Stefania Auci

I FLORIO

Stefania Auci © 2019 Casa Editrice Nord s.u.r.l. + Gruppo editoriale Mauri Spagnol

© Боченкова И., перевод на русский язык, 2024

© Симонова Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Оставив родной город Баньяра-Калабра, братья Паоло и Иньяцио Флорио в 1799 году переезжают в Палермо в надежде разбогатеть. Они ароматарии – торговцы пряностями. Конкуренция жестока, но они упорно идут вперед и вскоре расширяют сферу деятельности: начинают торговать серой, скупают дома и земли у разорившихся дворян Палермо, основывают судоходную компанию… Удача, подпитываемая упрямой решимостью, не покидает дом Флорио, и когда Винченцо, сын Паоло, берет бразды правления в свои руки: в его погребах марсала – вино бедняков – превращается в достойный королевского стола нектар; новаторский метод консервации тунца – в масле и в банках – позволяет увеличить объем сбыта… Весь Палермо наблюдает за успехами Флорио с восхищением, смешанным с презрением и завистью: эти дельцы остаются чужими в этом городе, «босяками», чья кровь «воняет потом». Однако Флорио амбициозны, их частная и публичная жизнь подчинена горячему стремлению занять высокое положение в обществе. Мужчины в этой семье – личности неординарные, но вместе с тем хрупкие, и хоть они и не признаются в этом, рядом с ними должны быть неординарные женщины, такие как Джузеппина, жена Паоло, которая жертвует всем, даже любовью, ради семьи, или Джулия, молодая миланка, которая вихрем врывается в жизнь Винченцо и становится для него тихой гаванью, надежной опорой.

Винченцо умрет в 1868 году в неполные семьдесят лет, оставив дом Флорио единственному сыну, тридцатилетнему Иньяцио, который двумя годами ранее женился на баронессе Джованне д’Ондес Тригоне, привнеся наконец-то в семью «благородную кровь». Иньяцио вырос в уважении к труду, в убеждении, что Флорио всегда должны смотреть далеко вперед, за горизонт. Ему и предстоит написать новую главу в истории семьи…

Семь лет прошло с того момента, как 17 марта 1861 года парламент Сардинии провозгласил рождение Королевства Италия, главой которого стал король Виктор Эммануил II. Первые всеобщие парламентские выборы прошли в январе 1861 года (из более чем 22 миллионов жителей лишь немногим более 400 000 человек имели право голоса), убедительную победу на них одержала «Правая» либерально-консервативная партия, состоящая главным образом из крупных землевладельцев и промышленников и ориентированная на жесткую фискальную политику, так как обедневшая в процессе объединения страны госказна требовала пополнения. Особое недовольство в народе вызвал так называемый налог на помол (1 января 1869 года) зерна и различных круп, который напрямую касался бедняков и привел к яростным протестам. Хотя некоторые политики считали его «пошлиной времен Средневековья, налогом Бурбонов и феодалов», он будет действовать до 1884 года. В 1870 году министр финансов Квинтино Селла введет очередную серию жестких мер с целью установления строжайшей экономии.

Конец Второй империи (1852–1870) и начало Третьей Французской республики (1870–1940) также имели важные последствия для итальянской истории: лишившись поддержки Франции, 20 сентября 1870 года Папская область пала. После трехчасового артобстрела королевские войска с криками «Савойя!» вошли в Рим через пролом в стене у ворот Порта-Пиа. 3 февраля 1871 года Рим официально становится столицей Италии, сменив Турин (1861–1865) и Флоренцию (1865–1871). 21 апреля 1871 года итальянское правительство приняло так называемый Закон о папских гарантиях, призванный обеспечить папе личный суверенитет и свободу в осуществлении духовного служения, но Пий IX, объявив себя «Ватиканским узником», отверг любой компромисс и выразил протест энцикликой Ubi Nos (15 мая 1871 года). 10 сентября 1874 года Святой Престол объявляет так называемый Non Expedit, предписывающий католикам воздерживаться от участия в политической жизни Италии – запрет, который часто обходили вплоть до его отмены в 1919 году.

Постепенное пополнение казны, завершение важных строек в Италии (от железной дороги Мон-Сени, открытой 15 июня 1868 года, до тоннеля Фрежюс, первого железнодорожного тоннеля через Альпы, открытого 17 сентября 1871 года) и в мире (17 ноября 1869 года открыт Суэцкий канал) и приток иностранного капитала способствовали зарождению итальянской промышленности в 1871–1873 годах. Экономический взлет был прерван финансовым кризисом, поразившим Европу и США; «великая депрессия», вызванная серией спекуляций и рискованных инвестиций, продолжится до 1896 года и, конечно, не поможет преодолению глубокого разрыва между севером и югом Италии. Проблема последнего еще и в том, что значительные инвестиции в строительство железных дорог на севере не находят поддержки на юге страны, где правительство сосредотачивает усилия на развитии флота.

В море нет ни церквей, ни таверн, – говорят старые рыбаки. В море нет мест, где можно укрыться, ведь во всей вселенной нет стихии более величественной и непостоянной. Человеку остается лишь склониться перед его волей.

Сицилийцы всегда понимали: море уважает только тех, кто оказывает ему уважение. Море великодушно: оно дает рыбу, соль, дает парусам кораблей ветер, дает кораллы и жемчуг, чтобы украшать святых и королей. Море непредсказуемо и в любой момент может отобрать эти дары. Вот почему сицилийцы его чтят и на него равняются: оно закаляет характер, определяет судьбу, помогает, кормит, защищает их.

Море – это граница открытая, подвижная. Вот почему жителям Сицилии не сидится на месте, они ищут другие земли там, за горизонтом, стремятся убежать из дома в поисках того, что, как нередко выясняется к концу жизни, всегда было рядом.

Для сицилийцев море – это отец. Они понимают это, когда оказываются от него далеко и не чувствуют всепроникающего запаха водорослей и соли, разносимого ветром по переулкам.

Для сицилийцев море – это мать. Любимая и ревнивая. Незаменимая. Иногда жестокая.

Для сицилийцев море – это форма и граница их души.

Оковы и свобода.

Сначала это шепот, шум, принесенный дуновением ветра. Он рождается в сердце виллы, под сенью задернутых гардин, в комнатах, погруженных в полумрак. Ветер подхватывает голос, и он усиливается, смешивается с плачем и причитаниями старой женщины, сжимающей холодную руку.

– Умер… – говорит голос и дрожит, себе не веря. Слово создает реальность, утверждает происшедшее, признает необратимое. Шепот летит в уши слуг, оттуда – к их губам, снова вылетает, вверяется ветру, который несет его через сад, к городу. Переливается из уст в уста, облекается в удивление, плач, страх, испуг, злость.

– Умер! – повторяют жители Палермо, обратив взоры к Оливуцце. Не могут поверить, что Винченцо Флорио мертв. Конечно, он был стар, долго болел, давно передал управление торговым домом сыну, и все же… Винченцо Флорио был титаном, человеком настолько могущественным, что для него не было никаких преград. И вот он умер, апоплексический удар.

Есть и те, кто радуется, у кого в душе давно гнездится зависть, ревность и жажда мести. Пусть себя потешат. Винченцо Флорио тихо отошел в мир иной у себя дома, окруженный любовью и заботой жены и детей. И умер он богатым, благодаря удаче и своей хватке получив все то, что хотел получить. Да и смерть, похоже, была к Винченцо милосердной, а ведь он часто отказывал в милосердии другим.

– Умер!

Весть, наполненная изумлением, печалью, гневом, достигает сердца Палермо, летит над бухтой Кала, рассыпается на узких улочках, окружающих порт. Разносится по виа Матерассаи, доставленная запыхавшимся слугой. Напрасная гонка, потому что крик «Умер!» уже проник через двери и окна, покатился по полу, влетел в спальню Иньяцио, где застал жену нового владельца дома Флорио.

Услышав долетевшие с улицы крики и плач, Джованна д’Ондес Тригона беспокойно поднимает голову, качнув длинной черной косой. Вцепившись в подлокотники кресла, вопросительно смотрит на донну Чиччу, гувернантку, ставшую теперь компаньонкой.

Раздается громкий нетерпеливый стук в дверь. Донна Чичча инстинктивно прикрывает голову младенца, которого держит на руках – Иньяцидду, второго сына Джованны, – и идет открывать. Видит слугу на пороге, сухо спрашивает:

– Что случилось?

– Умер! Дон Винченцо, только что.

Тяжело дыша, слуга ищет глазами Джованну.

– Ваш муж, синьора, прислал сказать. Он велит надеть траур и приготовиться к визитам.

– Умер?.. – спрашивает она, и в ее голосе скорее не печаль, а удивление. Ей трудно скорбеть об уходе человека, которого она никогда не любила и в присутствии которого робела настолько, что едва могла вымолвить слово. Да, в последние дни ему стало хуже, поэтому рождение Иньяцидду никто не праздновал, но кто же знал, что все закончится так быстро. Она с трудом поднимается с кресла. Роды были тяжелыми, и ей еще трудно стоять.

– Мой муж там?

– Да, донна Джованна, – кивает слуга.

Донна Чичча заливается краской, поправляет выбившуюся из-под чепца прядь черных волос, поворачивается к Джованне. Та хочет что-то сказать, но не может, а только протягивает руки, берет новорожденного и прижимает его к груди.

Донна Джованна Флорио. Отныне ее будут называть именно так. Не синьора баронесса, как полагается по титулу, который достался ей по праву рождения, титулу, благодаря которому она вошла в этот богатый купеческий дом. Отныне не важно, что она из семейства Тригона, одной из старейших династий Палермо. Отныне в доме Флорио она госпожа и хозяйка.

Донна Чичча забирает у нее ребенка.

– Вам нужно надеть траур, – шепчет она Джованне. – Будут визиты с соболезнованиями.

В голосе донны Чиччи слышатся нотки почтительности, которых Джованна не замечала раньше. Теперь все будет по-другому. Теперь у нее особая роль. И она должна доказать, что ее достойна.

У нее перехватывает дыхание, бледнеет лицо. Она покрепче запахивает полы капота.

– Велите завесить зеркала и оставить приоткрытыми ворота, – говорит она твердым голосом. – Затем помогите мне переодеться.

Джованна идет в гардеробную. Руки дрожат, ее знобит, как от холода. А в голове одна-единственная мысль: я – донна Джованна Флорио.

Дом пуст.

По дому бродят тени.

Длинные тени между шкафов из ореха и красного дерева, за приоткрытыми дверями, в складках тяжелых гардин.

Тишина. Неспокойная. Отсутствие звуков, неподвижность, которая душит, от которой перехватывает дыхание, замирает тело.

Все спят. Все, кроме одного: Иньяцио в домашних туфлях и халате бродит по темным комнатам дома на виа Матерассаи. Бессонница, мучившая его в юности, вернулась.

Он не спал три ночи. С тех пор как умер отец.

Подступают слезы, он до боли трет глаза. Плакать нельзя, не положено: слезы – женский удел. Но ему так одиноко, так остро ощущает он покинутость, отчуждение, что, кажется, эти чувства его раздавят. Привкус страдания во рту, он сглатывает его, запирает внутри. Переходит из комнаты в комнату. Останавливается у окна, смотрит на улицу. Виа Матерассаи погружена в темноту, разорванную робкими пятнами света от уличных фонарей. Окна других домов – пустые глазницы.

У каждого вздоха есть вес, форма, вкус – он горький. Какой же он горький!

