфу-тьфу) войны? В их распоряжении бюджет страны, а, главное, в их распоряжении люди. Очень и очень много людей. А жаловать своих холопов они всегда вольны, вольны и казнить. Ну, сегодня слова другие, а смысл, смысл тот же.

Бедная, бедная пешечка…

Вера Борисовна принесла мне чашку куриного бульона, в целебную силу которого верит свято. Можно и бульон, оно и вкусно, и питательно. Потом бабушка Ка завела девочек, Ми и Фа, те побегали, попрыгали, веселя меня, и отправились спать. Дневной детский сон есть осознанная необходимость. Или неосознанная.

Я тоже задремал, и мне явился Пушкин с пистолетом в руке. Только это был не дуэльный пистолет, а моя золотая «беретта», которой он увлечённо размахивал, и что-то говорил, но на языке мне неведомом, и можно было только разобрать «Les misérables, les misérables», но кого он имел в виду? Николая и Бенкендорфа, Онегина и Печорина, Кису Воробьянинова и Остапа? Почему-то казалось, что последнюю пару. «Я дам вам парабеллум», конечно. Пушкин устремился куда-то вперёд, время от времени оглядываясь, зовя за собой, но вот он опять оглянулся — а это уже Лев Толстой, а впереди железнодорожный путь.

— Партия — это состав, — назидательно говорит он мне. — Человек видит паровоз, страшную машину, изрыгающую дым и огонь. Горе тому, кто вздумает встать на пути паровоза. Но если человек смирно, не противясь, подождёт на станции, сидя на скамейке, а лучше в буфете, то состав тот предоставит ему всяческие блага — будь то пассажирские вагоны, готовые принять человека и увезти в столицы мира, или вагоны товарные, полные бархата, яств и арабских скакунов.

Проснулся я в легком недоумении. Ладно, Пушкин и Толстой — это понятно. Я всё пытаюсь постичь «Анну Каренину», подступаюсь к роману в четвертый раз. А вознаграждаю себя «Евгением Онегиным», которого знаю наизусть, но всё равно перечитываю раз за разом, как «Мертвые души» Гоголя или «Бравого солдата Швейка» нашего чешского побратима Гашека.

Но поезд, откуда поезд? И паровоз? «Наш паровоз, вперёд лети!»

К шести вернулись Лиса и Пантера. Как пишут в сочинениях пятиклассники, «усталые, но довольные». Им явно нравится быть в центре событий, а более всего — принимать в этих событиях участие. Жизнь кипит! И они кипят!

— Чижик, нас выбрали!

— Выбрали? Куда?

— Делегатами! На съезд!

— Поздравляю! А кто же вас выбрал?

— Меня — от нашей организации, Чернозёмской, — сказала Лиса.

— А меня — от творческих союзов, — сказала Пантера.

— Что может быть лучше!

Съезд, восемнадцатый съезд комсомола, откроется двадцать седьмого октября, и сейчас по всей стране выбирают делегатов. Лучших из лучших. Ничуть не удивительно, что Надежду и Ольгу послали на съезд. Заслужили.

— Ты не завидуешь? — спросила Ольга.

— Белой завистью, — ответил я.

— Тебя не выбрали из-за того, что ты зажал призовые, — прямо сказала Надежда.

— Возможно, — согласился я. И подумал: вот если бы каждому делегату съезда предоставили на выбор, три миллиона долларов, или делегатский мандат, что бы они предпочли, делегаты? Да только кто ж им такой выбор предоставит?

— Тебя ещё могут послать, — в утешение сказала Надежда.

— Не исключено, — уныло сказал я. Но не обманул.

— Ты что-то знаешь?

— Не знаю. Но считаю, что шансы получить вайлд-кард у меня очень велики.

— Вайлд-кард?

— То бишь пригласят, вернее, выберут в последний момент. Чтобы я прочувствовал и осознал.

Я и в самом деле так считал. Неучастие чемпиона мира в комсомольском съезде? Вряд ли. Очень даже вряд ли. Слишком уж бросается в глаза.

— И ещё, Чижик, — Ольга сказала уже другим тоном. Тревожным. — Нашли Петьку. Того, что с самосвалом.

— Нашли? И что он говорит?

— Он ничего не говорит. Он под поезд попал. Товарный. Тогда же, в ту ночь. Всё это время лежал в морге, неопознанный. А тут догадались проверить. Опознали.

— Под поезд, значит…

Я знаю, что ничего не знаю.

Но постараюсь узнать.

От комсомола Чернозёмской области нас было общим числом двадцать девять, моё включение в делегацию воспринималось как само собой разумеющееся. Меня — да не включить? Человека, за которого переживала вся страна, чью победу представили как торжество идей — да не включить? Без лишней скромности думаю, что подобное указание может дать только один человек. И он его не дал — то ли из высших соображений, то ли ему просто не до меня. И вот я здесь, смотрю на сцену.

Рассаживали делегации по территориальному принципу.

Мы, чернозёмцы, сидели чуть справа от центра зала. На поле эф пять, если представить зал шахматной доской. Места хорошие, жаловаться грех, всё видно, всё слышно.

Зал — взглядом объять трудно. Вот такой ширины, вот такой вышины, и в длину тоже очень недёшево. На сцене в центре огромный бюст Ленина на фоне то ли красного знамени, то ли комсомольского значка, справа — «РЕШЕНИЯ XXV СЪЕЗДА КПСС ВЫПОЛНИМ!», слева — «XVIII СЪЕЗД ВЛКСМ», всё заглавными буквами. На фоне этого великолепия люди в президиуме — а президиум был тоже грандиозным, в пять рядов, — казались маленькими. А уж мы им, тем, кто в президиуме, виделись, верно, и совсем крохотными. Коротышками Солнечного города.

Всё напоминало школьный утренник, только утренник грандиозный, вселенский, утренник на весь мир. Тому свидетельство и выступление Константина Устиновича Черненко, зачитавшего приветствие Съезду, и предоставленный комсомолу Кремлёвский дворец съездов, и четыре тысячи делегатов, и приглашенные гости из братских стран, и наряды действующих лиц, и радостное изумление, застывшее на этих лицах, и прочее, и прочее, и прочее.

А мне было скучно.

Нет, поначалу, когда объявили, что с приветственным словом выступит Черненко, я, как и все, встрепенулся: почему Черненко, зачем Черненко? Но Константин Устинович зачитал текст, написанный от лица Андропова. Поработал диктором. Почему не выступил сам Андропов, сказано не было. Ни ссылок на болезнь, ни ссылок на занятость, никаких других объяснений. Но прошёл слушок, что Юрий Владимирович якобы встречается с Дэн Сяо Пином. Дэн Сяо Пин хочет заручиться поддержкой нашей компартии и перевести Китай на рельсы дружбы с Советским Союзом. Китай — это Китай, большая политика. Огромная. И потому версия негласной встречи Андропова с Дэн Сяо Пином не вызывала отторжения. Даже место встречи называли — Читу. Впрочем, были сторонники Новосибирска и даже Владивостока, скрытность же объясняли тем, что у товарища Дэна есть в Китае серьёзные враги, и ему до времени приходится таиться.

Но кроме этого слушка, подтвержденного разве тем, что в газетах начали писать о возможном смене курса в Китае, интересного ничего не было. Во всяком случае, для меня.

Как не скучать, когда каждый из выступающих говорил примерно одно и то же: «Наш съезд начал свою работу с вдохновляющего отеческого напутствия родной Коммунистической партии. Яркая, глубокая по содержанию речь Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Юрия Владимировича Андропова на комсомольском съезде, Приветствие ЦК КПСС — новое свидетельство неустанной заботы Родины и партии о молодом поколении Страны Советов, о его настоящем и будущем».

Ну, раз услышать, ну, два, но так свое выступление начинал буквально каждый.

А все слушали внимательно и благоговейно. Ольга и Надежда тоже. И как иначе: съезд комсомола был высшим органом власти комсомола. Не Китай, но тоже большая политика, для нас так и неизмеримо важнее Китая: где мы, а где Пекин, далеко Пекин. Мы сейчас в месте, где творится история комсомола! Владимир Ильич выступил на третьем съезде, и его речь до сих пор изучают. Нынешняя же речь Юрия Владимировича, прочитанная Константином Устиновичем, тоже войдет в вечность, судя по тому, как высоко её ценят все ораторы.

Слово дали председателю ревизионной комиссии. Говорил он о деньгах, о больших деньгах. Но точных сведений я не услышал: доходы бюджета за отчётный период увеличились на шестьдесят два процента, в основном за счёт комсомольских взносов. Но сколько это в рублях — молчок. И далее о том, как важно вовремя уплачивать взносы, и, хотя в целом состояние со взносами удовлетворительное и даже хорошее, но кое-где у нас порой имеются недостатки, к примеру, в Астраханской области, Приморском крае и Казахстане. Нужно ещё активнее усилить контроль за своевременной уплатой членских взносов и отчетностью по ним, воспитывать у комсомольцев чувство высокой ответственности и дисциплины за неуклонное соблюдение требований Устава ВЛКСМ.

Мдя…

Услышал:

Не предъявят нам бухгалтерских книг. Ни прихода, ни расхода не назовут конкретно. Только «ещё лучше», «ещё больше» и «на одиннадцать и две десятые процента».

И я перестал следить за происходящим.

Но происходящее следило за мной, порой и буквально: к каждой группе был прикреплен куратор из московского горкома комсомола и, думаю, не только из него. Нам досталась симпатичная девушка Наташа, выглядевшая лет на двадцать восемь, а на деле ближе к тридцати пяти. Не меньше капитана, да. И вряд ли больше. Она еще в первый день провела с нами инструктаж, упомянув, что нам выпало великое счастье — быть участниками съезда, и главное для нас — не омрачить это счастье неразумным поведением. А потому — абсолютный сухой закон, душ принимать ежедневно, носки менять ежедневно, одеваться скромно, но достойно, никаких джинсов мальчикам и брюк вообще девочкам, вести себя скромно, и, главное, смотреть на неё, Наташу. Когда она аплодирует — аплодировать. Когда она аплодирует стоя — аплодировать стоя. Когда молчит — молчать. Когда кричит «Слава» — кричать «Слава!».

И улыбаться. Всегда. Не просто, а счастливо!

А вы как думали?

Наташа сидит вместе с нами, время от времени что-то пишет в блокнот. Нам каждому вручили блокнот в дерматиновой обложке, с памятным тиснением «XVIII съезд ВЛКСМ», и к нему авторучку, шариковую, на два цвета, красный и синий. В подарок.

Нас тут вообще окружили вниманием и заботой. Не только чернозёмцев, всех делегатов съезда.

Только сошли с поезда, а это было утром в четверг, как нам подали автобус. И доставили прямо в гостиницу «Заря». Заселили. Номера, правда, четырехместные, но мы не баре дремучие, а комсомольцы. Чуть-чуть пришли в себя — и на регистрацию. Мы ж не абы как, мы с мандатами. Номерными. «Товарищ Чижик Михаил Владленович избран делегатом на XVIII съезд ВЛКСМ от Чернозёмской комсомольской организации». Дата, подпись и печать.

Каждого делегата посчитали, выдали особый комсомольский значок, схему Москвы, десять почтовых конвертов с изображением Дворца съезда и надписью «XVIII Съезд ВЛКСМ» и те самые блокнот и авторучку. Но на этом подарки не кончились, на этом подарки только начались. При регистрации всем делегатам дали талоны на питание, три в день, на рубль, на рубль тридцать и на девяносто копеек в сутки. В любую столовую, в любое кафе заходи, питайся, и расплачивайся талонами!

И это еще не всё! Каждому вручили подарочный билет на покупку книг в магазине! Чернозёмцам достался магазин поблизости от Выставки Достижений Народного Хозяйства, с виду обыкновенный, но закрытый на спецобслуживание. А спецобслуживали как раз нас, делегатов съезда! И каждый делегат мог по билету выбрать книг на пять рублей! А какие там были книги! Жорж Сименон, Конан Дойль, Артур Кларк, Айзек Азимов, но пуще всего радовали молодогвардейские томики «Библиотеки советской фантастики», на пять рублей их можно было набрать много! А еще можно было купить, уже на собственные деньги, книги советских писателей, Маркова, Чаковского, Софронова и других выдающихся мастеров пера, как было написано в подарочном билете.

Мечта, которая сбылась!

Но и это не всё!

Каждый делегат получил приглашение уже в промтоварные магазины, мы, чернозёмцы, в сорок седьмой. И там совершенно свободно (по приглашению) делегат мог купить нижнее бельё, чулки и носки, рубашку, складной японский зонтик и фотоаппарат «Зенит Е» с объективом «Гелиос». Девушкам фотоаппарат вроде бы и ни к чему, большой, тяжелый, но некоторые брали. У кого были деньги, конечно. Всё-таки сто рублей — сумма немалая.

Так что улыбки на лицах были искренними, а отказ от спиртного для большинства не казался чрезмерной платой за пребывание в райских кущах. «Райскими кущами» назвала нашу жизнь в Москве передовая доярка Елена. Между прочим, награжденная орденом Трудового Красного Знамени.

В нашей делегации орденоносцев было трое: доярка Елена Максимова, комбайнёр Пётр Николаев («Знак Почёта»), и я. По указанию девушки Наташи мы все были при орденах, такой, значит, порядок во время Съезда. Ольга носила лауреатский значок, а остальные обходились особыми комсомольскими значками. Ничего, ордена — дело наживное.

Всех наших чернозёмских делегатов я узнал только в Москве, дома встречаться, к примеру, с той же Еленой не доводилось. А вот Лиса и Пантера знали всех коротко, не раз и не два виделись в райкомах. Они активные, Лиса и Пантера.

Мы, понятно, и талоны на питание, и подарочные билеты в книжный отдали старосте нашей делегации, Ангелине, старшей пионервожатой нашей школы, тоже избранной на съезд. Распорядится по своему разумению. Нам они ни к чему, мы — зажравшиеся. То есть для других — у Чижика, мол, своя квартира, Оля живет у отца, а Надя — с ней вместе. А доступ к книгам у нас неплохой, мы же и сами в Союзе Писателей, Надя и Ольга. А Чижик книги читает по обязанности, он — первый читатель «Поиска».

Поверили, нет, но талоны и пригласительные билеты взяли.

Такое внимание, такое обилие подарков ещё и потому, что съезд на самом деле проходит в режиме экономии. Не парадокс. Просто сначала планировали созвать съезд в апреле, а в октябре отпраздновать шестидесятилетие комсомола. А потом решили совместить, не два всесоюзных мероприятия, а одно. Отсюда и экономия, большая экономия.

Двадцать седьмого приветствие от лица Андропова и всего Центрального Комитета партии зачитал Черненко, а затем долго-долго шли приветствия от участников и гостей съезда. Однотипные. «Я удостоилась великой чести услышать речь товарища Юрия Владимировича Андропова, а сейчас и самой выступить на нашем съезде…», и так далее. Ну, правильно. Удостоилась. Четыре минуты на самой главной трибуне страны. Одни пионеры порадовали, показав себя достойной сменой.

Двадцать восьмого с отчетным докладом выступал Пастухов, первый секретарь Московского горкома комсомола. За отсутствием Тяжельникова, да. Тяжельников теперь в Румынии. В докладе Тяжельников не упоминался ни разу. Тон был обычный — сделано немало, но нужно работать ещё лучше, ещё активнее. После Пастухова пошли выступление делегатов, но я их не слышал: меня Севастьянов пригласил в Центр Управления Полетом. Космонавты на орбите уж очень хотят поговорить со мной.

Записка в Президиум, просьбу космонавтов уважили, и Севастьянов на «Чайке» отвёз меня в ЦУП, Центр Управления Полётами.

— А у тебя машина есть, Миша? — спросил он по дороге.

— Нет, Виталий Иванович. Сейчас нет.

— Что так? Трудно купить, тебе, чемпиону?

— Купить нетрудно. Но у меня была машина, «ЗИМ», да недавно самосвал выехал на встречку внезапно. Теперь машины нет.

— А сам-то?

— Совершил маневр расхождения, но не полностью. Четыре ребра треснули, заживают. А «ЗИМ» побило сильнее, заднюю часть практически всмятку.

— И что? — Севастьянов явно любил слушать, а не говорить.

— Купил его, «ЗИМ», один увлекающийся человек, умеющий кашу из топора сварить. Он и машину восстановит, со временем. Возможно. А я куплю что-нибудь другое. Вот эта «Чайка», Виталий Иванович, твоя? — после Багио мы с Виталием Ивановичем на «ты», почти как однополчане.

— Нет, служебная. У меня «Волга», двадцать первая. Сначала был «Москвич», четыреста восьмой, а после первого полёта поменял на «Волгу», и привык. Бегает хорошо, просторная, послушная, от добра добра не ищу. А «Чайка» — это у Терешковой. Белая, одна такая на страну. Увидишь, знай — Валентина едет.

— Увижу — узнаю.

Сеанс связи со станцией «Салют-6» — «Союз −31» прошел, как здесь говорят, штатно. Ковалёнок и Иванченков поздравили меня с победой и сказали, что каждый день ждали новостей из Багио. Я в ответ сказал, что в Багио следил за нашими полётами, и восхищён мужеством и героизмом космонавтов. Рассказал немного и о городе Багио, и о матче, и о планах на будущее — сыграть на чемпионате страны.

Вышло немного казённо, но наш сеанс записывало телевидение, что обязывало к определенному стилю.

Расставаясь — станция выходила из зоны связи — я пожелал космонавтам успешного возвращения, а космонавты еще раз поздравили меня, теперь уже с наградой.

Я лицо сохранил, не стал спрашивать, с какой наградой. Насчёт «Трудового Красного Знамени» никто не заикался, а я и не спрашивал. Зачем спрашивать-то? Я получил чемпионский титул и три миллиона в придачу, чего же боле? Свет решил, что я и без того счастлив, обойдусь без нового ордена. Ну, и обойдусь.

Севастьянов остался в ЦУПе, а меня отвезли в Кремлевский дворец съездов уже на «Волге», «ГАЗ — 24».

Присматриваюсь, да. Хорошая машина.

Подоспел. К самому концу, но подоспел, чем заслужил поощрительную улыбку Наташи. У них, у кураторов, тоже, думаю, соревнование: победителем будет тот, в чьей группе никто не манкировал съездом.

Никто и не думает. С пониманием ведь отбирали делегатов, не абы как. Но могут заболеть от восторга.

По окончании нам, чернозёмцам, дали билеты в театр Ленинского комсомола, «Сержант, мой выстрел первый», Володарского. Интересно, но мы не пошли. То есть все наши пошли, надеюсь, а мы, то есть я, Лиса и Пантера — нет.

У нас тоже совмещение. В субботу мне исполнилось двадцать четыре. Дата некруглая, хотя если считать дюжинами, то значимая. И отмечать её мы решили в Центральном Доме Литераторов. Пригласив, понятно, сорок человек этих самых литераторов. Не очень экономно, даже совсем неэкономно, но нужно же отметить и день рождения, и шахматную корону, и просто поговорить с нашими авторами, и с авторами не не нашими. Сегодня он не наш автор, а завтра, глядишь, и наш. Всякое бывает.

Отметили на славу. На тысячу двести шестьдесят четыре рубля семьдесят три копейки. Знатно погуляли. Думаю, с пользой для дела.

Вернулись, и я по привычке включил телевизор. «Время», конечно, мы пропустили, однако новости следует посмотреть, вдруг да вдруг. Я каждый день смотрю или слушаю. Не прозвучит ли скорбное известие? Нет, не звучит.

Показывали спортивную гимнастику, а за ней и новости. О съезде сказали. О том, как чемпион мира Михаил Чижик говорил с космонавтами, не только сказали, но и показали. Полностью. И фразу Ковалёнока о моей награде не вырезали.

— Это о какой награде сказал космонавт? — спросила Ольга, когда я выключил телевизор.

— Вот и серьезные люди задумаются, это о какой награде? Чем наградили Чижика за победу, за очень важную победу? Ничем? А почему? Что изменилось, он или мир? Что случилось?

— Это ты подстроил?

— Думаю, Севастьянов. Он же председатель Шахматной Федерации. Если меня обнесут наградой, то это и ему обидно, и всей шахматной федерации. Люди старались, выводили меня в чемпионы, им, верно, тоже что-то положено.

— Ну-ну. Шахматистов на кривой козе не объедешь!

— Мы такие, — подтвердил я.

— И ты получишь «Трудовое Знамя»?

— Не знаю. Возможно. Отказываться не буду, неприлично. Хотя после ордена Ленина получить «Трудовое Знамя» — это как чемпиону мира выиграть первенство республики. Ну ладно, страны.

— Но ты же будешь играть на первенстве Союза.

— В последний раз.

— Это почему в последний?

— Синдром отличника. Я выиграл четыре первенства. А хочу пять. Отличник же.

— И дальше не станешь играть?

— На чемпионатах страны точно не стану.

На том второй день съезда и завершился.

И вот сегодня третий.

Самый важный. Подошли к голосованию.

— Предлагается выбрать членами Центрального Комитета… — и зачитывается список. Вот так безлико — «предлагается». Кем, почему? Неважно. Если обсуждать каждую кандидатуру, съезд затянется на недели.

Бабах! Ольга Стельбова!

Список утвержден. Единогласно.

— Предлагается выбрать кандидатами в члены Центрального Комитета… — и опять список.

Бабах! Михаил Чижик!

— Предлагается выбрать в Центральную ревизионную комиссию… — и еще один список.

Бабах! Надежда Бочарова!

Потом состоялись собственно выборы. Каждому дали бюллетени с фамилиями, только-только включенными в список голосования. Кураторы и раздали. Нам — Наташа. Отпечатаны эти бюллетени были минимум позавчера, но оно и понятно.

Голосуем тайно. Нет, никаких кабинок, просто каждый ставит галочки «за». Или «против». Но никто не подглядывает, конечно. Бюллетени мы вернули Наташе, и та их отнесла Куда Нужно.

Пока избирательная комиссия считала голоса, был объявлен перерыв. В Банкетном Зале — фуршет. Всякий делегат мог взять бутерброды с любительской колбасой, с ветчиной, с сыром и с салом. И напитки — ситро, минеральная вода и томатный сок. Всё, понятно, бесплатно, не в счёт талонов. Праздник же!

Ждали полтора часа. Нет, я не ждал, я был занят. Сюрпризом. Девочки знали, что за сюрприз, но никому не говорили, иначе что за сюрприз?

Наконец, нас позвали в зал.

Огласили результаты голосования.

Андеасян — избран единогласно.

Волобуева — избрана единогласно…

Стельбова — единогласно… Чижик — единогласно… Бочарова — единогласно…

Все — единогласно. Это комсомол, а не клуб одиноких сердец.

А теперь — концерт!

Концерт не сюрприз, концерт в программе.

Слушаем.

Слушаем.

И, наконец, последний номер. Тот самый сюрприз. Его я задумал в январе, с Пахмутовой и Добронравовым поговорил в феврале, с ЦК Комсомола — в марте, с остальными участниками — в мае, а получил их окончательное согласие, когда стал чемпионом.

— Премьера песни. Музыка Александры Пахмутовой, слова Николая Добронравова! — объявляет ведущий. После короткой паузы. — Исполняет ансамбль «АББА» и Михаил Чижик!

И мы исполнили!

Вид за окном и манил, и пугал. Девочки не зря сказали: если долго вглядываться в Кремль, Кремль начинает вглядываться в тебя.

Он и вглядывается, да. Как рентгеном просвечивает, проникая в самую суть: кто ты? на что годишься? не пора ли тебя съесть?

Многие и не прочь, чтобы их съели, переварили и усвоили, видя в том способ стать частицей чего-то настолько великого, что и жизни не жаль. Сами прыгают на сковородку. В надежде, что после ассимиляции станут мозгом страны. Ага, ага. Непременно мозгом, непременнейше, архиважнейшая задача сегодняшнего дня — стать мозгом страны!

И, попав в кипящее масло, караси прыгают весело и бодро — ну, так видится со стороны. Остальные смотрят и завидуют: как повезло тем, кто уже там! Когда же придёт настоящий день, а с ним и наш черёд?

Я на сковородку не торопился. Да я и не рыбка, я птичка. Не только прыгать, летать умею. Безо всякого кипящего масла.

Будучи кандидатом в ЦК комсомола, я имел право голосовать на выборах аппарата. Правда, голос мой был совещательным, то есть фактически не весил ничего. Но я всё-таки поприсутствовал, чтобы проникнуться духом времени.

Первым секретарем был избран Пастухов. Сорок пять — дядя юным стал опять. Да, вожаку комсомолии сорок пять, но разве это возраст? Только-только зрелость подступает. Тяжельникова тоже в сорок пять выбрали. А вот Павлова — в тридцать. То есть тенденция к смещению возраста от молодости к зрелости очевидна.

С нами говорили приветливо. Интересовались, чем бы мы, собственно, хотели заняться.

Я ответил прямо, что считаю своей первоочередной задачей подготовку к матчу-реваншу. Шахматная корона должна остаться у нас, и никак иначе!

Меня выслушали благосклонно, одобрили, и обещали всяческую поддержку в достижении желаемого результата.

Лиса с Пантерой — другое. С ними обсуждали раз, обсуждали два, и продолжают обсуждать. Всерьёз и долго. Вот и сейчас они в кабинетах власти. Решают судьбу. Ну, правильно, «все выше, и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц!» Чижик уже чемпион, миллионер, орденоносец, трудно придумать что-то новое. А девочкам нужна биография.

Кстати, об орденоносцах: нет. Не слыхать насчёт «Трудового красного» (кстати, некоторые острословы так величают портвейн «777» и прочие дешёвые вина красного цвета). Не то, чтобы я беспокоился и переживал, но собственную позицию нужно знать досконально. Сама награда не делает человека другим, но отношение к ней — делает. «Владимир третьей степени», «Анна» на шее, «Кавалер Золотой Звезды» — этапы большого пути, да.

«АББА» вернулась в Европу, продолжать гастроли. Но мы всё-таки записали песню Пахмутовой в студийных условиях. И да, подписан договор на выпуск в Советском Союзе «Пустыни», специальное издание. Так что удачно съездили — и Москву посмотрели, и на главной сцене страны выступили, и альбом попадёт на советский рынок.

Ладно.

Я послушал полуденный выпуск последних известий. В стране всё спокойно. И мне бы успокоиться. Не звонят, не вызывают, не приезжают — так это же прекрасно! Я ведь не таинственный доктор Магель, исцеляющий недужных добрым словом и чудо-кефиром — была у меня такая книжка в далёком октябрятском возрасте. Немецкая, довоенная, детская, красивая, я любил её рассматривать и мечтать, как даю этот кефир дедушке Ленину, и он, мудрый, задушевный и простой, сразу поправляется. Дальше этого мечты мои не шли, выздоровел, и довольно, ясно же — со здоровым Лениным придёт всеобщее счастье, которое вообразить никому не по силам. Даже мне.

И я отправился в Спорткомитет.

Миколчук встретил меня почти сердечно. Предложил чаю, индийского, со слоном.

— Знаю, знаю, Михаил Владленович, что вы поклонник зелёного, но эта партия — просто необыкновенно хороша. И вкус, и запах, и бодрит необыкновенно. Выпьешь чашку — и словно на пять лет молодеешь!

— Мне молодеть пока рано, — сказал я, но чай попробовал. Да, неплохой. Скорее даже, хороший.

Мы пили неспешно, говорили о пустяках, не желая портить чаепитие. Но вот чашки опустели, и начался серьёзный разговор.

— Мы получили предложения от ФИДЕ по месту проведения, — сказал Миколчук. — Свои кандидатуры выдвинули Амстердам, Берлин, Буэнос-Айрес и Монреаль. Мы должны выбрать три города в порядке предпочтения. То же сделает и противная сторона. А ФИДЕ, сопоставив наши ответы, объявит победителя.

— Условия?

— Условия на этот раз одинаковые, ФИДЕ решило в порядке эксперимента установить единые требования. Три миллиона долларов. Два — победителю, один — побежденному. Это чистыми, доля ФИДЕ выделяется отдельно. Матч из двадцати четырех партий, победит тот, кто наберет двенадцать с половиной очков. При равенстве, двенадцать — двенадцать, чемпион сохраняет звание.

— Замечательно. Михаил Моисеевич давно предлагал вернуться к этому формату.

— Матч должен начаться в первую неделю сентября.

— И это хорошо. Но у меня вопрос. А Берлин — какой? Западный, Восточный?

— Западный, естественно. Три миллиона долларов для наших друзей в Германской Демократической Республике — сумма неподъёмная.

Я задумался. Не о месте будущего матча, а о том, почему для Западного Берлина три миллиона — подъёмная, а для Восточного — неподъёмная. Ответ напрашивался: с жиру бесятся буржуины, из штанов выпрыгивают, пытаясь доказать, что их экономика эффективнее, позволяет такие траты. А социалистическим странам ничего никому доказывать не нужно, и так всем понятно: мы — впереди! И деньги тратим на спорт массовый — бесплатные спортплощадки, секции, школы олимпийского резерва. К чему при социализме миллионы, что на них купит человек социализма?

Я представил наш чернозёмский универмаг, наш чернозёмский гастроном, наш чернозёмский «Дом Книги» и утвердился во мнении: миллионы — ни к чему. Если есть дом, дача и автомобиль, десяти тысяч в год вполне достаточно. Исходя из разумных потребностей.

— Тогда ответ напрашивается. Берлин, Амстердам, Буэнос Айрес. В таком порядке.

Миколчук кивнул:

— Мы тоже так считаем. Можно жить в нашей части Берлина, а на партию ездить в Западный Берлин.

— Отлично! — согласился я.

И в самом деле, почему нет?

— Теперь о плане подготовки. Каков он будет, ваш план, Михаил Владленович?

— В декабре сыграю на первенство страны, весной — какой-нибудь турнир, желательно в Чехословакии, Польше или Германской Демократической республике, а лето целиком посвящу теоретическим изысканиям и общефизической закалке. Где-нибудь на высоте километр-полтора. Кисловодск подойдёт.

Миколчук, пока я говорил, записывал в блокнот, чекистской скорописью.

— А кого бы вы хотели видеть рядом с собой?

— Я думаю, что это решу весной, по обстоятельствам. Если пользоваться помощью одних и тех же людей, легко стать предсказуемым, потому я думаю обновить штаб. Или вовсе отказаться от него.

— Отказаться?

— Да, не хочу обременять людей. То есть технические помощники, конечно, понадобятся, секундант-администратор, распорядитель. Ну, и тренеры по физической подготовке и медицинскому сопровождению. Они, надеюсь, останутся прежними. Впрочем, это буду решать в мае, не раньше.

— Кстати, — Миколчук сделал паузу, как мхатовский артист. Потом продолжил:

— У вас был конфликт с Наной Гулиа, не так ли?

— Не конфликт, скорее, недоразумение.

— Вы слышали её последнее заявление?

— Я и предпоследнего не слышал. Женские шахматы, признаюсь, вне моих интересов.

— Она заявила, что женские призовые должны быть равны мужским. И на турнирах, и на матчах за корону.

— Возможно, так и будет — когда женские шахматы будут привлекать столько же внимания, сколько и мужские.

— Она считает, что нынешние чемпионы должны делиться с женщинами — если они джентльмены.

— Интересный манёвр. Помнится, в Дортмунде она хотела, чтобы я поделился с ней очками.

— Но вы не поделились?

— С чего бы это вдруг? Сумеет сделать ничью — пусть делает. Сумеет победить — пусть побеждает. Если она решит вызвать меня на матч, что ж, я готов. На звание абсолютного чемпиона Советского Союза — если мне, разумеется, удастся победить на предстоящем первенстве.

— Не думаю, что это осуществимо, — сказал Миколчук. — Нана Георгиевна вышла замуж.

— Разве это помеха?

— Она вышла замуж за гражданина Израиля, Бенедикта Хольцмана, знаете такого?

— Не припомню.

— Это шахматист, мастер, но не первого эшелона. Рейтинг две тысячи четыреста шестнадцать.

— Неплохой, — ответил я осторожно. — Для мастера — совсем неплохой. Но не мой уровень. Я с ним не встречался.

— Хольцман — поклонник Наны Гулиа, и после завершения турнира в Афинах, где Гулиа играла с мужчинами и заняла третье место, они объявили, что сочетались браком. Теперь Гулиа будет жить в Израиле, играть за Израиль, представлять Израиль.

— Любовь, — ответил я неопределённо.

— Да какая там любовь! Этот Хольцман — удачливый предприниматель, миллионер.

— Миллионеров тоже порой любят.

— Да, за их миллионы, — тут он спохватился, или сделал вид, что спохватился. — Разумеется, к присутствующим это не относится.

— Разумеется, — согласился я.

— Так что если у вас были опасения относительно приёма в Грузии, можете быть уверенными — число поклонников у Гулиа резко уменьшилось. Променять Грузию на Израиль — такое не прощается.

— Какие опасения? Думаю, все давно разобрались, что к чему. Мне пришло много поздравлений из Грузии, в гости зовут, адреса шлют. Будем лобио кушать, вино пить, песни петь! Я и не прочь, люблю грузинские застольные песни.

Шёл я по улицам, шёл, стараясь привыкнуть к Москве, проникнуться, представить себя москвичом. Пора, пора. Жизнь того требует: находиться в Москве. Не беда, что приезжий — таких москвичей чуть не половина. И нет выше счастья, чем получить московскую прописку, а если к ней еще и квартиру — тогда и вовсе полное блаженство, на год, на полтора. Потом душа требует чего-то ещё, есть у неё такое свойство, у души — не довольствоваться достигнутым. Корыто, изба, терем, дворец, и так далее, история известная.

Но улицы не очень радовали. Чужие. И для меня безликие. Но и самый раскоренной москвич едва ли знает сотую часть Москвы — в смысле, хорошо знает, знает, как деревенский паренёк знает своё Горюхино.

Пустые раздумья прервал звук остановившейся машины, хлопанье дверцей.

За мной?

— Чижик!

Да, за мной. Но не те.

— Да, Владимир?

Из такси вышел Высоцкий. Бодрый и приветливый.

