— А может быть, все-таки не стоит? — спросил Добросвят, и стал опускать винторез, правда, не сводя точку лазерного прицела с головы противника.

— Ну, кому не стоит, а кому и нет, — улыбнулась Лика, руки держащие два АПСа даже не дрогнули, — ты на грудь глянул, что ли.

Добросвят посмотрел на грудь и обнаружил там точно такое же пятнышко, что и на лбу Лики от его прицела.

— Арк?

Лика злорадно кивнула.

— Арк, привет, дружище, — крикнул Добросвят.

— Орел свинье не товарищ! — отозвалось где-то сверху.

— Тогда Грызли привет передай.

— Черт… он тут?

— Ну, пока не ответил, был здесь, а сейчас, наверное, у тебя в гостях. Сколько вас дураков учить нужно, что при возможности встречи с уральским крысодавом, голосом себя обнаруживать не стоит? Советую на будущее даже не шептать, — улыбнулся Добросвят, и опустил полностью винторез.

— А у тебя коммуникатор есть?

— А ты меня за дурака держишь?

— Тогда отзови своего песика, и предлагаю уже жить дружно, а то он у меня ботинки уже нюхает, а это сильно таки раздражает.

— Два, то есть три ствола в мою фигуру тоже как-то не сильно расслабляют, поверь на слово.

— Верю. Мир?

— А я когда-то с вами враждовал?

— А мы думаешь, знали, что это ты? — вмешалась Лика.

— Согласен. Опускаем стволы и я отзываю Грызли, идет?

— Идет, — Лика опустила пистолеты и сразу же исчезла точка лазерного прицела.

Добросвят приставил коммуникатор ко рту и кротко туда свистнул.

Через пять минут они стояли друг перед другом. Два парня лет двадцати трех, девушка, которой на вид можно было дать лет восемнадцать и большой зверь породы уральский крысодав.

Крысодавы, для тех, кто не знает, это выведенный специально монстр на основе собаки. Это великое изобретение вивисекторов и генетиков со времен ВОЙНЫ. От собаки остались только признаки и общий силуэт. Четыреста килограмм сплошных мышц, зубов, когтей, всевозможных наростов и толстенной шкуры, которая по своим показателям где-то даже превосходит некоторые виды современной брони, делали этого монстра превосходным бойцом. А с учетом, что мозг собаки с добавлением всяких гениальных вставок и добавок приобрел почти человеческую сообразительность и умение развиваться, но остался таким же преданным хозяину, стоил каждый щенок целое состояние.

— Ну и какие планы на ближайшее время? — Добросвят поглаживал ухо своему любимцу.

— Как какие? Как у всех порядочных сталкеров. Обыскать город, найти что-нибудь ценное и рвать когти. А что есть еще какие-нибудь планы? — поднял бровь Арк.

— Аркуша, Добрый небось в так называемые "истинные" подался. Ходит, небось, теперь по пустоши карты рисует, монстров шмаляет, диким помогает, — засмеялась Лика.

— Сами вы "истинные". Сколько раз говорить, я не истинный, я — идейный. Меня в ваши любимые города никакой приманкой не загонишь, тем более, если там еще работать нужно.

— А сейчас мы, по-твоему, где? Не в городе?

— Я про те города, где люди постоянно живут. Про Москву, Питер, Магадан… А это… Да какие это к черту города… Так видимость сплошная.

— Слушая Добросвят, ты случаем багги не обзавелся?

— Я? Багги? Откуда такие бабки у бедного скитальца?

— Ну, тогда могу всех поздравить, я тут сверху багги видел. Одну штуку.

— Есть предположение? — встряла в разговор Лика.

— Тут даже думать не надо, — улыбнулся Добросвят, — простые сталкеры на багги не разрежают. Городским сюда дела нет кататься. Следовательно, никто кроме мародера какого-нибудь нас посетить не мог.

— Ну и логика же у тебя Добросвят, — фыркнула девушка.

— Благодаря ей, еще жив. А что кто-то хочет проверить мою логику на своей шкуре? Можете поискать пришлого, но я по честному пас. Если багги одно, то их максимум двое, а мародеры в малом количестве открыто не ходят, если не уверены, что справятся без проблем. Одно багги определено свидетельствует об отличном вооружении, отсутствие необходимости экономить патроны, ну и еще о куче специфических деталей.

— Ну, запугал чертяка, запугал, — Арк перешел на шепот, — и что делать будем?

— Спрятаться понадежнее и часов пять не отсвечивать, а лучше до завтрашнего утра.

— Может, какой-нибудь склад найдем? Желательно с консервами, а то есть хочется, аж желудок спину сводит, — промямлила Лика.

Добросвят посмотрел на нее, как на заболевшую, — Ты представь себя на месте мародера. Ты куда бы в первую очередь пошла бы?

— Обыскивать вещевые и армейские склады.

— А если учесть, что в пути дня два?

— Я уже две недели в пути… — девушка надула губки.

— Мародер привык питаться досыта, причем нормальной едой. Для него день в пути, как для тебя месяц.

— Ладно, Добросвят, ты везде прав. Куда думаешь схорониться надежнее? — решил прекратить долгие споры Арк.

— Если скажу, будете смеяться долго.

— Не тяни крысу за хвост, а то тут нам всем амба придет. Куда бежим?

— В библиотеку.

— Куда? — удивление было безгранично.

— Ну, исходя из логики и жизненного опыта, мародеры люди не особо грамотные, иначе бы инженерами стали бы, следовательно, в библиотеке им делать точно нечего. Есть, конечно, вариация про поиск раритетных книг, но этот шанс намного выше, чем скрываться на складах, армейских базах и в подвалах магазинов.

— А может, в квартире какой-нибудь захоронимся?

— Можно конечно, но в библиотеке книг точно больше, значит можно хоть костер всю ночь поддерживать, а это я вам скажу сейчас очень нужно. Лето давно кончилось, и погодка жаркой ночи не обещает.

— Здравый аргумент. Знаешь где тут библиотека?

— Не я буду Добросвятом, коли перед тем как рыскать по городу не найду путей отхода и место для схрона, — улыбнулся собаковод, — только одно обидно. На следующий раз придется менять убежище, но что не сделаешь ради своей шкуры.

— Ну, не только своей, — возразила Лика.

— Поверь мне, — заметил Арк, — только своей. Если бы он не боялся, что коли мародеры нас сцапают, то мы его выдадим, не повел бы нас к себе в схрон ни за какие коврижки.

— Акр, а ты не глупый парень, — усмехнулся Добросвят и тихо свистнул Грызли, — ну, что побежали?

И они побежали. Полноценным бегом это назвать было очень сложно. Они передвигались согнувшись, осматривая внимательно сектора обстрела и простреливаемые улицы, но все-таки бежали. Хотя если нужно было бы среагировать на какую-либо опасность, думается, эта тройка с собакой расчехлили бы свое оружие и начали обороняться в доли секунды.

Библиотека была трех этажными развалинами, по оставшемуся внешнему облику, строилось оно когда-то в стиле «ампир», но к данному моменту по обгоревшему камню, кирпичу и разбитым ставням окон, сказать было точно нельзя.

— И где можно спрятаться в таких постреливаемых развалинах? — Арк с Ликой смотрели на остатки здания с непониманием и возмущением.

— В подвалах, мои дорогие, в подвалах. Это сейчас библиотекой считается маленькая комнатушка с небольшим запасом книг. А раньше кроме трех этажей читальных залов было еще три этажа подвальных хранилищ. Плюс этого убежища в том, что обычный локатор, коим мародеры, несомненно, обзавелись, не берет под землей, что дает нам большой шанс остаться незамеченными.

Вход в архивы без Добросвята найти было бы нелегко. Дверь ведущая на нижние этажи, была закрыта листом фанеры и придавлена большим лежащим шкафом, который троим сталкерам, сдвинуть было явно не по силам. Железный шкаф прошлого столетия, делался на века и не сильно пострадал даже во время ВОЙНЫ. Увидев его, Арк присвистнул, и заохал.

А Лика произнесла тихо, — Добрый, а ты на мародеров не работаешь случаем? Это же превосходная ловушка. Пока мы будем его двигать в поте лица, сняв все вооружение, наши противники перестреляют нас тут как мишени в тире.

— Вот и я так покумекал, что мародеры так же подумают и, увидев это, искать тут долго не будут.

— Ну и?

— Что «ну и»?

— Войдем то мы как? Такой шкаф нам троим не осилить.

— Не торопись. Я знаю в нашей компании одного, который это сделает.

— Не ты ли?

Добросвят рассмеялся и свистнул. В туже секунду Грызли подхватил зубами прикрученную к шкафу цепь и двумя рывками оттащил шкаф так, чтоб открыть подход к находившейся за ним двери.

— Головой думать нужно, головой, а не на мускулы полагаться, — улыбнулся Добросвят и полез в образовавшийся проем.

— На самый нижний? — Спросил Арк, в спину удаляющемуся.

— Угу, — промычало из проема.

Лестница была витиеватая, темная. Библиотека не тот объект, чтобы устанавливать локальный генератор и подключать его к хранилищам, поэтому света не было. Приходилось идти на ощупь, держась за аккуратные небольшие перила и проверяя ногой каждую ступеньку.

— Слушай Добрый, а ты тут уже лазил? — решила нарушить тишину спуска Лика.

— Ага, нужно же было проверить сие место на наличие вентиляции, и запасных путей.

— А книги тут раритетные есть?

— Были, пока он сюда не залез, — хохотнул Арк.

— Тут районная библиотека была. Ничего интересного. Первый и второй этажи набиты литературой технического свойства. А третий забит фантастикой, фентези и всевозможной развлекательной литературой.

— А чего тогда мы так низко спускаемся? По идеи нас и на первом этаже уже локатором не достанут. Как раз бы пошукали все на счет раритетных и полезных экземпляров.

— Потому что жечь развлекаловку намного приятнее, а шукать будем завтра утром.

— То же правильно. А то сожжем нечаянно чего-нибудь дорогостоящее, а потом локти кусать будем.

— Слушай, а пожрать то у тебя там есть? — опомнилась Лика.

— А то. Специально для тебя ананасов с тушенкой туда принес.

— Черт… — выругался Арк, — ладно, давайте скинемся, что у кого есть, а то действительно жрать хочется.