Иньяцио тридцать лет. Отец давно передал ему управление винодельней в Марсале, а незадолго до смерти выдал генеральную доверенность на ведение всех дел. Два года назад Иньяцио женился на Джованне, она подарила ему сыновей Винченцо и Иньяцио, будущее дома Флорио. Он богат, влиятелен, уважаем.

Но ничто не может возместить горечь утраты.

Пустота.

Стены, мебель, предметы – немые свидетели тех дней, когда его семья была целой и невредимой. Когда миропорядок был прочным, а время мерно текло в работе. И вдруг равновесие взорвалось, разлетелось тысячей осколков, и он, Иньяцио, оказался в воронке, в самом центре взрыва. А вокруг разруха и опустение.

Он ходит и ходит, идет по коридору, мимо кабинета отца. На мгновение у него возникает желание войти, но он понимает, что не сможет, не сейчас – слишком тяжел груз воспоминаний. Он идет дальше, поднимается по лестнице, входит в небольшую комнату, где отец обычно встречался с компаньонами для дружеских бесед или уединялся для размышлений. Стены здесь обиты деревом, на них висят картины. Иньяцио стоит на пороге, опустив голову. Из открытых окон в комнату льется свет уличных фонарей, освещая кожаное кресло и маленький столик, на котором лежит газета, та самая, которую отец читал в тот день, когда его сразил апоплексический удар. Ни у кого не хватило духу ее выбросить, хотя прошел уже не один месяц. В углу на столике – пенсне и коробочка с нюхательным табаком. Все на месте, как будто отец скоро вернется.

Иньяцио кажется, что он чувствует его запах, его одеколон с нотками шалфея, лимона и морского бриза, слышит его голос – усталое ворчание, и даже его тяжелые шаги. Кажется, он видит, как отец погрузился в чтение писем и документов, легкая улыбка блуждает у него на губах, придавая лицу ироничное выражение: вот он поднимает голову и что-то бормочет, должно быть, комментирует прочитанное.

Иньяцио не находит себе места. Как жить дальше? У него было время, чтобы подумать об этом, подготовиться, но сейчас он не знает, как быть. Ему кажется, что он тонет, как тогда, в детстве, в Аренелле. Отец нырнул и спас его. Он помнит эти ощущения: нечем дышать, морская вода обжигает трахею… как сейчас обжигают лицо слезы, которые он не в силах сдержать. Он справится, он выдержит. Теперь он глава семьи, на его плечах лежит забота о доме Флорио. И о матери – теперь она одна. И, конечно, о Джованне, Винченцо, Иньяцидду…

Он делает глубокий вдох, вытирает глаза. Он боится забыть отца, забыть его руки, его запах. Но об этом никто не должен знать. Нельзя, чтобы кто-то видел боль и страдание в его глазах. Он не сын, потерявший отца. Он – новый хозяин успешного, процветающего торгового дома.

Он помнит об этом и сейчас, в момент мучительного одиночества. Как бы хотелось ему протянуть руку и коснуться руки отца, спросить у него совета, работать рядом с ним, плечом к плечу, в тишине, как прежде.

Теперь Иньяцио и сам отец, но как жаль, что нельзя вернуться в те времена, когда он был просто сыном.

– Иньяцио!

Мать негромко зовет его. Джулия заметила у входа в комнату, где спят Винченцино и Иньяцидду, силуэт сына. Она сидит в кресле, баюкая на руках новорожденного, который пришел в этот мир тогда, когда дедушка готовился его покинуть.

На Джулии черный бархатный капот, седые волосы заплетены в косу. В свете свечи Иньяцио замечает ее искореженные артритом руки, сгорбленную спину. Боль в костях мучает ее давно, но ей всегда удавалось держать осанку. А сейчас Джулия скрючилась, сжалась в комок. Она выглядит намного старше своих пятидесяти девяти лет, словно на плечи ей внезапно навалилась вся тяжесть мира. Ее взгляд – такой безмятежный и вместе с тем живой, любопытный – погас, потускнел.

– Maman… Что вы здесь делаете? Почему не позвали кормилицу?

Джулия молча смотрит на сына. Качает на руках младенца, на ее ресницах блестят слезы.

– Он бы порадовался малышу, второй сын у тебя. Твоя жена молодец: ей двадцать пять лет, а она подарила тебе уже двух наследников.

Иньяцио чувствует, как сжимается сердце. Садится в кресло напротив матери, рядом с колыбелью.

– Я знаю. – Он кладет руку на руку матери. – Мне так жаль, что он не увидит, как они вырастут.

Джулия вздыхает.

– Он мог бы жить долго. Но он себя не щадил, никогда. Никогда не отдыхал, даже в праздники, всегда работал… – говорит она, потирая висок. – Не мог остановиться. Это его и сгубило.

Джулия крепко сжимает руку сына.

– Поклянись. Поклянись мне, что никогда не будешь ставить работу выше семьи.

Хватка Джулии энергична, это энергия отчаяния, порождаемая мыслью, что время лишь забирает и ничего не дает взамен; сжигает воспоминания, превращая их в пепел. Иньяцио накрывает ее руку своей, чувствует кости под тонкой кожей. Сердце его сжимается еще сильнее.

– Ну да.

Джулия качает головой: ей не нравится этот автоматический ответ. Малыш агукает у нее на руках.

– Подумай о жене и об этих крохах, – типично по-сицилийски она, миланка, приехавшая на остров в двадцать лет, кивает в сторону кроватки, где спит годовалый Винченцо. – Ты не знаешь, не помнишь, но твой отец не видел, как растут твои сестры, Анджелина и Пеппина. Он и тебя замечал лишь потому, что ты мальчик, а он так хотел сына. – Ее голос прерывается, дрожит от слез. – Не повторяй эту ошибку. Мы многое в жизни теряем, но детство наших детей – одна из самых тяжелых потерь.

Он кивает, закрывает лицо руками. В памяти всплывает суровый взгляд отца. Только повзрослев, Иньяцио стал видеть уважение и любовь в его глазах. Винченцо Флорио был немногословен, его взгляд говорил больше, чем слова. Он не умел проявлять чувства. Иньяцио не помнит, чтобы отец обнимал его. Может быть, иногда гладил по голове. И все же Иньяцио его любил.

– И о Джованне, твоей жене, не забывай. Она тебя любит, бедняжка, и хочет быть рядом с тобой.

К жалости во взгляде Джулии примешивается укоризна. Она вздыхает.

– Если ты женился на ней, значит, должен испытывать хоть какие-то чувства.

Иньяцио машет рукой, как будто отгоняет назойливую мысль.

– Да, – бормочет он и замолкает, опустив глаза, боится встретиться взглядом с глазами матери: она всегда умела читать его самые сокровенные мысли.

Эта боль принадлежит только ему.

Джулия встает и тихо укладывает Иньяцидду в колыбельку. Младенец поворачивает головку и засыпает с довольным вздохом.

Иньяцио ждет мать на пороге комнаты, потом обнимает ее за плечи и провождает в спальню.

– Я рад, что вы приехали к нам, по крайней мере на первое время. Трудно представить, как вы там жили бы сейчас одна.

– Дом в Оливуцце слишком большой без него, – кивает Джулия. Пустой. Навсегда.

У Иньяцио перехватывает дыхание.

Джулия идет в комнату, которую ей выделили сын и невестка, ту самую, где много лет назад жила ее свекровь, Джузеппина Саффьотти Флорио. Строгая женщина, рано потерявшая мужа, она вырастила Винченцо вместе с Иньяцио, приходившимся ей деверем. Джузеппина долго противилась приходу Джулии в семью, считая ее выскочкой, охотницей за богатым мужем. Вот и Джулия теперь вдова. Иньяцио тихо закрывает дверь спальни. Джулия стоит посреди комнаты, смотрит невидящим взглядом на супружескую постель.

Иньяцио не слышит ее. У него своя боль, ему не понять боль Джулии, глубокую, острую, безнадежную.

Джулия и Винченцо выбрали друг друга, любили друг друга, вопреки всем и всему на свете.

Как мне жить без тебя, мой любимый?

Дверь, чуть скрипнув, открывается и тут же закрывается беззвучно. Матрас рядом с Джованной прогибается, Иньяцио возвращается в постель, от его тела исходит тепло, смешивается с ее собственным.

Джованна дышит тихо, притворяясь спящей, но сон ушел вместе с мужем, когда тот вышел из комнаты. Она знает, что Иньяцио страдает бессонницей, а у нее чуткий сон: проснется, лежит и не может заснуть. Думает о том, что смерть отца выбила Иньяцио из колеи, хоть он и не признаётся.

Ее глаза уставлены в темноту. Она хорошо помнит первую встречу с Винченцо Флорио: крепкий мужчина с хмурым взглядом и тяжелой одышкой. Осматривал ее, как товар на рынке. Она от страха потупила взор, уставившись в пол гостиной на вилле в Терре-Россе, что сразу за стенами старого Палермо. Потом Винченцо повернулся к жене и сказал шепотом, эхом прокатившимся по гостиной д’Ондес: «Не слишком ли худа?»

Джованна резко вскинула голову. Ее вина в том, что она всю жизнь старалась не стать похожей на мать – толстой, почти бесформенной? Значит ли это, что она не может быть хорошей женой? Уязвленная таким несправедливым обвинением, она посмотрела на Иньяцио, надеясь, что он скажет что-то в ее защиту.

Но он оставался безучастным, на губах его блуждала неясная улыбка. Тогда ее отец, Джоакино д’Ондес, граф Галлитано, успокоил Винченцо: «Девушка здорова, – гордо заявил он. – И даст крепкое потомство вашему дому».

Да, потому что способность к деторождению – единственное, что интересовало дона Винченцо. Его совершенно не волновало, толстая они или худая, влюблен в нее Иньяцио или нет.

Несмотря ни на что, в дом Флорио она вошла с сердцем, наполненным любовью к мужу, человеку гордому и решительному.

Да, она радовалась, потому что влюбилась в него с первого взгляда, в семнадцать лет, в тот день, когда впервые увидела его в Казино дам и кавалеров, лучшем аристократическом клубе города. Ее покорило его хладнокровие, его сила, которая, казалось, исходила из непогрешимой уверенности в своем превосходстве, его сдержанный и ровный тон.

Желание возникло позже, когда между ними случилась близость. Но это и обмануло ее, заставив поверить, что их брак отличается от того, о чем ей рассказывали, что в нем может быть любовь или хотя бы уважение. Все, начиная с матери, туманно намекали ей, что придется идти на «жертвы» и «терпеть» мужа, даже священник, отец Берто, в день свадьбы дал ей такое напутствие: «Терпение – главное приданое жены».

Тем паче, если вы идете замуж за Флорио, добавил его взгляд.

И она терпела, подчинялась, вечно ожидая одобрения или хотя бы признания. Два года она жила меж сдержанной учтивостью донны Джулии и острыми взглядами дона Винченцо, чувствуя вину за свое – не особенно щедрое – приданое и образование, значительно уступающее образованию ее невесток; жила в огромном доме с людьми, казавшимися ей чужими. В особенно трудные минуты она взывала к своему благородству, к крови Тригоны. Но прежде всего находила спасение в любви, ведь в этом доме жил Иньяцио.

С упорством и решимостью она ждала, что он по-настоящему обратит на нее внимание.

Однако получала лишь дежурную любезность, мимолетную близость.

Она слышит храп мужа. Поворачивается к нему, в темноте разглядывает его профиль. Она родила ему сыновей. Она любит его, пусть слепо и глупо, она знает.

И знает, что этого мало.