— Ты свободен?

— И без конвоя, как видишь.

— Тогда айда с нами, посидим, поговорим о делах наших скорбных.

В «Волге», кроме Владимира, сидели ещё двое, Валера и Веня, как представил их Высоцкий. Я их, конечно, узнал. Да любой бы узнал.

— Почему же скорбных? — я уже ехал, уместившись на заднем сидении, вместе с Валерой и Веней. Тесновато, но терпимо. В «ЗИМе» заметно свободнее будет, впрочем, я не ездил в «ЗИМе» пассажиром, разок или два разве.

— Хорошо, славных. У тебя же всё хорошо?

— У меня всё штатно, — ответил я перенятым у Севастьянова оборотом.

— Ну, конечно. Любовь, комсомол, и весна!

— Именно. Двенадцать месяцев в году.

Мы остановились у шестиэтажного дома на углу Горького и Страстного бульвара.

— Бывал здесь?

— Мимо ходил.

— А внутри?

— Нет.

— Тогда крепись! Тот еще гадючник, конечно, но гадюки все свои, а не чужие!

Гадючником он назвал ресторан ВТО. Мне понравился интерьер — чисто, уютно, приветливо.

Видно, гадюки — это относилось к посетителям, к дружной актерской семье. Ну, насчет межактерских отношений я знаю многое. Хотел бы не знать, но когда родители артисты, изнанку красивой жизни познаешь с пелёнок, нечувствительно.

Сели. По дневному времени людей умеренно. Нет, патрулей не видно, да у артистов сейчас как раз и нерабочее время, спектакли-то начинаются вечером. Потому ешь, пей, отдыхай спокойно, никто не спросит «Гражданин, почему не на работе?»

Заказали всякого разного. Нет, не много. Артистам нужно форму держать, физическую тоже. Поджарка по-деревенски, филе селедки под соусом, графин водки, и всё. Большой графин,

«На четверых», сказал Владимир официанту.

Сначала просто ели, видно, проголодались люди.

Потом пошли разговоры. Но спрашивали больше меня.

— Песня? Мы ее подготовили заранее. Я написал оркестровку, потом шведы её немного озападнили, записали на студии, приехали с минусовкой в Москву. Так и пели, на сцене. Ну, а потом записали вокал на студии, «Мелодии», выпустят миньон. Когда — не знаю. Вместе со специальным изданием «Пустыни» Но ту же запись «АББА» может выпустить синглом у себя, по договору.

— И выпустит?

— Обязательно. Вопрос в тираже. Прорабатывается.

Поджарка была хороша. Не высший класс, но первый определенно. Высшим она, возможно, была бы под водочку, но я заказал себе «боржоми».

— Мне в декабре играть в Тбилиси, на первенство страны. Вот и готовлюсь, — ответил я.

Никто не возражал: глоткой меньше — глотком больше. Тремя глотками. Каждому.

А Высоцкий всё расспрашивал о «Пустыне», что и как. Сколько мне это принесёт.

— Итог подведу по итогам года. Думаю, сумма будет нестыдной, но конкретно пока не знаю.

— И как же ты со шведами задружил?

— На прочной взаимовыгодной основе. Матч с Корчным в Стамбуле граде — реклама, матч за корону в Багио — реклама в квадрате. А то, что я стал чемпионом — реклама в кубе. Ну, и вообще, публике нравится, — сказал я, приняв вид скромный и смущенный. — Советский Союз, Россия, русское теперь в моде. Потому «Пустыня» и в записи расходится, и турне успешное.

— Но ты-то не там, не гастролируешь.

— Я не певец. В студии или на сцене три минуты спою, а дальше батарейка садится. Да и вообще не моё это. Есть кому петь. И в «Пустыне», и вообще.

— А пенёндзы?

— А что пенёндзы? За пластинки мне идут отчисления как автору, плюс за арию Улугбека. А за концерты — просто авторские. Вот и набегает.

— А ВААП? Сколько оставляет?

— Я с ВААПом не работаю. Это если в двадцати странах, сорока фирмах, тогда, может быть и есть смысл, а у меня индивидуальный контракт. С одной стороны я, с другой «АББА». Для ВААПа места нет. Зачем мне ВААП?

— А налоги?

Этот пристальный интерес к моим делам меня заинтриговал. Сам Владимир Семёнович интересуется, или поручил кто? У меня от власти секретов нет, и потому я ответил честно:

— Моими делами занимается шведский юрист, дока в подобных делах. Имеет личный интерес, и потому старается. Ну, а другой юрист, австрийский, его контролирует. Доверяй, но проверяй. Ты лучше расскажи, чем сам занимаешься?

— Да вот, снимаю кино и снимаюсь в кино, — сказал он небрежно. — Многосерийник, телевизионный. Не «Семнадцать мгновений», но где-то рядом.

— То есть ты режиссер?

— Неофициально.

— Поздравляю!

Мы еще поговорили о том, о сём.

— Тебе машина не нужна? — спросил вдруг Высоцкий.

— Присматриваюсь, — признался я.

— Я тут думаю свой «Мерседес» продать, не хочешь взять? Хороший, почти не битый, недорого возьму, если валютой.

— «Мерседес» для меня перебор.

— Он один такой, на всю страну. То есть два, у меня и у Брежнева, но брежневский сейчас на приколе, в гараже.

— Вот именно. Все будут думать, что это ты в «Мерседесе». Прибегут автографы просить, сфотографироваться, а увидят, что это я — и расстроятся. Еще шины проколют, стекла побьют, как самозванцу. Нет уж. Я что-нибудь попроще возьму. Потом.

Пришла пора расставаться.

— Ох, — сказал Высоцкий, похлопывая себя по карманам. — Я, кажется, бумажник забыл.

— Как же это ты, Володя? — укоризненно сказал Валера.

— Мы так на тебя надеялись, — подхватил Веня.

— А ты поищи, поищи получше, — сказал я. — У тебя там, я знаю, в кармане-то с правой стороны прореха, так в прореху-то, верно, как-нибудь запали рублей двадцать, или около того.

Счет подали на шестнадцать рублей.

— Нет, право, и в прорехе нет, — ответил Высоцкий.

— Ну, всё равно. Я ведь только так. Москва есть Москва. У тебя, да у всех вас, поди, здесь неограниченный кредит, вы люди известные, вас знают хорошо. А меня нет, — я взгрустнул, достал из кармана пятерку. — Вот моя доля, с чаевыми. Было приятно посидеть.

Высоцкий не выдержал, рассмеялся.

— Говорил же я, Чижика голыми руками не возьмёшь!

Все сбросились по пятерке, на том и закончилась наша встреча.

А дома меня ждали Лиса и Пантера.

— Чижик, у нас новости. С каких начать?

— С самых-самых.

— Чижик, нас переводят!

Киевский торт, приготовленный в Москве, совсем другой, нежели сотворённый в Чернозёмске. Не вкуснее, нет. И не хуже. Просто другой. Настоящий «Киевский» следует покупать в Киеве. «Пражский» — в Праге. В Москве же, говорят, есть торт «Москва», но чтобы его попробовать, нужно идти в ресторан «Белград», такая вот ситуация.

Но мы никуда не пошли. Сидели за столом у себя дома.

— Кушай, Чижик, кушай торт. У нас только он. И кефира две бутылки, а больше ничего нет, — сказала Лиса.

— И не нужно. Ужинать вредно. А на обед у меня была поджарка по-деревенски. И филе селёдки под брусничным соусом.

— Это где ж ты ел поджарку?

— В ресторане ВТО.

— И каким ветром тебя туда занесло?

— Ветром по имени Высоцкий. Зазвал он меня, ну, а я не против.

— Чего это он?

— От широты души.

— Высоцкий сейчас в фильме снимается. По Вайнерам, — сказала Ольга. — Говорят, хороший фильм будет.

— Он рассказал, что и сам играет, и сам режиссёр.

— Верно говорит. То есть главный там Говорухин, но и Высоцкий тоже… Мы вот думаем… — она запнулась.

— Что думаете?

— Нам предложили…

— Нам предложили экранизировать «Дело о Лунном Звере», — докончила за Ольгу Надежда.

— В каком смысле — вам?

— Нет, снимать, конечно, будем не мы. Но сценарий по нашей повести, — ответила Ольга.

«Дело о Лунном Звере» — это повесть, написанная Джошуа Мозесом, то есть Лисой и Пантерой. В духе мистических страааашных историй с детективной подкладкой. А Джошуа Мозес — перебравшийся в СССР американский негр, ему мистика дозволяется, как часть народной африканской культуры. Повесть эта вышла не в «Поиске», а в «Юности», и привлекла внимание, похоже, не только читателей обыкновенных, рядовых, но и тех, кто могут принимать серьёзные решения. Такие, как осуществление экранизации.

— И эту новость вы, девочки, предлагаете запить кефиром?

— Чаем, Чижик, чаем!

Я посмотрел на девочек.

— Нет, мы не беременны, — засмеялись обе. — Просто договор не подписан. Как подпишем, так сразу в «Москву» пойдем. Или тебе ресторан ВТО больше глянулся? Или ЦДЛ?

— Разберемся, — сказал я. — Так что вы думаете насчёт Владимира Семёновича?

— Насчет Владимира Семёновича мы думаем пригласить его снимать фильм.

— А не рискованно? Сегодня за обедом он граммов сто пятьдесят выкушал, как я — ложку рыбьего жира.

— А в картине будут два режиссера. Для подстраховки. Зато представь: режиссер — Владимир Высоцкий! Это имя, это афиша, это касса!

— Всё-то у вас продумано.

— Да, мы такие. Стараемся.

Я доел свой кусок торта. Если есть регулярно, то можно привыкнуть и к московскому Киеву. Возможно, встреча с Высоцким вовсе не случайна. Возможно, он хотел поговорить со мной о фильме, но, увидев, что я не в курсе, передумал. Нет, он не следил за мной, конечно.

Но кто-то знал моё расписание. И сообщил Владимиру Семёновичу. Паранойя? Пусть.

На успех у девочек чутьё хорошее. Если им не будут ставить палки в колёса, а, напротив, будут помогать (как не помочь, особенно Ольге Стельбовой), то получится интересный фильм.

— А ты бы, Чижик, мог написать для фильма музыку.

— Я? Для фильма с Высоцким? Да вы смеетесь!

— Высоцкий споёт две песни. Одну шутейно-простецкую, даже немножко хулиганскую, другую душевную, патриотическую. А ты напиши закадровую музыку, такую, чтобы мурашки по всему телу. И внутри тоже. В духе «Пустыни», где безлунная ночь.

— Я попробую.

— Не нужно пробовать, нужно написать.

— Ладно. Когда покажете отснятый материал, я проникнусь и напишу.

— Слово?

— Договор. Подпишем договор, так куда я денусь?

— Только учти, много тебе не заплатят. Привык миллионы сшибать с дикого Запада, здесь всё иначе.

— Тем хуже для Запада, — ответил я.

— Чем же хуже? — удивилась Надежда.

— У них в искусство идут ради больших денег. Десятков, сотен тысяч, а лучше миллионов. Яхты, виллы, даже личные самолёты. А у нас — только по зову души. Приносить людям радость — вот зачем идут люди в искусство. И пусть «Звёздные войны» собирают по миру вагоны денег, наши фильмы душевнее, чище. Поэтому и в миллионном Нью-Йорке, и в маленькой кенийской деревушке, и в австралийском буше люди охотнее пойдут смотреть наш советский фильм, чем очередную поделку Голливуда.

Девушки посмотрели на меня с подозрением.

— Кстати, о Нью-Йорке. Мы получили письмо. Нас хотят перевести на английский и опубликовать в журнале «The New Yorker», — Лиса передала мне листок бумаги.

И в самом деле, хотят. Вставную новеллу из «Тайны плантатора Иглесиза», небольшую, как раз под формат журнала. Просят разрешение и сведения о том, кто скрывается за псевдонимом Джошуа Мозес.

— Большая честь.

— Ты думаешь?

— Наших они не жалуют. Кажется, публиковали Набокова, да какой же он наш? И Бродского, который, в общем-то, тоже теперь не наш. Стать с ними в один ряд…

— С эмигрантами-то?

— Александр Алехин тоже числился в эмигрантах, а сейчас — великий русский шахматист. Не в паспорте дело. Джошуа Мозес — тоже эмигрант, только в другую сторону, и это важно. Пусть видит Америка, что не только туда, но и оттуда.

— А как насчет псевдонима?

— Интригуйте. Мол, автор по личным причинам не желает раскрывать подлинное имя. Но у вас, как у работников «Поиска», есть полная доверенность на ведение дел от его имени. Нотариально заверенная, и тому подобное. Так об этом переводе шла речь?

— Не только, — девочки говорили твёрдо, но видно было, что даётся им это не просто. — ЦК комсомола собирается перевести «Поиск» в Москву. В смысле — редакция будет здесь, в столице. В составе «Молодой Гвардии».

Я это ждал, я это предвидел, я к этому готовился, но всё равно стало больно. Не сколько за себя, сколько за наш Чернозёмск.

Года два-три назад я подарил как-то сельской школе пианино, «Петроф». Хорошее. Проверил, как его перевезли, как установили в актовом зале — ну, не зале, а зальчике, но для пианино это даже лучше. Настройщика обеспечил. И даже сыграл детишкам на встрече всякое разное — показать и возможности инструмента, и возможности человека.

А потом, месяца через три, ехали мимо с девочками уже по сельхозотрядовским делам, дай, думаю, загляну.

Заглянул.

А пианино-то нет. Нетути, как говорят в том селе. Директор школы забрал себе. Он, директор, даже и не смущался: дети такое ценное пианино только испортят, а у него дома оно в целости и сохранности. А надумает кто поиграть — пусть приходит, двери всегда открыты.

Ага, ага.

Я и сам, конечно, сплоховал, «Петроф», как же, смотрите, какой я добрый. Нужно было брать самое дешёвое, дрова, да ещё из комиссионки, а я раздулся от чувства собственного величия, ничего-де не пожалею для земляков! Но директор виделся мне человеком совершенно порядочным. Он и есть порядочный, на свой лад, и, возможно, поступил правильно, но обидно.

Вот и тут: журнал замечательный, гордость Чернозёмска (для многих любителей остросюжетной литературы Чернозёмск известен как город, в котором издают «Поиск») — а Москва хочет схрупать наше детище. Нет, не хочет, уже жуёт. Ей-де виднее, где журналу место. И ничего ведь не поделать: журнал — орган ЦК ВЛКСМ, вид собственности — государственная, и мнение всяких мелких пичужек не имеет никакого значения. Но очень обидно.

Видно, обида эта отразилась на физиономии — да я и не особо сдерживался.

— Не переживай, Чижик, не переживай. Мы всё сохранили за собой — и особый статус журнала, и должности: я остаюсь главным редактором, Надя — ответственным директором, и ты — особый редактор тоже, — сказала Ольга.

— Ну да, ну да. Генерал Петров на подводной лодке покинул Крым, приказав оставшимся бойцам продолжить боевые действия.

— Какой генерал? Это ты о чём?

— Ни о чём.

— Марию мы отстояли! — выложила козырь Лиса. — Она будет первым заместителем главного редактора!

— В Чернозёмске?

— Нет! — торжествующе сказала Пантера. — Ей дают квартиру в Москве! Двухкомнатную! Переедет вместе с Сусликом! Мы созванивались, она не только согласна, она рада!

Почему бы и не радоваться тётушке? В Чернозёмске они с Сусликом снимали жильё, а тут — двухкомнатная в Москве! Это не просто козырь, это козырный туз!

— И Суслик тоже рад!

Конечно. В Москве для него много больше возможностей для профессионального роста, чем в Чернозёмске, что есть, то есть.

— В общем, кругом одни плюсы, — ответил я.

— Так и есть. Ты и сам понимаешь.

— Понимаю. Только… Особый статус «Поиска» — это…

— Это нам сохраняют возможность использовать часть прибыли для материального поощрения!

— Понятно. А вот ещё, ты сказала, что ma tante будет первым заместителем главного редактора. Что значит — первым? А сколько их всего?

— Это же Москва, Чижик. Здесь иные масштабы. Штатное расписание увеличат, пока идёт обсуждение, но что больше — однозначно.

— Значит, теперь та самая часть прибыли будет размазываться на куда большую площадь, так?

— Ну, так.

— И потому размер премий снизится втрое-вчетверо?

— Приблизительно… — сказала Лиса. Та самая Лиса, которая считает до четвертого знака после запятой — и «приблизительно»!

— А тебе что, денег не хватает? — это Пантера.

— Мне-то хватает, девочки. Хватает.

— Нам тоже хватает. А о других не тревожься. Всё равно зарплата будет повыше, чем в «Юности» или в «Вокруг Света». Не в разы, как говорят в Чернозёмске, но повыше.

Мдя… Еще вчера она сказала бы «как говорят у нас», а теперь — «в Чернозёмске».

— Ты ведь понимаешь: концентрация сил в столице — процесс естественный. Смотри, половина авторов у нас — москвичи. Теперь им и нам решить любой вопрос можно и быстрее, и проще. То ж и ленинградцам — приехать в Москву им ночь на «Красной Стреле». Да отовсюду до Москвы ближе и быстрее. И почта до Москвы доберётся скорее. И телефонная связь, даже и международная, — это Лиса.

— Ты представь, что Гоголь бы не приехал в столицу, а после нежинской гимназии вернулся в Васильевку, занялся бы имением, вёл бы жизнь помещика средней руки, потихоньку почитывал бы журналы, а зимой, когда крестьянин торжествует, пописывал бы то да сё, «Вечера на хуторе» и тому подобное, не зная лично ни Пушкина, ни Аксаковых, никого. Разве это хорошо?

Я представил.

Николай Васильевич стоял посреди осенней зяби и распекал мужика:

— Ах, ты, рыло неумытое! Разве это работа? Это просто ужас что такое, а не работа! Да за такую работу тебя черти унесут, на кого детишек бросишь? На меня? Так у меня с этим делом строго, не забалуешь. Пороть я тебя не стану, к этому делу ты привычный, а вот наложу на тебя такой зарок, что все в селе будут знать, что ты заплатной! Вот так и знай! Заплатной!

Не так и плохо. Не хуже, чем жить в римских меблирашках. Даже лучше. Дома матушка, сестры займутся хозяйством. Сыт, обихожен, обласкан. А то и женится на хозяйственной девице, дочери генерала, взяв за женой приданое, душ этак сто или двести, и капитала преизрядно, и тогда заживет уже совершенным барином, и напишет все три тома «Мертвых душ» в три года, после чего засядет за «Души живые».

— Или Чехов: закончит университет и вернётся в Таганрог, разве хорошо?

И с Чеховым вышло неплохо: пользует таганрогских обывателей, беря за визит где рубль, где три. Женится на поповне, та будет с него пылинки сдувать, вязать ему носки, безрукавки и прочие тёплые вещи. А сочинять станет пьесы, понятные каждому, и все с оптимистическими финалами: Костя Треплев, оставив декадентство, перейдёт на весёлые водевили, Тригорин сделает Аркадиной предложение по всей форме, а сельским учителям царь пообещает повысить жалование до двойного. Потом.

— В Москву, в Москву, в Москву. Но вот мы и в Москве. Теперь осталось её покорить! — ответил я дурашливо.

— Будь уверен, мы не потеряемся.

— Всегда уверен.

Переместились в гостиную. До «Времени» было еще с четверть часа, и я включил радиоприемник.

Удачно: попал на запись из Дворца Съездов, а именно — на наше выступление с песней Пахмутовой.

Обозреватель «Немецкой Волны» говорил, что публичное исполнение песни, в которой Любовь ставится выше Комсомола, может свидетельствовать об изменении идеологической направленности в советской политике.

— Смешно, — сказала Ольга. — Делать далеко идущие выводы из текста песни.

— По одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал. Всякая жизнь — это огромная цепь причин и следствий, и природу ее мы можем познать по одному звену, — ответил я.

— Это… — сказала Лиса.

— Это Конан Дойл, «Этюд в багровых тонах», — подсказала Ольга.

— То есть ты, Чижик, считаешь, что «Немецкая Волна» права?

— И очень может быть. Поэты улавливают веяния времени задолго до политиков, и если Добронравов отдал приоритет любви, то…

— То это требовал ритм стихотворения.

— Именно. А ритм стихотворения отражает веление времени.

— Иными словами ты, Чижик, считаешь, что комсомол теряет свои позиции?

— Причем здесь я? Не я. Даже не Добронравов. Это говорит Поэзия устами Добронравова.

— Одна песенка погоды не делает.

— Согласен. Просто посмотрим за судьбой этой песни. И других песен. В любом случае, до эндшпиля еще далеко. Лет десять, я думаю.

— До какого такого эндшпиля?

— Я не «Немецкая Волна», гадать не стану. Всё может перемениться в любой момент.

— Именно поэтому ты слушаешь «Последние известия» и смотришь «Время»?

— Да, — честно ответил я.

Мы помолчали. Я выключил приёмник, но телевизор включать не стал. Если у вражьих голосов нет более важной темы, чем выступление на съезде комсомола ансамбля «АББА», значит, любимый город может спать спокойно.

Но нам спать рано.

— Что-то мы того… жирком обрастаем, — сказали девочки. И ладно бы только это. — Одеваться — и в сквер.

Вечерняя разминка. В сквере. Том самом, в котором девочки задержали Андрия Сливу.

И там, в сквере, я спросил:

— Что же это зажали медали?

— Какие медали?

— За Сливу. Ну, того побирушку, притворявшегося писателем, которого вы весной взяли. Эксгибициониста.

— Там всё серьёзно оказалось, Чижик. Куда серьёзнее, чем думали. Идёт следствие. Потом будет суд. Ну, а после суда, может, и медали появятся.

— Вот даже как…

И я с удвоенным усердием стал приседать. Сто присядов, сто подпрыгов. Потом — пантомима школы Antonio Ilustrisimo. И всё остальное.

— Нужно в какой-нибудь спортзал записаться, — сказал я уже дома, по возвращении.

— Не в какой-то, а в динамовский, — назидательно ответила Лиса. — Всё решено. На будущей неделе начнем занятия.

— И еще… А как с Ми, с Фа?

— Эк, спохватился. И тут всё решено. Бабушкам найдена работа, на половинную ставку. Бабушке Ка — в детском саду, бабушке Ни — в аппарате ВЦСПС. С марта месяца. В марте Ми и Фа пойдут в ясли. А на лето — в Сосновку, и мы будем там же.

— Как это вы всё продумали! — восхитился я. — Тогда еще вопрос, с транспортом.

— Нам будет положена служебная машина, — не без гордости сказала Лиса, — вот еще одно преимущество от перевода «Поиска». Плюс нас будет обслуживать таксопарк «С». Ну, и с обычными такси сейчас проблем нет.

Это понятно, зачем платить сорок копеек за посадку, а потом сорок копеек за километр, когда за пятачок метро перевезёт через всю Москву? Платят, конечно, но предложение такси по-прежнему превышает спрос.

— А там перегоним «Панночку» и «Ведьму» сюда, — закончили девочки.

Разумно. Никакое такси не заменит собственных колёс.

Мы еще поговорили о делах обычных, потом полюбовались ночным Кремлём. Ночью он казался Островом Будущего.

Оно, конечно, Стельбов устроил девочкам билеты в каюту повышенной комфортности. И обзор хорош, и обслуживание, и программа экскурсий этого круиза, и вообще.

Вот только название корабля смущает.

«Титаник».

База отдыха «Дубрава» роскошью не поражала. Да и не должна поражать. Принадлежит она управлению делами ЦК ВЛКСМ, а комсомол, даже в самых высших его проявлениях, должен чураться излишеств.

Никаких излишеств и нет. Двухэтажное здание, не старое, но уже видавшее виды, не мешало бы и подновить, асфальтовые дорожки растрескались, а местами и раскрошились, но в целом не хуже, чем на подобных базах лучших предприятий Чернозёмска. Когда выполним все решения двадцать пятого съезда партии, тогда и будем красоту наводить, а пока и так хорошо. Экономика должна быть экономной.

«Не ломай, не придётся чинить!» — придумал я наскоро лозунг повышенной бережливости.

Универсальный. Для школ, автохозяйств, спортивных площадок и ракетных войск стратегического назначения.

Довёз нас сюда самый обыкновенный автобус. Нас — это комсомольцев нового состава ЦК и кандидатов в таковой. Формально — на семинар «Задачи комсомола в свете решений съезда», а фактически — для «слаживания», как сказали нам в аппарате ЦеКа. То есть чтобы мы познакомились и пообщались в неформальной обстановке, притёрлись друг к другу, наладили горизонтальные связи (тут наиболее смешливые захихикали), приготовились к будущей совместной работе. В общем, из индивидуумов сложиться в коллектив.

«Он не горд и не спесив, он вписался в коллектив» — этот лозунг я приготовил для себя. Личного пользования. Для введения в заблуждение шпионов, диверсантов и неведомых врагов.

Я вовсе не собирался вписываться в коллектив. Комсомольская карьера меня не прельщала: я слишком хорошо знал судьбу вожаков. Особенно первых шести. Сейчас, конечно, подобное маловероятно. Ну, в Румынию пошлют работать, ну, в Монголию. Хотя… А быть на подхвате, вскипать по требованию, довольствоваться второстепенным — мне теперь как-то и неприлично. Как Куприну в шестьдесят семь лет вступать в Союз Писателей.

Но ведь вступил!

Утром мы — в смысле, комсомольцы-цекисты, — были на параде. Не в колоннах шли, а рядом с Мавзолеем стояли, среди тысяч других. Особая честь, да.

На участников парада светило солнышко, а мы оказались в тени Спасской башни. Свежо, небольшой минус, но если стоять, стоять и стоять — холодно. По счастью, мы утеплились: егерское бельё, купленное в Швеции, не давало замёрзнуть. А изнутри — ни-ни. Строго-настрого предупредили: никакого спиртного на Красную площадь не брать. Терпите! Зато мы взяли маленькие бутербродики с салом. Сработало. И потому мы, переминаясь с ноги на ногу, стояли и ожидали Выхода.

Когда руководители страны поднялись на трибуну Мавзолея, стало ясно: Андропова среди них нет.

Ну, нет, значит, нет.

Никаких предупредительных разъяснений ни в печати, ни по радио не было.

Годят.

От имени Центрального Комитета партии и Советского Правительства с праздником шестьдесят первой годовщины Великого Октября всех поздравил министр обороны Устинов. Ничего необычного, так и по протоколу положено. Но кто его знает, протокол? И среди присутствующих на Красной площади, и, вероятно, у телезрителей возникла идея: не Дмитрий ли Фёдорович займёт место Юрия Владимировича?

Мимо мавзолея шли доблестные войска, мимо мавзолея шли ликующие демонстранты, а мы терпеливо сносили морозец. Маленький, минус два-три, но уж больно всё это долго: прийти следовало за час с лишним до начала действа, таковы правила.

Я бы мог не пойти, малодушно сказавшись больным. Но миллионы советских граждан мечтают в этот праздничный день побывать на Красной площади, десятки, сотни миллионов! Как можно отказаться от подарка судьбы? И я не отказался.

Но вот демонстрация завершилась, и мы организованно стали расходиться. Очень организованно. Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели нам быстро покинуть площадь. Во избежание давки выпускали нас порциями небольшими, напутствуя «не задерживаться, не толпиться, не торопиться».

А мы торопились. Согреться.

О поездке на семинар нас, понятно, известили заранее, и нехитрый скарб свой мы принесли в пункт сбора тоже заранее. Поездка на две ночи, а многое ли комсомольцу нужно на две ночи? Самый пустяк. Но на Красную площадь следовало прибыть налегке, вот и озаботились о месте складирования. Не вдруг, не стихийно, а наш вожак, дядька Черномор сказал: вещи принести туда-то. Николай Черноморский, он в ЦК уже четыре года, знает всё и вся, и сейчас возглавляет наш десант. Как знать, вдруг лет через десять он сподобится высокой чести стать Первым Секретарем? Поэтому мы, новички, относимся к нему со всем почтением, как новобранцы к ветерану, прошедшему путь от Москвы до Берлина.

Дошли, взяли вещи, сели в автобус и поехали. Ехать недалеко, пятнадцать километров за окружной дорогой. И хорошо, что недалеко.

Пока ехали, присматривались друг к другу. Чуть не обнюхивались. Некоторые даже и обнюхивались: духи? рижские? польские?

И вот мы приехали. Все двадцать два человека.

В холле было тепло, нам быстренько вручили ключи от номеров — с тяжелыми деревянными грушами, чтобы не потерялись, — и мы побежали заселяться.

Номера одноместные, о чем не без гордости сообщил Черномор.

Бедненько, но сносно.

Только-только успел перевести дух, как настало время обеда. Обеда, о котором Черномор говорил таинственно, намекая на нечто необыкновенное.

Столовая располагалась отдельно, метрах в пятидесяти от жилого корпуса. Опять же обычное здание, типовой проект: стекло, бетон и немножко фанеры. На фанере всякие лозунги: «Комсомол — моя судьба!», «Комсомол не подведёт!» и, конечно, «Комсомол ответил: Есть!»

Все комсомольцы и комсомолки на плакатах были добры молодцы и красны девицы, кровь с молоком, с улыбчивыми одухотворёнными лицами. Не будь я комсомольцем, тут же бы побежал к ним, задрав штаны повыше.

А так и бежать никуда не нужно. Я уже. И люди вокруг меня похожи на тех, с плакатов: бодры, красивы, как минимум — миловидны. Похоже, что внешность комсомольца при отборе и на съезд, и в ЦК играет не последнюю роль. Возможно, не первую, но не последнюю тоже. В комсомольце, а, более, в комсомолке всё должно быть прекрасно!

Снаружи по-прежнему морозец, даже снежок падает, а внутри тепло, и накрытые столы. В супницах — харчо, в хлебницах хлеб, в салатницах салаты, в салфетницах — салфетки. Счастье! А на второе — котлеты по-киевски. И пиво! Да не простое, а старопраменское! Бутылочки, правда, небольшие, в треть литра, по одной на брата.

Черномор, глядя на реакцию подопечных, радовался и улыбался: вот они, новые горизонты!

Столы были на четверых, и к нам подсел лыжник, олимпийский чемпион.

— Ну, просто чума, — сказал он.

— Что именно, Николай Алексеевич?

— Коля, просто Коля. Откуда ты меня знаешь?

— Кто ж вас, Николай Алексеевич… прости, кто ж тебя, Коля, не знает? Как ты обошёл норвежца на финишной, вырвал золото у варяга! Мы так кричали, так кричали, думаю, и в Инсбруке было слышно. Молодец!

— В мазь не угадал, а то бы я ему минуту привёз! — скромно ответил Коля.

— Ещё привезёшь! Ты же в Америку едешь?

— Должен, — ответил Коля.

— Может, и мы поедем, — сказала Лиса.

— Вы? — удивился лыжник. — А вы по какой части?

— По медицинской. «Спорт высших достижений как полифазная система обратной связи».

— Это о чём?

— О том, что в спорте мелочей нет.

— Верно! Из-за пустяка можно проиграть! Мазь не та, или простыл перед гонкой. Готовишься, готовишься, а тут на тебе — насморк! Или температура под сорок, и горло болит! Или всё вместе!

— Вот чтобы этого не было, мы и разрабатываем особую систему подготовки, — сказала Пантера.

За такими разговорами мы и не заметили, как обед завершился.

— А сейчас, точнее, через двадцать минут, в кинозале мы будем смотреть новый фильм! — объявил Черномор торжественно. — «Человек с золотым пистолетом»!

— Это не о тебе, Чижик, не волнуйся, — сказала Лиса.

— Успокоила.

— А при чём тут Чижик? — спросил олимпийский чемпион.

— Вот я и говорю — ни при чём, — ответила Лиса.

— У Чижика есть золотой пистолет, — объяснила Пантера.

— Настоящий?

— Золотой частично, — уточнил я. — Рабочие детали, понятно, из оружейной стали.

— И он у тебя… с собой?

— Нет, не с собой. Дома. В смысле, на вилле.

— На какой вилле?

— Ливийской.

— А, это вы шутите!

— Шутим, — сказала Лиса.

Удивительно, но Коля не узнал во мне шахматного чемпиона. Он вообще, похоже, не интересовался шахматами, чижиками, Ливией и прочими пустяками. Нагрузки у лыжников такие, что не позволяют отвлекаться. Особенно у тех лыжников, которые становятся чемпионами Олимпиад.

Кино нам показывали в рекреационной зале. Шестнадцатимиллиметровый кинопроектор, смотри и радуйся. Дублирования не было, выручали субтитры, которые не дословно передавали диалоги, а лишь смысл. Не знаю, как это делалось — покупался ли фильм официально, или иным путем, не для широкой публики, а для людей подготовленных, кого западными штучками с правильной дороги не собьешь.

И не сбили. Хотя и пытались. Ну, мы с Лисой и Пантерой люди привычные, а для большинства это было откровение. Пиф-паф, ой-ой-ой, элегантный мордобой! Глаза горели, и каждый считал себя суперагентом, разъезжающим по миру в супермашине, останавливающимся в суперотелях и с подругой-супермоделью. И девушки примеривали на себя не роль подруги, а роль главного героя, а подруга-супермодель пусть будет приятным бонусом. Для остроты впечатлений.

После фильма состоялась краткая дискуссия, под протокол. Слушали, постановили. Смысл выступлений: ослепляя фальшивым блеском витрин показного благополучия, западные пропагандисты пытаются создать впечатление, что буржуазный мир — не такое уж плохое место. Делают это они не без таланта, с использованием новейших кинотрюков, рекламируя ценности, чуждые нашему обществу, и потому для массового показа этот фильм рекомендован быть не может.

Точка.

А теперь — буфет!

В буфете нужно было платить, но это не останавливало. Двойной виски — рубль пятьдесят шесть. Бутерброд с красной икрой сорок две копейки, с чёрной шестьдесят семь.

— Виски в Америке пьют с красной икрой, — авторитетно сказал я.

— Ты был в Америке? — спросил Коля.

— Доводилось.