— Осторожно, последняя ступенька.

— Бли.… А раньше предупредить?

— Когда понял сам, то и сказал. Зажигалка у кого-нибудь есть?

Чиркнул кремень, вспыхнуло пламя. Добросвят на ощупь взял с полки первую попавшуюся книгу и поджог ее. Сразу посветлело.

— Предлагаю сначала развести костер, потом будем делиться едой.

— Поддерживаем.

Костер был собран быстро. Брали книги все подряд без разбора. Загорелось все тоже быстро, ибо огонь любит бумагу, даже больше чем дерево.

— А еще говорили, рукописи не горят, — хмыкнула Лика.

— Это не рукописи. Это развлекаловка. А это полыхает почище дров.

Еда была не разнообразна, но обильна. Пара тушек упитанных крыс, банка гречневой каши с тушенкой и десяток галет на троих. Не особо сытно, но довольно для того чтоб выжить и протянуть на этом запасе еще один день. Грызли кормить не стали, так как по выражению Добросвята, эта собака себе пропитание найдет сама и жрет временами лучше, чем хозяин.

— Ну вот, поели, теперь хочется чего-то такого, чтоб душа развернулась. Ни у кого музыкального инструмента нет? Нет? Жаль, — сытый Арк развалился на полу и вытянул ноги почти к самому огню.

— А чего музыка то? Тут книг полная комната. Предлагаю почитать. Все, какое-то развлечение, — сказала Лика и взяла с полки книгу.

— Инициатива наказуема. Читай. — Добросвят улегся на бок и положил голову на лежащего рядом Грызли.

— Лентяи, — усмехнулась Лика, — мужчины, они и в Африке мужчины.

— Женщина, ты не отлынивай. Предложила — исполняй. За язык тебя никто не тянул.

— Рассказ «Я проснулся». Эпиграф, — прочитала Лика, — тут написано какой-то рингтон….

Просыпайся мой хозяин, я спешу тебе сказать,

Что тебе сегодня надо на работу не проспать,

Солнце светит за окошком, расцветает все кругом,

Просыпайся мой хозяин, это я твой телефон.

— Не рассусоливайте Леди, читайте все подряд, — усмехнулся Добросвят, а Грызли лениво зевнул.

Я проснулся.

Проснулся?

А я спал?

Скорее я почувствовал себя. Просто почувствовал, что я существую. Еще миг назад, я точно не чувствовал себя, а это значит, что я был либо мертв, либо без сознания, либо спал. Мертвым я никак быть не мог, ибо это уже насовсем и не излечимо. О потере сознания думать не хотелось, ибо это обычно не от хорошей жизни случается. Следовательно, я проснулся? Ладно, милый друг, остановимся на этом. Пусть будет, проснулся. Остановимся на этом, хотя будем иметь в виду и другие варианты развития событий.

Глаза я не стал открывать. Неизвестно что я там увидеть могу. Если я только пришел в себя и не могу разобраться в том, что со мной было до этого, то естественно, открыв глаза, все может сразу проясниться, но есть и обратная сторона. А понравиться ли мне это разъяснение? Хочу ли я, чтоб все это разъяснялось? Конечно, может быть, что там все отлично, мягкая постель, теплое одеяло и может даже приятная красотка под боком. Но случиться может и так, что ничего там за закрытыми очами хорошего мне и не светит. Вдруг там холод, подвал, враги, боль? И тогда мои закрытые глаза являются лишней минутой спокойствия и наслаждения жизнью.

Значит, глаза открывать не будем. Если я спал, то ничего плохого в том, что я еще полежу так минуток десять, нет. А вот если.… О «если» честно даже думать не хотелось.

Чтоб удостовериться, что за спокойствием закрытых глаз мне ничего не грозит, я решил вспомнить, что было со мной накануне. Я попытался напрячь мозг и память, но из этого ничего путного не вышло. Все усилия упирались в непроницаемую пелену, выходом, из которой, служила ключевая фраза: Я проснулся. Но самое страшное, что при этом мозговом штурме я понял, что не знаю, кто я, где я и что вообще происходит вокруг. Я существовал только три секунды. Файлы о прошлом, до той поры как «Я проснулся» начисто были стерты из моей головы и даже, наверное, из подсознания. Вот тут-то мне стало в двойне страшно открывать глаза. Это ребенком можно открыть глаза, в первый раз, не боясь, и посмотреть на этот мир, куда ты попал, без страха. Но я не был ребенком. Не знаю кем я, в сущности, являюсь, но не новорожденным это точно. Стопроцентно конечно отвечать не могу, но мне лично кажется, что у чада не может быть такой слитной логики мышления. Откуда у ребенка, тем более, впервые готовившегося взглянуть на мир вокруг, есть понятия враги, кровать, сон и потеря сознания? О красотке под боком, я вообще молчу. Он кроме пуповины и внутренностей утробы не видел то ничего еще. Следовательно, будем делать выводы?

Я существо с взрослыми логикой и разумом, не помнящее себя до той минуты как «Я проснулся». Амнезия? Возможно. Теперь стоит определить, как я примерно выгляжу. Не иметься в вид у черты лица и тем более красота внешней оболочки, а подразумевается количество ног, рук, голов и прочей ерунды, по которым обычно судят о принадлежности к классу или виду. Я попробовал пошевелить конечностями и определил, что их у меня четыре. Две руки и столько же ног. Туловище у меня одно, как впрочем, и голова. Не знаю почему, но это меня немного, но успокоило. Будем искать выход из сложившейся ситуации?

Выход напрашивался один. Единственны и незаменимый. Открыть глаза. Это конечно страшно, но другого пути для понимания сложившейся ситуации я представить не могу. Лучше все же самое плохое развитие событий, но лучше знать правду и понимать, что происходит вокруг, чем лежать безымянным полутрупом себя непомнящим …

Я открыл глаза.

— Он проснулся!!! — сразу же резануло по ушам.

Я не видел ничего. Свет. Только свет и звуки. Звуки ничего хорошего не предвещали, так как по ним легко было понять, что моего просыпания, тут явно ждали. А вот к добру это или худу я понять не мог, так как ничего не видел.

— Милый брат! Ты ожил! Хвала богам, ты опять снами! — раздался мелодичный женский голос.

— Сын мой, я уже потеряла все надежды! Хвала богам! Ты сильный мальчик, ты достоин фамилии Гросс.

Заботливые и нежные женские руки помогли мне сесть в кровати и принялись меня умывать. Тепло исходившее от этих рук приносило в душу успокоение и покой. Все мысли по поводу этого мира улетучивались пропорционально касаниям.

— Тебе не больно Алмерт? — голос принадлежал той женщине, что назвала меня сыном. Маме.

— Как ты себя чувствуешь, милый брат?

— Нормально. В приделах допустимого, — первые слова давались с трудом, застревали в горле и обжигали небо.

Я словно учился говорить заново, но подсознание глаголило мне, что я умел это делать и раньше.

Стоп!

Только сейчас я осознал, что голоса моих родных находятся слишком далеко, чтоб эти заботливые руки принадлежали им. Я повертел рукой и сопоставил ее длину с примерным расстоянием до говоривших. Получалось ни как не меньше трех или четырех длин моей руки.

Я урод и руки у большинства существ моего вида больше чем у меня? Говорившие не являются моими физиологическими родителям? Мысли лились потоком, пока зрение по не многу не начало ко мне возвращаться. Руки по-прежнему занимались со мной утренним моционом, а голоса что-то радостно бубнили в стороне, но что именно я уже не старался понять, ибо был занят своими мыслями.

Зрение возвратилось не быстро. Сначала я увидел очертания людей и еле различимые краски.

Их было трое. Три женщины. Две стояли в стороне от меня, а третей, находившейся у моей постели как раз и прилежали нежные руки. Руки у всех были одинаковые. Примерно равные по длине моим, что не могло не радовать. Во-первых, от осознания, что я все же не урод, во-вторых, от понимания, что родные все же, скорее всего мои физиологические родственники. Только назревал вопрос: Почему они не подходят сами ко мне и не спешат помочь?

Я Болен? Я заразен?

Мать и сестра вышли из комнаты, так и не прикоснувшись ко мне.

Но девушка, что сидит вблизи, не одета в какой-то защитный костюм. Ее не жалко?

— Я заразен? — Спросил я вслух.

— Нет, господин, что вы, — милая барышня вспрыснула в возмущении.

— Тогда почему мать моя и сестра не обняли меня? Почему держались так холодно и на расстоянии?

— Как почему? — всплеснула руками собеседница. — Все согласно условиям этикета.

— И в чем же заключается этот этикет? Что родной матери нельзя подойти и поцеловать свое чадо? Помочь ему разлепить глаза?

— Ну, вы скажите господин… Зачем матери помогать вам? На это есть рабы, такие как я. Ваша матушка и так проявила немыслимую любовь к вам, засвидетельствовать свое почтение тем, что пришла. Могла бы и просто кого-нибудь кликнуть, да послать осведомиться о ваших делах.

Вот тебе здрасти. Проснулся, стало быть. Тут оказывается, матери не бегут к своим детям вприпрыжку, норовя облизать их с ног до головы, даже если это чадо уже имеет почти взрослых детей, а посылают узнать рабов. Ну да делать нечего, не мы выбираем мир и родителей, так что придется привыкать. А самое главное, нужно как можно меньше показывать, что я ни только не помню про этикеты, но и не представляю, даже как меня зовут.

— Прости, пожалуйста, что-то у меня с памятью такое… Тут помню, а тут не помню…

— Что вы господин! — глаза у бедной девушки расширились так, словно с моих губ слетели не слова, а шипящие и плюющиеся ядом аспиды. — Не надо извинений! Не дай Великий Мерс, кто-нибудь услышит! Господин никогда не должен просить прощения или оправдания у своих, да и у чужих рабов. Это основы миропорядка и морали! — она с усердием ткнула пальчиком вверх.

— Вот видишь, — попытался я загладить происшедшее, — не помню я ничего…

— Оно и не мудрено. Вы же, три дня тому назад с прогулки возвращаясь, оступились и вниз головой в овраг лететь изволили. Прямиком головой о громадный камень ударились. Вот, наверное, от этого у вас и память отшибло.

— Наверное, — кивнул я, радуясь, что теперь есть возможность оправдать свое беспамятство, — а я что, все эти три дня так и валялся беспамятно, не приходя в себя?