Джованна думает о том, что ко всему привыкаешь. А она слишком долго довольствовалась крохами. Теперь она хочет большего. Она действительно хочет стать ему женой.

Утром 21 сентября 1868 года нотариус Джузеппе Кваттрокки зачитывает последнюю волю Винченцо Флорио, торговца. В темном костюме английского пошива и галстуке из черного крепа Иньяцио слушает завещание, в котором каждому направлению деятельности Флорио отведен свой раздел. На столе – папки, сложенные в аккуратные стопки. Секретарь нотариуса берет их, проверяет список имущества. Бесконечный перечень – имена, цифры, названия.

Иньяцио невозмутим. Никто не должен видеть его сплетенных под столом дрожащих рук.

Он всегда знал, что сеть их деловых отношений обширна, но только сейчас по-настоящему понял, насколько она сложна и запутанна. Еще совсем недавно у него было свое небольшое дело – винодельня в Марсале. Он любил время сбора винограда, любил вечера, когда солнце исчезает за силуэтом Эгадских островов, за лагуной Станьоне.

Теперь перед ним высится гора бумаг, денег, договоров и обязательств. Ему придется ее покорить, взобраться на вершину, но и этого недостаточно: он должен будет найти новую, еще не покоренную высоту. Флорио обязаны быть дальновидными. Такими, как его дед Паоло и дядя Иньяцио, которые перебрались из Баньяры в Палермо. Такими, как его отец, который создал винодельню в Марсале, взял в свои руки промысел тунца на Фавиньяне и упрямо, вопреки советам, решил открыть литейный цех «Оретеа», который сегодня дает работу и хлеб десяткам мужчин. У Иньяцио не было никаких сомнений в том, что придет и его время идти вперед. Он – мужчина, наследник, тот, кто должен продолжить род, укрепить власть и благосостояние.

Иньяцио расцепляет руки, они наконец-то перестали дрожать, и кладет их на стол. Смотрит на пальцы: на безымянном под обручальным кованое золотое кольцо, которое отец подарил ему два года назад, в день свадьбы с Джованной. Это кольцо принадлежало дяде, чье имя он носит, а еще раньше – его прабабушке, Розе Беллантони. Никогда еще оно не казалась ему таким тяжелым.

Нотариус продолжает чтение: он дошел до распоряжений, касающихся матери и сестер, для которых подготовлены дарственные. Иньяцио слушает и, кивнув, подписывает акты о принятии наследства.

Он встает, оглядывает собравшихся. Знает, что все ждут от него каких-то слов. Не хочет, не должен их разочаровать.

– Спасибо, что пришли. Мой отец был удивительным человеком: у него был непростой характер, но в делах он всегда был порядочным и целеустремленным. – Иньяцио замолкает, подбирая слова. Спина прямая, голос твердый. – Надеюсь, вы будете работать в доме Флорио с тем же усердием, с каким работали при моем отце. Я продолжу его дело и сделаю все, чтобы упрочить его. Я помню, что дом Флорио прежде всего источник существования для многих, он дает хлеб, работу, чувство собственного достоинства. Я обещаю, что буду заботиться о них… о вас. Вместе мы сделаем этот дом сердцем Палермо и всей Сицилии.

Иньяцио кладет руки на папки, лежащие перед ним.

Морщины беспокойства разгладились, настороженные взгляды стали мягче.

Пока им хватит моих заверений, думает Иньяцио и чувствует, как спадает напряжение, расслабляются плечи. Но уже завтра будет иначе.

Все встают, подходят к Иньяцио, выражают соболезнования, кое-кто даже просит о встрече. Иньяцио благодарит, дает секретарю распоряжение назначить встречи.

Винченцо Джакери вместе с Джузеппе Орландо подходит последним. Давние друзья семьи, с некоторых пор они стали сотрудниками и советниками дома Флорио. Винченцо – брат того самого Карло Джакери, который был правой рукой Винченцо Флорио и архитектором виллы «Четыре пика». Карло умер тремя годами ранее. Это горе Винченцо перенес с виду невозмутимо, переживания держал в себе. Джузеппе Орландо – опытный инженер-механик, знаток торгового флота, в прошлом гарибальдиец, а ныне – скромный служащий и примерный семьянин.

– Нужно поговорить, дон Иньяцио, – Джакери не любит предисловий. – Дело касается пароходов.

– Я знаю.

Нет, не завтра – сегодня, думает Иньяцио, плотно сжав губы. У меня нет времени на передышку, не было и не будет.

Он оглядывает собеседников, выходит вместе с ними из зала, где слуги протягивают перчатки и шляпы родственникам, прибывшим на похороны и на чтение завещания. Прощается с сестрой Анджелиной и ее мужем Луиджи Де Паче; пожимает руку Аугусто Мерле, тестю сестры Джузеппины, которая давно живет в Марселе.

Все трое идут в рабочий кабинет Винченцо. На пороге Иньяцио в нерешительности останавливается, как и накануне вечером, словно перед ним стена. Он столько раз заходил в эту комнату, но тогда отец был жив, отец управлял домом Флорио.

А теперь по какому праву Иньяцио здесь? Кто он без отца? Все говорят, что он наследник. А может, он – самозванец?

Иньяцио закрывает глаза и на миг представляет, что вот сейчас дверь откроется и он увидит отца, сидящего в своем кожаном кресле, – седые волосы растрепались, лоб нахмурен, пытливый взгляд, пальцы сжимают лист бумаги…

Рука Винченцо Джакери ложится ему на плечо.

– Не бойся! – отрывисто говорит он.

Нет, не сегодня – сейчас, думает Иньяцио, пытаясь прогнать давящий страх. У него смерть отняла отца; у них – управляющего. Сейчас, не потом, потому что настала пора доказать, что он станет достойным преемником. Что его жизнь, посвященная дому Флорио с момента рождения, не бесполезна. Что слабость печали не его удел, а если он чувствует свою уязвимость, то должен ее скрыть. Его задача отныне – ободрять. Время, когда утешали и поддерживали его, прошло. Хотя ему кажется, что оно никогда и не начиналось.

Он переступает через порог. Входит в комнату, завладевает пространством. Кабинет снова становится кабинетом – местом для работы: массивная мебель, два кожаных кресла и большой письменный стол из красного дерева, на котором громоздятся документы, бухгалтерские отчеты.

Иньяцио садится за тот самый стол, в то самое кресло. Его взгляд падает на чернильницу и на поднос, где лежат нож для бумаги, печати, линейка, пресс-бювар. На одном листе – слабый отпечаток пальца.

– Итак… – Иньяцио делает глубокий вдох. Замечает карточки с соболезнованиями. Самая верхняя – от Франческо Криспи. Нужно немедленно написать ему, думает Иньяцио. Его отец и Криспи познакомились в то время, когда в Палермо высадились войска Гарибальди. Между ними сразу возникли искренние, доверительные отношения, которые с годами лишь укрепились. Криспи стал адвокатом Флорио, а теперь, похоже, делает блестящую политическую карьеру: недавно его избрали в палату депутатов.

– Сначала нужно всех успокоить. Нам должны доверять, как и раньше.

– А вопрос государственных субсидий, что вы об этом думаете? Ходят слухи, что правительство не хочет продолжать поддержку, без нее дом Флорио окажется в сложной ситуации. В Средиземноморье много компаний, которые готовы на все, чтобы открыть дополнительные маршруты.

С места в карьер, думает Иньяцио. Решили начать с самого сложного.

– Я прекрасно об этом знаю и не собираюсь никому уступать. Планирую написать письмо синьору Барбаваре, генеральному директору почтового ведомства. Сообщу, что мы договариваемся о слиянии нашей компании «Почтовое пароходство» с компанией «Аккоссато и Пеирано» из Генуи, которая, как вы знаете, совместно с компанией Раффаэле Рубаттино осуществляет более половины всех морских перевозок. Этот шаг, несомненно, приведет к улучшению морских путей в целом и к укреплению нашего флота в частности. Но прежде всего я буду оспаривать отмену маршрута в Ливорно: это огромная потеря для нас, мы лишаемся прямой связи между Сицилией и Центральной Италией. В этом я полагаюсь на помощь и поддержку нашего человека в министерстве, кавалера Шибона, он передаст письмо и выступит на нашей стороне.

– Шибона – мелкая сошка. Что с того, что он работает в министерстве? Обычный бумагомаратель, к нему никто не прислушивается. Нужен кто-то повыше. – Орландо, усмехаясь, потирает бока.

Иньяцио согласно кивает, вскидывает брови.

– Поэтому я лично хочу поговорить с директором почтового ведомства, – медленно произносит он. – Он окажет необходимое давление… Даже если…

Иньяцио вертит в руке нож для бумаги.

– Проблема в другом: правительство решило сократить расходы. Они строят на севере железные дороги, их не интересует торговля с Сицилией. Мы сами должны предоставить веские основания для того, чтобы оправдать государственные субсидии, а значит, сделать морские пути рентабельными.

Джакери опирается локтями о стол, Иньяцио смотрит на этого человека с худым лицом и темными волосами, тронутыми сединой… В тусклом свете он так похож на брата, что становится жутко. Как будто я на совете призраков, единственный живой. И эти призраки не хотят уходить, думает Иньяцио.

– Что скажете, дон Винченцо? – спрашивает он. – Почему вы молчите?

Винченцо Джакери пожимает плечами, изучающе смотрит на Иньяцио.

– Потому что вы уже все решили и свое решение не измените.

Иньяцио смеется, впервые за эти дни. Это знак доверия.

– Конечно! Нужно, чтобы Барбавара согласился: работать с домом Флорио в его же интересах.

Джакери разводит руками, его губы растягиваются в подобие улыбки.

– Вот именно!

Иньяцио откидывается на спинку кресла, смотрит вдаль. В голове складываются фразы письма, которое он напишет. Нет, эту работу нельзя доверять секретарю. Он сам обо всем позаботится.

– В любом случае с конкурентами у нас под носом нужно держать ухо востро, – говорит Джузеппе Орландо. – До меня дошли слухи, что судовладелец Пьетро Тальявиа намерен построить флот для торговли в Восточном Средиземноморье.

Орландо прикрывает зевок кулаком. В эти дни всем было тяжело, сказывается усталость.

– Когда французы откроют в Суэце канал, плавать в Индию будет гораздо проще и быстрей…

Иньяцио прерывает его:

– Мы поговорим и об этом. Мой отец разбогател на торговле пряностями, но теперь спрос на них не такой, как раньше. Сегодня нужно сосредоточиться на том, что люди хотят передвигаться быстро и по возможности комфортно. В общем, они хотят жить современной жизнью. Именно это мы и должны им гарантировать, отправляя по маршрутам Средиземноморья самые быстрые пароходы, быстрее, чем у наших конкурентов.

Гости беспокойно переглядываются. Отказаться от торговли пряностями, на которой строилось благосостояние торгового дома? Они немолоды и многое повидали, поэтому знают, что резкая смена деятельности может привести к катастрофическим последствиям.

Иньяцио встает, подходит к стене, на которой висит большая карта мира. Вытягивает руку в направлении Средиземного моря.

– Пароходы – вот наше богатство. Они и винные погреба. Наша главная цель – защищать и развивать эти два направления. Если не получим помощи от правительства, будем искать ее сами, выцарапывать ногтями. Нужно найти друзей, а главное, нужно знать в лицо врагов, бороться с ними, смело идти вперед, потому что ошибок нам никто не простит.

Иньяцио говорит спокойно, твердо, глядя в глаза собеседникам.

– Необходимо расширить транспортную сеть. Для этого нужно, чтобы такие влиятельные люди, как Барбавара, были на нашей стороне.