Виски с икрой — то ещё сочетание, но успех был несомненный. Однако повторить никто не решился: было мнение, что за нами наблюдают, выявляя нестойких. Пятьдесят граммов в компании единомышленников можно и даже нужно, но если человек не способен остановиться, цена ему невелика.

— А кто ж следит? — простодушно спросил Коля.

— А свой брат студент и следит, — ответила Лиса.

Колю, впрочем, это не напугало, он сказал, что через три дня едет на сбор, и потому бутылочка пива, что была за обедом, полностью удовлетворила его потребность в алкоголе.

Может, и так. А, может, не хочет впустую тратить полтора рубля.

Мы проявили спортивную солидарность, и тоже отказались от виски.

— Мы, спортсмены, должны подавать пример, — сказала Пантера.

— Спортсмены? Ты спортсменка? — спросила Инга, девушка с соломенными волосами, ивановская ткачиха.

— Первый разряд, — с гордостью ответила Пантера.

— Ну, это не считается. Я тоже в школе занималась ориентированием.

— Еще как считается, присоединяйся!

Но Инга предпочла нам виски. Кто его знает, когда ещё случай представится — настоящий польский виски!

Ладно, переживём.

Далее по расписанию следовал тихий час. Полежать, отдохнуть, чтобы обед усвоился, а виски — выветрился. Или выветрилось. Кто-то подчеркивал мужской род напитка, а кто-то утверждал, что правильно — средний.

Тихий час я воспринял как необходимую передышку. Право, давно я не чувствовал себя в пионерском лагере, пусть с пивом, виски и Джеймсом Бондом, но — пионерском.

Только расположился на кровати, собираясь вздремнуть, как в номер пришли Лиса и Пантера.

— Мы будем охранять твой сон!

— От кого?

— На тебя, Чижик, многие глаз положили. Не все тут такие простые, как лыжник Коля!

И в самом деле, спустя пять минут в номер заглянула Нина, затем Инга, затем Мария, затем Катя…

— Чижик отдыхает, у Чижика режим, — отвечали девочки, целомудренно сидевшие за столом и читавшие прессу.

— А вы что здесь делаете?

— А мы готовим для него обзор важнейших событий, — и они показывали газеты, Лиса — «Правду», а Пантера — «Известия».

Пораженные увиденным, остальные отступали.

— Это временный успех, — предупредила Лиса. — Иногда они возвращаются.

— Почти всегда, — уточнила Пантера.

— Кошмар, — заявил я потрясенно.

— Принцев мало, золушек много, обычная история.

Я и сам мог бы додуматься. В нашей прессе, по радио или телевидению, о моей личной жизни не упоминали. Как бы её и нет. Да и западные голоса тоже обходили эту тему стороной. Вот и сложилось впечатление, будто Чижик свободен, как птица.

— Могли бы к Коле наведаться, Коля — олимпийский чемпион.

— Наведаются, не бойся. Но ты в приоритете. Лыжники — люди суровые, молчаливые, все больше по сборам ездят, а ты — по заграницам. На себя посмотри!

Я посмотрел.

— Человек, как человек.

— Костюм английский, туфли французские, рубашка…

— Итальянская, натуральный шёлк, — подсказал я.

— Ну вот, как же такого буратину упустить? Весь в заграничном, и пахнет от тебя…

— Пахнет? — ужаснулся я.

— Голову утром мыл?

— Мыл.

— Шампунем?

— Ну да, шампунем.

— Заграничным?

— Японским.

— А девушки японское за двадцать шагов чуют. Вот от Коли пахнет моющим средством «Фея», а это не то. И с «АББОЙ» Коля не пел, а ты пел. В общем, готовься к штурму.

— Может, я лучше вернусь в Москву? А то глупо как-то получается. Комедия положений.

— Вся жизнь — театр, тебе ли этого не знать. Но у нас есть план, — успокоили они меня хором.

— Какой план?

— Простой, но надёжный. Проверенный.

— Ну, разве проверенный…

В пять тридцать вечера, уже в сумерках — организованная прогулка на Москва-реку. По дорожке, мощёной жёлтым кирпичом. Прошлись, взбодрились, раздышались. Редкие снежинки, ели, огромные, до звёзд, яркая половинка луны, и — тишина.

— Как романтично, — сказала Инга. — Того и гляди, пролетит чёрт и украдёт месяц.

— На это они способны, — ответил Коля.

И тут маленькая тучка, а вовсе не чёрт, закрыла луну.

— Страшно, — сказала Инга, и попыталась прижаться ко мне. Да что попыталась, прижалась, ещё как прижалась!

Вот тебе и надёжный план!

Но девочки никак не отреагировали. Подумаешь, прижалась! Я в замшевой дублёнке, Инга — в куртке на синтепоне, никаким флюидам не пробиться.

Мы дошли до реки. Здесь она и широка, и глубока, и тиха, как и положено степенной равнинной реке.

Стоим, смотрим на воду.

— А здесь русалки водятся? — спросила Инга, взяв меня под руку так, что и не вывернешься.

— Русалки в ноябре готовятся к спячке. Зарываются в речной ил, так до самой весны и спят. Видят сны, а иногда эти сны снятся девушкам, особенно тем, которые на чужое добро зарятся, — сказала Лиса.

— Это какие же такие девушки?

— А вот кому ночью приснятся утопленники, с впившимися в тело чёрными раками, и тому подобное — те, значит, такие. Какие.

— Девушки, девушки, не ссорьтесь, — призвал к порядку Коля.

— Да мы и не ссоримся, мы дискутируем о русалках, — ответила Лиса.

Девочки замолчали.

Все смотрели на реку, тихую, спокойную.

— Ой, — сказала Инга. — Это… Это что там?

Действительно, в воде, метрах в пятнадцати от берега, что-то плыло. Тут и тучка открыла луну.

— Русалка?

Нет, не русалка. Женское тело. Белое в лунном свете. Потому что нагое.

Все засуетились, зашумели, но Коля сохранил спокойствие.

— Лодка, тут есть лодка?

— Да, — ответил Черномор, — метрах в пятидесяти. Есть пара лодок на плаву, не успели вытащить на берег.

Через двадцать минут — легко сказать, трудно сделать, — тело вытащили на песок.

Да. Раки тоже были. Чёрные.

Никогда впредь не стану есть диких раков.

— На зарядку, на зарядку, на зарядку, на зарядку становись! — задорная песенка звучала из репродуктора.

Но мы уже стояли. В танцзале — по случаю прохладной погоды.

Да, пионерский лагерь. Теперь и с трупом. То есть трупа уже не было, его увезли. Нас ещё вечером наскоро опросили, и на том разрешили жить прежней жизнью. Почему нет? Тело пробыло в воде несколько дней, скорее, с учетом температуры, несколько недель, а мы прибыли только-только.

Но настроения, понятно, никакого, и вчера вечер танцев отменили. Вместо этого — просмотр телевизора, парад и праздничная демонстрация трудящихся в записи.

Смотреть в тепле, сидя, куда комфортнее, чем стоя на морозце. И видно лучше: то один план, то другой, с разных точек, видны лица, видны улыбки, видны глаза.

И — помогло. Возникло чувство, что уж с нами-то ничего подобного случиться не может. У нас танки, у нас ракеты, у нас гаубицы, а, главное — у нас люди, люди, люди. Наши, советские, правильные. Они всегда помогут, защитят, спасут.

И потихоньку ужасная находка стала бледнеть, таять, исчезать.

К тому же погибшую мы не знали. Кто она, как погибла? Может, пошла купаться, да и утонула? Печально, да, но люди тонут. Милиция разберётся! Там знают, что делают!

Но всё же вечер прошёл в миноре.

Не думаю, что ночью меня стали бы беспокоить, но девочки меры приняли. Простые. Попросили двухместный номер, им его предоставили. Сдвинули две кровати-полуторки, уже можно жить. И я перебрался к ним. От греха подальше. Смешно, да не до смеха.

А утром — на зарядку!

Инструктор, человек третьей молодости, под пятьдесят, показывал нам элементарные упражнения, а мы их повторяли, кто лучше, кто хуже.

— Это Ковальчук! — шепнула мне Лиса. Видя, что фамилия мне не знакома, добавила: — Трехкратный чемпион!

Я не стал спрашивать, чемпион чего, чемпион когда, чемпион в чём. Довольно и того, что видел: человек явно не в лучшей форме. Далеко не в лучшей. Даже и буквально: мастерка на нём нуждалась в ремонте, а лучше бы и в отставке. Но если одежду поменять легко, то вот со здоровьем… Все признаки злоупотребления налицо, с пяти шагов видно. И слышно. Да и работать инструктором на базе отдыха для трехкратного чемпиона — та ещё карьера. И долго ли его будут держать?

— Ладно, продолжайте сами, — сказал вдруг Ковальчук, махнул рукой и пошёл из зала. Походка не спортивная, почти шаркающая. И покачивает его.

— Остограммился уже, — сказал один из новых кандидатов, Тарас. Без осуждения, но и без восторга. Прокомментировал.

— Я думаю, это испытание. Заранее запланированное, — сказала Лиса. — Посмотреть на нашу реакцию. Что мы станем делать, языками чесать, или продолжим занятия?

И она вышла вперед, стала лицом к нам.

— Итак, дыхательные упражнения школы боевых искусств Antonio Ilustrisimo. Прошу Ольгу и Михаила мне помочь.

Мы, конечно, помогли. Красавчики, не зря купили в школе форму лучшего качества, теперь пригодилась.

Нет, не скажу, что форма эта так уж лучше отечественной, хотя и лучше, да. Но главное — она иностранная, а всё иностранное — это почти волшебное. А слова «школа боевых искусств» и сами обладают магией. Боевые искусства — карате! дзюдо! кун-фу!

И вот мы втроём стали изображать живую картину «цапли утром у горного озера». И всё остальное. Когда через пятнадцать минут урок завершился, нас обступили и стали расспрашивать, что и как. Я помалкивал, а девочки изложили историю, как они боролись с американскими його-террористами. В подцензурном варианте, примерно так, как издают сказки братьев Гримм для детей.

— И что, вот прямо раз-два, и наповал? — спросил кто-то. Они все для меня пока «кто-то», безликая масса. Разве что Коля запомнился, и немножко Тарас. То есть по именам-то я их всех запомнил, этот — Сергей из Костромы, но как личность, он в тумане.

— Не раз-два, а раз, — сказала Ольга.

— Здорового мужика?

— Умеренного здоровья. Вроде тебя.

— Ну, покажите, как это.

— Нет, ты это не хочешь. Это ведь не кино и даже не спорт. Боевые искусства знают одну цель — победить. Противника не щадят. Упадешь, сломаешь шею, как дальше жить будешь?

— А вы чуть-чуть, не до смерти. Что я, не падал никогда? Докажите, что не выдумываете.

— Ты бы ещё на параде попросил: «дядя министр, покажи, как стреляет эта пушка, а то я не верю».

— Значит, только слова, — с деланным пренебрежением сказал Сергей из Костромы.

— Зачастую слова опасней пистолета, — ответила Ольга.

— Понял, понял, — а сам встал в боксерскую стойку. Что-то вроде. — Вот я на вас напал. С определенными намерениями. Попробуйте силой слов защититься.

— Легко, — сказала Ольга.

— Ну? — и он шагнул навстречу.

— Как ты понимаешь, нас здесь собрали не только ради нашего веселья. По окончании каждому будет дана характеристика. И что будет написано в личном деле Сергея Ивановича Липикова, одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, технолога костромского сыродельного комбината имени Эрнста Тельмана?

— Что будет записано? — Сергей перестал изображать из себя боксера, опустил руки и с тревогой смотрел на девочек.

— Что во время проведения семинара «Задачи комсомола в свете решений двадцать пятого съезда КПСС» Сергей Липиков показал себя… — Ольга взяла паузу.

— И?

— Видно будет. У нас впереди и сегодня, и завтра.

— Ну, это… конечно.

— Квартиру тебе обещали в доме на Крупской?

— Ага. А откуда…

— Оттуда. Сам понимаешь, Сереженька, что и квартира, и поездка в Финляндию, и должность старшего технолога, и всё остальное — не на камне высечено. Мышка бежала, хвостиком задела, и всё пошло по-другому. Иначе.

— Я же так, в порядке шутки, — Сергей и побледнел, и вспотел одновременно.

— Я тоже, — сказала Ольга. — Просто хочу показать: лучшая схватка та, которая не состоялась.

Я стоял в сторонке, скромно потупясь и не привлекая внимания. Девочки решили, что пора показать, кто здесь главный. Заявка на неформальное лидерство. Правильно, самое время. Вчера было рано, завтра будет поздно. Похоже, домашнее задание девочки выполнили — изучили личные дела участников семинаров. Сумели получить доступ. Ну, им — да не суметь.

А тут и Черномор подоспел. Он, как старший, на зарядку не вышел, у него иные дела были.

— Что, позанимались? Молодцы! Значит, после завтрака собираемся в Ленинской комнате. Будет дискуссия.

гремело в голове Маяковским.

К чему бы?

Пошли переодеваться.

Меня терзали смутные предчувствия. И — не обманули.

Во-первых, на завтрак была манная каша! Манная каша, два кусочка булочки, десятиграммовый брусочек масла и стакан жидкого чая. Будь готов! Всегда готов!

Во-вторых, никто к завтраку, кроме меня и девочек, не переоделся. Все пришли в трениках, у кого какие были.

Ну, а чего я ждал? Комсомольцы с мест — люди простые. В Парижах не бывали, а турбазы к такому привычные.

А здесь — турбаза турбазой.

Скорее, на нас поглядывали с удивлением: эк как расфрантились! Но девочки держались уверенно, и удивление потихоньку трансформировалось в смесь зависти и восхищения.

— Это из «Березки»? — спросила Наташа из Бреста (их две, Наташи, одна из Бреста, другая из Одессы).

— Это мы сами, вот этими самыми руками, — ответила Лиса. И показала руки, левую и правую.

— Но ткань — заграничная?

— Джерси из Иваново, — поддержала Надежду Ольга. — В Иваново много чего интересного можно найти.

— Но фурнитура итальянская, — продолжила Надежда. — С фурнитурой у нас не очень.

— Итальянская! Тогда понятно! Из «Березки»?

— В лавке купили.

— В какой?

— У Абдуллы. Это в Триполи, в Ливии. Очень милая лавочка, небольшая, но есть всё, чего душа пожелает. А если вдруг нет, Абдулла достанет, — начала рассказывать тысячу вторую сказку Лиса. — Там это просто: Средиземное море, контрабандисты, хочешь — Италия, хочешь — Испания, хочешь — Франция, прямые поставки.

— Дорого?

— В зависимости от. Всяко дешевле, чем в бутике.

— Бутике?

— Магазине модных товаров. В бутике, к примеру, вещь стоит сто долларов, если считать на доллары, а у Абдуллы та же самая — шестьдесят, а если поторговаться, то и все сорок.

— И вы торгуетесь?

— Ещё как! Это же развлечение! И очень, очень полезное развлечение. Экономит кучу денег.

— А подделки? В «Комсомолке» писали, что на восточных рынках сплошь подделки!

— Абдулла — честный торговец. Если подделка, он так и говорит, мол, это подделка, но хорошая подделка. А плохими подделками он не торгует. У него двадцать поколений предков лавкой владели, знает, как вести дело.

— Везёт вам… В Ливии были, и вообще…

— Кто мешает? Скоро объявят Интернациональную Комсомольскую Стройку, возводить оросительную систему и сопутствующие структуры. Тысячи комсомольцев поедут, всем дело найдётся. И болгары будут, и венгры, и вообще.

— Со строительными специальностями?

— С разными. Там наших товарищей тысячи и тысячи. Нужна им библиотека? Нужна. А где библиотека, там и библиотекари. И так далее, ты поняла?

— Поняла!

Девочки щебетали, вербуя потихоньку сторонниц и сторонников. Ну да, уже идут наборы, но не всё гладко: многих приходится заворачивать. Пьянство, хулиганство — в Ливии с этим строго.

После завтрака всех попросили в Ленинскую комнату — просторную, с портретами Ленина и Андропова, с красными знаменами, подшивками газет, наглядной агитацией, и, почему-то, большим, литров на двести, аквариумом, в котором плавали золотые рыбки.

Расселись вдоль длинного стола, Черномор занял председательское место.

— Давайте вообразим, что… — он сделал паузу, и все начала воображать «что».

— Давайте вообразим, что каждому из вас дальний родственник из-за границы, например, из Америки, оставил в наследство миллион долларов. Ваши действия?

На меня Черномор не смотрел, но я чувствовал — в мой огород камешек. И если прежде, на встречах с болельщиками, вопросы насчет миллиона было считать спонтанными, в конце концов, каждый любит считать деньги в чужом кармане, то сегодняшний тест Черномор явно не сам придумал. Получил задание сверху. И я догадываюсь, от кого.

Все погрузились в размышления. Блаженные улыбки на устах, полузакрытые глаза, и пальцы шевелятся, будто пересчитывают наличность. Много наличности.

— Ну, кто начнёт? — бодро спросил Черномор.

Никто не торопился.

— Ладно, пойдём по кругу, — сказал Черномор. — Бахметьева, тебе начинать.

Бахметьева встала.

— Сразу хочу заявить, что у меня не было, нет, и, уверена, не будет родственников за границей!

— Заявление принимается — благосклонно кивнул Черномор, — но от задания оно не освобождает.

— Миллион долларов… Конечно, я бы все деньги передала государству! Передала, и дело с концом! Государство лучше знает, что делать с миллионом долларов! — выпалила Бахметьева, и даже порозовела от собственной правильности.

— Передала государству, так и запишем. Садись, Вера.

Вера села.

— Дальше по кругу!

Дальше по кругу был пан спортсмен, то бишь олимпийский чемпион Коля.

— Я бы посоветовался с товарищами, — сказал он невозмутимо.

— С какими товарищами? — полюбопытствовал Черномор.

— Со старшими товарищами. В райкоме комсомола, в райкоме партии, или куда меня направят. Вдруг эти деньги лучше напрямую передать американским коммунистам? Или на какие-нибудь другие нужды? Развитие спорта в негритянских гетто? Старшие товарищи лучше знают. Они плохого не посоветуют.

— Интересно, интересно, — Черномор прямо замурлыкал, как кот, поевший деревенской сметаны. А городскую сметану коты не очень уважают, так мне рассказывала Вера Борисовна. Уговаривает завести кота, и я на уговоры думаю поддаться. Но по весне.

Следующим довелось выступать Сергею, сыроделу.

— А я бы, если, конечно, можно, вложил бы деньги в нашу Кострому. Во-первых, заменил бы изношенное оборудование, а то как установили его в сорок шестом, так с тех пор и работает. Нет, оно хорошо работает, немецкое, но время есть время. Опять же прогресс, электроника. Во-вторых, провел бы в школах ремонт. В тех, где пора. Особенно в музыкальной. У меня младшая сестра в музыкальной школе учится, так что я знаю… Ну, и вообще, взял бы шефство над домом ветеранов, больницей… Как-то так.

— Любопытная концепция, — задумчиво сказал Черномор. Как он разглядел концепцию в выступлении Сергея, не знаю, но разглядел.

— Разумеется, если мои действия одобрят партия и комсомол, — чуть запоздало добавил Сергей.

— Это да, это конечно, это разумеется.

Дискуссия — если это была дискуссия, — шла и дальше по кругу. Большинство не мудрило, и сразу отдавало миллион в надежные государственные руки. Лишь ивановская ткачиха Инга попросила, если можно, квартиру в Москве. И немножко чеков, на обстановку.

— Почему же нельзя, можно, — великодушно согласился Черномор.

Инга явно обрадовалась. Вот она, сила воображения! Сейчас ей, и другим тоже, кажется, будто они и в самом деле получили наследство. И те, кто передал миллион государству безо всяких условий, стали жалеть себя и завидовать Инге — вот, мол, какая она ловкая!

Очередь дошла и до меня.

— Ну, что тут сказать… — начал я нерешительно. — Выступаем мы по кругу, так?

— Так, — подтвердил Черномор. — Именно по кругу.

— А стол у нас прямоугольный, почти квадратный. Решить квадратуру круга не смогли лучшие математики, вряд ли это удастся и нам.

— А по существу? — с места высказался Юрий из Херсона. Подумаешь… Я уже сто раз отвечал на подобные вопросы. Хорошо, не сто, а четыре. Тоже опыт.

— Вот ты, Юра, отдал миллион государству. А это означает одно: перед проблемой ты спасовал. Представь: контрольная, задача, а ты её переадресуешь учителю, мол, он лучше алгебру знает, пусть и решает. То есть сам задачу не решил, контрольную завалил.

Второй вариант: делать добрые дела. Этакая благотворительность. Заводу линию, больнице кровати, школе краску и кисти… Оно, с одной стороны верно: как учит нас Островский, на деньги дело нужно делать. Но…

— Но? — с интересом спросил Черномор.

— Наша конституция, наше общество не предусматривает частной собственности. Следовательно, собственником производственной линии ты, Сережа, быть не можешь.

— А я и не собираюсь, — ответил Сергей из Костромы. — Она, линия, будет принадлежать государству.

— И таким образом мы вернулись к первому варианту — пусть контрольную решает сам учитель. А ты от ответа ушёл. Что же касается ремонта школы или больницы — тут иное дело, но пока нет закона о попечительстве, реализовать возможности нет возможности, простите за скверный каламбур.

— Какой закон о попечительстве?

— Обыкновенный. Избираются ответственные люди, которые и следят за тем, чтобы деньги, выделенные на ремонт, расходовались экономно и рационально. И эти люди наделяются определенными правами, в частности — проверять смету, проверять соответствие выполненных работ с приемным актом, ну, и другие. А так-то вы, конечно, можете передать лично директору сто банок краски, или пианино «Петроф», или ещё что-нибудь, но контролировать, что будут делать с этой краской и этим пианино не сможете. Поэтому что? Поэтому за всем нужен глаз да глаз. Комсомольский контроль. И это предложение уже прорабатывается на самом высоком уровне.

И, наконец, вариант Инги. Он мне нравится. Мы же не ждем от государства, когда оно предоставит трусы или ботинки, а идём и покупаем сами. То же будет и с квартирой: идёшь, и покупаешь. Для этого нужны всего две вещи: деньги и квартиры.

— Ага, всего, — хохотнул Сергей.

— Именно. Знаешь, Сергей, в первые годы революции, когда страна пребывала в разрухе, и ботинки купить было невозможно, передовиков поощряли талонами на выдачу ботинок. А теперь — пожалуйста. Если не венгерские, то уж ботинки фабрики «Скороход» купить не проблема. Хорошие ботинки, о таких в двадцатые годы и мечтать не смели. Со временем то же будет и с автомобилями, квартирами и прочими предметами первой необходимости.

И, наконец, самое последнее, на что, мне кажется, никто внимания не обратил. Миллион — сумма изрядная. И потому мой ответ таков: я подумаю.

— И сколько будешь думать?

— Столько, сколько сочту нужным, — ответил я. — Изучу проблему всесторонне. Посоветуюсь со старшими товарищами, как сказал Коля. Прежде всего с теми, кто имел или имеет в личном распоряжении миллион. Вот они, исходя из собственного опыта, могут подсказать дельное. Безденежные теоретики мне неинтересны. Но сейчас… Сейчас, господа миллионеры, нужно радоваться тому, что есть. Не грезить о несбыточном, а сказку делать былью.

— Кстати, насчет комсомольского контроля, — взяла вне очереди слово Лиса. — Вы заметили некую скудность нашего завтрака? Так вот, в меню-раскладке значилась ещё яичница с колбасой. А на столах её не было.

— Я уверен, что с этим разберутся, — сказал Черномор.

— Уже разбираются. Сейчас сюда прибыли товарищи из ОБХСС, они и разбираются.

— ОБХСС? Откуда?

— А это мы вызвали, — безмятежно ответила Лиса.

И в самом деле, три автомобиля, «Волга» и два «Москвича» заехали на территорию «Дубравы».

— Комсомольский контроль в действии, — прокомментировала Ольга. — И это только начало.

— Другого комсомола у нас нет, — подытожил я собственные наблюдения.

Мы сидели в беседке, с одной стороны парк, с другой — тоже парк. Не удивительно, территория «Дубравы» — сорок гектаров, и парковая зона занимала изрядную часть этой площади.

Впрочем, парк в данной его части был регулярный, с достаточным числом дорожек, фонарей и наглядной агитации, размещенной на стендах.

Из репродуктора, что висел метрах в ста, раздавалась бодрая, праздничная песня:

— Тебе комсомол, вижу, не очень нравится, — сказала Лиса.

— Верно. Нравится. Но не очень.

— Почему?

— Закис он. Плесневеет. Не поспевает за жизнью.

— А конкретнее?

— А конкретнее — вот! — я показал на стенд.

Молодая коренастая комсомолка бодро шагала в будущее, в руке небольшой простенький чемодан, за спиной рюкзачок. Текст пояснял: «На поля! На стройки!»

— Что же тебе не очень нравится в этой девушке?

— Не мне. Ей. Какую перспективу мы видим? Работать в поле? Бабка её работала в поле, мать работает в поле, теперь и её черёд работать в поле наступил? А то без комсомола она не может стать свекловичницей, ага, ага.

— Чем тебе работа в поле не нравится?

— Девочки, пошла последняя четверть двадцатого века. Постиндустриальное общество, время знаний. А комсомол отправляет молодежь в поле! Так и закладывается в подсознание: комсомол — это поле, это завод, это стройки.

— И что?

— И то.

Когда зреет рожь густая Когда зреет рожь густая Радостно на душе Эх, весело на душе!

— А что бы изобразил на плакате, ты, Чижик?

— Ну, это просто. Человек соотносит изображение с собой, сопереживает. Кому хочется быть этакой простушкой с потёртым чемоданом в руке? Хочется быть красивой, длинноногой, модно одетой, — я достал из внутреннего кармана пиджака съездовский блокнот и набросал карандашом Лису и Пантеру в открытой «Испано-Сюизе», в роскошных восточных одеяниях, на фоне высотки МГУ. Написал и призыв: «Девушки! В университеты!»

— Примерно так.

Когда хлеб комбайны скосят Когда хлеб комбайны скосят Радостно на душе Эх, весело на душе!

Девочки посмотрели, вздохнули:

— Университеты молодежь и так штурмует, без комсомольской агитации.

— Вот именно. Комсомол должен ассоциироваться не с бараками посреди тайги, не с сапогами и ватниками, а с лабораториями, библиотеками, автомобилями, красивой и модной одеждой. На подсознательном уровне, чтобы ещё малыш видел: комсомол — это успех. Видел и запоминал.

— А что такое успех?

— Америк открывать не нужно. В «Комсомолке» высмеивают «теорию ключей» — мол, мещане, насмотревшись западных фильмов, мечтают о ключах от своей квартиры, своего автомобиля, своей дачи. Может, им еще ключ от банковской ячейки нужен?

— Что не так?

— Высмеивают элементарные, в общем-то, желания. Времена изменились. Романтика боя, язык батарей манят разве что четырнадцатилетних, и то не всех. А в двадцать хочется именно это — квартиру, машину, дачу. Смотрит эта девушка — я кивнул в сторону стенда — на свою бабушку, если она жива, на свою маму, которая в сорок выглядит на шестьдесят, смотрит и думает: как хотите, а я пойду другим путём. И идёт. В торговлю, в общепит, туда, где можно что-то прихватить — пачку масла, батон колбасы, курочку. Где можно заработать что-нибудь кроме почетной грамоты, грыжи и ревматизма. Бухгалтером в колхозе — может быть. Поедет в город учиться на бухгалтера, да там и останется, бухгалтеры везде нужны. Но в поле — нет. Призывай, не призывай — нет.

Когда партия похвалит Когда партия похвалит Радостно на душе Эх, весело на душе!

— Девушке этого мало, — сказал я.

— Чего мало?

— Похвалы партии. Ей подавай материальные стимулы. Одежду, обувь, тротуар, чтобы в этой обуви ходить, театр, куда в этой одежде показаться. А где в селе тротуар?

— Будет, непременно будет!

— Жизнь у неё одна, и она рассуждает трезво — если бабушка не дождалась, отчего я-то дождусь?

Сейчас быть комсомольцем — привычка. В школе как? Все побежали, и я побежал. Две копейки не деньги, зато и билет с фотографией, и значок, не хуже других. Общество чистых тарелок вспомним. И при поступлении этот билет вдруг пригодится. Или в армии. А после армии, или после учёбы в институте многие так и не становятся на учёт. Распределят этакого комсомольца, к примеру, в сельский посёлок, да хоть и в городок, а он как бы невзначай позабывает на учёт встать. И не то, чтобы ему рубля-двух в месяц жалко, хотя и это тоже, просто он или она искренне не понимают — зачем? Они работают, отдают свой труд на благо страны, чего же боле?

— И тут их Чижик плакатом с университетом в чувство приводит, да?

— С университетом, с автомобилем, с Марсом, наконец. У человека должна быть мечта, а комсомол должен помочь ему в осуществлении этой мечты. В одиночку на Марс не полетишь, время инженера Лося ещё не пришло.

— Так прямо и Марс?

— Неизведанное. Арктическая станция, лунный городок, превратим Кара-Кумы в цветущий край.

— Сахару?

— Вот именно. Сначала Сахару, потом и за наши пустыни примемся, повернём северные реки, напитаем Каспий и Арал, проложим судоходный канал из Мурманска до Индийского океана! Но, понятно, не лопатами строить, не в землянках жить, а использовать высшие достижения науки и техники — модульное жилье для строителей, автоматика, электроника, чистота и порядок. И, конечно, большие зарплаты, чтобы, поработав, человек получил достаточно средств на дом, машину, дачу. Вот какая комсомольская стройка нужно, а не это — «ступай в поле».

— В стране сорок миллионов комсомольцев. Их всех в Сахару?

— Нет. Хватит сорока тысяч, я думаю.

— А остальных?

— Тут-то и главная проблема. Сорок миллионов! Не перебор ли? А если бы их было не сорок, а десять? Четыре? Один миллион? Или за взносы боитесь?

— Ты предлагаешь…

— Нет, никого из комсомола не исключать, но принимать не всех подряд, очень даже не всех.

Девочки посмотрели на меня с жалостью:

— Эх, Чижик, Чижик… Люди — не деревянные фигурки. Сорок миллионов — это, если хочешь, комсомольцы, желающие играть в комсомол. Или даже не желающие, но вовлеченные в игру. Из них четыре миллиона — игроки четвертого разряда. Классные комсорги и тому подобное. Четыреста тысяч — третьего. Сорок тысяч — второго. Четыре тысячи — первого. Четыреста — кандидаты в мастера, вот мы сейчас в этом кругу и вращаемся. Сорок — мастера комсомола. Четверо — гроссмейстеры. Примерно так, Чижик, примерно так. И потому не волнуйся, мы не в бирюльки играть пришли, не за чешским пивом и польским виски. Отбор со школьной скамьи ведётся. А взносы сорока миллионов, они не помешают. Хотя, конечно, не взносами едиными жив комсомол. На них, как ты верно сказал, дело нужно делать.

— Исполать вам, красны девицы! Просветили неразумного, озарили светом истины! Значит, вы — кандидаты в мастера?

— Если и кандидаты, то с баллами, готовые выполнить мастерскую норму. Скоро, скоро будем мастерами, не сомневайся.

— Не сомневаюсь.

— А вот скажи нам, Чижик, не под запись: тебе-то комсомол зачем? Что ты ждёшь от него? Хочешь играть роль свадебного генерала, или не прочь стать генералом настоящим?

— Свадебный генерал — это совсем неплохо. Парадный мундир, ордена, почёт, «ваше превосходительство», лучший кусок за столом. Оно, конечно, «превосходительство» понарошечное, но если войти в роль — чертовски приятно. А поступить на действительную службу? Пройти долгий путь карьерной лестницы? Я, между прочим, пока лишь лейтенант, о чём имеется соответствующий документ.

— Для тебя он не будет слишком долгим, путь.

— Я подумаю, девочки, я подумаю.

Ответом девочки не удовлетворились, но другого у меня нет. Пока нет. В шахматах позиция не менее важна, чем инициатива. Расставь фигуры хорошо — и они заиграют сами.

У девочек позиция замечательная. И, что важнее любой позиции — лишний ферзь, Андрей Николаевич Стельбов. Не простой ферзь, а несбиваемый — во всяком случае, сейчас. И сами по себе девочки — фигуры на загляденье. И в переносном смысле, и в прямом. Плюс знание иностранных языков, плюс другое, плюс третье.

— Вы, я вижу, решили нарушить монополию, — сказал я.

— Какую?

— До сих пор все первые секретари ВЛКСМ — мужчины. Не пора ли поменять эту традицию?

— Не самоцель, Чижик, не самоцель. Ведь, по большому счёту, никто из этих первых секретарей никем особенно не стал. Тяжельников — посол в Румынии. А ты мне Австралию обещал, я помню! — сказала Лиса.

— Павлов — министр спорта.

— Это пока, — заметила Пантера. — Посмотрим на него после Олимпиады.

— Есть недовольные Павловым?

— Нет довольных.

Такие, значит, правила. Ты можешь отлично делать свою работу, но без покровителя останешься усердным исполнителем — и только. А с покровителем — взлетишь высоко.

Из громкоговорителя позвали на ужин.

Пионерский лагерь, право.

А после ужина — танцы. Не сразу, час спустя.

Танцы, значит, танцы.

В назначенное время мы все собрались в рекреационной комнате. Стоял проигрыватель, «Аккорд 001», и были музыканты, молодые, но коротковолосые. Две гитары и клавишник. Ударник — излишество.

Играли посредственно, бурденковский «Медпункт» на голову лучше будет. Ну, да комсомольцы — народ нетребовательный, даже из кандидатов в мастера. Вот войдут в первую полусотню, ужо тогда будут губы кривить, а пока главное — веселье.

Пляшем и веселимся. Веселимся и пляшем. В буфете тяпнули кто по пятьдесят, а кто и по сто граммов виски, сегодня можно не ограничиваться. Завтра разъезжаемся, конец семинара, как не погулять. Сам Черномор сказал, что в меру можно, мы же среди друзей.