— Да, только бредить изволили.

— И что я изволил бредить? — уточнил я, надеясь, что хоть бред навеет что-то для меня знакомое.

— Автомат какой-то просили, кричали кому-то, чтоб они отходили. Про цитадель какую-то твердили, про блок-пост, про клан-зону. В общем, у всех сложилось впечатление, что вы книжек комедийных и фантастических начитались.

— Да уж… — протянул я.

Ничего из перечисленного бреда за душу не цепляло. Это были вроде как знакомые слова, но вот смысл их я объяснить не мог. Представить мог, а вот рассказать для чего это нужно не получалось, даже себе. Автомат это такая штука с ручкой, из которой можно выпускать маленькие камешки. Но вот зачем это делать и для чего, оставалось ля меня загадкой. Цитадель, блок-пост это два вида зданий, но почему это не просто дома, мозг вспомнить отказывался. Клан-зона в моем представлении вообще походила на кусок территории окруженной какой-то колючей проволокой, частично забором. Кому и зачем может понадобиться ограждать такой огромный участок земли забором? Бред. Бред больного человека, потерявшего память при падении вниз головой.

— Господин Алмерт, давайте оденемся, а то скоро уже обед, и ваша маменька будет сильно ругаться, если вы его пропустите или придете не при параде.

— Не помню, но могу себе представить, — сказал я и резко встал с кровати, — где моя одежда? Я полон сил и здоровья в отличие от моей памяти, и чувствую, что сильно проголодался.

— Господин… — у бедняжки слезы навернулись на глаза. — Зачем вы это сделали?

— Что я опять напортачил?

— Вы встали с кровати.

— А что не нужно было?

— Естественно нет.

— А как же тогда одеваться? Я думаю лежа, да даже сидя облачаться будет затруднительно.

— Это не ваша забота господин. Я бы подняла вас из кровати, это моя святая обязанность. А вам вредно резкие движения после сна.

— Это потому, что я болен?

— Это потому, что вы господин.

— Понятно, — промямлил я.

Хорошее объяснение. Извиняться не надо, вставать с постели не надо, одеваться самому не надо. И все только потому, что я господин. Интересно, а кормить тут тоже будут с ложечки или все-таки дозволят эту трудную и грязную работу мне самому?

— А на обеде жевать тоже ты за меня будешь? — пошутил я.

— А надо? — глаза ее были полны искреннего желания угодить.

Шутка не удалась.

Я хмуро представил свое изнеженное тело в руки очаровательной рабыни, для облачения в обеденный туалет.

Хорошо, что тут было зеркало! Когда я увидел, во что меня нарядили, мои волосы ожили, причем не только на голове, и зажили отдельной жизнью. Убранство было аховым. Зеленые штаны клеш, синяя блузка с кружевными воротничком и манжетами, тяжелые черные ботинки с металлическими вставками, тоненький украшенный витиеватыми прослойками пояс. И весь этот комплект сверху покрывали черный фрак и вязаная шапочка с бубоном.

— Ты издеваешься? — опешил я перед зеркалом. — Как я в таком шутовском наряде к столу то выйду?

Рабыня вспыхнула и погасла в туже миллисекунду, плотно сложив ручки на переднике и опустив голову.

— Лучшего в гардеробе нет. Вы же лежали без сознания, а без вас я побоялась покупать обновки.

— Да черт бы с этими обновками. Я как-то и в старом похожу. Но нельзя что ли подобрать одежду, которая сочеталась бы? Или я работаю шутом и балаганным деятелем?

— Нет, конечно! — испугалась девочка. — Но это самое лучшее, что можно найти. Самое дорогое!

— А у нас приличный вид человека определяется по стоимости надетых тряпок, а не по их гармоничности?

— Конечно. Чем дороже вещь, тем она смориться лучше. Это нам, рабам и беднякам, проще покупать вещи комплектами, это дешевле выходит. А вы можете себе позволить надеть любую вещь.

— И ты хочешь сказать, что за обедом все будут выглядеть так же как я?

— Хуже господин, намного хуже. Вы же признанный щеголь, и в дороговизне вещей за вами не может угнаться не один человек.

И что я теряю? Ну, выйду в зал в таком виде. Ну, если что, гости поржут, да успокоятся, а я как-нибудь вывернусь. Сошлюсь, например, на отсутствие памяти.

— Ладно, уговорила. Веди своего господина обедать.

Девушка поклонилась и подала жестом знак, который можно было трактовать, как "следуйте за мной".

Коридор, по которому меня вели, был странен и удивителен. Если бы меня спросили вслух мое мнение о нем, то я бы ответил, что вижу склад редчайших и ценнейших вещей. Именно склад. Коллекцией это назвать было бы затруднительно, ибо коллекция подразумевает под собой собирательство и экспонирование вещей схожих по каким-то качествам. По автору, по принадлежности к виду искусств и так далее. А экспонирование еще подразумевает красивое и удобоваримое выставление вещей входящих в коллекцию. Тут же коллекционированием и не пахло. Собирательством воняло? Это да, причем воняло на всю катушку. Тут было собранно все, что блестело и стоило приличных денег. Розовощекая огромная кукла в платье из атласа и парчи сидела, а точнее небрежно валялась на золотом самоваре, который в свою очередь был прислонен к какой-то новаторски-технической штуковине "аля вечный двигатель всуе". В общем, коллекция была богатой, но скупо выглядела в данной ситуации.

Милое создание остановилось перед дверью, давая понять, что мне дальше, а ей придется остаться тут. Видать рабам не везде были рады в этом доме, или просто она не входила в круг допущенных невольников.

Я мысленно пожелал себе удачи, плюнул через левое плечо и, открыв золотые створки, шагнул в яркий свет гостиной.

В закромах души все же думалось, что меня хотели разыграть, одев в такие наряды, и жестоко ошибся. Публика, которую я увидел в зале, была одета примерно так же как я. И как сказала юная невольница, намного хуже. Мужики были смесью расписных петухов и психбольных. Все как я в шапочках с бубоном, и в сборе из различных цветом вещей. Женщины… Это было что-то с чем-то. Строгие юбки до колен были в обтяжку натянуты на шаровары или брюки, обуты в золотистые шлепанцы… Груди поддерживали корсеты и обернуты в разноцветные топы с огромными декольте. О прическах и головных уборах не то, что говорить, думать и то было неприятно. В общем, если судить о компании по одежке, психиатрическая больница нас ждала с превеликим желанием, каждодневно отмечая прогулы.

— Доброе утро всем! — сказал я, не став уточнять присутствующих по именам и званиям.

Все равно же не помню.

— Утро… Ну, кому утро Алмерт, а кому и почти ночь, — буркнул мужчина с пышными усами, выкрашенными в золотистый цвет и укрывший голову чепцом со стразами.

— Простите меня господа, но как только что оказалось, я ничего не помню. Это недавнишнее падение привело к полной амнезии и полностью стерло всю информацию из моего мозга. Так что уважаемая публика, простите меня, если я буду делать что-то аморальное с точки зрения общественности, но будьте любезны понять, что это я делаю не по собственной наглости, а по причине моей психической травмы. Так что заведомо прошу прощения, но я даже имен присутствующих не помню.

Зал зашелся перешептываниями. Обеденная комната представляла из себя огромный холл с большущим круглым столом. Как и в коридоре, все тут говорило о богатстве и пафосе, но как-то сумбурно и скомкано. Стулья были не только не однотипны со столом, но и сами различались по структуре и орнаменту. Картины, что висели на раззолоченных и натертых до неприятного блеска стенах никак не способствовали улучшению пищеварения. Ну, как могут навеять аппетит эротические и порнографические сюжеты? После их просмотра хочется, но уж точно не есть.

— Милый брат, неужели все так плохо, что вы не помните даже имя нашей матушки? Может быть, вы ее и не узнаете?

— Да милая сестра, я не помню даже имя нашей матушки, и даже ваше имя. А если сказать точнее, я и свое то имя узнал у рабыни при пробуждении. Но матушку и вас я сейчас узнать в состоянии, но только потому, что вы соблаговолили почтить меня своим посещением недавно.

— Бедненький…

— Случиться же такое…

— Вот до чего пьянка то доводит, я же тебе говорила…

Раздались перешептывания за столом. И моему уху показалось, что в них было больше лести и лжи, чем сочувствия. Но тишина воцарилась в зале, когда фигура матушки заколыхалась и начала вставать. Это была стройная, но немного сухая женщина в годах, с властными чертами лица, выгнутым в призрении ртом и костлявыми длинными пальцами. Смотря на нее, я никак не испытывал сыновних чувств и даже тень осознания того, что эта женщина меня рожала, не затуманила и блеклую часть моего мозга. Этой женщине нужно подчиняться или на худой конец делать вид, что подчиняешься. Ибо такие дамы считают себя, как минимум венцом мироздания. А всех окружающих делят на тех от кого им что-то надо, и тех, кто хочет что-то от них. Обычно вторых намного больше, чем первых и чем старше леди становится, тем более злее она начинает относиться к просящим и употребительнее к дающим.

— Мы очень расстроены тем, — голос мамочки прозвучал как раскаты грома перед жестокой грозой, — что наш сын, — не мой, а именно "наш", — потерял память. Это большое горе, — о горе в голосе ничего явно не говорило, — для нашей семьи, но мы наймем лучших лекарей и решим этот вопрос.

И тут начался гвалт. Все наперебой стали предлагать своих знакомых докторов, советовать лучших, кричать о ценах на лечение. От этого крика у меня закружилась голова, и все поплыло перед глазами. Я только успел заметить, как приближается пол, и сразу же темнота накрыла меня.

Опять просыпаться? Да что же это такое. Что-то в последнее время я слишком часто просыпаюсь. Хоть одно радует. Я помню, что было до того, как мое бренное сознание не справилось с объемом полученной информации и для предотвращения перегрузок, ушло в такой теплый и спокойный обморок.

Но отличия от прошлого пробуждения на этом не заканчивались. Мое тело в данный момент щупали чьи-то бесцеремонные, костлявые, да в придачу еще и холодные руки. Брррр. Я открыл глаза и увидел над собой сморщенное старческое лицо с моноклем и седой козлиной бородкой.