Собеседники снова переглядываются, но не решают заговорить. Заметив это, Иньяцио делает к ним шаг.

– Поверьте мне, – говорит он тихо, – мой отец был человеком дальновидным. Я тоже смотрю далеко.

Джакери кивает первым. Встает, протягивает руку.

– Вы – дон Иньяцио Флорио. Вы знаете, что делать, – говорит он, и в этой фразе есть все, что хочет слышать Иньяцио, по крайней мере сейчас: признание, доверие, поддержка.

Орландо тоже встает и идет к двери.

– Зайдете завтра в банк? – спрашивает он.

– Я планирую сделать это прямо сейчас. – Иньяцио кивком указывает на папку на столе: – Нужно закрыть счета отца и открыть мои.

Орландо молча кивает.

Иньяцио остается в кабинете один. Прислоняется лбом к дверному косяку. Как говорится, первое препятствие преодолено. Очередь за остальными.

На столе его нетерпеливо ждут деловые бумаги. Он садится, отводит взгляд. Еще немного подождите, умоляет он, проводя рукой по лицу. Берет визитные карточки и телеграммы с соболезнованиями. Они пришли из разных уголков Европы. Иньяцио узнает фамилии и с гордостью думает о том, сколько важных людей знало и уважало его отца. Есть даже телеграмма от русского императорского двора.

Разбирая почту, Иньяцио видит конверт с французским штемпелем. Из Марселя. Знакомый почерк. Медленно, будто боится, разрезает конверт.

Мне сообщили о твоей потере.

Искренне соболезную. Могу представить, как ты страдаешь.

Обнимаю.

Без подписи. В ней нет необходимости.

Он переворачивает карточку из плотной бумаги ручной работы, на обороте напечатаны два имени. Одно решительно замазано чернилами.

На его лицо ложится тень, не имеющая ничего общего со скорбью по отцу. К одной печали прибавляется другая. Воспоминание с привкусом сожаления, ностальгии по той жизни, о которой когда-то мечталось. Одно из тех желаний, которые человек носит в себе всю жизнь, зная, что оно никогда не исполнится.

Нет.

Он оставляет визитные карточки на краю стола. Пусть лежат пока.

Карточку без подписи убирает в нагрудный карман, ближе к сердцу.

Джованна в капоте и домашних туфлях выглядывает в окно. Погода в Палермо ужасная: холод и пробирающая до костей влажность по утрам и по-летнему жаркий день.

Она смотрит на проезжающие кареты, слушает приветствия, которыми обмениваются люди, потом возвращается в комнату, садится в кресло – гримаса боли искажает ее лицо. Дверь, ведущая в спальню Иньяцио, скрыта за тяжелым занавесом из зеленой парчи; рядом – резной позолоченный балдахин, в изголовье – распятие, украшенное черепаховыми пластинами и перламутром. На комоде красного дерева, инкрустированном медью, стоит один из свадебных подарков тещи – серебряный туалетный гарнитур английского производства, украшенный цветочными мотивами.

Все изысканно. Роскошно.

Вот только за стенами дома – Кастелламаре, старый купеческий район: лавки, склады, рабочие лачуги. Мир, который больше не соответствует статусу Флорио. Сколько раз она пыталась объяснить это Иньяцио, но он и слушать не хочет.

– Здесь нам будет хорошо, – говорил он. – Оставим дом в Оливуцце родителям, они постарели, им нужен свежий воздух и покой. И потом, чем ты недовольна? Мама отдала нам этот дом, здесь удобно, рядом пьяцца Марина и конторы дома Флорио. Есть даже газовое освещение, я недавно установил. Чего тебе не хватает?

Джованна кривит маленький ротик, раздраженно фыркает. Она не понимает, почему Иньяцио хочет жить здесь, а дом в Оливуцце остается овдовевшей свекрови. Джованна ненавидит вульгарность этой улицы. Стоит открыть шторы, как соседка из дома напротив тут же выходит на балкон, и кажется, вот она, в твоей комнате. При этом не гнушается вслух судачить о том, что видит, – на радость всей округе.

Джованне не хватает простора, полей, как в Терре-Россе, неподалеку от церкви Сан-Франческо ди Паола, где у ее родителей вилла, небольшая, но с претензией на элегантность, и маленький сад. Джованна выросла там. На виа Матерассаи слишком тесно, слишком много домов, громоздящихся друг на друга, в узких душных переулках стоит смрад от кухни, от стирки. Здесь ей не хватает воздуха, не хватает уединения.

Для Джованны не важно, что лестницы из мрамора, потолки расписаны фресками, а мебель привезена из разных уголков земли. Она не хочет жить здесь, в доме разбогатевших лавочников. Этот дом нравился ее свекру, но Иньяцио, женившись на ней, стал частью палермской аристократии, ему нужно жилище, соответствующее его новому статусу.

В конце концов, разве не ради этого он на мне женился? – думает она, сердито запахивая полы капота. За мной он получил в приданое дворянскую кровь, чтобы смыть грязь и пот со своего лица, чтобы никто не посмел назвать его «босяком». Мой свекор так и не смог стряхнуть с себя это прозвище! Иньяцио хотел в жены баронессу Джованну д’Ондес Тригону. И он ее получил.

Горькие размышления, за которыми приходит еще одна горькая мысль:

Неужели ему этого мало?

Открывается дверь, входит Иньяцио.

– А, ты проснулась. Доброе утро.

– Только что встала. Сейчас придет донна Чичча, поможет мне одеться.

Она берет его руку, целует.

– Как все прошло?

Иньяцио садится на подлокотник кресла, кладет руку ей на плечо.

– Напряженно.

Не стоит рассказывать ей подробности: бесполезно, она все равно не поймет. Джованна даже представить себе не может, каково это – нести на плечах всю ответственность за дом Флорио. Он ласково касается ее лица.

– Ты бледна…

– Здесь мало воздуха, – соглашается она. – Я бы хотела поехать в деревню.

Но Иньяцио уже не слушает ее. Он встал и идет к гардеробу.

– Я пришел, чтобы переодеться. Стало жарко. Надо сходить в банк, проверить список кредиторов и векселей после принятия наследства. К тому же…

– Тебе нужен камардинер, – перебивает она его.

Он останавливается, взмахнув руками.

– Что?

– Камардинер, который займется твоим одеванием, – Джованна широким жестом указывает за окно. – У моих родителей есть и камардинер, и горничная.

Губы у Иньяцио едва заметно сжимаются. Джованна понимает, что он недоволен. Она опускает глаза и прикусывает губу, ожидая упрека.

– Я ведь просил тебя говорить грамотно, – сухо отвечает Иньяцио. – Диалектные словечки при мне – еще ладно, но не при посторонних. Это неприлично. Помни, кто ты…

Он надевает легкий жакет, достает из кармана сюртука карточку, убирает ее в комод, запирает ящик на ключ.

Не впервые он упрекает ее в том, что у нее неправильная речь. Сразу после свадьбы Иньяцио приставил к жене своего рода гувернера – хоть немного обучить ее французскому и немецкому языкам, чтобы она могла поддержать светскую беседу с иностранными гостями и деловыми партнерами. Объяснил, что, если они куда-то поедут вместе, ей придется понимать чужой язык и разговаривать на нем. И Джованна согласилась, как подобает хорошей жене. Она всегда с ним соглашается. Обида ее переходит в раздражение. Иньяцио ничего не замечает, рассеянно целует жену в лоб и уходит.

Джованна вскакивает с кресла, не обращая внимания на головокружение, и идет в гардеробную. Трогает живот, все еще большой, бесформенный после родов. Выделения уже прекратились, оттого что, как говорит повитуха, она больно худа. Ругает, надо больше есть: макароны, мясо, наваристый бульон… Хотели даже заставить ее пить свежую кровь забитых животных, если она не наберется сил. Конечно, она не кормит малыша грудью – для этого из Оливуццы приехала крестьянка, кормилица. Но хорошо питаться – это обязанность роженицы.

При одной только мысли об этом Джованна чувствует спазмы в желудке. Еда вызывает у нее тошноту. Она может заставить себя проглотить лишь несколько долек апельсина или мандарина.

– Вы еще не убраны? – с укоризной говорит донна Чичча, в руках у нее тарелочка с фруктами. – Пора одеваться. – Хлопает рукой по тазу с водой. – Свекровка-то ждет.

Стоит необычная для конца лета жара. На улице Иньяцио поджидает какой-то человек, подходит к нему, целует руку.

– Бог в помощь, дон Иньяцио, – бормочет он. – Покорнейше прошу меня простить. Мотизи моя фамилия, мне бы с вами потолковать. По одному делу, до банка касательно.

– Я как раз иду туда, – отвечает Иньяцио с улыбкой, пытаясь скрыть раздражение. От виа Матерассаи до Банка Флорио недалеко, он хотел прогуляться в одиночестве и размышлениях. И вот пристал этот торговец из района Трибунали, увивается следом.

– Прошу простить меня покорнейше, – повторяет тот, стараясь говорить на правильном итальянском. – Неоплаченные векселя, срок на следующей неделе, мне и так нелегко, а тут новые траты, все хотят получить свои денежки…

Иняцио кладет руку ему на плечо.

– Посмотрим, что можно для вас сделать, синьор Мотизи. Идите в банк, я скоро буду. Если предоставите гарантии, уверен, мы подумаем об отсрочке платежа.

Мотизи останавливается, кланяется почти до земли.

– Конечно, вы знаете, мы завсегда… мы стараемся… в следующем месяце…

Но Иньяцио его уже не слушает. Он замедляет шаг, ждет, пока Мотизи уйдет, потом останавливается, смотрит на площадь Сан-Джакомо, залитую светом, камни ее мостовой кажутся ослепительно-белыми. Время почти не тронуло эту площадь, по которой он так часто ходил вместе с отцом. И все же кое-что изменилось: мостовая, где раньше были грязные лужи, теперь чистая; перед церковью Санта-Мария ла Нова больше не собираются нищие; там, где раньше жил зеленщик, теперь небольшая мастерская, а за ней кто-то открыл посудную лавку. Но душа у этого места осталась прежней: шумной, веселой, разноголосой. Это его улица и его народ. Люди, которые сейчас подходят к нему, целуют руку и, опустив глаза, произносят слова соболезнования.

Как Джованна может не любить этот район? – удивляется он. Здесь жизнь бьет ключом, здесь стучит одно из сердец Палермо. Иньяцио здесь дома; ему принадлежит каждый здешний камень, каждое окно, каждый луч солнца, каждое пятно тени. Он столько раз ходил от дома до банка, он знает всех, кто сейчас стоит у ворот и здоровается с ним.

Иньяцио знает их, да, но и в них что-то изменилось, ведь он теперь хозяин.

Внезапно он ощущает грусть одиночества. Он понимает, что теперь у него не будет покоя и нет другого пути. На его плечи ложится ответственность не только за семью; от Банка Флорио зависит благополучие людей, которые доверяют ему, его умениям, его богатству.

Ответственность. Отец часто произносил это слово. Он заронил его в душу Иньяцио, заронил, как семя, оставив прорастать во тьме сознания. И вот оно растет, превращаясь в могучее дерево. Иньяцио знает, что корни этого дерева в итоге задушат его стремления и мечты, их придется принести в жертву ради чего-то большего – во имя семьи, дома Флорио. Он понимает это и надеется, что не будет страдать. Больше не будет страдать.

– Донна Джованна, доброе утро! – приветствует кормилица, склонив голову к малышу, которого кормит грудью.