Я обошёлся минералкой, такой вот я скучный. Скоро чемпионат страны, режим, систему расшатывать не стоит. Но мне и минералки хватает, я неприхотливый. Мне палец покажи — я смеюсь.

Вечер шел своим чередом, музыка грохотала, окна дребезжали, «шизгару» исполнили всего дважды, уходит время «шизгары», больше напирали на «Распутина», и вдруг в зал вбежал инструктор по физкультуре, Ковальчук, трижды чемпион. Одет он был в ту же утреннюю мастерку, вид совсем неважный, но, главное, в руке был нож. Большой, кухонный, острый нож. И он как-то очень уж ловко подскочил к Ольге, танцевавшей с Колей-олимпийцем, бесцеремонно обхватил её одной рукой, и приставил нож к шее.

— Не подходите! Убью! Клянусь, убью! — закричал он в тишине. В тишине — потому что музыканты играть перестали. Как тут играть?

Никто к нему и не подходил, но кричал он, как выяснилось, не нам. Кричал он милиционерам, лейтенанту и двум сержантом, вбежавшим за ним.

— Спокойно, спокойно, Ковальчук! Ты что творишь? Мы только поговорить хотим! Понимаешь, поговорить! — сказал лейтенант, но сам он был совсем не спокоен.

— Понимаю, — сказал Ковальчук. — Жизни мне нет, в тюрьму я не пойду. Дай мне машину, и я уйду. А нет — убью, видит Бог, убью её. Я знаю, она дочка Стельбова, тебя не простят, если что.

Лейтенант растерялся. Непривычно это — заложник, требование автомобиля. А нам после обеда фильм показывали, американский, там злодей так и действовал. Видно, эти фильмы крутили здесь часто, Ковальчук их смотрел не раз и не два, ну и решил, что жизнь — она как в кино. Сейчас он всех запугает и умчится с заложницей куда-нибудь. Куда — это он еще не решил.

— Ты это… Какую машину?

— Ту, на которой приехали.

— Это казённая машина, Ковальчук! — не нашел лучшего ответа лейтенант.

— Ты не тяни время. Убью её, а потом себя.

— Хорошо, хорошо, бери машину, бери. Только отпусти девушку.

— Отпущу. Потом, как отъеду подальше, отпущу. Может быть. Вы за мной не спешите, дорогу не перекрывайте. Дайте час.

В фильме злодей заставлял полицейских положить оружие на землю и ногой перебросить к нему, злодею. Здесь оружие оставалось в кобурах — если оно, конечно, там было. Говорили, что милиция часто ходит без оружия, во избежание. Только на серьёзные дела вооружается, а считали они сегодняшнее дело серьёзным? Не знаю.

И тут я заметил, что Ольга готовится применить приём. Мы этот приём отрабатывали не раз, преимущественно на мне, я играл роль злодея. Только вместо ножа настоящего держал нож деревянный, с круглым безопасным клинком. От меня требовалось коснуться шеи, и только. Фифти-фифти. То есть если я точно хотел коснуться — я касался. Если медлил, тянул, побеждали девочки. А вообще-то дзюдо против ножа — как нож против пистолета. Шансов немного. Тем более этот Ковальчук не простофиля, он трёхкратный чемпион, пусть и не знаю в каком виде.

А еще я увидел, что Лиса примеривается к Ковальчуку. Думает, прыгнет, Ковальчук на неё среагирует, тут-то Ольга приём и проведёт.

Может, так, а может, и не так. Может, Ковальчук на выпад Лисы отреагирует убийством Ольги. Потому что он выглядел уже не как живой человек, а как мертвец. Поставил на себе крест. Готовый умереть, и потому готовый убивать.

— Иди, иди, Ковальчук. Только с ножом осторожно, — сказал лейтенант, и шагнул в сторону, давая проход.

— Дальше, дальше отойди. Все отойдите.

Все и отошли.

Подталкивая Ольгу, инструктор пошел к выходу. Мимо нас, на которых он внимания, в общем-то, и не обращал, мимо милиции.

Тут Лиса и прыгнула.

Но я её опередил. Ковальчук был человек высокий, на голову выше Ольги. Вот в голову я и выстрелил. Одновременно Лиса достала Ковальчука, а Ольга провела-таки приём.

Такая вот комбинация.

Секунду спустя инструктор лежал на паркете, поверженный совместными усилиями Надежды и Ольги. Ну, и с простреленной головой, что есть, то есть. Пулька вошла в голову, но не вышла. Небольшая пулька, пять сорок пять, а кости черепа, они прочные. Особенно у трёхкратных чемпионов. Входное отверстие есть, а на выходное энергии не хватило. Что она, пуля, натворила в черепе, лучше и не думать.

Зато чисто.

— Спокойно, лейтенант, спокойно. Лейтенант Чижик, девятое управление, при исполнении, — ответил я, показывая удостоверение. Новенькое, еще пахнущее клеем и краской.

Вечер опять был испорчен. Приехали из «девятки», то, другое, третье… Со всех присутствующих взяли подписку о неразглашении.

— Вы думаете, это пустяк — подписка? Это не пустяк. Допустим, вы кому-то проболтались по пьянке или просто от чувств, — объяснял всем уже майор. — Слух пошёл, пошёл, пошёл, и через десятые руки дошёл до нас. И мы начнем спрашивать — кто этот слух пустил. Уж поверьте на слово, спрашивать мы умеем. Да никто покрывать и не станет, с чего бы. Мне сказал Ваня, Ване сказал Петя, Пете сказал Гриша — и мы выйдем на источник если не через день, то через три точно. И что тогда? Мокрый вид и красные уши, вот что тогда. Потому понимайте: молчание — золото.

Освободился я заполночь.

И пошёл к девочкам.

У них на столе была бутылка виски. Польское (здесь виски среднего рода), но не хуже ирландского. Куда уж хуже, да.

— Ну зачем ты, Чижик? Мы бы и сами, живьём, — сказал Ольга.

— Никто ваш подвиг умалять не собирается, — ответил я. — Но что случилось, то случилось.

— А чего это он, Ковальчук, за нож схватился? — бутылка виски была наполовину пустой. Или наполовину полной, как посмотреть.

— Опознали давешнее тело. Это его жена, Лина Ланская. Артистка, в оперетте пела, в кино снималась. На вторых ролях, но всё же. Ну, и решили заняться мужем. В таких случаях муж — первый подозреваемый. Поехали за ним. Сюда. А он, увидев милицию, понял, что по его душу приехали. Вот и случилось, что случилось.

— Так он убил свою жену?

— Вероятно. Теперь уже не спросишь, но последнее время они часто ссорились: у Ковальчука жизнь как-то не ладилась, прежним чемпионством сыт не будешь, он начал пить, а у жены успех, поклонники, не чета мужу, он ревновал, ну, и… Две недели назад Ланская не вышла на сцену, чего за ней не водилось никогда. Муж сказал, что она якобы уехала в Сочи с подругой, понимай — с любовником. Имя подруги не знает. А тут тело и выплыло. Это бывает…

— Чижик, а Чижик, ты выпить не хочешь? Не каждый же день такое случается, а медицина советует снять напряжение. В дружеском кругу.

— А закуска есть?

— Есть, Чижик, есть, — и девочки вытащили банку черной икры, пятиунциевую. — Не бойся, за всё заплачено.

А я и не боялся.

Ночью я подошел к окну, посмотрел на слегка покрытые снежком ели.

Не такое это простое дело — убить человека, тут стаканчиком виски не отделаешься. Но убить человека — дело и не такое и сложное. Прицелился и выстрелил. Разница между головой трёхкратного чемпиона и головой Пантеры — двадцать сантиметров, с пяти метров не промахнусь, разумеется, из знакомых пистолетов.

Пистолет мне вручил Тритьяков, за день до комсомольского съезда. Пригласил к себе, и вручил.

— Есть такая поговорка — молния метит в высокие деревья. В вас, Михаил, она бьёт слишком уж часто. Случай со Стельбовым, тот, новогодний. Случай с Леонидом Ильичом — в Ливии. Еще раньше у тебя во дворе нашли мёртвого уголовника — знаю, знаю, ты в то время был далеко, но всё же, всё же. Не слишком ли часто для совпадения? А недавно в тебя врезается самосвал, и лишь невероятное везение позволило вам отделаться переломами рёбер, — Тритьяков переходил с вы на ты и обратно. Верно, волновался. Или приём такой — вести беседу?

— Вы, товарищ генерал, словно не верите в везение.

— Не исключаю, что покушавшийся намеревался не убить тебя, а попугать. Он и стукнул так, что машине конец, а тебе нет.

— И кто же этот покушавшийся?

— Темна вода во облацех. Но мы работаем, работаем. Знаю, тебе орден зажимают. Поди, обидно?

— Не скажу, чтобы уж очень. Но странно.

— Юрий Владимирович решил наградить тебя иначе, — и Тритьяков достал из стола пистолет. — Это изделие туляков, а тулякам, сам знаешь, равных нет. Мал, да удал. Самозарядный, малогабаритный, для скрытого ношения, в магазине восемь патронов. Это его пистолет, Юрия Владимировича. Теперь он твой. Если что, Юрий Владимирович себе другой организует, — и Тритьяков вздохнул, мол, вряд ли это случится.

— Благодарю, но…

— Никаких «но» когда награждают, не полагается. Хотя «но», конечно, есть. Иметь пистолет, и держать его в сейфе — какой смысл? И мы вот что придумали, — он наклонился ко мне и заговорщицкий понизил голос. — Мы, вернее, Юрий Владимирович, оформляет тебя в девятое управление КГБ.

— Девятое управление?

— Охрана партийных и государственных деятелей.

— У меня другие планы на жизнь.

— Никто в твои планы, Михаил, вмешиваться не собирается. Но так вышло, что и в случае со Стельбовым, и, особенно, в случае с Леонидом Ильичом ты проявил себя, как сотрудник «девятки». Да и с Юрием Владимировичем, пусть в ином аспекте, но тоже… Никто тебя привлекать к рутинной работе не собирается, на дежурства ставить не будет. Числиться ты будешь некоторым образом формально… почти.

— Почти?

— Тебе будет поручено обеспечивать безопасность Андрея Николаевича Стельбова и, в первую очередь, членов его семьи. А семья его — дочь Ольга Андреевна и внучка Мария Михайловна. Или Фатима Михайловна, а? В общем, ты понял. Конечно, ты можешь отказаться. Пистолет я тебе всё равно дам, но вот носить его ты его не сможешь. А если согласишься, тебя зачислят в девятое управление, тебе дадут документ, разрешающий скрытое ношение оружия по всей территории Советского Союза. Более того, будешь получать соответствующее званию и должности денежное содержание, будет идти выслуга лет… Ты погоди, погоди, знаю, ты миллионер, и вообще птица высокого полёта, но в жизни всякое случается. А девятое управление — это всегда почётно. Может, ты думаешь, что я тебя вербую как источник оперативной информации, то бишь осведа? — Тритьяков рассмеялся. — Есть такая традиция у богемы — рассказывать, как их вербовали в стукачи, а они отказались.

— А на самом деле?

— А на самом деле никакой нужды вербовать нет. Сами приходят, и сами просятся. В количестве, значительно превышающем наши потребности. Поверишь, школьники приходят! Я лет пять назад разговаривал с таким молодцем. Девятый класс, а хочет быть нашим недреманным оком. Я, говорит, посмотрел «Семнадцать мгновений весны», и мечтаю стать разведчиком, как Штирлиц. А пока — приносить пользу, чем могу. В школе. На одноклассников и учителей давать информацию.

— И?

— А дальше, Михаил, служебная тайна. И о тебе тоже никто болтать не станет, будь уверен. Соглашайся.

— Я часто бываю за границей…

— И бывай, бывай. Неужели ты думаешь, что если решат сделать тебя невыездным, комитету нужно что-то придумывать? И, если захочешь, ты сможешь подать в отставку в любой момент. Но ты не захочешь.

Я согласился, и тут же получил необходимые документы. Включая удостоверение.

— Воинское звание у тебя есть, — объяснил Тритьяков, — присягу ты принял, Владимир Тимофеевич за тебя поручился, а остальное — дело канцелярии. Когда поручение дает Юрий Владимирович, оно выполняется со скоростью света и даже быстрее.

К пистолету я получил деревянный футляр, принадлежности для ухода, коробочку патронов, пятьдесят штук, кобуру, два запасных магазина, всё как у взрослых.

Опробовал в служебном тире, поразив инструктора скоростью и точностью стрельбы. «Врожденные способности, товарищ старшина, нигде не учился.»

Такие дела.

Девочкам я, конечно, о пистолете сразу рассказал. Как не рассказать? Им пришлось приспосабливать пиджак под кобуру. С одной стороны кобура с пистолетом, а с другой, для симметрии, я разместил толстую записную книжку. Гроссмейстер записывает дебютные идеи, что удивительного?

— Ты, Чижик, не спеши с остальной одеждой. Походишь с новой игрушкой, наиграешься, и положишь в сейф. Мальчики, они такие, — сказала Ольга.

Посмотрим.

Девочки спали, я смотрел на высокие ели.

И думал.

Почему я, убив человека, не испытываю душевных терзаний? Ну да, этот человек хотел убить Ольгу, но ведь он же человек. Я же должен его жалеть? Или нет?

Молчит Русь, не даёт ответа.

Встречали меня без помпы: двое крепких парней озаботились багажом, а собственно ответственный за прием, Анатолий Анатольевич, был любезен и предупредителен.

«Волга», старая, ещё с оленем на капоте, но вымытая и вычищенная до блеска, ждала у вокзала.

— Прошу, Михаил Владленович, прошу!

Я сел на заднее сидение, Анатолий Анатольевич рядом с водителем.

Крепкие парни погрузили багаж и исчезли.

— Носильщики, — правильно понял мой взгляд Анатолий Анатольевич. — С нашим санаторием у них договор, не беспокойтесь.

Я и не беспокоился. Кисловодск не Шереметьево, здесь багаж не пропадает.

Машина шла вверх, я поглядывал по сторонам.

— Вы, Михаил Владленович, уже бывали в Кисловодске?

— Да. В семьдесят третьем.

— Где изволили останавливаться? — и это «изволили» прозвучало совершенно естественно, словно мы были персонажами дореволюционной пьесы.

— Как и сейчас, в «Орджоникидзе».

— Понравилось, я надеюсь?

— Иначе бы не вернулся.

— Конечно, конечно. К нам многие возвращаются. Уж больно место хорошее. И город, и наш санаторий в особенности. У нас многие известные люди отдыхают, многие…

Но перечислять не стал. И на том спасибо.

Сначала мы миновали ворота, я их помнил ещё по семьдесят третьему году. Вахтер поднял шлагбаум, проезжайте! «Волга» от санатория, и на лобовом стекле пропуск, ясно же — свои, он в лицо знает и водителя, и Анатолия Анатольевича. Анатолий Анатольевич — зам по работе с территорией. Нет, уборка и благоустройство вне его забот, на то у него есть свой зам. Анатолий Анатольевич отвечает за безопасность гостей санатория, потому что в нём часто отдыхают те самые известные люди, да. Не только и не столько артисты и космонавты, а руководящие работники братских коммунистических партий, лидеры освободительных движений, друзья Советского Союза со всего мира — прогрессивные писатели, журналисты, мыслители, люди доброй воли. И Анатолий Анатольевич возглавлял службу, следящую, чтобы этим людям не докучали праздношатающиеся, среди которых могут оказаться несознательные элементы, и даже наймиты империализма, сионизма и расизма.

Я, конечно, не лидер освободительного движения, не мыслитель международного масштаба, но заботливые люди решили, что встретить и приглядеть за мной идея неплохая, и Анатолий Анатольевич встретил. И приглядывает.

В отделе регистрации мне улыбнулись, сказали, что рады меня видеть, и направили в третий корпус. Тот самый, в котором живут поправляющие здоровье люди доброй воли. Его несведущие люди называют «иностранным», а сведущие — помалкивают.

— Мы можем и подъехать, — сказал Анатолий Анатольевич, — но советую пройти пешком, а багаж доставят прямо в ваш номер.

Я согласился.

Идти было не слишком далеко, но не совсем уж и рядом. Рядом, но не совсем. Теннисная площадка, фонтанарий, беседки, скамеечки, клумбы, укрытые на зиму соломенными тючками. Замерзнуть не успели — а было прохладно, если не сказать холодно. Но вот не скажешь, не признаешься, то вроде и не холодно.

Третий корпус был за оградой — невысокой, красивой, кованой, но такой, что запросто не перемахнёшь, идти нужно через калитку, а у калитки — вахтер из отставников. Или даже не отставников, а всё ещё на действительной, сразу и не разобрать. Рядом с калиткой — автоматические ворота, из которых выезжала знакомая «Волга».

— Видите, уже доставили ваш багаж, — сказал Анатолий Анатольевич. Похоже, ему известна история с моим багажом. Или я дую на воду?

Холл в третьем корпусе — в пору и Баскервиль-холлу, никакой лорд старой доброй Англии не отказался бы владеть подобным холлом. Да что не отказался, душу бы отдал, если бы у этих лордов была душа. Вот бы здесь и снимать «Тайну плантатора Иглесиса»! Подскажу девочкам.

Девочки сейчас занимаются большим делом, вхождением «Поиска» в дружную молодогвардейскую семью, но через неделю должны прилететь. Именно прилететь, самолётом, из Москвы. Я же добирался поездом, проведя три мирных дня в Сосновке. Я бы не прочь остаться там и подольше, но в декабре — первенство страны в Тбилиси. Тбилиси — не среднегорье, но рядом, и потому готовиться к турниру оптимально на высоте, не слишком большой, но и не слишком маленькой. Санаторий Орджоникидзе — место самое подходящее, как решили Лиса, Пантера и их научный руководитель профессор Петрова. Весной предполагалась защита диссертаций, сейчас у девочек вышла статья в солидном журнале, где рассматривалась моя подготовка к Багио. Ну, а Тбилиси должен стать финальным аккордом. В диссертации, только в диссертации. Теоретически.

Но я решил, что чемпионат в Тбилиси будет для меня последним. Пусть другие покоряют эту вершину, с меня довольно. Нет, я не зарекаюсь, всякое может случиться, но — сколько можно? Суворов перешёл через Альпы — честь и слава полководцу и его армии, но если бы он совершал это каждый год, туда-сюда, туда-сюда? Такие походы нам не нужны!

Я и сейчас не без сомнений, нужно ли это мне? Но решил, что пять — красивое число, школьное. Это пятый мой чемпионат, почему бы не стать пятикратным чемпионом? Во всяком случае, стоит попытаться.

— Вы, Михаил Владленович, обращайтесь, если что понадобится. Чем сможем, поможем, а невозможного для нас мало, — на прощание сказал Анатолий Анатольевич, передавая меня в заботливые руки персонала корпуса.

Третий корпус сродни «Интуристу» — рассчитан на зарубежных гостей, и персонал здесь работает особый, трижды проверенный. Кто работает, а кто и служит, да. Запросто сюда не возьмут, нечего и надеяться. Иметь минимум трехлетний стаж работы в санаториях, но не абы какой, а — безупречный. В Интуристе всё должно быть прекрасно — внешность, манеры, речь и мысли. Вот всё это на меня и обрушилось, и то, что я не иностранец, а соотечественник, никого не смутило: простых соотечественников тут нет, а с непростым следует вести себя с удвоенным радушием, они, непростые, все ходы-выходы знают.

И потому я, отдохнув после заселения полчасика, то есть разобрав содержимое чемоданов и посидев на диване, пошел на приём к врачу. Ну, очень просили. Вы, говорят, Михаил Владленович, прибыли к нам всего на две недели, и потому дня терять не стоит: доктор вас осмотрит, назначит нужные процедуры, и прямо сегодня вы к ним и приступите, наполняя организм кавказским здоровьем.

А я что, я не против.

Доктор, типичный Айболит довоенного времени — очки в роговой оправе, бородка, одет в длинный, почти до пола, халат, на голове шапочка с красным крестом, — выслушал меня деревянной трубочкой, выстукал сухими тонкими, но сильными пальцами, а молоточком- по коленкам и локтям. Медсестричка лет тридцати, миловидная, но скромная, измерила вес, рост, артериальное давление и сделала ЭКГ.

— Ну, что вам, батенька, сказать… На вид вы почти здоровы. Определенные признаки переутомления, тем не менее, налицо. Отдыхать следует больше, отдыхать! Это будет главным вашим лекарством — отдых! Гуляйте, но без излишеств. Первые три дня — спускайтесь до нарзанной галереи, пройдитесь по первому маршруту, а обратно — поднимайтесь автобусом, шестым. Через три дня привыкнете, и будете уже и обратно пешком, а через неделю покажитесь, посмотрим.

И вот я шагаю вниз, вниз и вниз, в новом шерстяном спортивном костюме цвета вечернего неба, с небольшой буквой «Д» на груди, и большой — на спине. Динамовский, да, «Динамо» заботится обо мне. На голове — спортивная динамовская же шапочка с помпоном, на ногах теннисные туфли, французские, на руках — спортивные перчатки мягкой кожи, итальянские. Сразу видно — наш, советский, но не чужд веяниям мировой спортивной моды.

Иду быстро, греюсь изнутри, морозец в минус восемь стоять не велит. Обычно в это время температура плюсовая, но северный ветер нагнал стужи, приходится приспосабливаться.

Народ же больше идет вверх, навстречу — и поодиночке, и парами, и большими организованными группами. «Здесь тренируются мастера спорта, олимпийцы» — слышу речь экскурсовода.

А я до сих пор не заслуженный мастер спорта. Обычно шахматистам ЗМС дают за чемпиона мира, порой и раньше. А мне нет. Годят. Верно, ждут, когда я попрошу. А я не прошу. Главный динамовец говорил, что документы все поданы, но спорткомитет странно тормозит. К Новому Году утвердят непременно, заверил он меня. А я нисколько не волнуюсь. Значком больше, значком меньше — какая мне разница? О причине я догадываюсь, тут и догадываться нечего, причина в моих миллионах, которые я не тороплюсь передать стране, но, право, если на одну чашу весов положить три миллиона долларов США, а на другую — знак ЗМС, что перевесит, можно и не гадать. Конечно, звание ЗМС гораздо ценнее любых миллионов. Миллион у советского человека вообще вызывает неприятие до отвращения: «Ходишь в турпоход? Да! Хочешь миллион? Нет!» Какие же умные, правдивые, искренние люди сочинили эту замечательную песню!

Но что касается звания ЗМС, его же нужно заслужить, а не купить! И потому покупать его я не собираюсь. Буду служить.

Кстати, о турпоходах. Получил недавно письмо: энтузиасты загорелись идеей пойти в поход на Перевал Дятлова. В феврале будущего года. К двадцатилетию того самого турпохода, где таинственно погибли студенты. Прислали целую папку материалов, отпечатанных на пишущих машинках, преимущественно четвертые и пятые копии.

Ну вот зачем ты им сдался, сказала Ольга. И сама же ответила: снарядить экспедицию. Она и прежде знала о «загадке перевала», легенды о таинственном месте передавались по старинке, слухами. Ну, а потом Андрей Николаевич раздобыл для неё «Справку» — экстракт из уголовного дела. Не одна Ольга этим интересовалась, интересовались многие, даже из самого-самого руководства. Брежнев интересовался тоже. Для него и подготовили «Справку». Согласно мнению специалистов, причина гибели банальна: плохая организация. Неважное снаряжение, слабая подготовка, отсутствие подробных карт, отсутствие проводника, неудачное время, неудачный маршрут. Попытка с заведомо негодными средствами. Каждый год из-за этого гибнут десятки туристов, вот и группа Дятлова погибла. А ты, Чижик, закупишь для группы то, что нужно: шведские палатки, норвежские лыжи, финскую одежду, американские карты, швейцарский шоколад, ну, и так далее. Так они надеются. И тогда, может быть, турпоход окончится удачно. Если с погодой повезет. Только учти: американские карты территории нашей страны к ввозу запрещены.

Как так?

А вот так. Секрет это — топографические карты. Пользуйтесь теми, что выдают в туристских организациях. Только они не на всякий маршрут найдутся.

И я ответил ребятам, что сам ни разу не турист, балластом в походе быть не хочу, и вообще, у меня совсем другие планы.

И даже не предложил денег.

Потому что насмотрелся страшных фильмов о героях, которые идут и идут в заброшенный дом, стоящий в таинственном и запретном лесу. Идут — и пропадают. Так и хочется им сказать: дуралеи, оставайтесь дома! Нет, не слышат.

А Лиса и Пантера решили написать повесть о продотряде, поехавшем в девятнадцатом году в далекое село собирать с несознательных крестьян зерно для голодающей армии, поехавшем, и бесследно исчезнувшем. Вместе с далеким селом исчезнувшем. И только двадцать лет спустя обнаружилось, что…

Пишите, девушки, пишите.

Так я и дошёл до нарзанной галереи. Выпил предписанные полстакана доломитного нарзана, прошёлся вдоль замерзшей речки Ольховки, подумал — не подняться ли назад своим ходом, но решил последовать совету доктора. Вышел на привокзальную площадь, и на такси поднялся к санаторию.

Правильно сделал.

Успел отдохнуть, успел переодеться к ужину, и был вознагражден одобрительными взглядами официанток. Подозреваю, одна из причин, по которой я нахожусь здесь — необходимость производить впечатление. Пусть иностранцы видят, что советский человек спортивные костюмы носит во время занятий физкультурой, а вечером носит костюмы вечерние.

Зал был наполнен едва наполовину: и не сезон, и часть отдыхающих сейчас в городе. В концертном зале выступает Эдита Пьеха, а кто-то предпочитает еду ресторанную — острую, кавказскую, с вином или даже коньяком. А здесь нет. Здесь еда диетическая.

А мне и нужна диетическая. Стол 15 по системе Мануила Певзнера. Мой вес сейчас шестьдесят восемь. Достигнуть семидесяти за две недели — возможно ли? Главное, чем прирастать буду, Сибирью? То есть жировой тканью, или мышечной?

И того, и другого! В равной пропорции. Ну, это в идеале, а как получится, так и получится.

В третьем корпусе свой обеденный зал. Чтобы иностранцы не видели, чем питаются люди остальных корпусов, или, наоборот, чтобы поправляющие здоровье советские люди не видели, чем кормят иностранцев?

А кормят их, иностранцев, а заодно и меня — хорошо. Как положено. Потому что в меню указывалось не только название блюда, но и размер порции с точностью до грамма. Нет, весов у меня с собой не было, но они стояли на отдельном столике. Да и глаз-алмаз говорил — всё здесь правильно. И директор санатория самолично проходящий между столиками, и желающий всем приятного аппетита — на английском, немецком французском и испанском языках. Может, и даже наверное, кроме трех-пяти фраз на каждом из языков он и не знает, — но к делу подходит ответственно. Вверенный ему коллектив контролирует, направляет и ведёт. По намеченному XXV съездом курсу, разумеется.

Откуда я знаю? Дедукция и индукция здесь ни при чём. Меня ознакомили с личным делом директора. И ещё нескольких человек. Так, в порядке уяснения позиции. Полковник Батырбаев, мой непосредственный начальник, отказать не мог: в санатории будет отдыхать дочь члена Политбюро, лицо охраняемое, и я не только могу, но и обязан знать, кто есть кто. Полковник Батырбаев, не без оснований, конечно, считает меня мёртвой душой в «девятке» — как бы служу, но как бы и не служу, получил должность «по блату». С другой стороны, в Ливии проявил себя достойно, имею ранения, имею правительственные награды, и вот в Дубраве не оплошал — ладно, служи, служи, а там посмотрим — так я расшифровал осторожные взгляды полковника Батырбаева в мою сторону. Ну да, полковника, не могу же я все вопросы решать с Тритьяковым, у товарища генерала и без меня забот хватает. И с полковником мы обсудили легенду — мол, я человек блатной, делаю карьеру, и буду в санатории с негласной проверкой. Инкогнито из Москвы. То есть, конечно, не инкогнито, не может чемпион мира по шахматам остаться незамеченным. Инкогнито в смысле что никто не должен знать, что я служу в «девятке». Никто, кроме Анатолия Анатольевича, который создаст мне условия и обеспечит поддержку. Для окружающих внимание Анатолия Анатольевича ко мне — это внимание к чемпиону мира, герою Советского Союза, и человеку, не чужому члену политбюро товарищу Стельбову. Вполне достаточно для того, чтобы отнестись к отдыхающему Чижику с особым вниманием и особой чуткостью.

Видно, из чуткости меня посадили за столик с генералом. Натуральным генералом, правда, в отставке. Нет, он был в штатском, но о своем генеральстве сообщил сразу, при знакомстве.

— Как интересно, — ответил я, и представился в ответ:

— Чижик. Михаил Чижик.

— Тот самый? — спросил генерал, показывая, что не чужд современности.

— Других таких на свете нет, товарищ генерал.

— Без чинов, без чинов. Зовите меня просто Дмитрием Николаевичем.

— Почту за честь, товарищ генерал!

Генерал хмыкнул. На вид ему было лет шестьдесят, максимум — шестьдесят пять, но я знал, что генерал-лейтенанту Медведеву недавно исполнилось восемьдесят.

Ужинали мы не торопясь, как и предписано профессором Певзнером.

— Как же вы, Михаил, оказались здесь, в третьем корпусе? — спросил генерал.

— По путёвке, как ещё. А путевку дало мне «Динамо», спортобщество. Подготовка к чемпионату страны.

— Так вы динамовец?

— Динамовец. А вы?

— Тоже.

Генерал впал в задумчивость, и более вопросов не задавал.

Я тоже, хотя так и подмывало спросить, почему везде написано, что Дмитрий Николаевич Медведев скончался в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, в звании полковника?

Ну, значит, так нужно было — тогда. В пятьдесят четвертом.

Я поднялся в свой номер, на пятом этаже. Хороший номер, но однокомнатный. Впрочем, сойдёт. Зато с видом на Эльбрус.

Я подошёл к окну. Солнце давно село, зато полная луна светила ярко, и снежные вершины Эльбруса во тьме выглядели особенно таинственно.

Я отвернулся: не стоит смотреть на гору слишком долго.

Чревато.

Скучно одному. Скучно и непривычно. В прошлый раз, пять лет назад, нас было четверо: я, Лиса, Пантера и Антон. Прошло всего ничего — и я один.

Ну, ну, не стоит преувеличивать.

Девочки заняты делом, их план замысловат, но если удастся задуманная комбинация — это будет штука, не уступающая моему чемпионству. И они скоро приедут.

Антон же и рад прилететь, но… Что выросло, то выросло. Да и хватит с него. Он может с полным правом заявлять, что воспитал чемпиона мира. Получит — или уже получил — заслуженного тренера СССР. Квартира в Москве, пусть не пятикомнатная, но приличная. И работа — ну, кем и с кем он будет работать, меня не касается. Думаю, он достаточно обучился методу эффективного мышления, и в грязь лицом не ударит. А ударит — так грязью здесь прекрасно лечат. Мне доктор назначил общую грязь, и к половине одиннадцатого я прибыл в Ессентуки, в знаменитую грязелечебницу. А то побаливают ребра, тревожат, особенно перед дождём. Ольге грязелечение помогло, поможет и мне. Чижики, пантеры, лисы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя видеть глазом — все приходят поправить здоровье в бальнеолечебницу имени Семашко.

Я сидел в холле, приходя в себя после процедуры. Пил травяной чай, читал «Комсомолку», купленную тут же, в холле. Никаких неожиданных новостей на первой странице не было. А на четвертой я нашел большую статью «Будущее шахмат», пространное интервью с Михаилом Моисеевичем Ботвинником.

Корреспондент интересовался, как дела у программы «Пионер», программы, которая играет в силу мастера спорта, или даже гроссмейстера. Шестой чемпион мира отвечал, что создать искусственный интеллект дело непростое, но возглавляемый им коллектив в скором времени явит миру программу, равной которой нет. Корреспондент осторожно спрашивал, почему на Западе электронного шахматиста можно купить в магазине, а у нас пока нет. К примеру, сейчас популярны шахматные компьютеры «Фишер» и «Чижик», которые широко рекламируют на страницах западной шахматной печати.

Ботвинник отвечал, что в магазинах продают поделки, играющие в силу третьего разряда, дорогие игрушки для начинающих шахматистов, он же занимается наукой, создавая то, чего прежде не было никогда.

А вот сам Михаил Чижик, как вы оцениваете его достижения?

Шахматные? Хорошие достижения. Он стал чемпионом мира, одним из сильнейших шахматистов планеты. Некоторая неубедительность его победы над предыдущим чемпионом не должна умалять успеха Чижика. Хотя, конечно, влияние тропической лихорадки на исход поединка отрицать невозможно. Но дело в другом: Чижик относится к шахматистам-прагматикам, побеждающим не за счет новых идей, а за счет техники реализации преимущества. Такие шахматисты, малопродуктивные в творческом отношении, могут оказаться на вершине шахматного Олимпа, но век их обычно недолог. Иное дело шахматисты-исследователи, открывающие новые возможности в дебюте, миттельшпиле и эндшпиле, постоянно ставящие перед соперниками неожиданные задачи, и за счёт этого доминирующие многие и многие годы. Советская шахматная школа всегда славилась творческим подходом к игре, и сейчас есть немало молодых шахматистов, которые в самом скором времени приступят к штурму шахматных вершин. Один из таких молодых талантов — Гаррик Каспаров, в блестящем стиле выигравший полуфинал первенства страны в Даугавпилсе, победив в шести партиях всего при одном поражении, и завоевав путёвку на финал чемпионата в Тбилиси — а ведь ему только пятнадцать лет!