— Не волнуйтесь молодой господин, я всего лишь доктор, — произнесло это лицо, видя мой непонимающий и удивленный взгляд.

— Простая потеря сознания, называемая в простонародье обмороком, впоследствии психического удара, либо от перенасыщения эмоциями, — сказал врач, но уже не мне, а той девушке, что являлась моей рабыней.

До сих пор не могу понять и оценить, что я теперь рабовладелец.

— Меньше эмоций, больше покоя. Тепло, спокойствие — вот основные лекарства и как можно больше теплого питья, оно расслабляет.

— Доктор, а как память то восстановить? — прорезал я свой голос, надеясь, что девочка уже рассказала ему о моей приобретенной амнезии.

— А для памяти, — врач достал платок и начал протирать им монокль, — нужно больше двигаться, смотреть на окружающий мир и получать впечатления, чтоб было больше возможностей увидеть что-то, что память вспомнит и будет в дальнейшем использовать как отправную точку.

— И как мне все это сочетать?

— Что сочетать?

— Тишину и покой для обморока и движение с впечатлениями для памяти.

— Сочетать, тут не получиться. Тут нужно поставить приоритеты и следовать в одном выбранном направлении.

— То есть, лечить или обмороки, или память?

— Естественно.

— Ну, тогда я думаю, что память она все же важнее.

— Спасибо доктор за осмотр, дальше я сама справлюсь, — девочка чуть ли не силком вытолкнула белый халат за дверь, посмотрела на меня строго и вынесла свой вердикт. — Никакой пока памяти. Сначала лечимся, потом вспоминаем, — она фыркнула, — не хватало еще, чтоб на какой-то из гулянок для улучшения вашей памяти, вы свалились в обморок на потеху зевакам!

— Есть мой генерал! — а шутку выпалил я.

Девочка покраснела и замялась.

— Как тебя зовут милое создание? А то в третьем роде да в обезличенной форме обращаться неудобно.

— Как ни позовете, я приду.

— А имя можно все-таки узнать у тебя?

— Имя? — глаза ее сделались огромными как тарелки для первых блюд.

— Тебя мама то, как завет?

— Мама больше не завет, она умерла, — огромные глаза превратились в тоненькие щелочки, в которых начали накапливаться маленькие озерца влаги.

— Прости, я не знал. А как она тебя называла, когда была жива?

— Добой.

— А друзья как называют?

— Доброславой.

— Хорошо. Я буду называть тебя Добой. Идет?

— Вы меня будете называть по имени? — до нее только дошел смысл моих расспросов.

— А что есть еще какие-то варианты?

— Конечно, есть. Вы можете звать меня как угодно.

— То есть как угодно? Поленом тоже могу?

— Можете, — кивок головы говорил, что и на полено она согласна, и даже на более худшие прозвища.

— Но ты же не поймешь, что я зову или обращаюсь именно к тебе.

— Это будет моя вина, и вы меня накажете.

— Нет уж, давай-ка лучше по имени. Так и тебе будет проще, и мне тебя наказывать не придется. А то "эй ты" и "слушай девочка" меня как-то раздражать стали.

— Только не зовите так меня перед хозяйкой, — она потупила глазки, — вам может попасть за это.

— А хозяйка помнит, как тебя зовут?

— Нет, наверное.

— Ну, так в чем же проблема? Я думаю, ей все равно как я тебя называю полено или по имени.

— Хорошо господин.

— Ну, вот и договорились.

Я поменял положение тела в кровати на полусидящее.

— Ну, если получать впечатления ты мне запретила и почти насильно оставила дома, то придется тебе меня сегодня развлекать.

Доба кивнула и начала развязывать тоненькие ремешки, которые стягивали ее платье.

— Стоп! Ты чего это удумала?

— Ну, вы же сами приказали вас развлекать, — глазки ее потупились в непонимании, а рука остановилась на половине движения.

— Да… Что за мир то такой, где под развлечениями только кровать и подразумевают. Скажи мне Доба, я раньше часто пользовался такими развлечениями с тобой?

— Раз в неделю, не более. Я вам не нравилась.

— Я-то тебе нравился?

— Тогда нет.

— И зачем же ты со мной спала? — изумился я.

— Я же ваша рабыня. Это моя обязанность ублажать вас.

— Понятно, — пробубнил я, — ладно, не будем об этом. Развлекаться мы будем сейчас по другому. Я буду лежать в постели и лечить обморок свой, а ты мне будешь рассказывать про этот мир.

— А что именно нужно рассказывать? Я мало видела в этой жизни.

— Тогда рассказывай все, что успела увидеть. Мне, как сама понимаешь, сейчас каждая мелочь важна. Рассказывай о своей жизни все, от рождения до сегодняшнего дня.

— Да нечего особенно рассказывать. Родилась я в деревне. Мама умерла при родах, отец работал на поле, нас, детей, было пятеро. Отец получил мои сто душ и естественно в первый же месяц их пропил.

— То есть получил сто душ за тебя?

— Ну, деньги. Каждому рожденному причитается сто душ.

— Деньги у нас душами зовутся?

— Да. А как они еще зваться должны?

— Ну, я не знаю. Памяти же нет.

— Все очень просто. У человека есть душа. В математике сто процентов это целое. Следовательно, у каждого человека при рождении сто процентов души. Вот их и выдают, как родишься.

— Стоп. Если каждому выдают сто душ, то, как получаются богатые и бедные? Первоначально же все в равных условиях. Или у богатых души больше чем у бедных? Я имею в виду процентное соотношение.

— Первоначально все рождаются с равной душой. Но если человек продается в рабство, то его господин получает все оставшиеся у раба души и казначейство выписывает ему еще сто душ, считая, что раб переродился в его услужении.

— А раб сам, что ли продается?

— Естественно сам.

— И ты сама продалась? — мои глаза от ни понимания вылезли из орбит.

— И я. А что тут такого?

— Но зачем?

— А что хорошего в вольной жизни? Вам господин хорошо, вы изначально родились в богатой семье, а мой удел был вечно голодать, носить обноски да работать. Чтоб дом починить души нужны, платье новое купить, опять же не меньше пол души требуют, а мои души папенька пропил глазом не моргнув. Ребеночка рожать, дабы на его души жить? А ребеночек потом как, тем более с отцом ребеночка придется еще делиться. Многие конечно так и живут. Нарожают дюжину детворы, а там всяко стадом прокормиться легче, но по мне так чем нищету плодить, так лучше в рабство податься. Тут одевают и кормят. Не так конечно как сами господа, плохенько конечно, но уж лучше, чем в обносках ходить, да есть один раз в сутки от экономии.

— А заработать нельзя что ли?

— Что заработать?

— Деньги. Души эти.

— Кто ж куском души платить станет? Только если богачи, у них только от душ сундуки ломятся.

— Ну, какой-то же обмен должен существовать. Вот вырастила ты пшеницы больше чем нужно, куда е девать?

— На молоко сменю у соседей.

— А на платье можно?

— Не, платье за пшеницу не отдадут. Только за души.

— То есть за пшеницу души выторговать нельзя?

— Кто ж будет часть души за хлеб отдавать. Так все раздашь и в рай не попадешь.

— Как в рай не попадешь? В рай, что за деньги, что ли пускают?

— Экий вы барин непонятливый. Точно всю память отшибло, даже этого не помните. Конечно за деньги. Сколько процентов души смог за жизнь скопить или не потерять, такой кусочек рая и получишь. А коли, ничего не осталось, то кроме адской сковородки после смерти и не жди.

— А богачи? Вот у меня, по сути, много этих душ, мне, что самый лакомый кусочек рая выдадут? И арфу золотую?

— У вас отдельный рай, со всеми развлечениями и удобствами.

— А… — хотел я спросить, но Доба меня перебила.

— Поздно уже господин. Спать вам пора. Маменька ваша ругаться будет, если свет увидит в комнате.

— Уснешь тут, и так полдня пролежал, то в беспамятстве, то в обмороке, — проворчал я.

— Мне с вами ложиться или одной?

— Одной, — ну не мог я воспользоваться ее рабским положением.

Когда был при памяти, может, и мог, а сейчас не могу. Как то дико для меня было осознавать, что эта девочка готова нырнуть ко мне в постель, только потому, что я ее господин.

— Хорошо, как прикажете, — сказала она, мигом сняла с себя платьице и примостилась на коврике рядом с кроватью.

— Ты чего, а коврик то улеглась? У тебя кровати нет что ли или коморки, какой?

— Мое место подле вас господин. Коморка рабам не положена. Вдруг вы ночью проснетесь, и пить попросите, а я дура в коморке и не услышу.

— Понятно. А ну залезай в кровать, нечего на полу кости морозить.

— Но вы же сказали, что один спать будете…

— Никаких "но". Я господин, я и решаю, где ты будешь спать.

Она юркнула под одеяло и сразу потянулась развлекать меня ниже пояса.

— Стоять. Точнее лежать. Ответь мне честно на вопрос. Ты сейчас сама хочешь это делать?

— Вы же сами мне сказали в кровать вашу лечь… — ее глаза были полны не понимания.

— Ты не ответила на мой вопрос. Ты хочешь этого сама?

— Я раба, я делаю все, что хотите вы.

— Сама-то ты этого хочешь? — я вскипел и чуть ли не встал в кровати.

— Сама, нет.

— Фух. Добился все-таки ответа. Что ж ты за человек такой, что на тебя орать нужно.

— Я не чел…

— Слышали уже, что ты не человек, а раба, — перебил ее я, — значит так, если сама этого не хочешь, то сейчас отворачиваешься от меня и спишь. Понятно?

Она кивнула. Хотя в ее глазах до сих пор царило непонимание. Видать для нее кровать и интим со мной были всегда равнозначны. А тут кровать есть, а от интима отказываются.

— Все, спокойной ночи, — сказал я и отвернулся на другой бок.

Я думал, что от переживаний и наличия женского тела рядом я долго не усну, но не тут то было. Провалился я в сон очень быстро.

— Вставайте господин, просыпайтесь!

Толкали меня в плечо осторожно. Вставать не хотелось совсем. Хотелось оставаться в кровати и дальше.

— Вставайте господин! Ваша маменька вас в театр зовет.

— А отказаться я могу? — спросил я, не разлепляя чугунных век.