Джованна смотрит, как сын жадно сосет из белой, набухшей, чувственной груди. Она сравнивает грудь кормилицы со своей, сдавленной корсетом, надетом поверх рубахи, – по ее просьбе горничная затягивает шнурки так, что едва можно вздохнуть. Думает, что не хотела бы иметь такую грудь. Находит ее отвратительной.

– Джованнина, проходи!

Джулия сидит в кресле, у нее на руках маленький Винченцо. Она кивает на кресло, в котором прошлой ночью сидел Иньяцио.

– Как вы, донна Джулия?

С ней Джованна не боится говорить по-простому. Джулия всегда была очень добра к ней. Конечно, их отношения нельзя назвать доверительными, но Джулия часто проявляет участие. Джованне до конца не понятно, это искренняя доброта или просто жалость? Неужели так очевидно, что Иньяцио по-настоящему не любит ее, что испытывает к ней лишь привязанность?

Джулия отвечает не сразу.

– Я словно лишилась части тела, – говорит она, гладит светлую головку внука, целует его волосы.

Джованна не знает, как себя вести. Надо бы пожать свекрови руку, сказать слова утешения, потому что так принято среди родственников, но она не может. Не потому, что ей не жаль Джулию, нет – слишком большое горе у нее перед глазами. Безутешная скорбь пугает. Трудно представить, что такой жесткий человек, как Винченцо Флорио, был любим женщиной, особенно такой кроткой и терпеливой, как Джулия.

– Видно, так Господу угодно, – бормочет она, и это правда, горькая правда.

– Я знаю. Я видела… – Слезы стоят в горле, мешают Джулии говорить. – Знаешь, когда ты рожала Иньяцидду, а он уходил… – Голос ее ломается. – Когда я видела, что он больше не может говорить, что он не смотрит на меня, я молила Бога забрать его. Лучше знать, что он умер, чем видеть его страдания.

Джованна, скрывая смущение, осеняет себя крестом.

– Мир его праху. Он сделал так много хорошего… – бормочет она.

Джулия горько улыбается:

– Ах, если бы… Он много чего сделал… не всегда доброго. Особенно для меня.

Она поднимает голову. Джованна перехватывает ее взгляд, поражается его силе и энергии.

– Знаешь, многие годы мы жили с ним в… грехе. И дети наши родились вне брака.

Джованна смущенно кивает. Когда Иньяцио сделал ей предложение, мать и слышать ничего не хотела: хоть этот человек и богатый, но он родился бастардом. Джулия и Винченцо поженились после его рождения.

– Помню, как однажды… – Голос Джулии становится мягким, лицо расслабляется. – В самом начале, когда он решил, что я буду его, а я… не знала, как этому противостоять, так вот, однажды я пришла к ним в лавку, она была здесь, внизу. Меня послали за специями, а он был в конторе, но услышал мой голос и вышел к прилавку. Это было странно, ведь он давно уже не обслуживал покупателей. Он захотел подарить мне пестики шафрана, мол, на удачу, а я отказалась. Тогда он просто вложил их мне в руку. Не принимал никаких отказов. Люди в лавке смотрели с удивлением – Винченцо Флорио никому ничего не дарил…

Джулия вздыхает:

– Ему нужна была я, я и никто другой. А когда Винченцо меня получил, он забрал всю мою жизнь. И я отдала ее с радостью. Меня считали безнравственной, но мне было все равно, кто и что думает. Он был для меня всем.

Джулия прижимает к груди ребенка.

– Бог забрал его… Зачем мне жить без человека, которого я любила больше себя самой?

Маленький Винченцо хнычет, тянется к игрушкам, разбросанным по комнате. Джулия спускает его на пол.

– Я рассказываю об этом тебе, потому что Иньяцио больше меня не слушает. Когда-то мы с ним были неразлучны, а потом отец приблизил его к себе… и отнял у меня сына.

Джулия снова вздыхает:

– А теперь, без Винченцо, я ни на что не гожусь…

Джованна хочет возразить, но Джулия останавливает ее, говорит тихо:

– Конечно, я мать, и он любит меня, но… Теперь ты его жена и хозяйка в доме. Помоги мне. Поговори с ним, скажи, что я хочу переехать на виллу «Четыре пика». Знаю, он думает, что мне лучше остаться здесь, с вами, но я… я не хочу. Там наш дом, и я мечтаю жить там, с ним и с нашими воспоминаниями. Ты поговоришь с мужем?

Джованна хочет ответить, что Иньяцио редко к ней прислушивается, но она так удивлена просьбой, что не может вымолвить ни слова. Если свекровь уедет из этого дома, тогда, возможно, Иньяцио решит переехать в Оливуццу. Можно привести в порядок дом и сад, сменить обстановку, купить современную мебель во французском стиле.

Вот так подарок преподносит ей Джулия!

И не единственный. Она оставляет им и этот дом на виа Матерассаи.

Джованна кивает. Сжимает руку свекрови.

– Я поговорю с ним, – обещает она и уже думает, как это сделать. Да, муж не слушает ее, но есть кое-что, чему он противостоять не в силах: престиж, репутация. В этом Иньяцио похож на отца: он жертва амбиций, раздирающих его изнутри.

Что касается Оливуццы, то Джованна придумает нечто такое, от чего Иньяцио не сможет отказаться.

Вооруженные люди, молчаливые, невидимые, охраняют большой парк, виллу и ее обитателей. Быть Флорио означает смотреть в оба – еще Винченцо это понял, но тогда, чтобы защитить себя, достаточно было упомянуть о дружбе кое с кем или об обмене услугами. Когда же Иньяцио осенью 1869 года переехал в Оливуццу, кто-то подсказал ему – осторожно, тихо, – что «для спокойствия» семьи теперь этого мало. Палермо – оживленный город, где торговля, особенно цитрусовыми, сулит богатство, поэтому в его предместьях собрался разношерстный люд: извозчики, мастеровые, крестьяне, молодежь, мечтающая вырваться из сельскохозяйственного рабства, а еще воры и контрабандисты, случайные и бывалые бандиты. Между этими людьми возникла сеть своих «особых» отношений, ячейки которой становились все более плотными и в итоге непроницаемыми для закона и сил правопорядка. И вообще, зачем привлекать «пьемонтскую» полицию, когда можно все уладить самостоятельно? Кто-то неправ? Вразумится, когда ему попортят партию лимонов, готовых к отправке в Америку. Кто-то кого-то обидел? Можно поджечь дом обидчика. Поссорились? Выстрел в спину тому, кто не проявил «почтения».

Со временем стало понятно, как обеспечить себе защиту: следовало просто обратиться к «почтенным людям», которые будут «весьма рады» помочь в обмен на соответствующие услуги или «символическую сумму». Так делали все, в том числе и аристократы.

Провожаемый взглядами этих «почтенных» людей, легкий, изящный экипаж останавливается перед старыми постройками, составляющими комплекс зданий виллы в Оливуцце. Никто не стал его останавливать и досматривать, потому что дон Иньяцио говорит: гости – это святое, им нельзя докучать. А это очень важный гость.

Из кареты выходит человек с живыми глазами и высоким лбом, на который ниспадают пряди вьющихся волос. Движения его грациозны, хоть и заметно, что он нервничает.

Иньяцио ждет гостя у входа. Жмет руку, говорит кратко:

– Проходите.

Гость следует за ним. Они пересекают вестибюль, затем анфиладу комнат, украшенных новой мебелью, привезенной из Парижа и Лондона, диванами с дамасскими узорами, большими персидскими коврами. Во всем чувствуется рука Джованны, это она обновила интерьеры виллы, сменила всю обстановку.

Иньяцио с гостем проходят в кабинет. Гость останавливается на пороге, осматривается, видит большую картину, на которой изображены высокие белые стены Марсалы, освещенные заходящим солнцем. Кто бы ни был автор картины, ему удалось запечатлеть на холсте и вечерний свет, и густую зелень воды у берега.

– Прелестно, – тихо произносит гость. – Кто автор?

– Антонино Лето.

Иньяцио подходит к картине.

– Вам нравится? Это моя винодельня в Марсале. Лето закончил картину совсем недавно. Мне пришлось долго ждать, но результат великолепен. А как он изобразил море! Я очень люблю эту картину, она дышит покоем. Но я еще не решил, оставить ли ее здесь, в кабинете, или подыскать для нее другое место. Ладно, давайте присядем.

Иньяцио указывает гостю на кресло и садится сам. Прежде чем начать разговор, выжидательно смотрит. На его губах играет улыбка, скрытая в темной густой бороде.

Гость волнуется, чувствуя себя неловко.

– Что случилось, дон Иньяцио? Что-то не так? Строительство усыпальницы для вашего отца на кладбище Санта-Мария ди Джезу идет своим чередом. Было трудно выдолбить большую нишу в скале, но сейчас мы ускорили темпы, и я знаю, что Де Лизи закончил эскиз скульптуры…

– Я пригласил вас по другому поводу. – Иньяцио складывает ладони домиком. – У меня есть к вам предложение.

Джузеппе Дамиани Альмейда, преподаватель черчения и архитектуры Королевского университета Палермо, откидывается на спинку кресла. Он с трудом скрывает волнение. Разжимает и сжимает ладони, кладет их на колени.

– Ко мне? Чем я могу быть вам полезен?

Неаполитанские интонации скрываются за едва заметным иностранным акцентом, унаследованным от матери, португальской красавицы Марии Каролины Альмейды, аристократки, в которую безумно влюбился уроженец Палермо Феличе Дамиани, полковник бурбонской армии.

– Вы не только архитектор, к которому я отношусь с большим почтением, вы еще и прекрасный инженер, в Палермо вас уважают. Вы человек образованный, знаете и цените прошлое, но не боитесь будущего.

Дамиани Альмейда уткнулся подбородком в сжатый кулак. Насторожился. Похвала всегда его настораживает. Он не так давно знаком с этим с виду тихим молодым человеком, но знает, что он очень влиятелен, и не только потому, что богат. Он умен, очень, но умом, которого следует остерегаться.

– Что вы хотели бы, дон Иньяцио?

– Проект.

– Проект чего?

– Литейного завода.

Дамиани Альмейда закрывает глаза. Вспоминает старое здание, пыль и копоть и толпы рабочих.

– «Оретеа»?

– Других, по крайней мере сейчас, у меня нет, – улыбается Иньяцио.

Они замолкают. Изучающе смотрят друг на друга.

– Разрешите спросить, что именно вы хотите? – Дамиани Альмейда подается вперед.

Иньяцио встает, расхаживает по ковру, который укрывает почти весь пол. Он выбрал ковер из Казвина не только за красоту: эта провинция Персии славится древней традицией ковроткачества, тамошние мастера уделяют большое внимание качеству шерсти и красителей.

– Вы знаете, что мой отец мечтал получить этот литейный завод. Он был настроен очень решительно. Все говорили ему, что проект убыточный, но он не отказался от своей идеи и пренебрег даже мнением старых друзей, таких как Бенджамин Ингэм, упокой Господь его душу.

Иньяцио стоит у окна. Ему вспоминаются похороны Ингэма, застывшее лицо отца, стоящего у гроба. Бен Ингэм был для него другом и соперником, наставником и противником. Их связывала дружба, странная и крепкая, какой ему, к сожалению, познать не довелось.

Он оживляется, стучит костяшками пальцев по ладони.