Я отложил газету. То ли журналист сместил акценты, то ли я не нравлюсь Михаилу Моисеевичу. Вообще-то чемпионы друг к другу относятся ревниво, дело обычное. Но Ботвинник закончил активные выступления в семидесятом году, мы за доской ни разу не встречались, какие у него ко мне претензии? Хотя объективно он прав: и счёт моего матча с Карповым не сказать, чтобы разгромный, и лихорадка Денге подкосила Анатолия, всё так, всё так. Но, думаю, больше Ботвинника беспокоит то, что годы идут, идут, идут, вот уже и «Чижики» продаются в магазинах, пусть пока на Западе, а его «Пионер» до сих пор не сыграл ни одной партии. Ни на гроссмейстерском уровне, ни на уровне третьего разряда, ни в силу новичка. Ни на каком. Не работает программа. Люди работают, а программа нет. На проект Ботвинника израсходовано уже свыше миллиона бюджетных рублей, а результата никакого. Движение — всё, цель ничто. Но вдруг и прекратят финансирование, а лабораторию расформируют? Экономика должна быть экономной, и если на том же Западе шахматные программы пишут одиночки в свободное от основной работы время, то есть ли смысл тратить миллионы ради чего? Покажите, ради чего?

Ради того, что сразу в гроссмейстеры, вот!

Действительно, «Чижик» и «Фишер» играют в силу третьего разряда, не сильнее. Для девяноста процентов игроков в шахматы третий разряд — очень серьезный соперник. И компьютеры покупают. Нет, не как горячие пирожки в холодную погоду, но счёт идет на сотни ежемесячно. Оно, конечно, сотни по всему миру — мелочь, но есть надежда, даже уверенность, что в обозримом будущем удастся снизить цену, и снизить значительно. А силу игры, напротив, повысить. До второго разряда. Ужо тогда!

Но Михаил Моисеевич, вероятно, получает зарубежные шахматные издания. А в них реклама «Фишера», а в них реклама «Чижика» — каково терпеть подобное?

Писать ответ я не собираюсь. На что тут отвечать? Ни оправдываться, ни доказывать мне ничего не нужно. Победители не должны оправдываться, учил дедушка. Побеждённые — и подавно не должны.

Но царапнуло, да. То тут, то там мелкие укусы, вроде бы и пустяковые, но в сумме… В тайге медведи, волки, рыси и росомахи встречаются нечасто, досаждают больше комары да мошки, доводя порой до сумасшествия — ну, так в книгах пишут.

Но от комаров есть антимоскитные сетки, есть специальные костюмы, а также диметилфталат, «Тайга».

Переживу.

Я вышел из грязелечебницы. Здесь, в Ессентуках, теплее, чем в Кисловодске, и я решил пройтись. Спустился в Нижний Парк, дошел до источника «Ессентуки 17» — и выпил полстаканчика тяжелой воды. Вкусная. Но клонит в сон, то ли за счёт брома, то ли последействие грязи.

Ну, и ладно. Взял такси — и вернулся в Кисловодск. Проезжая мимо автобусной остановки рядом с вокзалом, увидел генерала.

Притормозили.

— Дмитрий Николаевич, вы наверх?

Генерал без колебаний сел в такси.

— Кучеряво живёте, Михаил. Автобуса вам мало, подавай такси.

— Что есть, то есть. Если бы автобусы ходили строго по расписанию, выдерживая интервалы… А это — ну, сами видите.

Видели мы подошедший автобус, не наш номер, другой. Переполненный, но ожидающие всё равно пытались залезть, хотя бы одну ногу на ступеньку поставить.

На такси мы быстренько поднялись к санаторию.

— Время до обеда ещё есть, пойду, посижу у Храма, — сказал я.

— У какого Храма? А, Храма Воздуха! Пожалуй, я тоже подышу, — ответил генерал. — Двадцать пять лет скоро, как бросил курить, а всё тянет…

Связи между отказом от курения и свежим воздухом я не уловил, но пусть.

Мы устроились на скамейке около павильона. Здесь, наверху, было куда холоднее, чем в Ессентуках — но и жарче тоже. Горное солнце. Оно светило вовсю, и можно было запросто обгореть, как на июльском пляже в Сочи. А не хотелось. Потому я подставил солнцу спину, пусть греет, через одежду. Куртка «Герцог», австрийская, замшевая, одна. И надел очки, дымчатые, швейцарские «Гэлэкс». Глаза поберечь.

— На вас заглядываются девицы, — заметил генерал. — Замуж хотят. Считают вас иностранцем. Модная одежда, очки необычные, и сами вы, Михаил, словно из кинофильма о заграничной жизни. У вас, наверное, и машина иностранная?

Почему-то чуть зайдет речь на полразговорца, интересуются моей машиной. И школьники, и хлеборобы, и вот — генерал тоже.

— Машины у меня никакой нет. Безлошадные мы. А вы что, иностранную советуете?

— В мои годы советовать глупо. Вот раньше, лет тридцать назад…

— А у вас есть автомобиль? — из вежливости спросил я.

— Есть, и вы наверняка его видели.

— Видел?

— На нём ездил Штирлиц в «Семнадцати мгновениях». Mercedes-Benz 230, тридцать восьмого года выпуска. До войны немцы делали машины на совесть, не отнимешь.

— И он до сих пор бегает?

— Как и я, Михаил, как и я. Скрипим, но двигаемся.

Минут пять мы сидели молча, мимо и в самом деле шло немало людей, и на нас заглядывались. На меня.

— Видите! — продолжил генерал. — Интересуются вами.

— Естественно, — согласился я. — Выйти замуж за иностранца — счастливый билет в представлении многих. Уехать в Англию или Бельгию, где в магазинах всегда есть мясо, косметика и стиральный порошок, уехать, и жить долго и счастливо.

— Ради косметики — бросить Родину? — сделал брови домиком генерал.

— Ради хорошей косметики? — в ответ удивился я.

— Это аргумент, — признал генерал.

— Конечно, косметика — дело десятое. Но женский инстинкт им подсказывает, что у детей лучшие шансы будут там, чем здесь. Однако шансов у девушек мало. Не такое это простое дело — найти иностранца, особенно в российской глубинке. А курортное знакомство, оно и есть курортное знакомство. Мимолетные романы были, есть и будут. Правда, иностранец иностранцу рознь. Бывают такие иностранцы, что хоть беги. А бывают и наоборот, и даже очень бывают.

— Да, забываем мы работать с молодежью, — вздохнул генерал. — Но если инстинкт подсказывает, что нужен муж заграничный, почему столько женщин живут с алкоголиками?

— За неимением гербовой. Оно, конечно, алые паруса, принц-иностранец, романтика, да где же это взять?

— Никогда не любил Грина. Не наш, не советский человек Грин. Лисс, Зурбаган, Гель-Гью. И герои у него не советские, не пролетарские. Чему он может научить молодежь? Мечтать о принцах, о бегущих по волнам? Куда бегущих-то? Ассоль, ступай чистить фасоль! — с неожиданным ожесточением сказал Дмитрий Николаевич.

— А мне нравится, — возразил я. — Особенно Санди Пруэль, «я всё знаю».

— Еще одна жертва красного томика.

— Ну почему жертва. Из красных мне больше по душе «Страна багровых туч», и «Глиняный бог», конечно. Но в библиотеке тома разного цвета. Зеленые тоже хорошие. «Это было под Ровно», автор ваш полный тезка, между прочим.

— Писатель Медведев умер в пятьдесят четвертом году, — отрезал генерал.

— А полковника Медведева вновь призвали на службу?

— Может быть, может быть. Вы сами догадались, или вам кто-то подсказал?

— Вы и подсказали-с, Дмитрий Николаевич. Вот прямо сейчас, словами о красном томике. Но я узнал вас вчера. Ваша фотография была в книге шестидесятого года издания. Вы мало изменились, Дмитрий Николаевич.

— А чего мне меняться? Не курю, не пью, веду исключительно здоровую жизнь. Регулярно приезжаю сюда, в Кисловодск, смотрю на Гору. Знаете, один старый доктор мне как-то рассказал, что лечит именно Гора. Давным-давно рассказал, ещё до войны. Кстати, здесь, может быть, даже на этой самой скамейке, отдыхал ваш коллега, чемпион мира Александр Алехин. В двадцать пятом году.

— Тогда он еще не был чемпионом, — машинально поправил я.

— Не был. Но играл по-чемпионски. Приехал сюда в двадцать пятом году после турнира в Бадене, где выиграл двенадцать партий при восьми ничьих, не проиграв ни одной. Потом, уехав, в том же году, сыграл в Гастингсе, где в девяти партиях сделал только одну ничью, не проиграв опять же ни одной. Затем в Скарборо, опять лишь одна ничья без поражений. Затем Бирмингем, только победы, без ничьих, и, разумеется, без поражений.

— Вы, я вижу, всерьез интересуетесь шахматами.

— Интересовался. И не шахматами, а шахматистом, Александром Алехиным.

— По службе интересовались, или как?

— Разумеется, по службе. Времена были такие, что времени на посторонние любопытства просто не было, — скаламбурил генерал. — Здесь случилось нечто странное: то ли мертвый воскрес, то ли двойник объявился, и Алехин этим делом занимался — по поручению Дзержинского. Да, Александр Александрович некоторым образом был динамовцем. Как и вы.

— И вы.

— И я. Нет, чемпионом я не был, а молодым был. Моим коньком были конные походы, — опять скаламбурил генерал, — потом, в войну, это очень пригодилось. Конные, пешие, лыжные.

— А что нарасследовал Алехин? — вернул я разговор к чемпиону.

— Ничего особенного. Но ходили упорные слухи, будто он вошел в контакт с Горой, и получил от неё дар долгожительства. А проблема долгожительства очень и очень интересовала власть, и продолжает интересовать. Много непонятного. Вот Кисловодск, Ессентуки и прочие лечебные места. Никто не отрицает благотворного влияния местности, но…

— Но?

— Но местные жители болеют теми же болезнями, как и жители Подмосковья, и живут в целом примерно столько же. Почему?

— Потому что мы приезжаем лечиться, — ответил я. — Соблюдаем лечебный режим, диету, воду пьём по часам маленькими стаканчиками, гуляем, воздухом дышим, природой любуемся, вот как сейчас. А местные работают. Некоторые врачи, особенно западные, считают, что вынужденный труд свыше четырех часов в день не физиологичен. Мол, приматы, наши близкие родственники, шимпанзе, на добывание еды тратят три-четыре часа максимум. Остальное время идет на общение, воспитание детей и прочие непроизводственные нужды.

— И долго живут эти шимпанзе?

— В комфортных условиях до семидесяти лет. В дикой природе, конечно, меньше.

— Не работают обезьяны, вот и дикая природа. А человек работает, и потому комфортные условия, — генерал опять увел разговор в сторону.

— Если Алехин получил дар долгожительства, как же вышло, что он прожил всего пятьдесят три года? Не очень тянет на долгожителя, — не отставал я.

— Когда я занимался этим делом, Алехин был жив и здоров, никто не знал, сколько он проживёт, это первое.

— А есть и второе?

— Шахматист, чемпион мира Александр Александрович Алехин умер в одна тысяча девятьсот сорок шестом году. Но, может быть, какой-нибудь мистер Алекс Рохор в том же году прибыл в Северо-Американские Соединенные Штаты, Аргентину или даже Гонконг? Как знать, как знать… Во всяком случае, сил и средств на поиски молодильных яблок тогда не жалели.

— Но товарищ Сталин умер.

— А товарищ Каганович жив-живёхонек. Товарищ Молотов жив-живёхонек. Товарищ Маленков жив-живёхонек. А ведь работа у них была невероятно нервной, не то что у шимпанзе.

— Значит ли это, что молодильные яблоки существуют?

— Может, и не яблоки это вовсе, — закончил генерал, и мне показалось, что он сожалеет о том, что разболтался. — Я вот тоже не мальчик. Езжу сюда дважды в год, ноябрь и май, по три недели. И, как видишь, бодр и здоров, безо всяких чудес. Разве что Гора издали смотрит на меня. Мне пора, Михаил.

И он пошёл в санаторий бодрым шагом.

Не факт, что это тот самый Медведев. Генералы склонны к мистификациям не меньше, чем все остальные. Просто служба у них серьезная, не до мистификаций. А в отставке можно и поинтриговать Чижика.

Алехин в Кисловодске? В двадцать пятом? Такого у Котова я не читал. Хотя — почему нет? В двадцать пятом у советской власти претензий к Алехину не было, угар нэпа, отрыжки вольнодумства, его даже приглашали на знаменитый Московский турнир. Но он отказался, сославшись на дела. Какие дела? Может, искал молодильные яблоки?

А победил в том турнире Боголюбов. Впереди Ласкера, впереди Капабланки. А на следующий год Ефим Дмитриевич уехал в Германию. Уехал навсегда.

Вспомнилась эпиграмма на Корчного одного нашего гроссмейстера-остроумца:

Шахматы так на людей влияют? Или дело не в них?

И я тоже пошёл в санаторий.

Время к обеду.

Голодный шахматист — опасный шахматист.

На завтрак пришло пополнение. Восемь корейцев. Из Корейской Народно-Демократической Республики. Об этом мне рассказал Анатолий Анатольевич. Вообще-то корейцы едут в Москву, на важную встречу, но решили подержать их здесь недельки три.

— Будут отбирать из них космонавтов, так что решили, пусть сначала отдохнут, поправят здоровье.

Будущие космонавты организованно вошли, организованно подошли к столу (сдвинули три обычных столика), организованно что-то сказали хором (может «приятного аппетита», может, еще что-то), организованно сели, организованно позавтракали и организованно вышли.

— Серьезные ребята, — заметил генерал.

И в самом деле, издали — ребята. Шестой класс, не больше. Рост сто пятьдесят максимум. Космонавты вообще низкорослые, но наши все крепкие, атлеты. А эти щуплые какие-то, и весят килограммов по сорок, сорок пять. Конечно, подкормить их не мешает.

А после завтрака мы с генералом решили сходить на Малое Седло. Погода хорошая, ясно, даже немного потеплело. До плюса. Оно, может, и рановато, но Дмитрий Николаевич утверждал, что врачи — известные перестраховщики, и если он в свои годы чувствует в себе силы и влечение идти туда, где парят орлы, то и мне не мешает пройтись.

Я не возражал. Пять лет назад я поднимался туда почти запросто, главное — не спешить. А за это время я, надеюсь, стал и сильнее, и, главное, выносливее.

И мы пошли.

Генерал по случаю похода тоже надел скандинавский шерстяной спортивный костюм, только, похоже, тридцатилетней давности. Однако прилично сохранившийся.

Шли неторопливо. Любовались видами.

А у Красного Солнышка увидели группу экскурсантов, или просто отдыхающих, слушающих человека, одетого в гусарский костюм, скорее, опереточный, нежели настоящий.

— Местная достопримечательность, — сказал генерал. — Костюмированная лекция.

Мы остановились. Раз достопримечательность, нужно уделить внимание. Вдруг и будет что рассказать внукам.

— Всё внимание историков было сосредоточено на Лермонтове. Оно и понятно, великий поэт того заслуживает. Но мы ищем не величие и не поэзию. Присмотримся к Мартынову. Внимательно присмотримся, — говоривший даже приложил ладонь козырьком, изображая Илью Муромца с известной картины.

Ага! Гусар рассказывал историю дуэли Лермонтова, а остальные слушали, и слушали внимательно.

— Итак, Николай Соломонович Мартынов, — гусар сделал едва заметный упор на отчестве. — Представитель древнего дворянского рода, его предки приехали из Речи Посполитой служить нашим царям. Служили хорошо, при Иване Грозном вступили в опричнину, получили изрядные вотчины, да и деньгами тож. И далее не плошали. Отец нашего Мартынова носил чин статского советника, обращаться к нему следовало «Ваше высокородие». Коленька Мартынов рос мальчиком бойким и смышленым, писал стихи и баловался прозой, но стезёю своей избрал военную службу. Учился вместе с Лермонтовым в школе юнкеров, кончил её годом позже великого поэта, да он ведь был и годом моложе. Служил сначала в кавалергардском полку, потом добровольцем перевёлся на Кавказ, сражался, был ранен, награжден, опять ранен — и вышел в отставку в чине майора.

Гусар говорил ясно, неторопливо, с хорошей дикцией, чувствовалось, что с актерским ремеслом он знаком. Может быть, учился в каком-нибудь провинциальном театральном училище. Или даже столичном. Во всяком случае, вниманием публики он владел полностью.

Мы с генералом сели чуть поодаль на скамеечку. Послушаем, послушаем. Голос гусара разлетался окрест:

— Казалось бы, вполне обычная, даже достойная биография. Но возникают вопросы: а что его высокоблагородие делает на Кавказе после отставки? Почему не едет в столицы, или в свое поместье? Его бы приняли как героя, которым он, в общем-то, и был.

Если он хочет служить на Кавказе, то почему не продолжает службу? Раны его были не столь уж серьезными, и пожелай он вернуться в строй, препятствий не было никаких.

Нет. Не возвращается в строй Николай Соломонович. Живет себе в Пятигорске, вращается в кругах, на короткой ноге со многими влиятельными людьми.

И вот приезжает поручик Лермонтов. С Мартыновым они не друзья, близких друзей у Лермонтова не было, Михаил Юрьевич был человеком сложным. Не друзья, но давние приятели. Двадцать пять лет по тем временам возраст зрелый, тем более, что люди на войне мужают быстро. В меру пьют, в меру гуляют — но не так, как восемнадцатилетние корнеты. Степеннее.

И вдруг — стреляются. Как? Почему?

Никто ничего не может понять. То ли взревновали друг друга — к кому? То ли поссорились — из-за чего? Вроде бы — именно вроде бы, никакой ясности, — Лермонтов изводил старого приятеля злыми шутками, но над чем он мог шутить, Лермонтов? Мартышка — такое прозвище было у Мартынова с юнкерской школы, — обошел его в чине, и в обществе считался куда более достойным человеком, нежели поручик Лермонтов, покупающий у врачей справки о необходимости продолжить лечение, а не спешить в сражение. За Лермонтовым вообще тянется шлейф неприглядных историй…

Но — стреляются.

Прямо здесь, — гусар простер руку в сторону Эльбруса, который сегодня был виден особенно ясно. — Диспозиция дуэли была расписана Лермонтовым в «Герое нашего времени». Оба стали здесь, на краю обрыва. Малейшая рана, стоит лишь пошатнуться — и падаешь вниз, на камни.

И вот они у барьера. Гроза пришла со стороны Ессентуков, солнце исчезло, не дойдя до горизонта. Поглотив его, по небу неуклонно поднималась мрачная туча. Края ее уже вскипали белой пеной, чёрное дымное брюхо отсвечивало жёлтым. Туча ворчала, и из неё время от времени вываливались огненные нити.

Стреляйтесь же, вскричал корнет Глебов, стреляйтесь, а то промокнем ни за грош!

Первым выстрелил Мартынов. То ли промазал, то ли нарочно выстрелил мимо.

Затем стрелял Лермонтов. Тоже мимо!

Казалось бы всё, дуэль окончена, можно пить мировую.

Но тут Лермонтов зашатался. Глебов подбежал и удержал Михаила Юрьевича от падения, но дуэлянт был уже мёртв.

И тут хлынул ливень.

Остальное известно: поверхностное следствие, Мартынова приговорили к церковному покаянию, секундантов от ответственности освободили.

— Но позвольте, — прервал гусара человек почтенной наружности, одетый пристойно, но бедно. — Известно, что дуэль происходила не здесь, а в Пятигорске.

— Известно? Кому известно? Вы это прочитали в школьном учебнике?

— Я — учитель литературы, — сказал бедно одетый слушатель.

— Нас всех учили понемногу, чему-нибудь и как-нибудь. В том числе и в педагогических институтах. Не ваша вина. В институте знают лишь официальную версию, ту версию, которое царское правительство предложило высшему свету. Мол, забияки поссорились, стрелялись, и один убил другого. Следствие закончено, забудьте. Но последние исследования показали: не так всё было. Не так. Да и в те времена никто не верил в ссору Мартынова и Лермонтова. Может она и была, ссора, но не столь серьёзная, чтобы вести к дуэли. Дуэльный кодекс запрещал дуэли из-за вздора.

А может её и не было вовсе, ссоры.

И дуэли тоже не было.

А было хладнокровное убийство, — гусар сделал паузу. Актерскую. Драматическую.

— Кто же убил Лермонтова? — спросила девушка спортивного вида.

— Убийца сидел в засаде, там, внизу, за обрывом. Видите, кусты? Только не подходите к краю близко, это опасно. Дуэлянты на фоне неба выделялись явственно. Убийца стрелял из штуцера, позволявшего вести прицельный огонь на большие расстояния, а тут-то всего метров семьдесят, для хорошего стрелка — пустяк. Пуля летела снизу вверх, пробила печень, диафрагму, затем легкие и вышла с противоположной стороны в области плеча.

Выстрелил, а потом, во время ливня, преспокойно скрылся — да его никто и не искал. Имя наемного убийцы мы не установим, но вот кто его нанял, и зачем?

— Царь и нанял, — уверенно подсказал молодой механизатор — ну, я так решил, что это механизатор. Урожай убран, передовиков наградили путёвками, он и оказался здесь. — Цари всегда не любят поэтов, Пушкина, Грибоедова, Лермонтова. И подсылают к ним убийц.

— Для царя это ненужные хлопоты. Достаточно отправить человека на войну, в самые опасные места, а остальное — вопрос времени. Раньше ли, позже, а пуля дырочку найдет. Нет, дело в другом. Война при царизме — это очередное коммерческое предприятие. Заинтересованные лица наживают на ней огромные состояния. Разворовывается всё — амуниция, продовольствие, фураж, даже порох и пули интенданты умудрялись продавать горцам — с ведома и по поручению командиров, разумеется. А русский солдат должен был воевать впроголодь, оборванным, и за скудостью боеприпасов чаще ходить в штыковую. Убьют — бабы новых нарожают!

Приезжает Лермонтов, и свежим глазом видит повальное воровство. В царской России сверху до низу все воры! И не только высокое начальство. Его давний приятель, Николай Соломонович Мартынов — важное звено в цепи воровства, он связывает Кавказ и столицы, потому и остался здесь, на минводах.

Вот в этом и причина ссоры: Лермонтов грозит написать царю ли, или другому важному лицу о казнокрадстве. Ну, пиши, пиши, насмехается Николай Соломонович, а то они там не знают. Знают, но другой армии у России нет.

Тогда и ставит перед выбором старого приятеля: либо сам покаешься, либо стреляемся! Каяться Мартынов не собирается. Казнокрадство — то, на чем держится государство. Воровство на войне есть смысл самой войны, иначе зачем и затеваться.

Подельники Мартынова настаивают — убей Лермонтова, и дело с концом. Но на всякий случай подстраховываются. Прячут убийцу у места дуэли.

Ни Лермонтов, ни Мартынов не смогли выстрелить друг в друга. И тогда точку поставил убийца.

А власти, что власти… Они поспешили замять происшествие. Полностью это не удалось, Лермонтов был знаменитостью, пришлось на скорую руку выдумывать дуэль из-за… сами не поймут, из-за чего. Поругались, и давай стреляться! Такие у них горячие головы! Но по закону всех участников дуэли должно было ждать суровое наказание: разжалование в солдаты и лишение всех прав состояния — то есть ни дворянства тебе, ни имений, ничего. А то и Сибирь! Ан нет, секундантов вообще простили, а Мартынову назначили церковное покаяние. Между нами — тоже не сахар: жить при Лавре, постоянно присутствовать на службах, молиться, бить земные поклоны, или что там назначат. Но не Сибирь. И дворянства не лишили. И всё унаследованное и благоприобретённое при нём. А с деньгами и в Лавре жить хорошо. Он же не был заключенным — мог свободно гулять по Киеву, заводить знакомства, и всё остальное. Он завел, женился, да и уехал в свое имение.

Но кто конкретно вместе с Мартыновым занимался махинациями?

— Кто? — сказал учитель литературы.

— Пока не знаю. Есть предположения, но их нужно проверить. Поработать в архивах Ленинграда, съездить в Тарханы… Но пенсия у меня маленькая. Друзья, вы мне поможете? Кому сколько посильно?

Гусар снял кивер, и, держа его перед собой, стал обходить слушателей.

Подавали вяло. Точнее, совсем никак. Отворачивались, просто отходили, или не видели в упор.

Он дошёл и до нас с генералом.

— Друзья! Динамовцы! Моя тётка была динамовкой, чемпионкой Ленинграда! Кто сколько может!

— Фердыщенко! Тебе не стыдно! Я тебя с семьдесят пятого здесь наблюдаю, всё собираешь и собираешь на Тарханы, и никак не соберёшь!

Гусар не смутился:

— Как собрать, если народ прижимист? Я, конечно, понимаю, денег у всех мало, но ведь я ж и не прошу много. По рублю, по полтинничку, уже бы и хорошо. Мне ведь ещё и жить нужно как-то, а на пенсию разве прожить? Тридцать четыре рублика в месяц, вот!

— За что тебе пенсию платить, ты ж вон какой мерин, на тебе пахать можно! — выкрикнул механизатор.

— Государство знает за что, — и гусар собирался было отойти, но я дал ему трёшку:

— За представление!

— Премного благодарен! Побольше бы таких любителей художественного слова, тогда тайна Пятигорской трагедии давно бы разрешилась! Открою вам еще одно направление, — гусар оглянулся, — мистическое.

Прежние слушатели были уже далеко, шагах в сорока, но гусар понизил голос:

— Лермонтов считал, что он неуязвим для пуль, что Кавказ его любит, Кавказ его бережёт. Что сама Шат-гора ему покровительствует. А Мартынов был — гусар еще раз оглянулся — язычником, и поклонялся Эльбрусу, как божеству. И они на спор решили проверить, кого гора ценит больше. И оба настолько были уверены, что целились всерьёз, не убить, так ранить. Гора послала грозу прекратить спор, но безумцы не остановились. И оба промахнулись.

— А как же…

— А убийца не промахнулся. Мистика отдельно, казнокрадство отдельно, — и гусар, надев кивер, пошел к дорожке, поджидать новую партию слушателей.

— Это Петр Фердыщенко, — сказал генерал. — Охмуряет народ. Рассказывает завиральные истории. Здесь, в Пятигорске, Железноводске, Ессентуках. Ну, и клянчит деньги, на дальнейшие исследования. Зря вы ему дали деньги — напьётся.

— Три рубля — минимальная заработная плата за день, её, я полагаю, он честно заработал. Трудящийся достоин пропитания, а уж чем он питается, его дело.

— Но ведь врёт же. Когда он в Железноводске — то и дуэль в Железноводске, когда в Ессентуках — то и дуэль в Ессентуках. А ведь известно достоверно, что стрелялись они в Пятигорске.

— Авторская вольность. Дюма и не такое себе позволял, и ничего, до сих пор книги нарасхват, поди, купи. А в главном гусар прав — тёмное то дело.

— Тут ещё мистику приплёл.

— Вы же сами, Дмитрий Николаевич, говорили, что легенды ходят о Горе. Вот наш гусар и хочет соединить Лермонтова и мистику. Кстати, не похож он на инвалида, совсем не похож.

— Инвалид, — подтвердил генерал, — я специально интересовался, что за фрукт. До тридцати лет работал артистом в театре юного зрителя, в Воронеже. Любил гонять на мотоцикле, и догонялся — свалился с моста в речку. Много людей это видели, и какой-то герой его спас, нырнул — и вытащил. Откачали, только с той поры он, Фердыщенко, возомнил, что в него вселился дух Щепкина, знаменитого артиста времен Пушкина. Сначала решили, что шутит — ан нет, не шутит. Стал требовать, чтобы его звали Михаилом Семеновичем, чтобы положили оклад в тысячу рублей золотом, предоставили квартиру в восемь комнат, не меньше, и давали самые главные роли. Естественно, попал в больницу, где и поставили диагноз вялотекущей шизофрении. Лечили, и вылечили — он согласился быть Петром Фердыщенко. Из театра его, понятно, уволили, и с инвалидностью второй группы он стал не то, чтобы бедствовать, но близко к тому.

Переехал сюда, на Кавказ, снял комнатку, и вот уже несколько лет проводит «образовательные чтения», так он называет свою деятельность.

— И что власти, дозволяют?

— Его видел Косыгин, ему понравилось. Когда приезжает в Кисловодск, непременно интересуется, как там наш артист? Ну, и решили оставить как есть. Вреда от Фердыщенко никакого нет, обличает царский режим, ну, а что просит денег, так он скромно. На исследования. Смотрят сквозь пальцы. Шизофрения, что с него взять. В больницу поместить? Так он согласен, «артист лечится, а пенсия идет», говорит. Сам на зиму ложится, подлечиться. В больнице его привечают: человек он интересный, безвредный, побольше бы, говорят, таких. Но мистики он прежде не касался. Зря это он, зря.

И мы пошли дальше. Не спеша, с небольшими остановками каждые триста метров. Добрались до обзорной площадки, посмотрели сверху на окрестности, и стали спускаться вниз. Вниз — оно куда легче, чем вверх, глубокомысленно заметил Медведев.

У Красного Солнышка встретили наших корейцев, всех восьмерых. Те стояли в трех шагах от обрыва и молчали. Завидев нас, один сказал по-русски:

— Человек упал. Стоял, потом упал. Вниз.

Вниз все падают. Но этот упал с высоты. На камни.

Я осторожно глянул.

Наш гусар.

Здесь, как и в далеком Багио, на крыше райский уголок. Летом. Летом сюда поднимают кадки с пальмами, горшки с цветами, расставляют шезлонги, и сиди, принимай солнечные ванны, любуйся видами, пей нарзан.

Но сейчас не лето, сейчас близится декабрь, и передвижную флору спрятали от холодов. Однако шезлонги на зиму остались, виды никуда не делись, и кристально чистый воздух подаётся без ограничений.

Мы расположились в солярии, на крыше третьего корпуса, расположились и стали заряжаться. Солнечной энергией, воздухом, позитивными эмоциями.

Мы — это я, Лиса и Пантера. Девочки прилетели вчера, вчерашний вечер и ночь ушли на акклиматизацию, а с утра, полные рвения, они начали оздоравливаться. Ну, и меня оздоравливать тоже. А день, как водится, начинать с зарядки. Пионерская привычка.

Изображаем кордебалет филиппинского согласия, выполняем дыхательные упражнения, разминаемся перед завтраком.

Кроме нас — никого. Люди в третьем корпусе серьёзные, люди солидные, и лечебную физкультуру представляют иначе. Не в шесть тридцать.

Ан нет — народно-демократические корейцы тоже показались. Ну, им-то легче, там, в Корее, день в самом разгаре. Встали подальше от нас и тоже: вдох глубокий, руки в сторону. Ничего особенного. Верно, не могут показать класс: секретно. Занимаются, а сами косятся на нас.

Мы не смущаемся. Привыкли быть в фокусе внимания. Где на нас только не смотрели!

Закончив упражняться, повернулись в сторону корейцев:

— Корейским братьям — физкультпривет!

И кулак вверх — рот фронт, значит.

Те слегка опешили, но буквально на пару секунд: построились в шеренгу, и тоже:

— Физкультпривет!

Но без рот фронта. Просто поклонились. Восток — дело тонкое, а Дальний Восток — ещё тоньше.

Девочки пошли к себе — душ, переодеться, накраситься. Им выделили двухместный номер. Двухместный, но двухкомнатный, по меркам санатория — министерский. С торжественной, прочной мебелью морёного дуба.

И славно.

Я тоже принарядился к завтраку: девочки привезли мой любимый итальянский костюм. Осмотрелся в зеркало, овальное, в полный рост. Галстук-бабочка, шёлковая рубашка, всё остальное тоже создавало гармонию. Чехов был бы доволен. Он и сам любил одеваться со вкусом, да редко случай выпадал. В молодости на одежду не было денег, потом родители-братья-сёстры, а затем и жена решали за него, на что тратить деньги. Но пуще — общественное мнение. Разве можно носить английский костюм, когда студентов отдают в армию?

Но в наше время в армию ещё поди, попади! Шестикурсники-бурденковцы пытались и продолжают пытаться: хотим-де исполнить почётную обязанность! Чем ехать по распределению в Глушицы, не лучше ли послужить в госпитале? И опыта набраться, и оклад выше, плюс за звёздочки. Но не берут. Своих докторов хватает, выпускников военно-медицинских факультетов, не говоря уж об Академии.

Мне вот недавно написали, просят замолвить словечко. Я ответил, мол, с армией помочь не имею возможности, но есть вакансии в Ливии. Только требования высокие. Если хорошая успеваемость, если есть опыт работы, если уверен, что трезвость — норма жизни, тогда обращайтесь в комитет комсомола за рекомендацией.

За столом нас теперь четверо. Генерал давеча деликатно осведомился, не будет ли он лишним среди молодежи. Девочки заверили, что для них большая честь сидеть за одним столом с генералом, и все остались довольны друг другом.

Я справлялся у Анатолия Анатольевича, он подтвердил, что Медведев — старожил из старожилов, и дал ему самую лестную аттестацию.

Дмитрий Николаевич не в первый и не в десятый раз поправляет здоровье. Не всегда в санатории Орджоникидзе, бывает, лечится и в ведомственных. В ведомстве щита и меча, да. И за это время побывал во всех интересных местах, экскурсионных и неэкскурсионных. Поэтому девочки за завтраком спрашивали у него совет, где стоит побывать в первую очередь.

— Музей Ярошенко, — без колебаний ответил генерал. И объяснил, как пройти.

Девочки поблагодарили, и сказали, что непременно. Прямо сегодня.

И вот после бальнеолечебницы (девочки тоже решили полечиться: у Ольги когда-то был перелом голени, у обеих — мелкие спортивные травмы, а, главное, думаю, прельстила возможность на законных основаниях поваляться в тёплой грязи), мы вернулись в Кисловодск и дошли первым маршрутом до дачи Ярошенко.

Ай, славное место, чудесное место!

Ходишь, смотришь, и думаешь — как хорошо быть генералом! А если к погонам ещё и талант художника имеется, то лучше и придумать трудно.

Перед Шат-Горой я сел на банкетку, сел — и ушёл в картину.

Ярошенко, несомненно, что-то знал. Нет, не что-то, многое знал. И картина тому свидетель. Искать в ней скрытое послание смысла нет. Оно само найдет адресата, послание.

И я стал думать о другом.