— Кто же от прогулки в театр отказывается? — по тону служанки, да именно служанки, так как называть ее рабой у меня язык не поворачивается, я понял, что если бы у нее была такая возможность, она бы из театра не вылезала годами, — там же все сливки общества будут.

— Что показывать будут?

— А это разве важно?

— А разве нет? Если там лабуду какую-нибудь показывать будут, то смысл вставать и смотреть ее? Я лучше лишний час в кровати поваляюсь.

— Как смысл смотреть ее? — Доба аж покраснела вся. — Театр это не для просмотра пьесы. Это место, где можно блеснуть перед всеми, и пообщаться с равными себе. А еще навести связи с более богатыми. И все это в непринужденной обстановке просмотра какого либо произведения, не обременяя себя особо светским этикетом.

— Понятно. Так бы и сказала, что предложение пойти в театр является принудительным и несет в себе силу завуалированного приказа. Давай одеваться.

Одели меня сегодня даже краше вчерашнего. Зеленый смокинг в блестках с укороченными рукавами, желтая майка, шаровары бордового цвета с коричневыми узорчатыми вставками и весь этот туалет завершал строгий черный цилиндр. В общем нарядец был как всегда аховый с долей уханья.

— И на чем мы поедем? Какой у нас самый быстрый и дорогой транспорт имеется?

— На быстром не поедете.

— Это почему? У нас быстрой машины нет что ли?

— Машин у вас полно. И быстрые и роскошные и те, что сочетают в себе все выше сказанное, но в театр на машине ехать это не модно.

— А на чем модно?

— Модно в паланкине, который несут рабы.

— Ты хочешь сказать, что я поеду на носилках по всему городу? Трясясь под неровным шагом меня несущих и тратя на дорогу тучу времени вместо того, что бы на машине долететь за пять минут?

— Мода превыше скорости.

— Ты хотела сказать пафос?

— Я сказала что хотела, — бровки изогнулись.

Вот так вот, если рабу не держать в железном кулаке, то она очень быстро начинает чувствовать себя минимум равной, как правило, а иногда и умней.

— Мода это то, что любят не многие, но то, что ты говоришь это пафос и понты, и ничего больше. Не одна мода не заставит здравомыслящего человека пожертвовать комфортом ради нее, только пафос может заставить это сделать.

— Пафос не пафос, но так положено, — воля Добы была столько же непреклонна в этом вопросе, как, наверное, и воля моей матушки.

Вообще люди очень тяжело реагируют на новации и новшества. И это не потому, что люди не видят в новом ничего путного. Не потому, что оно, новое, так искренне отличимое от настоящего и рвет все устои общества. Нет. Просто человечество живет уже много веков стереотипами и штампами. Быть богатым — значит иметь кучу денег, покупать самое дорогое, веселиться на полную катушку и быть эгоистом. Если ты новшеством убираешь хоть один пункт из списка возможностей и привилегий богатства, то ты уменьшаешь свой вес в глазах тех, кому эти штампы еще не надоели, у кого они уже давно в крови и кто руководствуется им постоянно и именно по ним оценивает оппонентов. Но самое смешное в том, что это те люди, которые стоят на одну ступеньку ниже тебя. У них есть почти все, что у тебя, но это гадкое слово "почти" и заставляет их стремиться к возможному идеалу. И дело тут не в зависти, хот и без нее тут не обходится. Просто когда они росли, то росли за вами в след, покупая машину как можно ближе по скорости и удобству к твоей, платье не столь шикарное, но примерно, дом примерно в том же районе. И вдруг вы меняете стереотипы и вектор устремлений… Вы-то уверены, что вам на это хватит сил и средств. А они? А они прибывают в шоке, так как им придется менять все, чего они добивались такое долгое количество лет. Но самое обидное не это. Самое обидное то, что если раньше они были примерно равны вам, то теперь они опять там, откуда родом. А все мы, как правило, родом из грязи. Теперь у них устаревшей вид машины, дом в ни кому ненужном районе и платье, от которого на светских раутах бывшие завистницы морщат носики и тихо, но так что бы их услышали, шепчут "моветон". Вот поэтому люди и не любят новых веяний.

— И не надо со мной спорить господин. Вы же прекрасно знаете сами, что ваша маменька терпит ваши выходки исключительно тогда, когда это не влияет на престиж семейства.

— Уговорила, чертяка языкастая. Я не помню этого разумом, но подсознание подсказывает, что с маменькой лучше не спорить, ну уж тем более нельзя с ней ссориться. Воспоминание о маменьке на меня произвело отрезвляющий эффект.

Боюсь? Да, боюсь. Уважаю? Да, и чрезмерно, с долей лизоблюдства и популизма.

Паланкинов было три штуки. Маменькин и наши с сестрой. Естественно маменькин был больше, красивей, если конечно можно сказать про безвкусно-яркую раскраску, что она красивая, ну и по понятным причинам несло его больше рабов, чем наши оба взятых с сестрой. В общем, еще издали было видно кто главный в нашем эскорте.

Путешествие на носилках не принесли в мою душу никакой радости. Все было, как я и предполагал. Если оценивать дорогу несколькими словами то эти слова были бы: штормило, потело, хрипело и чуть не упало. Из паланкина я не то что бы вышел, как наверно требовал этикет, а просто вылетел, словно пробка из бутылки газированного вина, со вздохом радости и чувством удовлетворения от проделанного действия.

— Алмерт, не бузи, — улыбнулась сестра, — тут слишком много гефестов.

Моей любимой рабыни, которая могла мне помочь с расшифровкой слов, тут не было, поэтому пришлось вспомнить, что у меня амнезия.

— Дорогая сестра, я, кажется, вчера уже рассказывал про мою жесточайшую амнезию? Если да, то прошу меня понять и объяснить мне слово "гефесты".

— Да милый братец, ты успел рассказать про свое горе, прежде чем свалился без чувств. "Гефесты", это высшие члены общества. Для понятливости, это те, у кого душ больше чем у нас.

— Ну, гефесты так гефесты, и что мне с них?

— Как что? — глаза у сестренки округлились, будто я сказал самую безбожную фразу во всем мире за все время его существования. — А зачем мы сюда, по-твоему, приехали?

— Вроде как пьесу смотреть. Разве нет?

— Пьесу смотреть приезжают гефесты, а все остальные приезжают навести с ними мосты и попробовать заключить контракты.

— И мы тоже хотим заключить контракт?

— Маманя да. А я сюда приехала, пообщается с Беланом Димоном, молодым принцем второй гильдии. Он любит таких блондинок как я. Вчера ночью мой Клаус обещал меня с ним познакомить.

— То есть ты хочешь пленить своими чарами этого принца, с которым тебя познакомит твой Клаус?

— Не только пленить чарами, но и желательно женить его потом на себе.

— А этот твой Клаус то знает?

— Конечно. Он мне это и предложил, но вот познакомить, обещал только после ночи с ним.

— И ты переспала с ним, только ради того, чтоб он подвел тебя к своему знакомому и представил по имени?

— Да. А что тут такого? Если есть такая возможность, то ей нужно пользоваться, тем более он же не души с меня за это попросил, а всего лишь полежать, раскинув ножки. Вот если бы деньги, то я бы еще подумала, а он оказался глупым бабником. Мог бы попросить с меня неделю совместной жизни, а попросил всего один раз.

— Ну и как он в постели?

— Ничего отвратительного.

Мы прошли в зрительский зал. Как все вокруг он был пафосен, шикарен и бездарен. Мамочки не было.

— А где наша матушка?

— Как всегда занимается делами.

— А ты когда будешь знакомиться со своим принцем?

— Естественно в антракте. Знакомиться до начала представления — моветон. Оппонент сразу заподозрит мои намеренья. Хотя в моих намереньях может усомниться только слепо-глухо-немой алкоголик, — сказала сестренка и хохотнула от души.

— Тогда зачем мама занимается делами перед представлением?

— У нее дела важнее и требуют много времени на переговоры. Да и возраст у нее такой, когда можно плевать на шушуканье толпы. Если тебя очень интересует мамочка, то смотри на вторую VIP-ложу. Она, по-моему, там сейчас.

Я посмотрел и обомлел, узнав мамин чепец. Кроме головного убора видно ничего не было, да и он был виден урывками, когда, как мне показалась, мама поднимала голову над штанами толстенного борова, что один занимал всю эту ложу.

И тут погасили свет, и раздался последний звонок. Действие началось.

На середине спектакля мне по-честному захотелось спать. Пьеса была проста до банальности, правда этим и гениальна. Двое молодых разнополых индивидуума хотели быть вместе, но не могли по причине вражды их родственников. Ну, естественно больше половины сцен занимали слезы, вздохи, аханья и бесконечные признания в любви. Я быть может, и заснул во время представления, но мне этого не давал сделать зрительный зал. Он орал, ржал, улюлюкал и кидал в актеров что-то красное и сочное. В общем, в зале стояла веселая эйфория. Самое интересное, что это ни как не сочеталось в моем мозгу с действием на сцене. Зал пуще прежнего начинал смеяться над сценами насилия, кричал в унисон "оторви ему башку" или "добей ты этого гаденыша" если убивали кого-то из добреньких. Искренне сопереживал смерти отчаянных злодеев и засыпал на сценах признаний в любви.

— Скажи мне милая сестренка, что смешного в том, что главный герой признается в любви героине?

— Да братец, видать, ты не только потерял память, но и ту часть мозга, что отвечает за юмор. Тут вся соль в том, что какой умный юноша, имеющий влиятельных родственников, заговорит о любви? Любовь это чувство рабов и нищих, что не могут себе позволить ухаживать за избранной пассией с великолепием и тратить на подарки немалую кучу душ. Им не ведома щедрость, ибо нет ничего, что они могли бы щедро подать, получив в ответ благосклонность партнера. Любовь, как говорится, придумали рабы, чтобы денег не платить. Любой уважающий себя линор будет смеяться над чувствами просто так, без выгоды финансовой или политической, а тут это делает гефест. Понял соль юмора?

— Угу, — кивнул я, — а кто такие "линоры"?

— Линоры — это мы.

— Понятно.

Как я понял "линоры" это среднее между гефестами и рабами. Как трудно узнавать мир заново. Как трудно набивать шишки и наращивать опыт, когда ты не маленькое дите и тебе простительно, а взрослый мужик и должен уже знать бы все сам.