– Ситуация изменилась. Сегодня литейное производство конкурирует с северными заводами, которые находятся в более выигрышном положении. Это один из… подарков, которые мы получили после объединения Италии: предприятия Севера производят то же, что и мы. И они по-своему правы: развитие Сицилии не является приоритетом для королевской власти, и мы ничего не делаем, чтобы побудить ее к этому. Здесь, чтобы чего-то добиться, нужно быть либо бандитом и запугивать всех, либо идти всем наперекор, либо полагаться на святых угодников. Иногда и этого недостаточно. Побеждает тот, у кого самая сильная карта, как в игре. Или останешься ни с чем. В Палермо капиталы есть, но их нужно вкладывать разумно, иначе конкуренты раздавят. На Севере заводы будут расти и богатеть, а мы так и продолжим выращивать пшеницу, молоть сумах или добывать серу. Скажем прямо: пока мы не можем тягаться с Севером. И это нужно исправить. Любой ценой.

Иньяцио оборачивается. Дамиани Альмейда с интересом слушает его. В этом юноше с мягкими, изящными манерами кроется цепкий предприниматель.

– Чем же я могу вам помочь? – спрашивает он, чувствуя, что должен задать этот вопрос.

– Вы поможете мне изменить положение вещей. Это и в ваших интересах, инженер. Первым делом хочу спросить: готовы ли вы сделать из цеха «Оретеа» современный литейный завод? Эпоха шагнула далеко вперед. Начать можно с фасада.

Иньяцио снова ходит взад-вперед, а Дамиани Алмейда следит за ним глазами.

– Вам знаком «Оретеа», не так ли? Это складское помещение, пакгауз с двумя балками вместо крыши. Он должен стать современным заводом снаружи и изнутри, таким же, какой я видел в Марселе, где ремонтные мастерские для судов находятся рядом с доками, недалеко от порта. Литейный завод будет снабжать в первую очередь судоремонтные мастерские, это нужно учитывать.

– То есть вы хотели бы получить проект…

– …фасада прежде всего. Потом переделаем все внутри.

Он замолкает: пока не время обсуждать дома для рабочих или заводские конторы, как они устроены в Англии или Франции. Он – хозяин, хороший хозяин, и он думает о благополучии своих сотрудников, рабочих и их семей. Предстоит, однако, большая работа.

Они говорят долго, осенний свет золотом озаряет кабинет. Говорят о том, как Иньяцио представляет себе завод и как видит его Дамиани Альмейда: просторное, светлое помещение, с высоким потолком, с хорошей вентиляцией… Они понимают друг друга с полуслова. У них одинаковые взгляды, они думают о будущем Палермо.

С этого момента судьба Джузеппе Дамиани Альмейды, который построит Театр Политеама, отреставрирует Преторианский дворец и построит здание Исторического архива Палермо, будет неразрывно связана с семейством Флорио. Именно для Флорио он создаст на Фавиньяне свой шедевр.

Вечер. В камине горит огромное полено, вокруг витает запах смолы. Погруженная в свои думы, Джулия устало улыбается. Как странно, думает она, снова оказаться в комнате, где умер Винченцо почти полтора года назад.

Канун Рождества 1869 года. Иньяцио и Джованна попросили ее приехать в Оливуццу, чтобы вместе встретить праздник, а еще, как сказал Иньяцио, на вилле «Четыре пика» слишком много лестниц и слишком холодно. Праздничный ужин еще не закончился, когда Джулия посмотрела на Джованну, и та сразу ее поняла, как понимает женщина, замечающая в другой усталость от жизни, скрытую в глубоких морщинах, в тяжелых веках. Джованна кивнула, позвала прислугу помочь Джулии подняться со стула и дойти до комнаты.

Иньяцио провожает мать взглядом, в котором к беспокойству примешивается грусть.

Сын решил, что я устала – слишком много смеха, слишком много шума, слишком много еды, думает Джулия. А правда в том, что меня ничто более не трогает. Я просто хочу побыть здесь, где был он. Она смотрит в окно, в темноту, окутывающую парк виллы в Оливуцце.

Теперь Джулия не чувствует себя здесь как дома. Она вспоминает, что раньше вилла принадлежала фамилии Бутера, одному из старейших аристократических родов Палермо, потом ее расширением и украшением занималась русская дворянка, графиня Варвара Петровна Шаховская, вторая жена князя Бутера-Радали. Царица Александра, жена царя Николая I, как-то прожила здесь целую зиму. Одержимый желанием выставить напоказ свое богатство, Винченцо, конечно, не поскупился. Теперь очередь Иньяцио и его жены заботиться об этих владениях. Кстати, недавно Иньяцио купил соседние здания, хочет расширить имение, сделать его еще величественнее.

Теперь это их дом.

Палермо – ее Палермо, с каменными мостовыми и темными переулками, – остался далеко, за пыльной дорогой, бегущей мимо дворянских усадеб и огородов. Город выплеснулся за старые стены, снесенные после объединения, на простор, к горам. Новые кварталы пожирают поля, сады приходят на смену огородам и цитрусовым рощам, вдоль новых дорог выросли похожие друг на друга двух- и трехэтажные дома с деревянными ставнями. Виа Матерассаи, Кастелламаре, Калса – из другого мира, другой жизни. Город меняется и, возможно, этого даже не осознает.

Джулия снова вздыхает. Воздух задерживается в груди; грудь болит. Некоторые странности Винченцо бы не одобрил. Но Винченцо умер.

Она чувствует, как жизнь ускользает прочь, и ничего не делает, чтобы ее удержать.

Слуги убирают со стола. Ловкими руками складывают столовое серебро в корзины, несут на кухню. Подносы с рождественскими сладостями накрыты льняными салфетками. Прозрачные хрустальные бокалы расставлены в буфете. Свет приглушен или выключен. В воздухе витает аромат лавра и калины, увядающих в китайских фарфоровых кашпо, его перекрывает запах мужского одеколона и пудры.

– Джуваннина! Джуваннина!

Джованна, дав слугам распоряжение подать марсалу в гостиную с видом на сад, которую все называют «зеленой» из-за цвета обивки, оборачивается на нетерпеливый зов матери. Это Иньяцио настоял на том, чтобы ее родители пришли на обед вместе с сестрой Иньяцио Анджелиной и ее мужем Луиджи Де Паче на следующий после Рождества День святого Стефано. В то утро прибыли Аугусто и Франсуа Мерле, свекор и муж сестры Джузеппины, оставшейся в Марселе: их сын Луи Огюст слаб здоровьем, как и его маленький кузен Винченцо, поэтому Джузеппина не отважилась плыть с малышом по зимнему морю. Но Иньяцио хотел показать миру, что все Флорио – одна семья, и результат так или иначе был достигнут.

Джованна смотрит, как мать вперевалку идет к ней, опираясь на палки. Ее седые волосы уложены в высокую прическу, подчеркивающую округлость лица. Все в ней круглое: пальцы, в которых, кажется, утопают кольца; огромная, с трудом сдерживаемая платьем грудь; подъюбники, в которых нет нужды, потому что помещенной в них плоти много, слишком много.

Элеонора д’Ондес Тригона, сестра Ромуальдо Тригоны, князя Сант-Элиа – дама средних лет, она рано состарилась и подурнела, у нее полно болячек, и она совершенно не заботится о своем здоровье. Лицо у нее раскраснелось, она тяжело дышит и потеет, сделав лишь несколько шагов.

Дочь не двигается с места, ждет, пока мать подойдет к ней, и они уходят по дорожке в сад.

– Пресвятая Мария, как я устала! Иди-ка сюда, присядем, – вдруг говорит дочери Элеонора.

Ушедшая вперед Джованна останавливается, ждет, пока мать сядет на каменную скамью перед вольером, присаживается на уголок рядом. В саду гуляют ее малыши с нянями, гоняют попугаев в вольере. Неподалеку мужчины курят сигары и вполголоса переговариваются.

У матери на юбке жирные пятна. Наверняка поела перед тем, как прийти на обед, думает Джованна со смесью досады и раздражения. Княгиня, а так себя распустила!

– Ишь ты! Забеременела, а мне ничего не сказала? От донны Чиччи узнаю! А теперь и свекровь твоя говорит, а я, выходит, последняя…

Джованна не отвечает. Разглядывает свои тонкие пальцы и замечает, что обручальное кольцо на безымянном скользит слишком свободно. Потом смотрит на бриллиантовое кольцо с изумрудом – подарок Иньяцио. На Рождество он подарил ей еще и золотой браслет с цветком из драгоценных камней, сделанный специально для нее.

– Я хотела быть уверенной. И потом, maman, вы же знаете. Не стоит говорить об этом слишком рано.

Элеонора протягивает руку, трогает живот дочери.

– Когда рожать?

Джованна отстраняется, отводит руку матери.

– Кто ж знает? Май, июнь… – качает головой, разглаживает платье. Ей пришлось ослабить тесный корсет: живот растет быстрее, чем во время предыдущих беременностей. А донна Чичча – будь она неладна, не умеет держать язык за зубами! – говорит, что причина в том, что на этот раз будет девочка.

– Смотри в оба, муженек-то твой начнет бегать за юбками. Ты двоих родила, уж не майская роза!

– Я знаю. Мой муж за юбками не бегает и бегать не будет, – резко отвечает Джованна. Иньяцио человек серьезный, он не станет изменять ей, особенно сейчас, когда она беременна. А если и изменит, она ничего не хочет об этом знать.

Не ваше дело, думает она с негодованием. Ваш муж давно на вас даже не смотрит!

С некоторых пор ее все раздражает. И мать, конечно, не исключение.

Элеонора, кажется, это заметила, и ей жаль дочь.

– Ты кушаешь?

– Да.

– Знаешь, как говорят: ладную кошку мясом кормят.

Кошку мясом кормят. Как будто она домашнее животное!

– Да ем я, угомонитесь! – Джованна вдруг понимает, что повысила голос, – няни повернулись и смотрят на нее.

Жар приливает к щекам Джованны. Гнев и обида застилают глаза.

– Уж и сказать-то нельзя ничего! Сразу в крик, как торговка.

Голос Джованны дрожит, вот почему она ненавидит себя: все в ней – горло, внутренности, все ее тело напоминает о том, что она – дочь этой женщины. Княгини, которая всегда слишком громко говорит, которая набивает рот и брюхо едой так, что не может дышать. Княгини, которая хуже крестьянки. Джованна помнит, как смотрели на них родственники – кто с насмешкой, кто с жалостью. Если бы у нее были брат или сестра, близкий человек, к которому можно обратиться за утешением, с которым можно разделить боль. Но нет: ей одной нести материнский позор.

Джованна, всхлипнув, вскакивает со скамьи и убегает. Мать пытается ее удержать, зовет, чтобы вернулась, извиняется. Отчаяние несет Джованну в глубь парка. Обхватив ствол старой груши, она громко рыдает, сухие листья падают ей на волосы, кора впивается под ногти.

Одна ее часть понимает, что это из-за беременности она стала такой ранимой и легко теряет контроль над собой. Но другая, глубинная, та, что прячется на дне желудка, кипит, выплескивая наружу воспоминания и унижения.

Джованна наклоняется вперед, нащупывает пальцами корень языка. Один спазм, другой. С едой из тела выходит гнев, оно очищается, освобождается, и неважно, что во рту кисло, что горло дерет. Джованна придерживает подол платья, боясь испачкать. Она делает так давно – с тех пор, как возненавидела мать за ее обжорство, за то, что та толстеет с каждым днем. Юная Джованна ела все меньше и меньше, как будто хотела растаять, исчезнуть с лица земли.