А вот хорошо бы и мне купить такую дачу! Нет, в самом деле! Пусть я не генерал, но денежки-то у меня есть! Ничего особенного, метров триста, четыреста общей. Хорошо, пятьсот. И участок в полгектара. Мне недавно Борис Васильевич очередной проспект прислал, продаётся вилла на Лазурном берегу. А то можно в Испании. Или в Греции. Или во Флориде. С деньгами многое можно.

Можно, но не в Советском Союзе. Мистеру Твистеру не продали — и мне не продадут.

Если я очень попрошу — и отдам львиную долю валютной кубышки — мне дадут сотку-другую земли на окраине Кисловодска, а лучше Белого Угля или Подкумка. Стройся на здоровье! Только стройматериалы я буду закупать на остатки валюты, в продаже их нет. И вообще…

Оно мне нужно?

— Заснул, Чижик? — спросила тихонько Лиса. Тихонько — потому что музей, хотя мы, похоже, единственные посетители. Будний день, школьники в школах, оздоравливающиеся дышат воздухом. После обеда придут.

— Медитирую, — столь же тихо ответил я, и поднялся с банкетки. Посидел, поразмыслил, пора и честь знать.

Обратно мы шли шагом бодрым и веселым, выказывая окружающим радость от пребывания в знаменитом месте.

— И что с тем гусаром? — спросила Пантера, ничуть не запыхавшись.

— Ничего. Упал и упал. Несчастный случай. Там и табличка есть: «К краю обрыва не подходить!», снимающая ответственность с администрации парка.

— А ограду поставить, заборчик — не судьба?

— Во-первых, на ограду нет денег, — начал я.

— Понятно, дальше можешь не продолжать.

— Нет денег, — всё же продолжил я. — Это же Кавказ, его не огородишь. Во-вторых, это надо Берлинскую Стену ставить, потому что маленькая культурная оградка нашего человека не остановит, напротив, в ней он увидит вызов — и непременно полезет преодолевать. И, в третьих, именно там, возможно, и поставят. Но выглядеть будет ужасно, только представьте.

— После обеда сходим и представим.

Вернулись в санаторий в расчётное время. Девочки проверили мои показатели — пульс, давление. Остались довольны. На середину февраля назначена защита, вернее, две защиты. Ольга будет защищаться в совете Первого Медицинского, Надежда — в институте Лесгафта. Ольга делает упор на роль питания, Надежда — на роль физической подготовки. Нет, я не единственный объект исследования, есть и «Школа Ч», и другие подопытные, но я — козырный туз в этой колоде. И девочкам очень хочется, чтобы я сыграл в Тбилиси получше. Не посрамил себя, не выдал, не дискредитировал разработанные методики.

Сам не хочу.

Переоделись. Держим фасон, да.

Во время обеда Ольга как бы невзначай положила на стол буклетик музея Ярошенко. Генерал промолчал, но видно было — доволен.

Обсуждали новость: Советский Союз объявил о новой мирной инициативе. В целях изучения космоса на благо всего человечества, в рамках развития программы «Интеркосмос» подписан договор с Ливией о строительстве международного космодрома. На территории Ливии.

— Весь год в космосе вместе с нашими летали космонавты братских стран, ну ладно, это понятно. Но космодром? Это же и сборочные цеха, и подъездные пути, и много чего ещё. Наверное, в миллиарды обойдется, — сыграл простака я. Да и не сыграл, действительно ведь — миллиарды.

— Близость к экватору дорогого стоит, — ответил генерал. — Байконур на широте сорок пять градусов, а в Ливии можно и у тропика стартовать. Ракета сможет поднять больше груза за счет центробежной силы, особенно на экваториальную орбиту. Геостационарную, — выказал знание предмета генерал.

— Разве что так, — согласился я.

— Комплексное развитие. Ирригационные системы, космодром, дороги — это же нужно охранять. Значит, военные базы всех видов — авиация, наземные войска, флот. Ливия станет доминировать в Северной Африке. Вернее, Ливия и Советский Союз, — поделился стратегическими сведениями генерал.

— Опять непредвиденные расходы, — вздохнул я.

— Друзья обходятся недёшево, — согласился генерал. — Но на друзьях не экономят.

И он посмотрел на восьмерых корейцев.

— Для милого дружка и серёжку из ушка, — поддакнул я. Но вздохнул вдругорядь.

Ну да, ну да. На друзьях не. На своих будем экономить. Как и прежде.

Мне, конечно, жаловаться грех. Но сокурсники, с которыми держу связь, пишут всякое. Разъехались по стране, работают — и пишут. Не все, человек пятнадцать. Но и этого довольно. Пишут, что неладно что-то в датском королевстве. Любой пустяк становится проблемой. Буквально пустяк: лампочки, стиральный порошок, лезвия для бритья, батарейки для радиоприемника, реактивы для фотодела, зубные щетки, гуталин… Смешно, да не до смеха. И с продуктами напряжёнка. Особенно с детскими. Особенно в Поволжье.

Куда всё делось? Планы перевыполняются, трудовой энтузиазм хлещет через край, хлеборобы сдают хлеб в огромном количестве, а в магазинах пустовато. Народ, понятно, едет в Москву. Не только из Тульщины, Рязанщины и Владимирщины, но даже из Поволжья. За лезвиями для бритв едут, за детским питанием, за рибоксином. За всем. И москвичам стало не хватать. Москвичи-то работают, пока приезжие разметают с прилавков всё, что видят. И ведь не по лампочке берут, не по упаковке «Малыша», а сколько могут унести. Народ в провинции крепкий, не смотри, что неказист с виду. А после работы уставший москвич заходит в магазин за сосисками — ан, нету. Кончились. Понятно, ситуацию выправляют. Больше и больше мяса везут на московские сосисочные заводы. Но чем больше везут мяса в Москву, тем больше провинциалов едут за ним уже не только из Орловщины и Смоленщины, но даже из Челябинщины.

Заколдованный круг какой-то.

Однако в санатории с продуктами хорошо. Даже очень хорошо. Третий корпус, это вам не студенческая столовая.

В холле я купил газеты. Здесь с прессой лучше, чем в городе. Отдыхают иностранцы, и они, иностранцы, должны иметь возможность читать лучшую в мире периодику. Газеты и журналы. Есть даже «Англия», «Америка», «Корея» и, конечно, «Советский Союз». «Искатель» тоже есть. А вот «Поиска» нет, разобрали, извиняясь, сказала киоскёрша. Быстро разбирают, в три дня. Поди, сама же и купила, с целью перепродажи.

Я «Америку» брать не стал. Обошёлся нашими газетами.

Девочки предписали мне после обеда часовой отдых. Для лучшего усвоения съеденных продуктов.

Я уселся в кресло и начал смотреть, что сегодня пишут наши советские газеты. Обзор зарубежной печати я уже послушал утром, по Би-Би-Си.

Приятно читать: наша авиация твердо уверена, что перевезет пассажиров гораздо больше, чем в прошлом году. Завершившаяся навигация полностью обеспечила районы Крайнего Севера необходимыми грузами. И всё в таком же позитивном духе.

В «Советском Спорте» — статья на весь подвал: «Не могу поступиться принципами». За подписью международного гроссмейстера Иванова. Без инициалов.

Смысл пространной статьи понятен сразу. Прежде шахматисты играли за идею. На международных соревнованиях отстаивали высокие принципы советского, социалистического спорта. Никаких призов от иностранных организаторов не принимали — «в подачках не нуждаемся!» Понимали, что их успехи — это успехи советской шахматной школы, всей могучей армии любителей этой игры, а не конкретного Иванова, Петрова или Сидорова.

И сейчас большинство гроссмейстеров сознают прочную связь с советской шахматной школой, скажем шире — с Родиной. Большинство, но не все. Некоторые считают, что успехи на турнирах, успехи на международной арене — их личная заслуга. Вот такими они, понимаешь, талантливыми уродились. И без стеснения, ничтоже сумняшеся, присваивают гонорары за победы, победы, которые по праву принадлежат нашей советской шахматной школе, нашему родному государству. Спортивная общественность должна смело, невзирая на заслуги, истинные и мнимые, образумить зазнаек, указать им их истинное место в нашем обществе!

Мдя…

В стране несколько Ивановых — мастеров, а вот гроссмейстеров с этой фамилией пока нет. Да не суть. Суть в том, что Иванов без инициалов — вероятно, псевдоним. Может быть, редакционный псевдоним, тогда и статья эта — редакционная.

И что?

И ничего.

Пастернака проработали в печати — и он от Нобелевской премии отказался. Я, возможно, не стою и мизинца поэта, но от своего отказываться не собираюсь. Ни от титула, ни от денег, ни от страны, ни от девочек, ни от чего. Ограбить меня, конечно, могут, но грабить меня — что кошку стричь: хлопот много, шерсти чуть. Большая часть моей шерсти вне доступности стригалей.

Кто пишет подобные статьи, не так и важно. Важно, кто эти статьи заказывает. На самом верху, в Политбюро? Вполне возможно. Но это позиция не всего Политбюро. Иначе приняли бы решение — и птичка, будь здорова! А вот отдельные личности да, могут. Прощупывают. Не сколько даже меня — при всех моих капиталах в масштабах страны это капля, — прощупывают условный блок Андропова. Потенциальных наследников. Прежде всего Стельбова, ну, и остальных. Кого остальных — не знаю, закулисье Политбюро для меня тайна великая есть, как, похоже, и для Анатолия Максимовича Гольдберга. Если он что-то и знает, или догадывается, то делиться этим не спешит.

Да и что значит — наследники, сторонники, клевреты? Сегодня клеврет, а завтра — яростный противник, это бывает. А бывает и наоборот. Политика не шахматы, в политике не только пешки превращаются в ферзей, но и ферзи порой превращаются в пешки, слоны — в коней, ладьи — в слонов, туда, обратно, и снова туда. Колебаться вместе с линией партии, так это называется.

Но деньги государству нужны. Очень. Из рублей, трёшек, десяток складываются огромные суммы. Тут и космос с корейскими космонавтами, и строительство Великой Рукотворной Реки, и помощь братским партиям — каждая копейка в дело пойдет. И мои миллионы очень даже пригодятся и в прямом смысле, валюта есть валюта, и в переносном тоже: пусть видят, что неприкасаемых у нас нет! Все — прикасаемые! Как там в сказке: по коробу поскреби, по сусеку помети, мука и наберется. И если в самом деле отдадут приказ скрести и мести, все выскребут и выметут. До чего сумеют дотянуться.

Но в сказке проку с этого действа не вышло. Убежал Колобок, укатился. Правда, Лиса его съела, что подаётся как трагедия. Можно подумать, что старик со старухой готовили Колобку иную судьбу, ага.

И ещё одна интересная заметка, теперь уже в «Известиях»: в Советском Союзе увеличат выпуск высококачественных радиоприёмников и радиол, способных воспроизводить стереофоническое вещание. Повышенные обязательства взяли радиозаводы Риги, Ленинграда, Москвы и Киева.

Интересная новость. Об этом и по Би-Би-Си говорили. Резко сократят производство приёмников с коротковолновыми диапазонами, чтобы не слушали, чего не нужно. Оставят лишь для продажи в отдаленных районах, куда средневолновые радиостанции не добивают. А всем остальным либо простенькие «Альпинисты» покупать, ДВ и СВ, либо посложнее, с УКВ-стерео. Оно, конечно, у граждан уже имеются приемники с КВ-диапазонами, на которых, глуши, не глуши, можно слушать Би-Би-Си, но тут всё продумано. Приемники со стерео-УКВ будут стоить дорого, от трехсот рублей. Но можно будет купить в кредит, в качестве первого взноса сдав старый радиоприемник третьего класса и выше. То есть как раз с коротковолновым диапазоном. Вот и понесут люди свои «Балтики», «Ригонды» и «Спидолы» в обменные пункты. Не все понесут, но многие. А ремонтным мастерским запретят ремонтировать старые приемники, прекратив поставку соответствующих запчастей.

Умно?

Жизнь покажет.

— Вот здесь всё и случилось. Он, стоя на краю обрыва, представлял в лицах то Лермонтова, то Мартынова, то Глебова, то Васильчикова, — мы добрались до Красного Солнышка, и я показывал девочкам, что и как. — Мы с генералом сидели на этой скамейке, нам было всё видно и всё слышно. Вполне и вполне достойное выступление. Закончив номер, гусар раскланялся и…

— И попросил уважаемую публику оценить его работу в рублях и копейках, — угадала Лиса.

— Именно. Но публика, только что внимавшая ему если и не затаив дыхание, то почти, вдруг оглохла.

— И Маруся, сразу вспомнив про дела, в другую сторону пошла! — запела Пантера. Нужно будет устроить вечер пения.

— Пошла. Все маруси пошли.

— И тут Чижик достает из широких штанин сто рублей и отдаёт их артисту! — предположила Лиса.

— Рубль! — возразила Пантера. — Чижик человек бережливый.

— Три рубля, — признался я. — Дело не в бережливости, а в примере. Если я дам сто рублей, другой зритель посчитает, что артист в деньгах просто купается, и правильно он, зритель, сделал, что не отдал заработанный потом и мозолями рубль. А вот если я дам рубль, то он способен задуматься — может, и я тоже должен дать, чтобы не выглядеть в глазах окружающих совершенным уж жлобом? Ладно, не рубль, но полтинник?

— Однако никто, кроме тебя, денег не дал, — констатировала Пантера.

— У меня рубля не было, так вышло. А трёха что, трёха деньги немаленькие. И на портвешок хватит, и на закуску хорошую, так решит человек труда. И воздержится от щедрости.

— Облагодетельствовал!

— Если бы гусар выступал не от себя, а как представитель Госконцерта, или иного казённого учреждения, если бы требовалось купить билет ценой в рубль, люди бы безропотно платили. Не за представление как таковое, а за билеты, ещё бы и в очереди стояли, и не всем бы хватило. Но то, что человек работает от себя, что деньги забирает себе — нет, с этим смириться нашему человеку трудно.

— Феномен Киры, — сказала Лиса.

— Феномен Киры, — согласился я.

Дело было на первом курсе. У одной студентки, фамилию опущу, а звали её Кира, было редкое заболевание. Редкое, но серьёзное. И местные светила порекомендовали поехать в Москву и обратиться к светилу всесоюзного масштаба, известному профессору, даже академику. Светила созвонились с академиком, договорились, что и как.

И родители повезли Киру в Москву.

Академик посмотрел Киру, уточнил диагноз, порекомендовал лечение. Диагноз оказался менее страшным, чем виделось в Чернозёмске, прогноз был с хорошими шансами.

Но Кира по возвращении бросилась под электричку. Она осталась в живых, но потеряла ноги.

Почему она так поступила? Оказывается, приём у академика стоил денег! Для вчерашней школьницы это было шоком. Как? Советский врач, советский профессор берёт за консультацию деньги? Вот так запросто, из рук в руки?

Мир перевернулся, и она не захотела жить дальше.

Потом-то одумалась, захотела, но что сделано, то сделано. Ног не вернёшь.

Мы помолчали, вспоминая Киру — видели её летом, из окна «Панночки», родители гуляли с Кирой по бульвару. Катали в инвалидной коляске.

Потом я вернулся к разговору.

— У меня план был.

— Какой?

— Хотел спросить, его ли этот текст, о дуэли. Если его, то предложить записать историю в виде рассказа или очерка.

— Для «Поиска»?

— Для «Поиска». Кстати, как дела у «Поиска»? Переезжаете?

— Пока нет. Мы не спешим. Там, наверху, всё неопределенно. Неравновесное состояние. Всяк норовит за грош пятаков накупить. Нам предлагают должности замов Щербакова.

— Какого Щербакова?

— Заведующего отделом фантастики «Молодой Гвардии».

— А вы?

— А мы смеёмся. Это как променять «ЗИМ» на трёхколёсный детский велосипед, — заместители Щербакова!

— Так плохо?

— Скорее, смешно. О Щербакове один наш автор стишок сочинил, эпиграмму, — и Лиса прочитала её не без удовольствия:

— Не улавливаю идею.

— Щербаков считает себя потомком и наследником хороших атлантов. Высоких блондинов с голубыми глазами.

— И в чёрных ботинках?

— Ты смеешься, а он всерьёз.

— Хороших атлантов? Стало быть, есть и плохие атланты?

— Есть, и их большинство. Невысокие брюнеты, пронырливые беспринципные хитрецы, занявшие все тёпленькие местечки, по праву принадлежащие высоким блондинам.

— Вот даже как?

— Вот даже так. И это бы не беда, если бы это было одной лишь теорией. Беда в том, что эта теория для него руководство к действию. Высоких блондинов публикуем, невысоких брюнетов, шатенов и рыжих тормозим.

— А вам брюнеты нравятся?

— Мы издаём журнал. Нам нравятся или не нравятся тексты. Кароши люблю, плохой — нет. А рост, вес, цвет волос и форма носа — с этим не к нам. С этим совсем в другое ведомство, — сказала Лиса, теперь уже безо всякого удовольствия.

— В общем, у нас сюрпляс. Стоим на месте и выжидаем момент, — подвела итог Пантера. — Но что произошло с гусаром?

— Мы с генералом поднялись вверх, к Малому Седлу. На само Седло не пошли, устроились в беседке — вон, видите?

Девочки видели. Её все видят, к ней стремятся, к ней идут. А то и едут. По канатной дороге сновали вагончики, один красный, другой желтый. За небольшую мзду можно подняться безо всяких усилий. Одно лишь препятствие: очереди. Нужно выстоять очередь, купить билет, а потом — дождаться вагончика канатки.

Меня очередь, вообще-то, не касалась: героям Советского Союза проезд на канатной дороге без очереди, о чем написано на табличке у кассы. Но не хотелось размахивать удостоверением, не хотелось затевать свару, а больше всего не хотелось оказаться внутри вагончика. Вдруг что-то сломается? Вдруг оборвется трос? Вдруг… Понятно, страхи это детские и пустяшные, я их легко преодолею, но зачем ехать на канатке, если можно дойти пешком, тренируя дыхательную, опорно-двигательную, сердечно-сосудистую и нервную системы организма? Я же за тем сюда и приехал — тренироваться.

Но вот пока сижу на скамейке. Это важный этап тренировки: научиться не спешить. В шахматах начала девятнадцатого века спешили и корифеи, и любители, бой завязывался уже на четвертом-пятом ходу. К середине века осознали, что прежде, чем идти на штурм, неплохо бы расставиться — занять господствующие высоты, отрыть окопы, подготовить блиндажи. И сходиться в схватке рукопашной стали уже ходу на восьмом.

Потом пришел Великий Стейниц и его верная личарда доктор Тарраш, и начало активных действий перенесли на второй десяток ходов. Горячие головы, что рвались в бой, были жестоко наказаны: дважды сходился со Стейницем в матчах за корону наш мушкетёр Чигорин, и дважды был бит. И теперь шахматисты считают, что главное не сам бой, а подготовка к нему. Бывает, что и на двадцатом ходу на доске сохраняется полный комплект фигур, которые всё маневрируют, маневрируют, маневрируют… и соглашаются на ничью, не сделав не единого выстрела.

На первое я согласен: маневрировать, покуда в этом есть польза. А на ничью без боя — только из дипломатических соображений. Крайне редко. Не сейчас. В Тбилиси намерен биться без оглядки. Да-с, судыри вы мои, без оглядки!

— Но ведь оттуда, сверху, это место видно?

— И преотличнейше видно. Но открываются такие панорамы, такие дали, что редко кто смотрит на Красное Солнышко.

— Но ты, конечно, смотрел.

— Смотрел. Ничего особенного не видел. Падение случилось позже, когда мы спускались. Дорожка идет так, что и Красное Солнышко, и Эльбрус, и остальное постоянно теряются из виду. А когда подошли поближе, то опять же ничего особенного не увидели. Стоят корейцы, и стоят себе. И только когда поравнялись, узнали, что человек упал.

— Может, это они его столкнули?

— Всё может быть, но с чего бы? Он, артист, становился у самого края обрыва, играл на нервах. А перед корейцами, не исключаю, решил особо блеснуть. Но что-то не заладилось: оступился, или порыв ветра, или ещё что, вот и — сорвался.

— И ты, увидев его внизу…

— Поспешил к нему. Но тут не очень поспешишь, летать я не умею, а падать нет желания. Минут десять занял спуск. В обход. Но хоть бы и мгновенно спустился, поделать ничего было нельзя. Множественные травмы, несовместимые с жизнью.

— Он был мёртв?

— Умирал. Сказал только «Николай Васильевич, когда же вы напишете новую пиесу?»

— Он тебя за Гоголя принял?

— А себя считал Щепкиным.

Мы ещё посидели, а потом решили-таки подняться. Погода хорошая, как не воспользоваться.

Шли, шли, и пришли. Ничего трудного. Дошли до Малого Седла, повернули обратно.

— А давайте вниз спустимся на канатке?

Вниз не вверх, вниз можно. Да и народу никого: вниз-то легче идти, вот и идут, чтобы честно сказать себе и окружающим, что да, что прошли маршрут. А вверх, или вниз — это тонкости.

И мы пошли к станции канатки.

Людей у кассы немного. Никого, если быть точным. Так что никаким геройством размахивать не пришлось.

Взял билеты. Ждем. Видно, как разминулись на середине пути два вагончика, красный и жёлтый. Красный поехал прочь, а жёлтый — к нам.

Тут ещё люди подошли, двое. Мужчина и женщина. Лет по тридцать. Одеты простенько, неброско.

— Скоро будет вагон? — спросила женщина.

— Жёлтый, едет, — ответил я.

Как-то не так они на нас смотрят, эти М и Ж. Непривычно равнодушно. Обыкновенно на нас смотрят со смесью зависти, ненависти и восхищения. Даже не обязательно узнавая меня. Просто молодежь, спортивная, привлекательной внешности, одеты дорого, на расходы не скупятся — как не позавидовать, как не возненавидеть классовой ненавистью. Ну, и восхититься тоже, представив себя на нашем месте.

А эти смотрели на нас равнодушно, как москвичи на туфли фабрики «Скороход».

Ну да ладно. Это у меня звёздная болезнь — считать, что все думают только обо мне. Своих забот полно у людей.

Вагончик дошёл до платформы. Механизм рыкнул, лязгнул и замолчал. Сейчас прибывшие выйдут, и мы чинно пройдем вовнутрь.

А — нет.

Ни топота, ни оживлённых разговоров. Только слабые стоны.

— Врач! Здесь есть врач? — это диспетчерша взывает о помощи.

— Есть, — ответил я.

— Посмотрите, что там такое.

Странная просьба. Посмотреть — это смотритель.

Но мы подошли со стороны выхода.

Дверь вагончика открыта, это понятно. И из него пахнет… Из вагончика пахнет озоном, химией, кровью и жареным мясом.

Нехорошее сочетание.

— Вызывайте скорую. И милицию, — крикнул я диспетчерше.

— Уже, — ответила та на удивление спокойно.

— Никого не впускайте, — сказал я девочкам. — А вам вообще сюда нельзя — это я несостоявшимся попутчикам.

— Это почему нам нельзя? — сказал мужчина.

— Запах слышите? Возможно отравление неизвестным ядом.

И, повязав платок поверх нижней части лица (платок итальянский, сморкаться — ни-ни, только вытирать бисеринки пота с верхней губы), я прошёл в вагончик.

Пять человек. Все лежат, да и немудрено — сидений здесь нет. Четверо копошатся, пятый — нет.

— Помогите, — простонал один, — вытащите нас отсюда… Он рядом!

Одежда на всех изорвана, будто кусала собака — маленькая, но очень злая. И местами подпалины. На предплечье — глубокая рана, до кости. А что под одеждой — не знаю.

— Вытащите… скорее — умолял человек. — Здесь шайтан! Злой шайтан!

— Девочки, сюда, — позвал я.

И мы вытащили — четверых. Пятый был мертв, и я решил его оставить. Для следствия.

Всех медикаментов на станции оказалось два бинта, пузырек с нашатырем и упаковка анальгина. Но перевязать себя никто не дал — чуть придя в себя, они яростно сопротивлялись нашим попыткам оказать помощь.

Что ж, так тому и быть.

Сюда, на Малое Седло, вела автомобильная дорога, и «Скорая» прибыла минут через пятнадцать. Милиция пятью минутами позже. Ещё через пять минут подъехала вторая «Скорая».

Прибывший врач официально констатировал смерть одного потерпевшего (теперь они все потерпевшие), остальных увезли.

Прикатило и милицейское начальство, избавив нас от утомительных объяснений.

— Товарищ полковник, распорядитесь выделить транспорт для эвакуации охраняемого объекта, — сказал я, и предъявил удостоверение «девятки».

И полковник выделил. Попробовал бы он не выделить!

Нас довезли до санатория. В ответ я попросил милицейских подойти часа через три — я дам показания. Если, конечно, им нужны мои показания.

Нужны, нужны, заверил меня капитан (полковник остался наверху, распоряжаться).

И нас оставили одних.

— Сходили, называется, на горку, — через силу пошутила Надежда.

— Что это было, Чижик? — спросила Ольга.

— Интереснее другое — кто это был, — ответил я. — Имею в виду потерпевших.

— И кто?

— Не знаю. Может, и вовсе случайные люди. А может быть, и неслучайные, — я включил телевизор.

Передавали концерт классической музыки. В программе же значился патриотический спектакль «Парень из нашего города». Симптом. Я переключил на вторую программу. Опять классическая музыка, а в программе — документальный фильм о жизни оленеводов. Два симптома — уже очень серьёзно.

Я приглушил звук и включил проводное радио. Чайковский, «Иоланта». Что должно быть по программе не знаю, но оперы обычно транслируют после девяти, а сейчас нет и шести.

— Собирайтесь, через час отбываем.

Девочки не стали спрашивать, куда. Они спросили другое, а как же милиция?

Милиция не волк, в лес не убежит, ответил я. В связи с открывшимися обстоятельствами я им пришлю аффидевит. Ну, то, что у нас это заменяет.

И так мы оказались в купейном вагоне поезда «Кисловодск — Ленинград».

Билеты? Я брал их заранее, брал на каждый день, выкупая целое купе. Мало ли что. Вдруг понадобится отбыть тихо, незаметно. С билетами проблем не было, не сезон. В общем и плацкартном вагонах место ещё поищи, а купе дорого, купейные вагоны полупустые.

Вот мы и отбыли.

Конечно, нас легко найти. Но легко — не значит быстро. Завтра мы будем в Чернозёмске, а там посмотрим.

Расположились, я достал свой маленький транзистор, настроил на волну «Маяка». Передавали классическую музыку, Генделя. Для «Маяка» большая редкость.

— Ты ждёшь… — начала Ольга.

— Да, жду. Слишком много классики — к дождю.

— Так всё же что случилось в вагончике канатной дороги?

— Не знаю. Шайтан… Скорее, джинн. Злобное агрессивное явление. Нечто напало на эту пятерку и — вывело из строя.

— Почему?

— Не знаю. Может, Гора на них разгневалась. Но, думаю, объяснят шаровой молнией. Сейчас это модно — объяснять непонятное непонятным. Что случилось на перевале Дятлова?

— Лавина? Снежный оползень?

— Или снежный выползень, есть и такая версия. Некое существо, живущее в снегу, ледяной Олгой Хорхой. А в общем, до сих пор непонятно. И ещё долго останется непонятным.

— А потом?

— А потом всё забудется.

У меня была версия, но с девочками я делиться не стал. Некие электрические устройства. К примеру, парализаторы, тазеры. Их я видел в кинофильме. Может, это отечественный аналог? Не до конца испытанный? И при подъеме на высоту из-за перемены давления аккумуляторы стали вести себя необычно? Не знаю. Версия дилетанта, да.

Главное — понять, кто эти люди, как и зачем они поднимались на Малое Седло. Вдруг да и за нами? Похищают людей в Германии, похищают людей в Италии, похищают людей в Соединенных Штатах, вот и наш черед подошел. Нет, не бывает? ещё как бывает! Дело, в общем-то, не такое уж и редкое, генерал Миллер не дал бы соврать, а сколько их, менее известных миллеров?

Но я-то не белый генерал! Ну, так и похищать меня могли совсем-совсем не чекисты. Или не совсем те чекисты. Кто их знает, может, есть левые чекисты и правые чекисты, меки и беки, или просто маленькая-маленькая группа неправильных чекистов, решившая поработать на себя: похитить Чижика и выпытать из него миллионы. Или даже и не Чижика, а Ольгу Стельбову, чтобы склонить её отца, члена политбюро Андрея Николаевича Стельбова, к некоему решению. Проголосовать за определенную кандидатуру. Это подразумевает голосование, а предшествовать голосованию должно освобождение места на вершине. Смерть Андропова. Вот я и слушаю радио.

— Многовато кругом смертей, — вздохнула Лиса. — Сначала гусар, теперь неизвестный на канатной дороге…

— Дело житейское, — сказал я. — Те, кто работает на «Скорой» видят и не такое.

— Мы-то не на «скорой», — сказала Лиса.

— Это как посмотреть.

Музыка прекратилась.

— От Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР.

Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают Партию и весь советский народ, что двадцать второго ноября одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в двадцать часов пятьдесят минут после продолжительной болезни скончался Генеральный Секретарь Центрального Комитета КПСС…

— Сколько ему, семьдесят шесть? Ну, значит пойдёт на повышение, — таксист нам попался словоохотливый, проницательный, и с широким кругозором. — Наверху как решили? Пусть государство возглавляют люди почтенные, заслуженные, и чтобы недолго! Андропов заслужил до него, кто-нибудь заслужит после него, и всё чинно, благородно. Стой в очереди, дойдет и до тебя, значит. Главное, веди себя хорошо, козни не строй, а за Богом молитва не пропадёт!

— Так вы считаете, что новым Генеральным Секретарем станет Суслов? — робко спросил я.

— Это более чем вероятно. Раз он главный похоронщик — значит, его и тапки.

Ну да, Михаил Андреевич возглавил комиссию по организации похорон. Гольдберг сказал, что ожидали Черненко или Гришина, но возглавил он, Суслов. Возможно, его рассматривают как техническую, временную фигуру. Компромисс, устраивающий всех — поскольку позволяет выгадать время на усиление собственных позиций.

— Оно и хорошо, что выбирают старика, — продолжал просвещать нас таксист. — Помните, царь Додон под старость захотел отойти от ратных дел. Глядишь, и Суслов будет продолжать политику мира. Ну, и о душе будет думать, с чем к Богу-то придёт.

— Думаешь, он верит в Бога? — это Пантера, она с таксистом запросто, на ты.

— Верит, не верит, а думает — точно. Мой тесть каким безбожником был, а как на пенсию вышел, то мимо церкви идёт — обязательно шапку снимет и перекрестится. Всё библию мечтает прочитать, да где ж её взять, библию? Вы, часом, не знаете?

— Не знаем, — твёрдо сказала Надежда.

— И я не знаю, — ответил таксист. — А вот если бы государство издало библию по подписке, большие деньги могло бы выручить. Там цену хоть в пять, хоть в десять рублей ставь — разберут.

— У нас церковь отделена от государства, — напомнил я.

— А при чём здесь церковь? Библия — это книга, памятник литературы, к церкви отношение косвенное. Я летом дочку в Ленинград возил, она в пятый класс пошла, дочка. Пусть, думаю, посмотрит. В Эрмитаже половина картин на библейские темы, смотришь — и ничего не понимаешь. Невежество, оно везде невежество.

— А вы… У вас какое образование? — спросил я.

— Образование? — усмехнулся таксист. — Советское у меня образование. Кроссворды решать хорошо, а вот с заработками не очень. Университет, истфак. Вышел — все пути открыты. Хочешь — учителем в школе работай, не хочешь — учителем в школе работай. ещё в архив можно устроиться, но это потом, если повезёт. Но сначала учителем в школе поработай. Я б и не против, но сто двадцать — как на них прожить, особенно семейному? Я диплом в тумбочку спрятал — и в таксопарк, приятель устроил, мы за одной партой сидели.

— Лучше, чем учителем?

— Работа нервная, так и у учителя она нервная. Но тут хоть знаешь, за что работаешь.

— За что?

— За деньги. Теперь у меня квартира кооперативная, три комнаты, а учителем я бы квартиру лет двадцать ждал. В отпуск на море семьёй ездим, а учитель море в отпуске только в кино видит, на дневном сеансе. Знаю, что говорю, у меня жена учительница.

— А путевки профсоюзные… — начала было Лиса.

— Путевки профсоюзные в школе уборщица получит, плотник, сторож — потому как рабочий класс! А учителю разве в местный дом отдыха раз в десять лет. Или ещё пример: есть такой журнал «Поиск», может, слышали?

— Слышали что-то, — ответил я.

— Отличный журнал, интересный, только достать трудно. И дорогой. Подписка — тридцатник. Жене в школе сказали: Елена Ивановна, зачем это вам, с вашей зарплатой? Выпишите «Учительскую Газету» — и не подписали. А я выписал, я — рабочий класс.

— Может, вы ещё и партийный?

— Угадали. Учителю в партию попасть сложно, а рабочий класс — всегда пожалуйста.

«Волга» с шашечками везла нас в Рамонь, на базу отдыха «Берёзка». Утром мы сошли с поезда, хотя билеты были до самого Ленинграда. Сошли, одетые в спортивные костюмы — для поезда дело обычное. Багаж сдали в камеру хранения, оставив сумку с самым необходимым. Сдали и отправились в местный ГУМ, где приоделись в отечественное. Из того, что было. И чемоданы взяли отечественные, числом два.

Потом поймали такси и отправились на турбазу. Она в сорока километрах от города, и таксист очень обрадовался — мы же платим за дорогу туда и обратно, а сейчас на такси спрос не очень, дорого. Получается, мы ему сразу план сделаем дневной, а сколько там езды, чуть больше часа в оба конца. С ветерком.

И вот мы едем с ветерком, восемьдесят, а то и девяносто в час, но дорога пустынная, асфальт чистый, сухой, резина новая — это таксист нас успокаивал.