Юмора я все-таки в данном случае не уловил, но суть кажется, понял. Смеются над теми, кто признает чувства и ставит их выше душ. Делаем выводы? Чувства, если они не способствуют твоему обогащению, показывать нельзя, иначе вызовешь не сочувствие и сострадание, на кои полагался, а всего лишь ржач и непонимание.

Оставшуюся часть спектакля я уже не скучал в полудреме, а пристально следил за реакцией зала, пытаясь понять, что именно вызывает у зрителей смех, дабы потом не совершать такого в жизни. А кому хочется быть осмеянным? Вывел я для себя после двух часов сидения в кресле только то, что нужно максимально любить деньги, не отличаться от других и еще кучу всего подобного. Правда, не все было на спектакле так уж однообразно. Антракт. Вот что наполнило мое существование смыслом. Точнее это они думали, что наполняют его. Они, это те, кто уже узнал о моем так сказать горе и стремился выдавить сочувствие и дружескую поддержку. Ко мне подходили, жали руку, преданно смотрели в глаза, обещали посильную помощь в восстановлении памяти. Дамы намекали на наши былые узы и уверяли, что именно в их объятьях я смогу вспомнить сначала их, а потом уже все остальное. Причем говорили они все это, не скрывая от рядом стоящих мужей. Каким то шестым чувством я понял, что все особы, тершиеся возле меня, стоят чуточку ниже по иерархической лестнице, чем я. И будь у меня память, я бы тоже так же крутился возле какого-нибудь гефеста или обхаживал какую-нибудь знойную гефесточку. Моя сестра в отличие от меня времени не теряла, и терлось возле

своего принца всеми частями тела в прямом и переносном смысле.

— Дуэль! — вскричал расфуфыренный гефест бросая тапок с желтенькими висюльками в своего оппонента.

— Дуэль! — вскричал оппонент, но уже не так воодушевленно, как бросавший вызов.

— Дуэль! Дуэль! — вскричала толпа, радостно, хлопая в ладоши.

По-видимому, это было любимое развлечение толпы.

Я, стараясь быть как менее заметным, подобрался ближе к сестре.

— Милая сестра, прости меня за назойливость, но что такое дуэль? Это страшно?

— Дуэль это выяснение отношений, — сказала она нехотя.

По-видимому, моя ближайшая родственница была раздосадована тем, что ее жертва, быстро забыв свою фрейлину, бросился в первые ряды, дабы поближе стоя, насладиться тем зрелищем, что называли дуэлью.

— А как она происходит?

— Каждый вытаскивает деньги, что есть у него при себе, и тот, у кого их меньше, проигрывает.

— И все? А смысл?

— Смысл в том, что проигравший отдает все выложенные деньги победителю. Вы кстати, мой милый брат на прошлой неделе разорили, таким образом, моего прошлого возлюбленного.

— Но как можно разорить человека дуэлью? Не носит же он с собой все свое состояние? — спросил я, любуясь как кто-то, из услужливых зрителей, несет к противникам небольшой столик.

— Тут принцип чести мой дорогой брат. Если носить с собой в кошельке небольшую сумму, то любой вызвавший вас на дуэль, вас победит. Не много отобрав, но победит. И вас в конечном итоге ни кто не будет уважать. А если таскать с собой целое состояние, то шанс проиграть уменьшается, но увеличивается шанс потерять все разом. Хотя всегда можно остановиться и сказать "пас", но вы же, мужчины, практически никогда не останавливаетесь и всегда надеетесь на фарт и удачу.

Дуэлянты сошлись за столом. Мне было плохо видно за спинами зрителей, и слышно за их радостно-подтрунивающими голосами, но я различил вопрос гефеста: Экспресс или будем дрыгаться?

— Будем дрыгаться, — кивнул оппонент.

Они начали выкладывать денежные знаки потихоньку. Небольшими партиями.

Я аж кожей ощутил мечтания противников, особенно ответчика, о том, что противник именно сегодня не стал брать с собой много душ. Но после пяти минут выкладывания хрустящих купюр, гефест не выдержал и шмякнул огромную пачку.

— Пас, — сказал оппонент, и как мне показалось, выдохнул с облегчением.

И я его понимал. Когда выкладываешь по чуть-чуть, то нельзя определить толщину кошелька партнера и в надежде на лучшее так можно вывернуть весь кошелек. А когда противник кидает сразу много, он тем самым показывает, что у него этого добра в кошельке хоть с маслом жуй. Может быть это и блеф, но для тех, кто все-таки предпочитает быть без чести, но с деньгами, это сигнал прекратить игру, что бы сохранить хотя бы часть состояния.

Да, здесь нужно держать чувства и мысли вне языка, хотя бы до тех пор, пока не сможешь определять вместимость кошелька противников по их внешнему виду.

Это было еще одним уроком поведения после реакции на спектакль.

Представление кончилось, и я трепещущий желанием убраться поскорее домой, дабы не давать лишний повод людям подставить себя, незнающего местных законов, уточнил у сестры дальнейший путь следования. И о, ужас, оказалось, что следующее место нашего появления, никак не родной дом, а храм, в котором нам суждено простоять службу. Залез обратно в паланкин, и от мерной поступи носильщиков меня разморило, и я кажется, заснул.

Я открыл глаза через минут пять. К тряске в паланкине я уже привык немного и позволил себе приоткрыть шторку, дабы насладиться видом улиц. Ничего не говорит больше о городе и людях в нем живущих как улицы и фасады зданий. Признаться, тут было на что смотреть, каждый дом был шедевром искусства, если так можно сказать, но если и не искусства, то роскоши однозначно. Улицы так и сияли обилием золота, платины, других драгоценных металлов и естественно разнообразием всевозможных украшений и драгоценных камней. Огромные витиеватые заборы разной конфигурации хоть и портили всю эту роскошь, но не намного. Зелени на улице не наблюдалось. За заборами да, но на самой улице нет. Я посмотрел на рабов несущих меня и широко раскрыл глаза от удивления. Рядом с моим паланкином шла Доба.

— А ты что здесь делаешь, милое создание? Ты же сама сказала, что в театр со мной не поедешь.

— А я и не была в театре. А в храме обязаны даже рабы присутствовать.

— Понятно. Так ты специально шла к концу спектакля?

— Нет. Я отправилась вместе со всей процессией, а пока вы наслаждались зрелищем, ожидала со всеми рабами, как положено.

— Тогда, почему я тебя не видел?

— Так вы же всю дорогу до театра из паланкина носа не казали, а выйдя, поспешили в здание, не оглядываясь.

— Увы, грешен. Немного признаться укачало, — тон мой был слегка провинившийся. — Слушай, а чего ты ноги бьешь? Залезай в паланкин.

— Рабам в паланкинах разрежать не следует, маменька ваша, если узнает, потом выдерет как сидорову козу.

— Что совсем нельзя ехать в паланкине?

— Только для услаждения господина.

— Ну вот! На всякий запрет находится исключение. Залезай для услаждения.

Доба, не раздумывая, взлетела ко мне наверх, причем так ловко, что не на долю секунды носильщикам не пришлось замедлять темп. Сразу видно опыт у девки был изрядный. Раздеваться она начала даже раньше, чем полностью залезла. Когда я, опомнившись, остановил ее, на ней осталась лишь только две веревочки, которые носили гордое, но незаслуженное звание трусиков.

— Ну, вы же сами сказали про развлечения, — нахмурившись, промямлила обидчиво она, но одеваться, обратно не спешила, — я вам так сильно не нравлюсь? Или вы присмотрели себе какую-нибудь другую рабыню?

— Нравишься, очень нравишься, — поспешил ее заверить я, — но понимаешь, после потери памяти, мне как-то тяжело понять, что ты моя рабыня и позволить себе делать с тобой все, что захочу. Давай отложим телесные развлечения на потом, на то время когда ко мне вернется память, а сейчас будь добра развлеки меня разговорами.

— Как скажете хозяин, — тон ее немного погрустнел, как у женщины, которой говорят о любви, но доказывать сии высказывания делом не спешат, — что вы хотели услышать от меня?

— Ты морозоустойчивая?

— Нет, обычная. А надо такой стать? Вы только скажите, и я буду тренироваться.

— Я про то, что не холодно тебе сидеть раздетой?

— Мне одеться?

— Как сама посчитаешь нужным, — я не стал настаивать на чем-то, но сделал выражение лица таким, что Доба нехотя, но начала одеваться.

Принуждать ее к сексу я не хотел, а сидеть рядом с раздетой женщиной, бездействуя, и пытаться выспросить у нее что-то тем временем… Я ж нормальный мужик. Без памяти конечно, но и без физических недостатков.

— Что представляет собой служение в храме?

— Обычное служение. Не хуже и не лучше всех остальных.

— Делать то, что там придется?

— Служить, — голос у Добы был полон непонимания, словно я спрашивал у сороконожки как она ходит.

— Ты можешь мне описать службу?

— А чего описывать то? Все стоят, жрец мольбы произносит. Все почтенно молятся Мерсу и под конец падают перед проносимым его ликом ниц. Вот и все. Ну, разве что, потом придется попрошаек покормить. Что это описывать то, это каждый ребенок знает.

— Я не ребенок, я потерявший память больной. Сейчас для меня затруднительно вспомнить даже прописные истины. Или ты забыла?

— Простите господин, забыла.

— Скоро приедем?

— Минут через пять, может чуть дольше.

— В церемонии служения, точно, как ты говоришь, нет ничего сложного?

— Да в принципе ничего нет. Только если кормление попрошаек…

— А их что с рук кормить нужно?

— Конечно. Они же попрошайки, сами есть не могут.

— А почему я обязательно должен их кормить?

— Ну… Положено так. Души, конечно, это главное в жизни, но иногда нужно и здоровье, удача и остальное тоже. Мир в доме тоже не последнее дело.

— А причем тут попрошайки и мир в доме, здоровье и все остальное? Они что чудотворцы какие?

— Нет, они не чудотворцы. Они боги.

— Кто? — выкатывание моих глаз из орбит не знало придела.

— Ну, а что тут удивительного? Сейчас люди покланяются в основном Мерсу, но раньше же богов было много. Люди выбрали одного, но других же не убивать от этого, не выбрасывать же на свалку. Вот и кормим их ради будущего. На тот случай если потомки не захотят молиться Мерсу и выберут кого-то из попрошаек.