В какой-то момент начались обмороки. Сбитая с толку, мать уложила ее в постель и пичкала мясом, хлебом и сладостями. Джованна слушалась, а потом избавлялась от еды. Врач сказал, что ее желудок стал размером с небольшую миску и она никогда не сможет нормально есть. Девушка изо всех сил цеплялась за этот диагноз, со смущенной улыбкой вспоминая о нем всякий раз, когда кто-то отмечал ее плохой аппетит.

Иньяцио поставил этот вердикт под сомнение: вскоре после свадьбы он, устав умолять жену «поесть побольше», отвез ее в Рим к одному известному врачу. Они долго беседовали, еще дольше длился медицинский осмотр, и ученый муж без обиняков заявил, что Джованна должна «бросить эти капризы» и родить ребенка, что беременность заставит ее тело функционировать, «как задумано природой».

Она лишь кивнула, а Иньяцио, успокоенный, улыбнулся при мысли о сыне, который все исправит. В итоге доктор оказался прав, по крайней мере частично: во время беременностей ситуация улучшалась еще и потому, что Джованна хотя бы не вызывала у себя рвоту из любви к ребенку, которого носила.

Но сегодня все по-другому: обида затмевает ум, омрачает сердце.

Она снова кашляет. Чувствует, как поднимается по пищеводу желчь: в желудке ничего не осталось. Ей лучше, она ощущает себя свободной и легкой. Даже слишком. Ее пошатывает.

На плечо ложится рука. Уверенное и ласковое прикосновение сменяется нежным объятием.

– Это из-за ребенка? Тебя вырвало?

Иньяцио прижимает ее к себе, притягивает за плечи к груди. Иньяцио сильный, крепкого телосложения. Джованна отдается его объятиям, впитывает исходящие от мужа тепло и уверенность.

– Тошнит, – она уклоняется от объяснений, дышит, приоткрыв рот. – Слишком много съела.

Он достает из кармана носовой платок. Молча вытирает ее потный лоб, губы. Он не скажет ей, что слышал ее ссору с матерью, что специально пошел за ней, что видел, как она засовывала пальцы в горло. Он не скажет ей, что видит это не впервые. Он не понимает, но ни о чем не спрашивает: это все женские штучки. Ведь римский врач тогда сказал ясно: всему виной ряд привычек, к которым прибавилась обычная женская истерия.

Иньяцио просто обнимает и успокаивает ее.

Он давно понял, как хрупка Джованна и как велик ее страх не соответствовать имени, которое она носит. И научился ценить ее упорство, ее волю. Не будь у Джованны такого своенравного характера, вряд ли она удержалась бы рядом с ним, вряд ли смогла бы смириться с тем, что он не может всецело ей принадлежать. Ибо он принадлежит дому Флорио, только ему, как и его отец. Он никогда от нее этого не скрывал.

– Пойдем, – говорит Иньяцио.

Джованна отстраняется.

– Не волнуйся, со мной все хорошо, – говорит она, но бледность выдает ее.

– Неправда, – возражает он низким голосом. Гладит ее лицо, берет руку и целует кончики ее пальцев. – Помни, кто ты такая.

Капризный ребенок? Истеричка? – думает Джованна, хочет спросить его, но Иньяцио прикладывает палец к ее губам, наклоняется вперед. На мгновение она замечает, что на его лицо ложится тень. Какое-то воспоминание. Сожаление.

– Ты – моя жена, – наконец говорит он и касается ее губ поцелуем.

Джованна берет его за лацканы пиджака, притягивает к себе. Это все, что он может дать ей… и на большее, по крайней мере пока, она не претендует.

Вернувшись в дом, Джованна и Иньяцио видят, что гости собираются уходить. Иньяцио прощается с Аугусто Мерле и семейством Де Паче, а Элеонора подходит к Джованне и, сделав над собой усилие, обнимает дочь. За ней подходит отец и, вопреки обычной отстраненности и формальным манерам, берет руку дочери, нежно целует ее и шепчет:

– Береги себя.

Наконец Джованна и Иньяцио остаются одни. Он гладит жену по спине, приобнимает за талию.

– Хочешь немного отдохнуть?

– Да, я, пожалуй, прилягу.

Иньяцио достает из нагрудного кармана часы.

– Пойду поработаю. Присоединюсь к тебе за ужином, если захочешь перекусить.

Поцеловав жену в лоб, он уходит.

Джованна берет Джулию под руку, помогает ей перейти по лестнице в старую часть виллы. Они входят в одну из детских. У маленького Винченцо поднялся жар, и Джованна попросила няню уложить его в постель. Он лежит, сонный, под одеялом. Иньяцидду сидит на полу, играет с солдатиками.

– Я побуду здесь. Ты отдохни, – говорит Джулия и нерешительно добавляет: – Я слишком поздно поняла, что мать не знает о твоей беременности…

– Да, я просто не успела ей сказать, – Джованна кривит рот.

– Прости меня, – Джулия касается рукой лица Джованны, с грустью смотрит на невестку. – И у меня с матерью было так же; она всегда находила, за что меня побранить… – помолчав, произносит она. – Я никогда с ней не откровенничала. – Джулия приподнимает голову Джованны за подбородок, смотрит ей прямо в глаза: – Матери – существа несовершенные, иногда они кажутся нам злейшими врагами, но это не так. Просто они не знают, как нас любить. Они убеждают себя, что могут сделать нас лучше, и хотят, чтобы мы не страдали, как они… не понимая, что каждая женщина и так слишком многого от себя требует и должна пройти через свою собственную боль.

Джулия говорит очень тихо и с такой грустью, что на глазах Джованны выступают слезы. Это правда, она и мать любят друг друга, но слишком уж они разные: Элеонора – неумеренная, экспансивная; Джованна – сдержанная, скромная. Всю жизнь они конфликтовали, потому что мать хотела привлечь ее на свою сторону, сделать ее под стать себе. Вот почему Джованна росла с постоянным ощущением, что она… не такая, как надо. Эта мысль никогда ее не покидала.

С опущенной головой она идет к себе в комнату. Донна Чичча уже там, вышивает детское платье. Она уверена, что будет девочка: она высчитала дни по лунному календарю, а еще она много чего чувствует кожей.

Эту женщину с грубым, суровым лицом Джованна боится и вместе с тем любит. Ей не нравится, что донна Чичча знает все наперед, Джованна чувствует себя неуютно, ей кажется, она окончательно теряет контроль над своей жизнью. К тому же священник говорит, что нужно остерегаться суеверий, что будущее написано в книгах, которые умеет читать только Бог. И все-таки Джованна может положиться на донну Чиччу. В детстве та всегда утешала ее, вытирала слезы; в подростковом возрасте терпеливо кормила, когда девушка отказывалась есть. Именно донна Чичча объяснила Джованне, почему каждый месяц появляется кровь, и рассказала, что происходит между мужчиной и женщиной. Это она помогала при рождении детей. Она обнимала ее, когда Джованна в слезах признавалась, что боится потерять любовь Иньяцио. Больше, чем мать, больше, чем родственница, донна Чичча всегда давала ей то, в чем она действительно нуждалась. От нее у Джованны и страсть к вышиванию. Научившись этому в детстве, она вышивает скатерти, простыни и даже ткет гобелены.

Донна Чичча смогла сделать то, что никому не под силу: при ней Джованна съедает чуть больше обычного; за обедом донна Чичча смотрит на нее строго, но с любовью, пока Джованна не проглотит хотя бы несколько ложек. А когда они вышивают, устроившись друг напротив друга, погрузившись в уютную тишину, сотканную из сопричастности, из привычки, донна Чичча ставит рядом поднос с дольками апельсинов или лимонов и небольшую сахарницу. Время от времени Джованна берет дольку, макает ее в сахар и кладет в рот.

Донна Чичча помогает Джованне переодеться и говорит ей, как всегда, прямо:

– Что-то вы бледны… Я видела, вы съели примерно столько, сколько ест маленький Винченцо, когда болен. Где же ваше благоразумие? Малыш не вырастет, вы и себе, и ему вредите.

– Мне не под силу съесть всю тарелку. Кстати, ужинать я не буду, слишком устала.

– Есть в меру должен каждый христианин, донна Джованна, – вздыхает донна Чичча, и крепко сжимает запястья Джованны, заставляя смотреть ей в глаза. – Не пристало замужней женщине капризничать, как ребенку. У вас есть муж, он вас уважает, немногие женщины могут этим похвастать. У вас два сына, два ясных цветика. Сколько раз я вам говорила: не привередничайте из-за еды, не гневите Господа!

Джованна кивает, не поднимая головы. Она знает, что донна Чичча права, что не стоит гневить Господа, но это сильнее ее.

– Он не знает, каково мне, – говорит она так тихо, что донна Чичча, которая помогает ей снять юбку, вынуждена склониться еще ближе, чтобы расслышать. – Мой муж – лучше всех. Но… – Джованна замолкает, потому что за этим «но» кроется боль, которая никогда не покидает ее, тень, в которой едва различимы призраки, имени которым нет. Одиночество, холодное, как стекло.

Донна Чичча воздевает к небу глаза, складывая платье.

– У вас есть все, чтобы жить и радоваться, а вы не рады, вот о чем я толкую. Муж есть муж, женские дела ему непонятны, безразличны. Ваш долг – быть примерной женой, думать о детях. Вы замужем за важным человеком, не может он вечно сидеть у вашей юбки.

– Вы правы, – вздыхает Джованна.

Донна Чичча смотрит на нее недоверчиво, но с пониманием.

– Позвать горничную, чтобы помогла вам помыться и укладываться спать?

– Нет, спасибо, донна Чичча, я сама.

– Ну, как хотите… – отвечает та едва слышно и идет на кухню сказать, что хозяйка не будет ужинать.

Джованна устало прислоняется к дверному косяку. В позолоченном зеркале отражается ее силуэт – хрупкое тело, почти невидимое в нижней сорочке. Сегодня она была в шелковом платье, сшитом для нее в Париже, кремового цвета, с воротником и манжетами из валансьенского кружева. Надела колье и серьги из жемчуга с бриллиантами – свадебный подарок Иньяцио.

Все похвалили ее наряд. Иньяцио лишь посмотрел и одобрительно кивнул, а затем продолжил разговор с Аугусто. Как будто она просто выполнила свой долг.

Долг. Это слово ее преследует. Она должна хорошо есть, потому что надо иметь силы и рожать детей. Должна выглядеть безупречно, потому что обязана соответствовать семье, в которую попала. Должна хорошо говорить по-итальянски и знать иностранные языки.

В личной жизни она должна оставаться в тени и мириться со всем, потому что так полагается хорошей жене, потому что это и есть брак: ублажать мужа, молча ему повинуясь. Так она и делала, начиная с их первой ночи. Вела себя смиренно, покорно, следуя стыдливым советам матери: закрыть глаза и стиснуть зубы, если почувствует боль. Молиться, если будет страшно.

Но он был таким страстным и внимательным, что она до сих пор краснеет, вспоминая об этом. Ночная сорочка и молитвы полетели на пол, а он овладел ее телом и подарил такие ощущения, о которых она и не подозревала.

Так было в первые годы, но после рождения их первенца Иньяцио хотел ее все реже и без прежней страсти. Как будто и она стала долгом, обязанностью, которую нужно выполнять, а не женой, с которой делишь постель, тело и душу.

Сначала она думала, что у него другая женщина. Но после рождения Иньяцидду поняла, что все мысли Иньяцио заняты семейным делом. Соперница у нее была, ее звали «дом Флорио».

К тому же Джованна родила ему двух сыновей, продолжение рода обеспечено, так что…

Она пыталась поговорить об этом с донной Чиччей, но та лишь пожала плечами.