При всём своём широком кругозоре таксист меня не узнал. Виной ли тому костюм местной фабрики «Работница», или очки, отечественные, «Шурик», с простыми стеклами, взятые мной загодя, ещё в Москве? Голос я тоже изменил, это я умею. И я — уже и не я. Чижик — он богач, одет по моде, за словом в карман не лезет, а тут — в лучшем случае сынок колхозного механизатора. Никакого дефицита. Родители сдали тёлку на мясокомбинат и приодели сына, как сумели. Девушки? Ну, из того же колхоза. По легенде Ольга — моя сестра, медичка, а Надежда — моя жена, колхозный бухгалтер. И в нашей группе Надежда за главную.

Приехали в Рамонь. Мельком увидели местный замок, конкурент каборановского. Но поменьше. Хотя и не лишен изящности в своей легковесности.

До турбазы ещё три километра, одолели мигом.

Турбаза обыкновенная, ступенькой пониже Дубравы. То, что нужно. Привередливость Чижика, его любовь к ватерклозету и прочим западным излишествам известна, и вряд ли его станут искать в подобных местах. Если, конечно, его вообще кто-то ищет.

Таксист подвез к зимнему корпусу. База круглогодичная, но летом живут и в кирпичном трехэтажном корпусе, и в маленьких неотапливаемых сарайчиках, гордо именуемых домиками. А сейчас только в зимнем. Никакой романтики.

С администрацией пошла разговаривать Надежда, мы оставались ждать в такси. Это укрепляет позицию: мол, не договоримся, так и уедем, всего и делов. Другое дело, когда такси отбыло, другое поди, найди — и администрация чувствует себя всесильной, мол, куда же вы денетесь, бедолаги.

Через десять минут на крыльце показалась Лиса, и победно махнула рукой: в городе красные!

Только тогда мы неторопливо покинули «Волгу», таксист даже помог донести чемоданы в холл, за что был вознагражден согласно провинциальным нравам. Ну, я так решил. Возможно, он надеялся на большее, но его надежды — это его надежды. Впрочем, он не торопился возвращаться в Воронеж: через час базу отдыха покинет несколько человек по окончании срока путевки, и он надеялся, что кто-то поедет в Воронеж на такси. С учетом того, что обратную дорогу мы уже оплатили, день обещал быть прибыльным.

Номер нам выделили на третьем этаже. Разумеется, никаких лифтов, но чемоданы наши легки на подъём. Так себе помещеньице, посредственное, но, по словам Лисы, лучше на турбазе нет. Районный полулюкс! Администраторша запросила втридорога, Лиса сторговалась в полторадорога, зато в документах будет значиться она одна, Надежда Бочарова. А нас, меня и Ольги, как бы и нет. Деньги, понятно, пойдут администраторше и с кем там ещё она делится. Обычная практика непуганой провинции. Кто ж их здесь напугает, все друг другу кумы и сваты.

Фамилия у Надежды обыкновенная, чем и хороша. Стельбову могут знать, Чижика могут знать, а Бочарова — их, Бочаровых, в стране множество. Честных советских тружеников, строителей светлого будущего. Потому администраторша была совершенно спокойна: она знала, что честные советские труженики для того и существуют, чтобы приносить таким, как администрация, прибавку к жалованию. А как иначе прожить-то, на сто двадцать администраторских рублей? Нет, прожить-то можно, если очень скромненько, но зачем — очень скромненько? Хочется ведь и ряпушку попробовать, и корюшку, а на сто двадцать минтай, да минтай…

Торговалась Надя, чтобы и сомнения у администраторши не возникало, что перед ней обыкновенная труженица, для которой пятьдесят рублей — большие деньги. Весьма.

Перевели дух. Горячая вода есть? Есть тёплая. Уже хорошо.

Освежившись, спустились в столовую. Все турбазы, дома отдыха и санатории схожи в одном: жизнь сосредоточена вокруг завтраков, обедов и ужинов.

Лиса опять проявила инициативу: поговорила с раздатчицей, а та отвела её на кухню, к завпроизводством. Ну да, расходы, расходы, расходы. Как без них.

Собрались и другие отдыхающие. Завод «Электросигнал» выкупил путевки на три дня, пятницу, субботу и воскресенье, для поощрения лучших работников. За двадцать процентов от стоимости для членов профсоюзов. Это мы узнали из разговоров за соседним столиком. И всё бы хорошо, но вот объявили траур, ни танцев тебе, ни веселого кино. Только про революцию. Ждёшь, ждёшь эту поездку, а тебе раз — и траур.

Могло быть хуже! Представляешь, умер бы он на Новый Год, что тогда? Ни «Огонька», ни «Кавказской пленницы», сиди, и слушай соболезнования руководителей братских партий. Лучше уж сейчас.

А нельзя нам тихонько… И танцы, и кино хорошее? Нельзя, тут Веревкина и Сучилова, и Уклеев, они потом такое распишут — и без тринадцатой останешься, и вообще. Ну, значит, будем квасить. Мужички уже и водяры накупили. Да сколько их, мужичков… Сейчас пообедаем, и сходим на станцию, там в ОРСе затаримся, в прошлый раз там сладкое вино было, Куваева рассказывала…

Такое вот сарафанное радио.

Обед прошёл в непринужденной обстановке. Стараниями Лисы еды дали много. Не сказать, чтобы хорошей, но много. Борщ со сметаной, каша рисовая с сарделькой, салат капустный с селедкой, и компот.

Всем по одной сардельке, а нам по две. Всем по полмиски борща, а нам полную, и даже с кусочками мяса. А салата — так прямо горку.

С чего это вам такое счастье, не выдержала одна из отдыхающих.

А нас шестеро, безмятежно ответила Лиса. Шесть путевок. Но трое задержались — дополнительные наряды из-за траура, усиленное патрулирование и всё такое. Служба. Позже подъедут. А мы наворачиваем. Не пропадать же, раз деньги плачены.

А-а, понимающе протянула отдыхающая, это правильно. Раз уплачено, тогда конечно. Приятного аппетита.

Поели, теперь можно и поспать. Ну, полежать. Для лучшей усвояемости.

А потом мы пошли смотреть Рамонь. Замок и всё остальное. Турбаза на низком берегу реки, Рамонь — на высоком, и замок отсюда, снизу, выглядел иллюстрацией к рыцарскому роману. Как и каборановский, впрочем.

Поднялись быстро, это не на Малое Седло идти. Идём по улицам райцентра. Солнышко, легонький морозец, чуть-чуть снега — благолепие. Обывателей на улицах немного: и время рабочее, и куда, собственно, им идти? В магазины? Заглянули в магазины. Небогато, но и не сказать, чтобы совсем уж бедно. В продуктовых есть колбаса по тройной «договорной» цене, но выглядит неважно: народ не раскупает, не смирился пока с такими ценами, вот и старится за витринным стеклом в девичестве. Хорошо хоть мух нет по ноябрьскому времени.

Зашли и в книжный. Печально как-то. Брежнев умер, а «Ленинским Курсом» только-только вышел. Будто с того света пишет.

Местный кинотеатр «Колос» извещал, что сегодня, завтра и послезавтра будет демонстрироваться фильм «Ленин в Польше». Видно, по случаю траура.

Наконец, дошла очередь и до Замка. А — ничего мы не увидели. Ворота на замке, всё закрыто.

— В ремонте, в ремонте здесь всё, — сказал подошедший мужичок в ватнике, ватных же штанах, валенках с калошами и треухе на голове. От мужичка попахивало винцом, но не сильно.

— И когда он закончится, ремонт?

— Точно не сегодня. Он ещё и не начинался. Это ж не коровник ремонтировать, понимать нужно, — мужичок показал на ржавую табличку на стене: «Памятник архитектуры. Охраняется государством».

— Памятник, значит, объект особого внимания. Его ремонтировать не всякому разрешат. Тут даже не ремонт, а реставрация, а реставратор — это совсем другие расценки! У района два вопроса: где деньги взять, и где взять реставраторов? Ребус!

— А вы, простите, кто? — спросила Пантера.

— Прощаю. Я — государство, — приосанился мужичок.

— Это как?

— Что написано? «Охраняется государством». А я — сторож, стало быть, охраняю. И получается так, что я государство и есть. Больше ведь никто не охраняет! Ну, и Семёныч ещё, только он в больнице сейчас, и остался я один.

— А если сторож, то где же ваше оружие?

— Добрым словом можно добиться больше, чем добрым словом и пистолетом, — сказал мужичок. — Это Махатма Ганди сказал. Есть у меня ружьё, есть, но вчера велели всем сдать оружие. Из-за траура. На всякий случай, чтобы чего не вышло.

— Чего не вышло?

— То нам не сказали. И потому если пришли грабить — грабьте. Только грабить-то нечего, в здании ничего нет.

— Совсем ничего? Ни мебели, ни всяких картин, статуй, ваз и гобеленов?

— Эк куда хватили, товарищи комсомольцы! Это разграбили ещё в революцию, подчистую.

— Кто разграбил?

— Да все. Белые придут — грабят, красные придут — грабят, слыхали такое? А больше всего пограбили мужички да мастеровые, что при заводе работали. Грабь награбленное — это Ленин сказал, а не батька Махно. Ну, исполнили, конечно. Кому стул, кому тумбочка, кому статуйка — так и растащили по избам. И сейчас, если поискать, можно ножку того стула найти, или вилку от сервиза. Нет, я о другом: тут же партком был, дирекция завода, библиотека, музыкальная школа. Всё свое имущество, понятно, вывезли. Так что слабый для грабителей интерес. А неприятностей может быть много.

— От вас?

— Ну, я в стороне стоять не стану, конечно. Это я сейчас без ружья, а обычно… Но дело в другом, — он понизил голос. — Нехорошее это место — Замок. Красивое, таинственное — и нехорошее. Горе тому, кого ночь застанет в пределах замка: изменится он навсегда, и не быть ему прежним. Потеряет он покой, и будет искать неведомо что, и отстанут от него и мать, и жена, и собака.

— Это интересно. И много ли людей потеряли покой? — спросила Пантера.

— Так сразу и не поймёшь. Что у человека внутри, на душе? Но я сказал, что напарник мой, Семёныч — в больнице? Сказал. А не сказал в какой. В Орловке он.

— В Орловке?

— Вижу, вы не местные, не воронежские. В Орловке у нас психушка. Вот и Семёныч сейчас там. Возомнил, что Рамонь — прародина фараонов, и что их древний бог Амон-Ра — это и есть Рамонь! Водный путь начертил: сначала, значит, по реке в Дон, по Дону в Азовское и Черное море, а там и Средиземное, и Нил, и Долина Царей. И царь Пётр не с турками воевать здесь свой флот строил, а чтобы опять туда, в Египет отправиться, вызволять древних богов из лап басурман! Это ещё терпели, но когда Семёныч сказал, что под землей в древних пещерах по-прежнему скрываются древние египтяне и молятся своим богам, а районная администрация их покрывает — извини-подвинься, забрали его в Орловку, третий месяц лечат, а что получится, неведомо.

— Послушайте, эээ…

— Тарас Юрьевич, — представился мужичок.

— Тарас Юрьевич, вы, случаем, не из учителей?

— Нет. Я физик-теоретик, отчислен со второго курса лучшего в мире Ленинградского университета, — с достоинством ответил сторож.

— Скажите, Тарас Юрьевич, а сами-то вы в Замке бывали?

— Только днём, только днём!

— Во всех помещениях?

— Что вы! Там столько потайных комнаток, лабиринтов, ловушек… Конечно, нет. Знаете, в войну в Замке работал технологический институт, из Воронежа перевели. Нужно понимать, не рецепты колбасы там разрабатывали. И до сих пор некоторые помещения опечатаны. Да-с, опечатаны, ждут своего часа.

— А в подвале вы были?

— Вы хотите сказать — в подвалах? Он, Замок, под землей больше, чем снаружи! Спускался пару раз, когда собаку искал. Собака была у Семёныча, такса, убежала в подвал, он, Семёныч, очень убивался, искал, ну, и я с ним как-то за компанию. Не нашли, где там найти…

— Скажите, а колодец там есть, в подвале?

— Закрыт он, колодец. Закрыт, заложен, замурован, — вдруг сухо ответил мужик. — Те, что с Семёнычем ночью лазили, тоже колодец искали. Вот после этого и закрыли наш Замок на ремонт. На реставрацию.

— Так вот ты где! — женщина лет сорока, ровесница мужичка, решительным шагом шла к нам. — Опять добрым людям сказки рассказываешь! А ну, домой!

Мужичок сник, сгорбился, и без того невысокий, стал совсем уж маленьким.

— Иду, иду, Настенька. Я только так… подышать воздухом.

— Вы его не слушайте, — обратилась Настенька к нам, — он вам порасскажет. Так-то он не буйный, спокойный он, но если забудет таблетки выпить, начинает ерунду плести. Фантазии.

— Он сторожем работает, Тарас Юрьевич? — спросил я нарочито вежливо.

— Работал, до прошлого года. А теперь на инвалидности, — и, подхватив мужичка, Настенька повела его прочь.

После ужина мы говорили о местных поверьях:

— Легенды — прямое свидетельство духа творчества, живущего в народе, — сказала Ольга. — В Европе не найти замка, о котором не было бы какой-нибудь легенды, обычно кровавой. Этот замок — причуда герцогини Лейхтенбергской, по мужу принцессы Ольденбургской. Захотелось ей воображать себя в средневековье, с деньгами это возможно.

— А выглядит симпатично, — сказала Надежда.

— Конечно. Но с водопроводом, канализацией, электричеством. Новое средневековье. А потом раз — и революция.

— Её казнили?

— Принцессу-герцогиню? Нет, все Ольденбургские эмигрировали, и невестка, Ольга Александровна Романова, тоже избежала участи родни. Так что маленькое чудо состоялось. А после революции чего в замке только не было — казарма, школа, больница, библиотека, дом пионеров…

— Откуда ты знаешь?

— Пока вы в книжном рассматривали полку политической литературы, я купила вот это, — Ольга показала тоненькую книжку в мягкой обложке с простым названием «Рамонь».

— О египетском следе там, поди, ничего нет.

— Не нашла. Я её так, по диагонали просмотрела. О замке буквально пара страничек, а всё больше о строительстве социализма.

— Ничего, — утешил я Ольгу. — Через полвека и о социализме будут слагать легенды.

И мы включили телевизор.

Страна прощается с Юрием Владимировичем Андроповым. Телеграммы соболезнования со всех концов страны. Похороны состоятся завтра в одиннадцать часов.

Новым генеральным секретарем на сегодняшнем внеочередном пленуме ЦК КПСС единогласно избран Михаил Андреевич Суслов.

Какие у нас проницательные таксисты!

— В рамонском универмаге нет золота! — сообщила новость новая знакомая, та, что давеча интересовалась нашими сардельками.

— Вот как? — с умеренным интересом ответила Лиса.

— Совершенно! Прошлый раз мы были здесь в мае, и золота было много, а теперь нет!

— Хотели что-то особенное купить? — подключилась Пантера.

— Просто интересовались. Хотя да, Максимова хотела бы и купить, у неё дочка на выданье. Студентка. Говорит, что у неё одной на курсе нет золота. Мать и решила — куплю. Но нет ничего.

— Распродали?

— Что-то купили сами продавцы, а что-то убрали. Видно, золото скоро опять подорожает, тогда и вернётся на прилавки с новыми бирочками. Максимова сама не своя: хотела сережки за семьдесят пять купить, за восемьдесят, а теперь придется полторы сотни отдавать.

Она повнимательнее посмотрела на девочек. На их уши. На серьги.

— Это ведь серебро с фианитами у вас? Рублей тридцать, тридцать пять?

— Бижутерия. Мельхиор и чешское стекло, — призналась Пантера.

— И сколько?

— Магазинная цена восемь пятьдесят, но мы с рук покупали, по пятнадцать.

— Совсем спекулянты совесть потеряли!

— Потеряли. А что делать? Красивые, и выглядят дорого, вы сами их за серебряные приняли.

— Красивые, — пожалела девочек новая знакомая.

Серьги, белое золото и бриллиантики по полтора карата, девочки купили у Абдуллы, в Триполи. Вернее, это у Ольги бриллианты, а у Надежды изумруды, настоящие, колумбийские, но всем об этом знать ни к чему.

— А Фирсов, наш экономист, купил радиоприемник, «Меридиан». Их тоже в городе уже нет, приёмников хороших. А тут ещё есть.

— Тоже подорожают?

— И подорожают, и выпускать перестанут. Чтобы вражьи голоса не слушали. Это мы точно знаем, соседям план на тот год по «Альпинистам» увеличили.

— По «Альпинистам»?

— Приёмники они выпускают, «Альпинист», недорогие, надёжные. Но без коротких волн.

— А что за соседи-то? — это уже я спросил.

— Радиозавод. Мы раньше одно предприятие были, а потом разделились. Мы из гражданки телевизоры делаем, «Рекорды», очень хорошие, а они — «Альпинисты». Увидите — берите, не пожалеете. Вечером включишь — словно в сказке побываешь. Музыка, театр у микрофона, всё такое интересное…

Родственная душа.

Но тут пришли её товарки, и она переключилась на них.

Золото, значит, пропало. Кощеева страсть.

Статистическая советская душа покупает золотых изделий на два с половиной рубля в год — это мне как-то сказал Виктор Луи. В стране двести шестьдесят миллионов душ. Если цена золотой ювелирки удвоится, это будет давать ежегодно около шестисот пятидесяти миллионов рублей дополнительной прибыли, что сопоставимо с прибылью автозавода. Только ничего не нужно строить, ничего не нужно выпускать, не нужны новые специалисты, рабочие, жильё, детские сады и поликлиники для них. Прибыль образуется простым росчерком пера. Волшебство!

Девочки к советской ювелирке относятся прохладно. Не пристало комсомолке превращаться в новогоднюю ёлку, вбивали со школьных лет. Да и возможностей не было. Оно бы, может, и хотелось превратиться, а как? Ольга обходилась минимумом, определенным отцом. Андрей Николаевич Стельбов считал, что скромность — нет, не украшает. Спасает. Глупо вызывать зависть народа, живя в гуще народа, так он ей говорил. И потому дочку не баловал. С Надеждой и того проще: семья держала её в если не в чёрном теле, то около того. Детей-то много, не до бриллиантов. Да и учеба в мединституте не располагает к демонстрации роскоши. На старших курсах мы всё больше в стационарах и поликлиниках находились, среди больных, нередко — умирающих, тут чем скромнее, тем лучше. Белый халат, и довольно. И даже когда появились деньги, «Поиск» и другое — на ювелирку Лиса с Пантерой не набросились. Особенно на нашу ювелирку. Став товаром народного потребления, ювелирная продукция выиграла в количестве, но потеряла в качестве. Иногда за границей, да. Оно и выбор больше, и дешевле. Если видели что-нибудь интересное. Но редко.

Порой ведь и подумаешь — не купить ли бриллиантовое колье за сто, за двести тысяч долларов, а потом — стоп! Это же придется декларировать на таможне, платить конский налог, а, главное, таможенники могут быть наводчиками. А если могут — значит, станут. Или уже.

А ещё вот что: хорошую бижутерию с расстояния вытянутой руки даже опытному ювелиру трудно отличить от подлинных драгоценностей. А ближе Лиса и Пантера никого не подпустят. И уж точно не опытных ювелиров. И потому вовсю носят бижутерию. Да, хорошую, чешскую или немецкую, но бижутерию. И даже пару раз специально теряли в выбранных местах, чтобы друзья и коллеги могли найти и убедиться — да это же стекло и позолоченный мельхиор! Убедиться и пустить слух, что Чижик жадный, и его пассии носят поддельные драгоценности, копеечные, попросту пыль в глаза пускают — хотя никто и не пускает ни пыль, ни перец, ничего. Нет, я дарю, но встречаю ожесточенное сопротивление: не покупай нас, Чижик, мы не продаёмся.

И совсем уже пустяк: на этой турбазе (как и в «Дубраве», и многих других местах) нет сейфов. В «Интуристе» есть, в третьем корпусе «Орджоникидзе» есть, пусть не во всех номерах, а куда, скажите пожалуйста, девать сапфировую диадему здесь, на турбазе «Березка»? Вот потому у девочек и нет сапфировых диадем. Все своё носят на себе. Серьги. И золотые часы, которые выглядят точь-в-точь как позолоченные.

Мне сложнее. Пистолет, хоть и малогабаритный, спрятать сложнее. Но костюм воронежской швейной фабрики помог решить проблему. Такой вот у него удобный покрой.

Да, пистолет всегда со мной, не напрасно же генерал Тритьяков передал мне подарок Андропова. Думаю, с подачи Стельбова. Не из дружеских чувств. Не в награду. А как необходимый инструмент. Уборщице дают швабру, дворнику — метлу и совок, а мне пистолет. Чёрная прислуга, а ты что возомнил?

Я не возомнил. Я знаю, что у нас любой труд почётен, если делается хорошо. Значит, следует делать хорошо.

У Андрея Николаевича растет дочь. Чижик — мальчик из приличной семьи, во всяком случае — был из приличной семьи, пока мать не осталась на Западе. Учится хорошо, сочиняет кантаты, да ещё по даче сосед. Пусть дочь с ним и побудет. Временно. Ради спокойствия. А мальчик взял, да и оперу сочинил, талантливый паренёк. И очень к месту сочинил, дочка либретто написала, Леониду Ильичу понравилось. На всех сценах страны поставили, тут и слава, тут и деньги, и Союз Писателей — тоже в плюс.

Чижик ещё и шахматистом оказался, чемпионом. Чемпионов у нас много — Ботвинник, Таль, прочие. Теперь и он. Денег заработал миллионы. Не его заслуга, а Фишера, американца, который взвинтил призовые до небес. А Чижик, не будь дурак, воспользовался моментом. Часть отдал добром, хорошо получилось, журнал у дочки как бы сам по себе образовался. И квартира в Москве прекрасная, тоже как бы сама по себе, то есть не он, отец, ей устроил, а Чижик. И поездки за рубеж — опять Чижик, а не папина протекция.

Можно, конечно, на Чижика нажать, и выдавить оставшиеся миллионы, но… Но зачем? Вдруг с Чижиком что-то случится, что тогда? Наследницы Чижика — Ми и Фа. А опекуны — Ольга и Надежда. Если и с Надеждой что-то случится, Ольга, конечно, удочерит вторую малышку. Со всеми вытекающими. И потому Чижика в клетке запирать не след. Пусть летает то там, то сям, побеждая во славу Отечества и собирая для своего гнездышка золотые семечки. Прямо не Чижик, а какой-то хомячок.

И вот что странно — ничего для себя не просит. Не карьерный он человек. Другой бы за Трудовое Знамя все пороги бы обивать стал, благо есть куда стучаться, унижаться, юлить, умолять, а он — ноль внимания, фунт презрения. То ли утёрся, то ли и в самом деле не считает Трудовое Знамя достойной наградой? Это удобно, но это означает, что не быть Чижику орлом. Может, и к лучшему. Орлица — Ольга, а Чижик будет вроде супруга английской королевы. Её, Ольгу, ещё пантерой зовут однокурсники, тоже неплохо.

Вот такую реконструкцию Стельбова совершил я во время простенького завтрака — творог со сметаной, слойки с повидлом, двадцати пяти граммов «докторской» колбасы (нам — по пятьдесят) и стакану жиденького чая (нам — крепкий!). Так ли думает на самом деле Стельбов, иначе ли, покажет жизнь.

— О чём задумался, Чижик? — спросила Лиса. — Какая на сердце кручина?

— Задумался я о золоте, — сказал я.

— Хочешь купить килограмм-другой-третий? — после завтрака мы вышли погулять, и потому говорить могли свободно. — Превратить бумажные рубли в осязаемые ценности?

— Мелькала такая мысль, — признался я. — Но, похоже, поздно спохватился.

— Не печалься, Чижик. Ну, предположим, купишь ты на сто тысяч, или даже на двести, золотых вещиц, а дальше?

— Дальше куплю чугунок, сложу ювелирку в него, оберну в пять слоев полиэтиленом, и в безлунную ночь зарою в саду под яблоней. На чёрный день.

— Эх, Чижик, Чижик… Мы тут материал собираем для романа. Дело читали, одного маршала. Арестовали его, а при обыске нашли ювелирных изделий желтого и белого металла с различными каменьями сорок три килограмма, пистолетов иностранных моделей двенадцать, охотничьих ружей восемь, и всякого разного в изобилии.

Ну, и много помогли маршалу его бриллианты, ружья и пистолеты? Нет уж, Чижик, если власть незалюбила, не спасут ни бриллианты, ни пистолеты — разве что успеешь застрелиться. Но редко кто стрелялся, обычно на что-то надеялись, мол, произошла ужасная ошибка! А вот если власть тебя любит, то в самый чёрный день для тебя найдётся и хлебушек, и маслице на хлебушек, и даже икорка на маслице. Делай вывод.

— Так ведь тот маршал, поди, тоже считал, что власть его любит. Он и себя числил властью, не так ли? А потом — шпион соанский, шпион ируканский, да ещё колдун и растлитель. И вся, понимаешь, любовь.

— И это бывает, — согласились девочки. — Но золото здесь не поможет.

— Да я и сам думаю. А, главное, поздно. Нету золота. Появится уже вдвое дороже.

О том, что дедушка на чёрный день кое-что припас, я девочкам не говорил. Не нужно им этого знать. Во многом знании многие печали, да.

Мы сели на простенькую лавочку, что стояла у реки. Летом здесь, верно, много народа. И зимой много — лыжи, рыбаки на льду, тут, говорят, рыба отлично ловится. Но сейчас межсезонье, и только редкие любители свежего воздуха шли по дороге на станцию. В ОРС. Вчера, говорили в столовой, спиртным не торговали, по случаю траура. Может, сегодня будут, а то совсем выходные тоскливые получаются. В следующий раз нужно из города с собой везти, на все три дня. Суслов-то старенький. Зачем рисковать?

Если и будут сегодня продавать, то с одиннадцати, возражали им.

Ну, подождем немножко. А вдруг не хватит?

— Так вот и живут на селе, — вздохнула Лиса.

— Не так. Вчера, сегодня, завтра — это праздник у людей. Мечта. Ну, чуть-чуть подпорченная из-за траура, но всё равно праздник. Дома стирка, готовка, дети внимания требуют, старики, а тут — вне времени и пространства. Блаженство ничегонеделания. А если купят винца или водочки, то и совсем хорошо будет.

— Ведь напьются…

— Нет, не думаю. Верёвкина, Сучилова и Уклейкин не дадут, непременно доложат в партком, местком и куда там ещё. И тогда прощай тринадцатая, и больше никуда и никогда. Нет, пить будут потихоньку, малыми дозами. Так даже лучше, голова наутро не болит.

Станция отсюда в двух километрах. Электричка четыре раза в день, до Воронежа полтора часа езды. Потому что в обход, через Графскую, и остановок много. Но в принципе можно и электричкой, прикидывал я пути эвакуации. Багаж бросить, какой у нас багаж, и огородами, огородами…

— Пора, — сказала Пантера.

И в самом деле, пора.

Телевизора в номере, хоть и в полулюксе, не было. Чтобы не мешал отдыху.

Но был в холле. Черно-белый «Рекорд», гордость электросигнальцев. И много-много самих отдыхающих перед телевизором. Событие! Привыкли мы к событиям по телевизору, хоть про ударников в хлебопекарне, хоть про тайфун в Новом Орлеане, а уж похороны Андропова — это Событие с Большой Буквы, как пропустить.

Изображение было, впрочем, не очень. Не телевизор виноват, объясняли электросигнальцы, а просто база в низине, сигнал на антенну слабый. Ну да ладно. Не Джоконду разглядывать.

Траурная музыка, серое небо (каким же ему быть, телевизор не цветной), диктор сообщает, что весь мир скорбит с нами.

Наконец, главное.

— Траурная процессия приближается к Мавзолею, — твердым, но печальным голосом комментирует диктор. — Гроб с лафета переносится на постамент. На центральную трибуну Мавзолея поднимаются товарищи Суслов Михаил Андреевич, Гришин Виктор Васильевич, Косыгин Алексей Николаевич, Романов Григорий Васильевич, Стельбов Андрей Николаевич, Черненко Константин Устинович, а также товарищи Алиев, Воротников, Громыко, Кунаев, Соломенцев…

Ясно.

Стельбов входит в Большую Шестёрку. Политики не шахматисты, рейтинг у них неявный, но именно по порядку, в котором перечисляются официальные лица, становится понятным, кто есть кто на сегодня. И если Косыгина и Гришина называют, вероятно, по традиции, из уважения к должности, то Романов и Стельбов — возможная смена. Потом, после Суслова. Черненко? Ну нет, даже на не самом отчетливом экране видно, что со здоровьем у Константина Устиновича не очень. И у Косыгина. Хотя как знать, как знать, стал же Суслов генсеком. Маневры, маневры…

— Траурный митинг открывает Генеральный Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза товарищ Суслов Михаил Андреевич! — скорбно сказал диктор.

Видно не очень, но слышно хорошо. Судя по голосу, здоровье у Михаила Андреевича соответствует возрасту. Не сказать, чтобы замечательное, но и не совсем уж никудышное. Для пенсионера. У политиков другой счёт.

Говорил Суслов двенадцать минут. Рассчитывали, думаю, на десять, но получилось двенадцать.

Затем слово дали Гришину. Тот говорил чётко и ясно, слова нужные и правильные, но мне слышалась в его голосе обида — ну, почему Суслов, а не я? Я молод, полон энергии…

А вот именно поэтому. Слишком молод.

Косыгин говорил вяло, было ясно, что он ни на что не претендует.

Затем слово дали кузнецу, писателю и секретарю Пензенского обкома. После чего митинг объявили закрытым. Официальные лица во главе с Михаилом Андреевичем спустились к Мавзолею, подошли к постаменту. Гроб, впрочем, трогать не стали, его к Кремлевской стене понесли бравые молодцы в шинелях.

Под звуки гимна, под артиллерийский салют гроб опустили в могилу. На канатах, да.

Телекамера выхватывала плачущие лица, преимущественно женские. Да что телекамера, и в холле кто-то пустил слезу:

— Как же оно теперь будет?

— У нас коллективное руководство, — назидательным тоном сказала дама, то ли Верёвкина, то ли Сучилова. — Партия ведёт нас верным курсом, и Михаил Андреевич Суслов — верный продолжатель великого дела строительства коммунизма!

И слёзы сразу прекратились. Вот оно, влияние правильного взгляда на жизнь.

— Страна замерла в траурной скорби, — продолжил диктор. — На пять минут остановилась работа всех предприятий и организаций. На фабриках и заводах, на железных дорогах, на судах морского и речного флота даётся салют гудками!

Мы прислушались. Нет… Нет… Да! Со стороны станции пронзительно загудела электричка! И ещё гудок, это скорбит сахарный завод.

Все сидели молча. Некоторые шевелили губами. Нет, не молитву шептали, а отсчитывали пять минут вслед за метрономом в телевизоре.

Пять минут… Не ко времени вспомнилась песенка из «Карнавальной ночи». И вообще… Нас в стране двести шестьдесят миллионов, по пять минут — будет миллиард триста миллионов траурных минут молчания. Две тысячи четыреста семьдесят три года. Вычтем несмышленых младенцев, вычтем безумцев, вычтем впавших в деменцию стариков — останется две тысячи лет. Пропасть времени.

Не знаю, до чего бы я досчитал ещё, но тут в холле появились трое. Те, кто ходили в ОРС в надежде купить спиртное.

— Только коньяк! Просто звери, по четырнадцать рублей! Марочный!

— И вы…

— Взяли, а что делать! — и они зазвенели сумками.

Хорошо зарабатывают на «Электросигнале»!

Я отдыхал. Когда и отдохнуть, как не за игрой! Соперник задумывается над каждым ходом по пять, десять, пятнадцать минут, а я провожу в жизнь домашнюю заготовку. Испанская партия, Берлин, у меня белые, и я потихонечку закручиваю винт сапожка. Но отвечаю не мгновенно, а подумав две или три минуты. Для вида.

Сделано двадцать два хода, а до флажка у Георгадзе осталось двадцать минут, или около того. С виду позиция примерно равна, но равенство это мнимое. Через четыре хода станет очевидно, что позиция чёрных разваливается. Но то — через четыре хода. А пока…

А пока я вспоминал, как мы из Рамони добрались до Чернозёмска (без происшествий), как Ольга связалась с отцом, и тот сказал, что всё в порядке, и даже немножечко лучше. То же подтвердил в своем обзоре Анатолий Максимович Гольдберг: в Кремле и окрест него наступило временное затишье, кандидатура Суслова есть продукт согласия всех сторон, позиция северян (Романова) слегка ослабла, позиция южан (Стельбова) немножко улучшилась, но никто не решился пойти ва-банк, и вряд ли решится. Атрибуты власти осталась в руках Старой Гвардии.

Двадцать восьмого ноября центральные газеты опубликовали статью Суслова, которую жадные до сенсаций западные обозреватели поспешили назвать программной. Суть статьи заключалась в том, что жить нужно скромнее. Не гнаться за показной роскошью, а обращаться к советским традициям. Оттачивать навыки и мастерство, непрерывно самосовершенствоваться, идти дальше, развиваться и крепнуть, тем самым крепя могущество нашей великой державы.

Насчёт показной роскоши Михаил Андреевич сильно сказал. Нет, если роскошью считать ковёр машинной работы на стене, вазу хрустального стекла, или перстенёк с синтетическим рубином, то… Но какая же это роскошь? Нет, вы не знаете, что такое роскошь!

Однако с первого декабря цены на золотые изделия и в самом деле подскочили. На сто двенадцать процентов. Бедная, бедная Максимова!

И Спорткомитет объявил давно ожидаемое: призовые по просьбе шахматной общественности стали скромнее. Действительно, где это видано, чтобы за игру, то есть за развлечение (причём развлечение, не требующее усилий, сиди, да играйся деревянными куколками), платили вдесятеро больше, чем зарабатывает в год врач или учитель? И на нынешнем чемпионате призовые срезали. Чемпион — три тысячи, серебряный призёр — две, бронзовый — одна. И это много, но из уважения к традициям… Правда, возможность купить вне очереди автомобиль сохранили, «Волгу», «Жигули» и «Москвича» соответственно. Из каких сумм? А нет денег, то и не покупайте!