— Ты хочешь сказать, что Мерс не числиться как изначальное божество и даже как его потомок?

— А зачем? У меня прадедушка жрецом был, так он и рассказывал, что сперва хотели причислить его к правнукам основного, а потом раздумали. Людям все равно, чей он потомок, лишь бы души в кашель капали.

— Подожди, совсем запутала, — от обилия информации, голова пухла и не хотела быстро соображать, — по твоим словам получается, что не само собой сложилось становление Мерса великим богом, а его жрецы назначили?

— Это и антилопе понятно. Конечно жрецы. Кто же из богов согласиться самовольно, отдать свой трон и променять его на подачки?

— Но тогда люди сильней богов получается?

— Не, не сильней. У богов и сила больше и природные стихии им подчиняются и еще много чего они умеют.

— Но как тогда люди могут свергать богов и решать, кому молиться, а кого кормить подачками?

— Очень просто. Боги питаются молениями. И если люди отказываются молиться какому-то богу, а какому-то рьяно начинают, то первый со временем хиреет, а второй наоборот наливается властью и силой. А так как у богов естественно в таких условиях жестокая конкуренция, то второй, как только почувствует, что он сильней бывшего главы пантеона сам начинает его угнетать и доводит до состояния попрошайки. Если бы им было можно убивать друг друга, то я думаю, они это делали в таких ситуациях без зазрения совести.

— Слушай, а откуда такие познания в области религии?

— Вы, наверное, прослушали мой господин, я же говорила, что мой прадед был потомственным жрецом.

— Потомственный?

— Да.

— То есть ты тоже потомственная жрица?

— Да. Я потомственная жрица.

— Тогда зачем ты продалась в рабство? — глаза мои округлились. — Неужели жрецы так плохо живут? Или Мерс воспринимает только мужчин в услужении?

— Мерс воспринимает всех. А продалась? Очень кушать хотелось. Я жрица не великого Мерса, а его предшественника, богини любви Лаймы. — Ее глазки смотрели вниз, но даже так для умного человека в них читался вызов. — Но я отреклась, вы господин не подумайте ничего дурного! — опомнившись, поспешила заверить она.

— Да я и не думаю ничего. Я в обще считаю, что молиться стоит тем богам, в которых веришь лично. И думаю что религия и вероисповедание это интим сугубо индивидуальный, личный так сказать и навязывать это не только бесполезно, но и безграмотно. Если человек, вне зависимости от каст и сословий, молится своим богам, то ты его хоть каленым железом жги и заставляй по сто раз на дню читать священные книги, он все равно будет верить в своих богов, ибо физическое признание чужой правоты от страха, на вероисповедание не влияет. Как молился раньше своим, так и будет, только теперь скрыто и при закрытых дверях с погашенными свечами.

— Люди быстро отрекаются и предают, мой господин.

— На словах да, но внутренний устав и душу переделать сложнее. Можно отречься на словах, но в одночасье переделать себя, свое мировоззрение, свою мораль практически не реально. Для этого нужны годы и поколения. Если бы было все просто, то уже твой прадедушка на следующий день не помнил, что он был жрецом прошлого божества, а так даже ты помнишь об этом и себя числишь к потомственным жрецам. Значит, не все быстро забывают прошлое.

— Вам виднее мой господин, вы более образованны.

— Просто отсутствие памяти помогает не цепляться за штампы и стереотипы и дает возможность смотреть на вещи детскими глазами, то есть чистым не замутненным взглядом.

В это время паланкин остановился, и мы с Добой услышали чье-то громогласное хоровое распевание. Почему распевание, а не пение? Потому, что у оравших не было голосов, а слуха и подавно, и все это они заменяли страстью и громкостью.

— Надо выходить, — задумчиво брякнул я.

— Нужно, а то ваша маменька сюда заглянет и прикажет нас наказать обоих. Вас, наверное, сладкого за неторопливость на неделю лишат. А меня выдерут, чтоб в паланкинах ездить неповадно было.

— Слушай, есть маленький вопрос. Не все же молятся только Мерсу, думаю и Лайме твоей еще при падении тайно молились и другим тоже. Почему же они не восстают, объединившись против Мерса?

— Потому что они попрошайки. Попрошайки — это спящие боги. И они в этот период не питаются, их кормят.

— А разбудить?

— Для этого нужно дать попрошайке напиться настоящей кровью.

— И что? Ты не можешь при кормлении дать своей Лайме крови?

— К кормлению попрошаек допускаются только люди из правящего класса. Бедняки и рабы ждут окончания службы в общем зале. А люди правящего слоя такого делать не будут. Терять власть — дураков нет.

— Да. Береженого бог свой бережет, а не береженого конвой стережет. Как хоть выглядит твоя Лайме, чтоб я смог различить ее среди других попрошаек? — усмехнулся я, и тут занавес паланкина откинула чья-то сильная и властная рука.

— Алмерт, сын мой, — сказала маменька, глядя на Добу, — мы все понимаем, развлечения, то да се, но нас жду в храме. Если мы опоздаем, то начнут без нас. А неуважение к богу, тем более такому великому как Мерс, может сильно сказаться на нашей участи.

— Простите маменька, виноват, больше е буду, — склонил голову я, развернувшись к рабыне, произнес, — а ты, за то, что плохо меня развлекала сегодня, лишаешься привилегии помолиться великому богу. Жди меня здесь.

Глаза Добы были полны непониманием, а маменька, как я успел заметить боковым зрением, одобрительно кивнула.

— Зеленые глаза, — прошептала мне вслед Доба, кажется, что-то начав понимать.

Храм был изнутри покрыт сплошь золотом и каменьями. И тут нечего изумляться. Мерс был богом богатства, и роскошь смысл его существования.

Молитва на меня сильных чувств не нагнала. Главный жрец то бубнил, то пел, то орал на весь храм, присутствующие кланялись на каждую букву и полное слово. И так на протяжении двух часов. Я уж думал, что моя спина не выдержит бить поклоны и обратится в прах, как служитель замолчал, и все успокоились, кроме нескольких персон, что продолжали кланяться, наверное, решив, что им это зачтется при воздаянии божественных даров. Служки шастали по залу и раздавали тарелочки. По две штуки в одни руки. Эта участь не обошла и меня, и я обнаружил в одной маленькие кубики хлеба, а во второй, более глубокой красноватую жидкость.

— Зачем это, спросил я у сестры?

— Кормить попрошаек. Обмакиваешь хлеб в кровь и засовываешь им в рот.

— Это кровь? А они от нее не оживут?

— Это трехпроцентный раствор крови, от него не оживают. Он нужен для поддерживания жизни в них.

— Спасибо сестра. Память моя слаба…

— Я в курсе, не нужно жаловаться мне на нее при каждом удобном случае.

Мы все толпой пошли за направляющими служками и спустились в огромный, каменный подвал. Вот они попрошайки. Статуи, живые статуи с открытыми глазами. Почти голые, только остатки еще не полностью истлевшей одежды закрывают интимные места. Серые, все серые от каменной пыли подземелья и сотен лет пребывания в нем.

Я искал зеленые глаза, но было трудно определить цвет глаз. Глаза у падших богов были на половину прикрыты и замутнены какой-то пленкой.

Все присутствующие начали макать хлеб в раствор крови и потихоньку обходить каждого бога по очереди. Подумав, что подойдя в плотную, я смогу четче разглядеть цвет глаз бога, я присоединился ко всем.

Первый был седовласый старец, с одним глазом и сгорбленной спиной. Скорее всего, бог мудрости, так как даже через напускную пелену сна в его темно-фиолетовом глазе виднелись зерна ума и знания. Я смочил кусочек хлеба в вине и затолкал его в рот старику. Это было довольно трудно сделать с непривычки, так как рот у него хоть и был приоткрыт, но разевать его больше старик не желал, а у меня это сделать не получилось, ибо челюсть не двигалась, будто каменная. После кормления старика, мне на ум пришла мысль, что не нужно кормить всех по очереди, а если я ищу Лайму, то начать нужно именно с женщин. Так как я вне подозрений, на последовательность моих действий вряд ли обратят внимание. А если и обратят, то беспамятному человеку, как больному, многое позволено и много прощается. Богинь в зале было всего три. Ближайшая была статной красавицей, с мускулистыми руками, мощными бедрами и густой, растрепанной копной светлых волос. Грудь и бедра этой красавицы покрывали не ткань, как у других, а куски красиво сплетенной кольчуги.

Я уже понял, что эта дама не может являться богиней любви, если только любовь в нашем мире не равна нездоровым утехам, но удостоверился, присмотревшись к глазам. Они были бордовыми.

Второй ко мне стояла дородная баба, с золотой косой и испачканными в грязи ногами. Нежно васильковые глаза сразу дали ответ, что это не та богиня, которую я ищу.

Я подошел к последней и обомлел. Красота ее сбивала с ног еще на подходе. Даже серая подвальная пыль не смогла сделать эту богиню менее привлекательной. Тонкий упругий стан вкупе с точеными ногами заставляли стоять и пялиться на богиню во все глаза, и не жалеть о слюнях, капающих из открытого рта. Даже не заглядывая в глаза, я понял, что это ОНА. Я по привычке обмакнул кусочек хлеба в раствор крови, но тут же остановился и начал искать что-нибудь острое. Вот чего-чего, а острого то не у меня при себе, не вокруг не было. Стены все и то сплошь были закруглены и обиты какой-то тканью. Я уже потерял всю надежду, как рядом со мной встала моя сестра. И заколка в ее волосах была острая.

— Что любуешься брат? Ну, любуйся. Видать память возвращается, ты раньше тоже всегда подолгу стоял у этой попрошайки и исходил соплями и слюнями желания, — засмеялась она.

— Сестренка сделай милость одолжи одну вещь из своего туалета, — бросил я и вырвал у нее заколку из прически.

— Идиот, ты что делаешь! Не смей! Нет!

Взмах, порез, окровавленное запястье прижимается к холодным губам богини. Темнота…

Я проснулся.

Проснулся?

А я спал?

Скорее я почувствовал себя. Просто почувствовал, что я существую.