И случилось то, что случилось. Чемпионы снялись с соревнования. Обострились старые болячки, накатило утомление, и вообще — почему первенство страны проводят в декабре, в самое тёмное время года?

Я не снялся, за что в спину пускали штрейкбрехера. Но стоило оглянуться — и сладенькие улыбочки, и «если бы не подкачавшее здоровье, я бы тоже, непременно».

Ветеранов можно понять. Положим, и три тысячи, и даже тысяча за месяц работы — недурно. Но ещё войди в тройку! За девятое же, последнее призовое, платили семьдесят рубликов, а это уже никуда не годится. А занявшим места с десятого по восемнадцатое, не платили ничего. Вот и блистала элита своим отсутствием. И Геллер не приехал, и Нодирбек. Оба будут играть в Гастингсе, персонально пригласили. Как же, тренеры Чемпиона Мира!

Нет, не вся элита отсутствовала. Был Полугаевский, да и остальные отнюдь не слабачки. Из восемнадцати участников — пятнадцать гроссмейстеров, турнир двенадцатой категории, и то лишь потому, что у юного Каспарова официального рейтинга нет, не успели оформить документы. Но чемпионов мира тоже нет. Кроме меня.

Придётся отдуваться за всех.

И я отдуваюсь. Сегодня десятый тур, экватор позади. У меня рядовые победы. Убедительные. Разгромные. «Он расправляется с нами, как коршун с цыплятами», повторил классика Цешковский.

И вот хозяин турнира, Тамаз Георгадзе, решил, что не даст себя разгромить. Он сильный шахматист, не побоюсь слова — мыслитель. И выбрал интересную тактику: собрался проиграть по времени.

Наконец, за десять минут до истечения времени, он сделал ход ладьёй — и предложил ничью.

Я задумался. Не только для вида. Ничью с хозяином чемпионата сделать можно — дань уважения организаторам, и вообще… И с Тамазом я уже играл, в семьдесят пятом, в Дечине. И тогда согласился на ничью.

Но сейчас не семьдесят пятый, и не Чехословакия, где мы, он и я, представляли одну страну, спиной к спине против всего мира.

И, продумав десять минут, я сделал ответный ход.

Тамаз виду не показал, что недоволен. Гордости и благородства у Тамаза на десятерых хватит. Просто ушёл в позицию, и, похоже, не вернётся.

Чемпионат очередной раз проходил в Доме Железнодорожников. Теперь в Тбилиси. Красивое здание, башенки как ладьи, играть — одно удовольствие. Немного свежо, что мне по душе. И ощущение, будто находишься в замке какого-нибудь гостеприимного маркиза. Карабаса, да. Зрителей много, в основном молодёжь, рьяно болеют за своего, за Тамаза. Он идёт хорошо, пока на четвёртом месте.

Ну, проиграет мне, так ведь все проиграют, я уж постараюсь. Последний чемпионат для меня, нужно отметиться. Нет, не зарекаюсь, что никогда-никогда, но не думаю, что буду играть на чемпионатах страны впредь. Зачем? Пусть другие дерзают, тот же Каспаров, который, попав на шестнадцатом ходу под мою матовую атаку, чуть не расплакался прямо за доской. А нечего было лезть на рожон, играть против меня Бенони. Но в пятнадцать лет осторожность скорее порок, чем доблесть. А лет через пять начнёт матереть, а через десять редкая птица сумеет играть с ним на равных.

Вроде меня редкая. Rara avis. Чижик. Михаил Чижик.

Я один, девочки улетели в Чернозёмск. Полтора часа лёта, рейсы каждый день. Дела с «Поиском» и с «Молодой Гвардией» потребовали их присутствия. Исходя из сложившейся позиции, решено «Поиск» никому не отдавать, оставить себе, а «Молодую Гвардию» — даёшь! Нет, сразу не получится, да и не нужно, но занять вторые позиции необходимо, возглавить редакцию фантастики и вообще — острого сюжета. Такая комбинация.

Девочки вернутся к последним турам. Планируют. Предполагают.

В зале загудели. Не громко, нет, но для шахматной аудитории непривычно.

А, это Тамаз просрочил время. Он остановил часы, протянул руку:

— Поздравляю!

Что ж, проиграть по времени в равной позиции — а для шахматистов до кандидатов в мастера включительно позиция примерно равна — не позор. Это не в матовой сети запутаться к шестнадцатому ходу. Ну, не рассчитал Тамаз, не поладил с часами. А Чижик, вместо того, чтобы принять явную ничью, стал играть на время. Разве это по-чемпионски?

Конечно, по-чемпионски. Как там у Гоголя? «Эти люди не понимают игры. В игре нет лицеприятия. Игра не смотрит ни на что. Пусть отец сядет со мною играть — я обыграю отца. Не садись! здесь все равны!»

Мы не первые завершили игру — четыре партии перед нами закончились вничью. Ну, и ладно.

Я спустился в гардероб, надел английское демисезонное пальто (в Тбилиси зима — как у нас осень), на голову котелок, и вышел на улицу. Этакий доктор Ватсон.

Почему чемпионаты играют зимой? Официально — как бы подводят итог уходящего года. А ещё, я думаю, зимой чемпионат организовать проще. В начале декабря и в гостиницах, и на транспорте посвободнее будет. Не сезон. Мне тбилисский капитан невидимого фронта Котэ говорил, что Тбилиси прекрасен всегда, но летом прекрасен особенно. И в сентябре. И в октябре. А потом уже холодно, и если не пить вина, можно простудиться.

Приезжих — а мы все, за исключением Георгадзе, приезжие, — разместили в гостинице «Колхида». Хорошая, но скромная гостиница, ничего не скажешь. В духе Михаила Андреевича. Но я предпочёл другую. Сначала Котэ — он взял надо мною и девочками шефство, — отвез нас в «Иберию». Она, конечно, классом повыше «Колхиды», даже двумя классами. И панорама прекрасная, с пятнадцатого этажа, но когда девочки увидели проплывающий мимо жёлтый вагончик канатной дороги, то «Иберию» забраковали категорически.

И мы остановились в «Тбилиси». В городе Тбилиси гостиница «Тбилиси», что может быть естественнее?

Хорошая гостиница, от «Интуриста», прямо на проспекте Руставели. Здание дореволюционной постройки, тогда убожеством не гордились и убожества не строили. Пешком от гостиницы до Дома Железнодорожников минут тридцать обычной ходьбы. Сначала, понятно, по проспекту Руставели, потом по Верийскому мосту (ныне мост Элбакидзе, названный в честь отчаянного грузинского революционера, мастера бомбы и револьвера, это мне Котэ рассказал) пересекаем Куру, и по проспекту Плеханова как раз к месту соревнования, Дому Железнодорожников, и придем. Три тысячи двадцать шагов по шагомеру Лисы. То, что нужно перед игрой.

И после игры тоже. Адреналин требует немедленной утилизации, а для этого нет ничего лучше, чем прогулка. Хочешь — шагаешь быстро, хочешь — шагаешь медленно, хочешь — вообще не шагаешь, а стоишь и смотришь на воды Куры. Здесь, в Тбилиси её называют Мтквари, «хорошая вода».

И вот смотрю я на хорошую воду, стоя на мосту, тоже красивом, и слышу — приближаются ко мне двое. Ну, приближаются и приближаются, не один же я люблю прогулки, но смотреть на реку расхотелось. Захотелось смотреть на прохожих.

Время не сказать, чтобы слишком позднее, но ведь декабрь, близится зимнее солнцестояние, самый короткий день, и темно. Фонари разгоняют тьму, но лениво разгоняют, да и не все они исправны, фонари. Или экономят электроэнергию? Так что видимость не ахти какая. И облака, маленькие, с овечку, как назло прикрыли полную луну.

— Ты, Чижик, плавать умеешь? — спросил один. С акцентом спросил. Нет, не грузинским — к грузинскому акценту я привык. Но с кавказским. Я так думаю.

— Я летать умею, — ответил я.

— Вот сейчас и полетишь, — сказал другой, с тем же акцентом. — Сначала полетишь, а потом поплывёшь. Если умеешь плавать.

— Вы что?

— Мы ничего, — сказали они, приближаясь.

— Погодите, погодите, — зачастил я. — У меня деньги есть, много. Берите деньги, и ступайте себе!

Они остановились. Действительно, глупо бросать деньги в реку. Особенно если их много.

— Ну, давай деньги, — сказал первый. — Только не обмани, хуже будет.

— Сейчас, сейчас, — забормотал я, жалкий лепет труса, и полез во внутренний карман пальто. За деньгами, ага. Но достал пистолет. Я его ещё в гардеробе переложил из кобуры, что под пиджаком. Хотел было оставить в номере, номер с сейфом, а потом решил, что нет, что нельзя расслабляться.

— А вы, ребята, чьих будете?

— Ты что, ты что? Мы так, мимо шли, решили пошутить, — и оба развернулись и побежали. Очень быстро.

Но недостаточно быстро.

Я, конечно, мог положить обоих. Легко. А потом? Бросить в реку? Тут по мосту то и дело едут машины, и почти наверное процедуру бросания тел в воду заметили. Это двоим бросить одного — дело трех секунд. А одному бросать двоих — много дольше. И пальто испачкать можно. И вообще, я не при исполнении. Будь Ольга рядом — никто слова не скажет. Охраняющий вот как я, действует из внутренней оценки ситуации, допустимы любые действия, направленные на безопасность охраняемого. Это вам не милиция! Никаких «стой, стрелять буду!», никаких выстрелов в воздух. Если считаешь нужным стрелять на поражение — стреляй на поражение. Если нападающий убегает, не возбраняется выстрелить ему в спину, вдруг он обернется и сам выстрелит в охраняемого. Не страшно, если даже заденешь постороннего. Потому что охраняют не абы кого, а соль нации. Соли нации очень не понравится, если охранники будут раздумывать, сомневаться, предупреждать и стрелять в воздух, вместо того, чтобы спасать её, соль нации.

За инструктора физкультуры из «Дубравы» мне объявили поощрение, и обещали премию к Новому Году.

Но сейчас я был один. А это совсем другой коленкор. Пришлось бы отписываться, пришлось бы отвечать на неприятные вопросы. «Михаил Владленович, допустим, у них был умысел на убийство. Допустим. Но ведь они бежали от вас, то есть угрозы как таковой уже не было, почему же вы стреляли?» Это киношный комиссар Жеглов мог выстрелить в спину, ну, может, в те годы это и дозволялось. Но не сегодня. Вдруг убегающий безоружен? Вдруг он и вовсе посторонний человек, просто испугался? «Нет, преступником человека назначает суд, а не вы, Михаил Владленович».

Почему я для острастки не сбил выстрелом шапку, или просто не пальнул в воздух? Не захотел чистить пистолет, вот почему.

Да, такое я чудовище. Не хочу процессуальной волокиты, да ещё с негативными для меня выводами, не хочу лишний раз чистить оружие, но сама идея выстрелить человеку в голову ли, сердце или куда придётся, отторжения не вызывает. Потому что этот человек намеревался сбросить меня в Куру, то есть убить. И не будь у меня пистолета, я бы сейчас захлёбывался в холодных водах Куры. Или уже захлебнулся б. Я не толстовец, ни разу не толстовец. Я, скорее, ленинец. «Лишь тот человек чего-то стоит, который умеет защищаться». Любыми доступными способами и максимально эффективно, чтобы отбить охоту попытку повторить нападение, желательно отбить навсегда.

Новая порция адреналина требовала выхода. Я вернул пистолет в карман пальто. Руки не дрожали. Они у меня вообще не дрожат, ни до стрельбы, ни после. Врожденное свойство натуры?

Я пошёл быстрее, отчасти чтобы сжечь напряжение, отчасти просто хотел оказаться в отеле.

Кто это были? Явно не из КГБ, те должны знать, что я вооружён, и даже опасен. Может, чьи-то болельщики? Георгадзе? Решили попугать? Но акцент не грузинский. Ну, чьи-то ещё. Как они меня вычислили? А я ведь маршрута не меняю, хожу одним и тем же путём. Буду менять. Значит, хорошо, что не убил. А вообще-то пугать меня не нужно, я легко пугаюсь. А в страхе способен на многое.

А кем были пассажиры жёлтого вагончика? Тоже болельщиками? Документов при них не оказалось, а спросить не получилось. Скончались все, вдруг и внезапно. Шаровая молния, она такая… Загадочное явление с непредсказуемыми последствиями. Повезли пораженных в Пятигорск, начали лечить, состояние тяжелое, но стабильное. А утром смотрят — мёртвенькие. И лица почему-то оранжевыми стали. Это мне генерал Тритьяков рассказал. Не думаю, что рассказал всё, даже уверен, что не всё, но иных сведений у меня нет.

В номере я успел переодеться, и тут за мной приехали. Нет, не милиция, и не невидимый фронт. С телевидения приехали. Я обещал дать интервью «Вечернему Тбилиси».

Раз обещал, значит, выполню. Слово — серебро.

И вот я, причёсанный и напудренный, греюсь в лучах славы. Греюсь буквально, от осветительных прожекторов.

— Десять побед подряд — вы были готовы к такому течению чемпионата? — спросила милая ведущая.

— Точнее сказать, я много готовился, чтобы сыграть как можно более успешно.

— А почему отсутствуют другие чемпионы мира — Смыслов, Таль, Петросян, Спасский?

— Об этом нужно спрашивать у них. Я не знаю.

— Что вы можете сказать о сегодняшней игре с Тамазом Георгадзе?

— Это была содержательная партия. Я применил усиление в берлинском варианте испанской партии, над которым много и упорно работал. К сожалению, Тамаз, погрузившись в анализ позиции, увлекся расчетами и просрочил время. Но, думаю, мы продолжим теоретическую дуэль в будущем, на международных турнирах или даже, как знать, в матче за шахматную корону?

— Вы думаете, что у Георгадзе есть чемпионские перспективы?

— Я редко встречал игроков, столь глубоко понимающих шахматы, как Тамаз Георгадзе. Напомню, я с ним уже играл на турнире в Дечине, и тогда партия закончилась вничью. Всё может случиться, пока мы живы.

Подобревшая ведущая, тем не менее, задала едкий вопрос:

— Знаменитый Ботвинник считает, что современные шахматисты много внимания уделяют денежной стороне игры. Каково ваше мнение?

— Я уверен, что денежной стороне своей деятельности шахматисты уделяют внимания не больше, чем трактористы, мотористы или журналисты. Сколь-либо заметные суммы, сравнимые с доходами трактористов, появляются только на гроссмейстерском уровне, а легко ли стать гроссмейстером, много ли гроссмейстеров в нашей стране? Но вопрос денежного довольствия целиком в ведении государства. Если государство решит, что гроссмейстеры должны играть бесплатно, мы, конечно, станем играть бесплатно. Или займёмся чем-нибудь другим. Я, например, композитор, врач, редактор журнала. Не пропаду.

— И ещё о Ботвиннике. Михаил Моисеевич утверждает, что шахматные программы, появившиеся на Западе, не более, чем детская игрушка, в отличие от программы «Пионер», которая будет играть на уровне мастера или даже гроссмейстера. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Сам я в программировании ничего не понимаю. Но в шахматном компьютере «Чижик» я отвечаю за дебютную библиотеку и стратегические преференции. Как их воплощают в программный код — не имею понятия. Сейчас вышла новая модель, «Чижик — Чемпион Мира», её выход приурочен к Рождеству. Играет она в силу крепкого третьего разряда, но порой побеждает и перворазрядников. Главное отличие от программы «Пионер», разрабатываемой много лет уважаемым Михаилом Моисеевичем, заключается в том, что «Чижик Чемпион» существует. Всякий человек может купить её в Америке, Западной Европе и многих других странах, уплатив сумму порядка пятисот долларов, около трехсот пятидесяти рублей по официальному курсу. Недёшево, конечно, но всё же сумма не заоблачная. А программа «Пионер» только будет. Когда?

Я сейчас сделаю официальное объявление — по просьбе компании «Чесс Интеллект», производящей шахматные компьютеры. Не возражаете?

Ведущая не возражала.

— «Чесс интеллект» официально объявляет, что готова организовать матч между шахматным компьютером «Чижик Чемпион» и программой «Пионер» в течение тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Встреча может проходить на территории Советского Союза или любой другой страны по выбору Ботвинника. Матч будет состоять из шести партий с классическим контролем времени. Победителем будет считаться тот, кто наберет три с половиной очка или более. Призовой фонд — тут я сделал паузу, — призовой фонд целиком получает победитель. Сумма — один миллион долларов Соединенных Штатов Америки. От себя я добавлю, что знаю Михаила Ботвинника как безусловного бессребреника, но считаю, что миллион долларов хотя бы частично возместит расходы государства на шахматную программу «Пионер». Если, конечно, «Пионер» победит. Слово за вами, Михаил Моисеевич!

Ведущая с сожалением отметила, что время программы подошло к концу, и мы расстались.

Телевизионщики вернули меня в «Тбилиси».

Есть не хотелось совершенно: адреналин воспользовался резервами организма и полностью выключил аппетит. Ничего страшного, завтра день доигрывания, а у меня отложенных партий нет. Отдохну.

Я опять переоделся, теперь уже в спортивный костюм. Погуляю перед сном, успокоюсь.

На проспекте Руставели было весело. И многолюдно. Некоторые даже пели что-то грузинское.

— Ура, дорогой! Ты рад? — спросил встречный, теперь уже с явным грузинским акцентом.

— Ещё как рад, — ответил я искренне.

— В самой Бразилии! На Маракане! Два — два! Ура!

— Ура — отозвались окружающие. И я порадовался вместе с ними. Оказывается, тбилисское «Динамо» провело товарищеский матч с «Фламенго» в Рио-де-Жанейро, и тбилисцы сыграли превосходно. Народ высыпал на улицы радоваться, а тут я в динамовской форме! Меня обнимали, хлопали по спине, звали в гости.

Выждав удобный момент, я скрылся.

В гости, конечно, я не прочь, но во время чемпионата пить нельзя.

Редкие троллейбусы и автобусы, куда более редкие такси — вот что мы видели на улицах Москвы тридцать первого декабря в двадцать два сорок пять.

Лиса вела «Волгу» аккуратно, но немножко нахально. Демонстрировала класс. И она, и Пантера ходили на специальные милицейские курсы вождения, где их обучали всяким премудростям, недоступным простым водителям, и теперь показывали мне, что время тратили не зря.

Определенно не зря. Если, конечно, целью было меня напугать.

Нет, ничего рискованного они не делали. Но скорость держали на грани.

Впрочем, для «Волги», которую они уже окрестили «Матушкой», эта скорость, шестьдесят километров в час, была сущим пустяком. Под капотом фордовский мотор, который легко — по словам девочек — выдавал на-гора и сто пятьдесят. Нет, успокоили они меня, это мы не в городе, это мы на специальной трассе проверяли.

Надо же — проверяли!

Ну да, пока я в Тбилиси возился с талантливой молодежью (так писали в «Советском Спорте», хотя три четверти участников были старше меня), девочки то и дело летали в Москву, по делам. Одно из дел — покупка «Волги». Покупали не в одиночку, позвали из Чернозёмска барона Шифферса. Как эксперта-консультанта. В «Березке-Авто», что на пятнадцатом километре, он придирчиво осматривал машины, слушал двигатель и даже делал испытательные поездки, три авто забраковал, и только четвертое позволил купить.

Со мной бы такое не прошло, мне бы продавцы не позволили копаться в «Волгах», как в сору, но с Ольгой Стельбовой они держались предельно вежливо, стараясь угадать каждое желание. И вот мы обзавелись «Матушкой», семиместным универсалом, заплатив изрядную сумму чеками. Ну и ладно. Зачем мне чеки, как ни для подобных покупок?

Последние дни я провёл в хлопотах: прилетев из Тбилиси, заказал и обналичил сто девяноста тысяч. Изрядная сумма. Зачем? Ольга сказала просто: «Из принципа!». Ну, я догадывался, что за этим стоит, спорить не стал, но было немного не по себе — держать такую сумму рядом с собой. Нет, я, конечно, соблюдал правила конспирации, никому об этом не болтал, но в сберкассе, для других закрытой, об этом знали — а что знают в сберкассе, знает свинья. В квартире стоял небольшой сейф, немецкий, трофейный, туда-то я и сложил пачки десяток, запечатанные банковской бандеролью. Не так и много пачек получилось, девятнадцать. Нес в обычном студенческом портфеле, подумать, что там состояние, постороннему невозможно. Но я беспокоился. Слегка.

А сегодня меня награждали. Да-да, Орден Трудового Красного Знамени нашёл, наконец, достойного. Меня. После стопроцентного результата на чемпионате Союза вдруг решили: пора! А то за границей не поймут. Или поймут, но неправильно. И начнут охмурять обиженного Чижика.

И в последний день года, в воскресенье, устроили церемонию награждения в Георгиевском зале Кремля. Сам Гришин вручил мне орден, сказав коротко «Так держать!» Всего же награжденных было сорок девять человек. Это снимало телевидение, чтобы все видели: воскресенье, не воскресенье, а страна заботится о своих верных сынах и дочерях, воздавая каждому по заслугам.

Потом был скромный фуршет (скромность сейчас в почёте), а затем мы отправились в Дом Писателей. Провожать старый год, встречать новый.

По сравнению с прошлым банкетом, который давал «Поиск» в нашем лице, сегодня всё было иначе. Властители дум и повелители сердец, творцы светлых миров и санитары миров тёмных, инженеры и автоматчики почти открыто лебезили и заискивали, ища внимания девочек. Вот как преображает человека должность!

Прежде что? Прежде мы могли принять или отклонить рассказ или повесть, а теперь! Теперь мы можем утвердить или отклонить целую книгу, много книг. Передвинуть в очереди, или упрятать в такой чулан, что и не найти. В общем, казнить и миловать! И нет, не мы, я тут ни при чём. Девочки. Но писатели не забывали и меня, заходя, так сказать, с флангов. Тост на невероятный, абсолютный результат! Результат, которого не видел свет, восемнадцать из восемнадцати!

Я скромно улыбался, и поднимал бокал с боржомом.

То ли Грузия меня разбаловала, то ли ещё что, но московский боржом потерял свою прелесть. Разборжомился. Может, его разливают прямо здесь, в Москве?

По этой ли, по иной причине, долго мы не засиживались. Стали прощаться. Дома дети ждут.

И вот теперь едем по зимней Москве к детям.

Машин мало, а пешеходов ещё меньше: мороз! Мороз лютый, минус тридцать пять, как сказали по «Маяку» из автомобильного приёмника. Ужас, и ужас. Хорошо, «Волга» из той серии, что предназначалась для экспорта в Финляндию, и рассчитана на полярные северные морозы, но всё равно, всё равно…

Помимо прочего, «Матушка» отличалась автомобильным номером. С таким номером гаишники машину запросто не остановят, себе дороже, и на мелкие прегрешения закроют глаза.

Хорошо быть равнее других!

Поставив «Матушку» на место в гараже — хорошем, тёплом, подземном, — мы поспешили к себе.

Нас ждали. Бабушка Ни и бабушка Ка передали из рук в руки малышек.

— Ждут, не дождутся, спать не хотят.

В Москве обе бабушки помолодели лет на десять, и с виду, и по активности. А почему бы и не помолодеть, от хорошей-то жизни можно. Бабушка Ка, оказывается, заядлая театралка, но в Черноземске её страсти потворствовал лишь радиоприемник, да два-три раза в году ходила в наши театры. Работа шестьдесят часов в неделю, домашние хлопоты, тут не до театров.

А теперь до театров. Она по-прежнему работает, но на полставки, в особых яслях, восемнадцать часов в неделю. А бабушка Ни устроилась в важную организацию — но консультантом, со свободным графиком. И в декабре они успели три раз сходить в театр, когда Ольга и Надежда бывали в городе. Столица!

Что ж, мы немножко повозились с Ми и Фа, спели им колыбельную, а те никак не хотели спать. Деда Мороза ждали.

Ещё и двух лет нет, а уже Деда Мороза подавай. Персонального.

— Может и придёт, в полночь, — сказала бабушка Ка.

Чтобы отвлечь малышек, я дал им новый орден.

Бабушка Как тут же протёрла его ваткой со спиртом. Во избежание.

Орден не облез.

— За стол, за стол, — позвали бабушки.

И мы послушно сели за стол.

Новогоднее празднество устроили в зале. И ёлка, высокая и пушистая, три с лишним метра, и стол, полный яств, и, конечно, телевизор.

Телевизор цветной, а фильм «Весёлые ребята», из прежних, черно-белых времён.

Но мне он казался цветным. Морская волна, небо, мелкий и крупный рогатый скот — все обрели цвет, объём и даже смысл.

Козел — это Радек.

Кто такой Радек, почему Радек — не знаю. Знаю одно: козёл — это Радек. И не нужно мне возражать!

Все посмотрели на меня.

— О чём вы, Михаил? Кто вам возражает? — спросила бабушка Ка.

— Я что-то сказал?

— Просили не возражать.

— Чижик устал, — сказала Пантера.

— Чижику нужно отдохнуть, — сказала Лиса.

— Но сначала встретим Новый Год! — сказал я.

Конечно, устал. Конечно, отдохнуть. Восемнадцать тбилисских побед забрали энергии столько, что можно было бы зажечь не только ёлочную гирлянду, но и всю ёлку, не только домашнюю, но и Кремлёвскую. Но жечь Кремлёвскую елку я не собирался, отнюдь. Зачем жечь, если у нас есть пригласительные билеты, и послезавтра мы поведём туда Ми и Фа. Маленькие? Ничего, чем раньше, тем лучше. Там и Деда Мороза увидят. Кремлёвского. И Снегурочку. Самого высшего разряда.

Время от времени звенел телефон. Редко. В Москве у нас близких знакомых и друзей единицы, да москвичи обычно поздравляют после полуночи, как мне сказала бабушка Ни. А из Чернозёмска или Каборановска попробуй, дозвонись, особенно в новогоднюю ночь, автоматическая междугородная связь пока ещё далека от совершенства даже там, где есть. А уж где нет…

Но все-таки звонили. Ольгу поздравил отец, и пригласил всю нашу компанию к себе, на завтра, к вечеру. Ну, ну, посмотрим, как живут члены Политбюро, до сих пор я в его московской квартире не был. Как-то случай не выпадал.

Теперь вот выпал.

И ещё телефонный звонок.

— Чижик, это тебя, — сказала Лиса. Как-то странно сказала.

Я подошёл к телефону.

Оказалось, это баронесса фон Тольтц. Возможная бабушка. Из Парижа. Она наскоро поздравила меня с наступающим, и вдруг стала говорить о великолепной чешской комедии, которую видела на кинофестивале в Каталонии:

— Очень, очень увлекательно. «Адела ещё не ужинала», главный герой — Ник Картер, ты ведь знаешь великого Ника Картера?

— Читал, — ответил я.

— Столько забавных эпизодов. Если будет идти в России — непременно посмотри.

И она попрощалась, пожелав всем Чижикам счастья в наступающем.

Странно.

Странно, что вообще дозвонилась. Если автоматическая междугородная связь у нас не очень, то международная — совсем никак. Нельзя запросто набрать номер и поболтать с приятелем в Париже и даже в Праге. Да и не автоматическая — тоже никак. Маменька много раз пыталась до меня дозвониться, а — не получается. Не соединяет, и всё тут. «Нет технической возможности на советской стороне», отвечали ей в телефонной компании. Это я узнал через общих знакомых.

Тут дело не в технике, объяснили знающие люди, вернее, не только в технике. Все звонки из-за рубежа обязательно прослушиваются. Мало ли, вдруг капиталисты дадут вражеские инструкции на враждебные действия затаившимся врагам? А поскольку разговоры зачастую ведутся на иностранных языках (мы с баронессой говорили по-немецки), то и прослушивающий должен их знать, не так ли? А много ли у нас людей, знающих иностранные языки настолько, чтобы понимать беглую речь? Конечно, такие люди есть, но в ограниченном числе. И для них находятся куда более важные дела, нежели слушать разговоры бабушки из Парижа и внука из деревни Кистеневки Каменского района Чернозёмской области. Да хоть и из Москвы. Вот если бы разговор заказал Фишер, тогда да, тогда человек найдётся. И то не в момент.

Странно, что баронесса заговорила о чехословацком фильме. С чего бы вдруг? Я кино, конечно, люблю, но не настолько, чтобы говорить о нём в новогоднюю ночь, да ещё с баронессой, да ещё о фильме, который я не видел, и не факт, что увижу. С баронессой я и разговаривал-то считанное число раз, и никогда речь не заходила о кино. Ник Картер, надо же! Король сыщиков, гроза преступников, человек, чьи визитные карточки с девизом «всегда начеку» и парой револьверов по сторонам хранятся у самых известных людей мира — ну, так считают буржуазные писаки, штампующие роман за романом на потребу невзыскательной публики. Каюсь, пару книг прочитал и я, купив как раз в Париже. Для языковой практики. Разгрузочное чтиво, освобождающее мозг от раздумий.

Ну, и сам звонок. В смысле дзинь-дзинь-дзинь. Межгород звонит иначе, чем внутригородская связь. Международная — как межгород, мне пару раз звонил Фишер, знаю. Этот же звучал, как обыкновенный, и слышимость отличная, будто из соседнего подъезда. Впрочем, при международных разговорах связисты перед иностранцами стараются не ударить в грязь лицом, используют лучшее, что есть. В России к иностранцем отношение особое, взять хоть «Интурист», хоть «Березку», хоть залы ожидания в Шереметьево. Ну, и связь, думаю, тоже особая.

Я вернулся к столу. «Весёлые ребята» завершились без меня. На экране заставка — разноцветные пузыри, пятна, звездочки и вихри убеждают, что да, что наше телевидение — цветное. Разноцветное.

Усталость овладевала мной. Не сразу, исподволь, крадучись. Потихоньку. Может, это телевизионная картинка гипнотизирует?

И тут её убрали, картинку.

— С новогодним обращением выступит Генеральный Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза товарищ Михаил Андреевич Суслов — торжественно и протяжно произнес диктор.

И экран снова стал черно-белым. Почти. За скромным столом, никакого палисандра или красного дерева, сидел Суслов в строгом сером костюме, черном галстуке, да и сам он выглядел как фотография, отпечатанная на тисненом листе «Бромпортрета».

Зато скромно.

Он посмотрел прямо на меня, потом на листок на столе, и начал:

Камеры переключились на часы Спасской Башни.

Под звон курантов я откупорил бутылку шампанского, разумеется, Абрау-Дюрсо, французскую шипучку пусть пьют эстеты и клошары. Разлил по бокалам.

Ми и Фа в своих высоких стульчиках уже засыпали, и налить себе не требовали. Вот и славно.

— С Новым Годом!

Заиграл гимн, и я рефлекторно встал. Последнее время я нередко слушал наш гимн в процессе награждения по итогам международных турниров и матчей, вот и выработалась привычка.

За мной встали все, бабушки поглядывали на меня с одобрением, девочки, пожалуй, тоже.

Гимн закончился, шампанское выпито.

По телевизору начался «Голубой огонёк».

Девочки решили отнести Ми и Фа в детскую, пора, пора баиньки. Малышки капризничали, требовали Деда Мороза.

— Будет, обязательно будет, на Кремлевской Ёлке. А пока спать, — сказал я.

И поддел вилкой соленый рыжик. Рыжик и шампанское, новогодье по-чижиковски. Можно и меня отнести в спальню, уж больно устал я. Но нет, волевым усилием я налил в бокал «боржом».

И ещё звонок, но не телефонный. Звонок в дверь. Даже не звонок, а две ноты, «кто там?»

Я удивился. Никого не ждём, а московскими друзьями, которые могут прийти запросто, без приглашения, мы пока не обзавелись.

— Это они! — просияла бабушка Ни.

— Кто?

— Дед Мороз и Снегурочка! Мы заказали их на десять, но они позвонили, предупредили, что задержатся, — сказала бабушка Ка. — Из-за морозов проблемы с машинами, плохо заводятся. Но ведь они ещё не спят, Ми и Фа? Они так ждали Деда Мороза!

И бабушки поспешили в коридор. Нельзя заставлять Деда Мороза ждать, тем более Снегурочку. А до двери неблизко, это не «хрущевка».

Но дошли и открыли.

— Уже пришел к нам Новый Год, — нарочитым басом сказал кто-то. Дед Мороз, кто же ещё?

— К вам мы мчались без оглядки, чуть не стерли себе пятки, — а это, верно, Снегурочка.

«Скоро будет вагон?»

Я встал из-за стола.

В коридоре шум, вскрик бабушки Ка, звук падения!

— Тихо, — сказал Дед Мороз. — Тихо, и всё будет хорошо!

Не будет всё хорошо, не будет. Топот новых ног.

Я выскочил в коридор.

— А вот и хозяин, — сказала Снегурочка. В гриме, конечно, не узнать, но голос, тот, что на канатной станции в кисловодском парке… Она, Дед Мороз, а за ними пара обыкновенных с виду людей. Только лица землистого цвета, и глаза бегают.

— Хозяин, давай по-добру. А то, понимаешь, мы люди простые. Всех положим. Тебя, старух, девочек. Девочек не сразу, наши мальчики соскучились по женскому обществу! — Дед Мороз говорил, а сам торопливо доставал из глубин шубы нечто, похожее на маузер, знаменитый, революционный маузер чекистов.

И Снегурочка тоже.

А вторая пара уже двинулась к детской.

Я, конечно, не Ник Картер. Но тоже начеку. Намёк баронессы почти понял.

Успел выстрелить дважды. Первый выстрел Деду Морозу, второй — Снегурочке. Но и они не стояли статистами. Дед Мороз-то повалился сразу, а Снегурочка успела выстрелить в ответ. Маленький гарпунчик, как у подводного ружья, и тоже на лине. Или на проводе? Мы выстрелили одновременно, и оба попали. Я — в голову Снегурочке, она — мне в грудь.

А дальше — тьма.

………………….