На этот раз я помнил, кто я и что со мной было. Я помнил свое имя, Добу, боль в запястье и невыносимый огонь зеленых глаз богини Лайме. Но все равно я не спешил открывать глаза. Не спешил не потому, что боялся опять очутиться в мире, где души это деньги, и прав тот, у кого их больше. Нет. Просто я чувствовал всем телом, что рядом кто-то есть и этот кто-то точно противоположенного пола, да еще гладит меня везде, где ни попадя. Это было чертовски приятно и даю голову на отсечение, что меня так еще никто не будил. Но нега негой, а вставать-таки нужно. Я открыл глаза и увидел Добу целующую меня в живот.

— Я сплю?

— Нет, любимый, ты уже проснулся, — хихикнула она.

— Любимый? О, как!

— А чему ты удивляешься, после того, что ты сделал, я снова стала свободной, жрицей и выкупила ваш дом. Теперь он мой, а ты герой народа и мой возлюбленный.

— Я смотрю, вы тут времени зря не теряете. Сколько я провалялся в беспамятстве?

— Трое суток.

— И за трое суток, все так изменилось?

— Мы очень много молимся и совершаем ритуалов. Выйди на балкон, и ты увидишь все сам, своими глазами.

Я нехотя вылез из-под одеяла и вышел на балкон. То, что я увидел, привело меня в ступор. Люди на улице, потеряв страх и стыд, совокуплялись, где можно и где нельзя, не смотря, на половые и возрастные различия и физиологические особенности.

— Это и есть твой ритуал?

— Ритуал любви всегда один и тот же, без изменений, — промурлыкала Доба из комнаты, — иди сюда милый, я так соскучилась, и очень хочу провести ритуал вместе с тобой.

— Да… — прошептал я, — тут одним божеством не обойдешься, тут весь пантеон будить нужно, так сказать систему менять полностью, и спросил в слух, — Добочка, а поклонникам богини любви тоже попрошаек нужно кормить?

— Естественно милый. Ты идешь?

— Сейчас моя кошечка, — и уже шепотом себе под нос, — в следующий раз нужно не забыть бритву, а то с заколкой может не повезти.

***

— Идиот, — заключил Арк.

— Аргументируй, — зевнул Добросвят и поудобней устроился на жесткой спине Грызли.

— Да чего тут аргументировать то? Попал в раздачу — не дергайся. Все было и богатство и рабы и уважение с положением в обществе, а ему любви и душевности подавай. Я если б, какую богатую вдовушку нашел, то мне эта любовь и даром не нужна была бы.

— А вот с этого места поподробнее! — глаза и голос Лики не предвещал Арку ничего хорошего.

— Ликочка, только вот не надо сцен и обиды. Хорошо? Не надо мне на уши вешать макароны о том, что если у тебя на горизонте замаячит какой-нибудь папенькин сынок из города, обещающий настоящую клубнику хотя бы в порошковых сливках, ты не сочтешь наши с тобой отношения мимолетными и не убежишь, красиво виляя бедрами. Все мы преданы друг другу, только благодаря времени и обстоятельствам.

Лика не то что покраснела, она позеленела, покрылась бурыми пятнами, но промолчала.

— Я вот только не понял, мы о рассказе толкуем или о самих себе?

— В любом рассказе, мы в первую очередь пытаемся отыскать себя, поставить себя на место главного героя и продумать события так, что бы минимум конец был такой же. Но фантазия всегда рисует так, что конец получается лучше.

— Во, завернула-то, — рассмеялся Арк.

— А я понимаю Лику. Мне кто-то рассказывал, что раньше, еще до последней войны у молодежи на этих принципах возникло множество игр. Назывались они ролевыми. Там был ведущий и игроки. Ведущий проектировал сам мир, обычно из всеми любимых книг, а все остальные по нему путешествовали, выбирая при этом расы игроков, профессии, оружие и все, что с этим связано.

— Это как?

— Ну как тебе сказать…. Ну вот допустим я держу в голове карту города, ты говоришь, что идешь на право, ну я мысленно виду твою фигурку на право со всеми вытекающими последствиями, ловушками, монстрами и зданиями. Примерно так.

— Дяденьки и тетеньки, а я вам случаем тут не мешаю? — аозмутился Арк потерей внимания к своей персоне.

— Случаем нет, — сладко улыбнулась Лика оскалом волчицы, и опять обратилась к Добросвяту, — а как мне действовать, если я монстра встречу?

— Ну, если напорешься, то значит, будешь убивать.

— А как это отыгрывается?

— Убивать естественно.

— А если он сильнее меня, тогда что?

— Что-что, как и в жизни, съедят тебя.

— А как определить насколько он меня сильней и кто одержал победу в бою?

— Ну, мне говорили, что для этого вроде кости кидали. И чем сильнее противник, тем большее число нужно было выбросить игроку.

— Ой! Арк, ты кости еще не выбросил случаем?

— Не выбросил, — проворчал парень и, вытащив небольшой кожаный мешочек, бросил его девушке.

— Добросвят, а ты можешь быть ведущим?

— Не знаю, никогда не пробовал этого делать.

— Ну, надо ж когда-то начинать.

— Ладно, давай попробуем, — Добросвят почесал затылок, — тебе, какой мир? Фентези или про другие планеты?

— Давай фентези. Всегда любила сказки, про красавицу принцессу и зеленого гоблина, — хихикнула Лика и покосилась на Арка.

Тот недовольно хрюкнул, но ничего не сказал, лишь повернулся к ребятам спиной.

— Хорошо. А тебе где игру в городе или в лесу, или в замке?

— Добрый, ты ведущий, вот и моделируй мир самостоятельно.

— Да у меня тяжко с моделяцией этой, у меня воображение не развито.

— Мозги у кого-то не развиты… — просипел, не поворачиваясь Арк.

— Грызли, тебе не кажется, что кто-то норовит-таки нас обидеть?

Крысодав поднял лениво голову, посмотрел на Добросвята, потом на Арка, плотоядно зевнул и положил обратно на лапы, показав, кто тут хозяин берлоги.

— Ну конечно, как что так милый песик… — попытался было проворчать Арк, но Грызли рыкнул не поднимая головы и не открывая глаз и вся тирада парня оборвалась на полуслове.

— Ладно, Арк, не бузи, — засмеялась Лика, развеселенная данной сценой, — приступай Добрый, я готова.

— А я нет. Ты кем быть то хочешь?

— Принцессой конечно. Такой глупенькой, маленькой, красивенькой и с вот такеным ножичком, — развела руки Лика, показывая размер хорошего полуторного меча.

— Хорошо. Будем считать, что ты принцессочка и сбежала от своей няньки в поисках отвратительного зелененького гоблина.

— Ага. Жуть как люблю зелененьких гоблинов. Они меня просто заводят.

— Пришла ты на развилку дорог, там три направления, по какому пойдешь?

— А там камень есть?

— Какой камень? — брови Добросвята изогнулись в недоумении.

— Как какой? В сказках всегда на перекрестках стоит камень с указанием направлений и возможными последствиями.

— Нету там никакого камня, просто три дороги и все. Выбирать будем?

— А я знаю, где мой любимый гоблин живет?

— Нет.

— Тогда направо. Нет, стой. Налево. Хотя, тоже нет. Пойдем уже как настоящий пароход.

— Это как?

— Только вперед, — выдала Лика.

— Хорошо. Вперед так вперед. Идешь ты вперед и видишь перед собой деревушку. Что делаешь?

— Как что? Я же пароход, значит прямо в деревушку и иду.

— По сторонам смотришь?

— Естественно. А что такие мелочи нужно указывать?

— Конечно. А еще нужно периодически под ноги глядеть, чтоб какую-нибудь ловушку не пропустить. Мир то фентезийный, все может случиться.

— Уговорил. Иду прямо, смотрю по сторонам и под ноги.

— Видишь, что деревня пуста, но еще недавно была полна народом. Огороды ухожены, домики подправлены, но людей нигде не видно.

— А это точно людская деревня? А то сейчас скажу, что брошена внезапно, а ты скажешь, смотреть нужно было на узоры и сами домики, это же поселок гномов или еще кого-нибудь.

— Ну, если я акцентировал внимание, что нет именно людей, то это людская деревня.

— Хорошо. Людская. Заметила. Что дальше?

— Осматривать дома будешь?

— Ну, наверное, загляну в пару домиков…

— Там тоже никого, но нет ни пыли, ни разрухи, и даже в одной из изб горшок с картошкой еще теплый.

— Отлично. Удивилась, записала, иду дальше по деревни. Может у них сходка, какая у старосты или еще что.

— Отлично. Идешь и видишь впереди спину маленькой девочки в темном плаще с красной обивкой. Твои действия?

— Подойду и спрошу, что тут происходит.

— Она резко оборачивается, только услышав твои шаги, и прыгает на тебя в атаку.

— Ну, я естественно, тоже выхватываю свой малюсенький ножичек и атакую ее.

— А у тебя обычный клинок? Какие-нибудь украшения есть на лезвии? Может руны какие? Или клинок из специального сплава?

— У меня нормальный клинок, дорогой, с украшениями и сплав что голову человеку срубает, словно нож горячий масло режет.

— Жаль. Дело швах, вы мадмуазель убиты.

— Это еще почему? — удивлению Лики не было предела.

— Потому, что я тебе намекал, что это вампирша. А ты полезла на нее с обычным, хотя и дорогим тесаком.

— Это где ты намекал, что это вампирша?

— Это было, когда я говорил, что деревня покинута аборигенами, и сказал что на ней плащ темный с красной обшивкой, а такой плащ всегда вампиры в фентези носят.

— Ну, это под вопросом, какой они плащ носят и носят ли вообще. Я другие книжки про вампиров читала, там никаких плащей не было. А если бы знала что это вампир, то сказала бы, что меч серебряный или хотя бы что напыления на нем из серебра.

— Значит так. Я ведущий? Значит, вампиры такие, какие я хочу, а не такие как ты думаешь.

— Плохой ты ведущий, — брови Лики сомкнулись от обиды.

— Это почему же?

— Вот вы ерундой то маетесь, — вставил Арк, понимая, что назревает маленький скандальчик, — лучше бы книжки читали.

— Как ты там говорил? Инициатива наказуема? — после небольшой паузы проворковала Лика и бросила в Арка первую попавшуюся книжку, — ну, тогда читай.

— Вот как всегда, бьют не сорящихся, а встревающих, — хмыкнул парень. — с выражением?

— Со знаками препинания и ударением, — хихикнул Добросвят.