– Все лучше работа, чем женщина. И потом, у вашей свекрови такая же судьба, сколько она терпела, бедняжка! Перво-наперво – дом Флорио, а уж потом она и дети.

Вот только Джованна не Джулия. Ей нужен муж.

Иньяцио тоже не ужинает. Просит принести чашку черного чая и продолжает просматривать бумаги из ароматерии на виа Матерассаи. Доход от нее теперь не тот, что раньше, несколько раз он даже подумывал от нее избавиться, но в итоге приверженность традициям и семейным корням взяла верх. И суеверие: это лавка отца, а прежде она принадлежала деду и брату деда, которых Иньяцио не знал. Это часть их истории, как и кольцо, которое он носит на безымянном пальце под обручальным кольцом.

Он гасит свет, выходит из кабинета. Зевает. Возможно, ему удастся сегодня уснуть.

Слуги молча проходят по комнатам, гасят свет, ставят экраны у каминов – поленья догорают, тихо рассыпаясь в прах. Запираются двери.

Ночной дозор охраняет дом. Иньяцио не видит стражников, но как будто слышит их шаги – взад и вперед по саду. Он не может привыкнуть к этому «неизбежному» присмотру: в детстве он спокойно бегал по всему Палермо, от виа Матерассаи до Аренеллы. Теперь все изменилось.

Богатство притягивает беды.

Поднимаясь по лестнице, он снимает пиджак, ослабляет галстук. Проходит мимо комнаты матери – она наверняка спит. Мать все больше устает, с каждым днем слабеет. Надо попробовать убедить ее остаться жить в Оливуцце.

Доходит до детских, заходит в комнату Иньяцидду, приближается к кроватке. Сын спит, прижав ручку к губам. У него тонкие черты лица, как у Джованны, он очень подвижный, ему нравится быть на виду. Потом Иньяцио идет в комнату к Винченцино – тот спит, приоткрыв рот, закинув за голову руки. У него волнистые, как у отца, волосы; худенькое тело неприметно под одеялом. Иньяцио гладит сына, тихо выходит из комнаты. Интересно, кто родится – мальчик или девочка? Я бы хотел девочку, думает он с улыбкой.

Иньяцио доходит до своей спальни, там на табурете дремлет Леонардо, – но в доме все зовут его Нанни, – камердинер, нанятый по настоянию Джованны. Иньяцио трясет его за плечо:

– Нанни…

Невысокого роста, крепко сложенный, с густой копной черных волос, Леонардо вскакивает:

– Дон Иньяцио, я…

Тот останавливает его.

– Шел бы ты спать. Я покуда в состоянии раздеться сам, – говорит он с заговорщической улыбкой. Со слугами Иньяцио разговаривает на диалекте, чтобы они не чувствовали неловкости. Домашняя дипломатия.

– Что-то я сегодня умаялся, ждал-ждал вас, и вот… – кланяется Леонардо.

– Будет тебе, ступай, ложись. Завтра утром встаем в пять.

Камердинер, шаркая ступнями, исчезает за дверью, лепеча оправдания.

Иньяцио потягивается, снова зевает. Задергивает жаккардовые гардины, бросает на кресло пиджак, снимает жилет, ботинки, падает на кровать и закрывает глаза.

Сообщник усталости, всплывает воспоминание. Настолько явственное, словно в настоящем, оно затмевает все вокруг. Иньяцио кажется, вот он, снова юный, двадцатилетний, и на него не давит груз ответственности.

Марсель.

Цветет акация, на землю брошено покрывало. Запах свежескошенного сена, стрекот цикад, тепло. Солнечный свет проникает сквозь листву, ветер качает ветви. Его голова лежит у нее на коленях. Она гладит его волосы. Он читает книгу, потом берет ласкающую его руку, подносит к губам. Целует ее…

Стук в дверь.

Иньяцио открывает глаза. Солнце, тепло, цикады сразу исчезают. Он снова в Оливуцце, в своей комнате, окончен праздник, который утомил его больше, чем день работы.

Он садится на кровати.

– Входите.

Это Джованна.

Она в кружевном капоте, волосы заплетены в косу, совсем девочка – на вид ей не дашь двадцати одного года. Несмотря на внешнюю хрупкость, она сильная женщина, она предана ему душой и телом, она влила в их семью новую, благородную кровь.

Джованна – надежный тыл, правильный выбор, спокойная жизнь, соответствующая статусу Флорио, представителям новой аристократии, опирающейся на капитал, на власть, на социальный престиж.

Она – мать его детей.

Вот о чем нужно думать, упрекает он себя. А не о том, что не можешь иметь. Никогда не смог бы иметь.

– Ты доволен сегодняшним днем? Все прошло хорошо, не так ли? – Джованна стоит посреди комнаты.

Он кивает. Он все еще далеко, в плену воспоминаний, и не может этого скрыть.

Джованна подходит, обхватывает руками его голову.

– Да что с тобой? – В ее голосе недоумение. – Я хотела поговорить о твоей матери. Меня тревожит, что она все меньше ест и ходит с трудом. Это нехорошо. Ты тоже этим обеспокоен?

Иньяцио качает головой, притягивает Джованну к себе, целует ее в лоб. Проявление нежности.

– Так, думал о разном.

– О работе? – настаивает Джованна, отстраняясь, чтобы посмотреть на него.

Иньяцио, как всегда, невозмутим.

– Ну да.

Он не хочет, не может прибавить к этому ничего, его пожирает чувство вины. Эта женщина любит его всем своим существом и отчаянно надеется на взаимность. Но какая-то его часть по-прежнему – и всегда – будет связана с воспоминаниями. Воспоминаниями, проникшими в саму его кровь. Биение каменного сердца эхом отдается рядом с сердцем из плоти.

Он кладет руку ей на грудь, ищет ее губы. Поцелуй теплый, и это тепло согревает его, превращается в желание.

– Джованна… – бормочет он.

Она отвечает ему, обнимает, притягивает к себе.

По телу Иньяцио проходит дрожь.

– Ты думаешь, еще можно? С ребенком…

Она улыбается, снимает с него рубашку.

Они занимаются любовью спешно, жадно припадая друг к другу.

После Иньяцио проваливается в глубокий, без сновидений, сон.

После Джованна грустит о любви. И о том, что ей никогда не догнать Иньяцио в мире его теней.

На праздник Богоявления семья вновь собирается в гостиной виллы в Оливуцце: взрослые поздравляют друг друга, дети радостно кричат, получив подарки. На столе после трапезы остаются цукаты, сухофрукты и немного ликера.

Слишком шумно, думает Иньяцио. Ему нужно поговорить о делах с Франсуа, мужем Джузеппины, а в гостиной это никак невозможно. Он приглашает зятя пройти в кабинет, и когда за ними закрывается дверь, в тишине у обоих вырывается вздох облегчения.

– Эти семейные обеды порой просто невыносимы! – скороговоркой говорит Франсуа, мешая итальянский, французский языки и сицилийский диалект. Он хорош собою, с подкрученными усами и ясными, добрыми глазами. Иньяцио нравится зять, он знает, что Франсуа искренне любит его сестру Джузеппину.

– Ты в курсе, что я приехал в том числе и по делам. Нужно было завезти кое-что в Палермо, в магазин к отцу, а также взыскать долги, которые… Кстати, могу ли я оставить на хранение в вашем банке несколько векселей?

– Безусловно. – Иньяцио наливает ему бокал марсалы, наполняет свой. – Хотел тебя спросить: есть ли новости об аренде складов в Марсельском порту?

Франсуа разводит руками, капля ликера падает ему на палец.

– Я нашел два. Оба подходят, хотя тот, что больше, расположен чуть дальше.

Иньяцио кивает. Иметь склад прямо в порту означает существенно сэкономить время и деньги.

– Как только вернусь в Марсель, передам все указания твоим поверенным. – Франсуа вздыхает. – Я хотел бы уехать как можно скорее, беспокоюсь о mon petit, малыше Луи. Нужно найти для него хорошего доктора. Здесь у вас хорошие доктора? Винченцино показался мне немного слабым…

– Да, к сожалению. У него часто бывает жар, здоровье не слишком крепкое. Теперь вот простудился, кашляет…

– Ах, какая незадача! Бедный малыш! К счастью, Жозефин, твоя сестра, с Луи не одна. У нас гостит Камилла Мартен Клермон.

Иньяцио не отрывает взгляда от стакана.

– Ты ведь знаешь, что она теперь Клермон, да? Она снова вышла замуж. За адмирала, хорошего человека.

Иньяцио вдруг кажется, что голос Франсуа доносится издалека.

– Да… – бормочет он. – Кажется, это было в начале 1868 года.

– Да. Ей не было и двадцати, когда она овдовела. Детей у них не было, и даже сейчас они, кажется, не могут их иметь. Она много страдала, но, похоже, смирилась… – Франсуа пожимает плечами и допивает марсалу. – Жизнь бывает очень несправедлива. Счастье так мимолетно на этой земле, – заключает он с досадой. В его голосе звучит грусть. Или косвенный упрек?

Иньяцио крепко сжимает толстостенный бокал из хрусталя. С усилием поднимает голову, напустив на себя безразличие, кивает.

И тут – удивительное дело – лицо Франсуа смягчается, печаль – или упрек? – исчезает.

– Когда я сказал, что еду в Палермо, она попросила передать тебе привет.

Иньяцио тяжело вздыхает.

– Я понимаю, – бормочет он.

Но не хочет ни понимать, ни знать, ни помнить.

Он проводит рукой по затылку, массирует затекшую шею. Опускает голову. Вздох, который не должен вырваться, давит ему грудь. Воспоминания не дают покоя.

Он, владелец литейного завода, винного производства, банка, десятков домов, флота из пятидесяти кораблей, – он боится встретиться взглядом с зятем. Но все-таки поднимает голову и смотрит на Франсуа.

– Передай и ей мой поклон.

Больше не может, не имеет права ничего сказать. Он должен жить настоящим.

Февраль 1872 года принес холод в мягкую сицилийскую зиму. Иньяцио вдруг замечает это, выходя из кареты, остановившейся у кладбища Санта-Мария ди Джезу, у подножья горы Грифоне: дыхание вылетает изо рта облачками пара.

Палермо далеко. Здесь только зелень и тишина. Серый зимний свет просачивается сквозь облака. Шум дождя, запутавшегося в ветвях недавно посаженных кипарисов, капли на листьях апельсиновых деревьев ненадолго отвлекают его от мрачных мыслей, сопровождавших на протяжении всего пути к кладбищу.

С годами пустота, возникшая после смерти отца, заволоклась пеленой суеты, но осталась глубокая печаль. Иньяцио считал, что научился с этим жить, что обрел покой в смирении и труде. Он продолжал мысленно разговаривать с отцом, хранил верность их маленьким совместным ритуалам, таким как послеобеденное чтение местной газеты «Джорнале ди Сичилия». И перенял привычку отца по утрам пить кофе в рабочем кабинете, в полном одиночестве.

И все же…

Однажды ноябрьским вечером, примерно год назад, его мать пошла спать, и он рассеянно попрощался с ней, поцеловав в лоб.

На следующее утро Джулия не проснулась.

Она умерла во сне. Ее доброе сердце перестало биться. Она ушла так же тихо, как и жила.

Под маской боли в Иньяцио кипела ярость. Как же так? Это несправедливо, она отказала ему в возможности проститься с ней, подготовиться к ее уходу. Он так и не сумел отблагодарить мать за все, что она для него сделала: за хорошие манеры, которые она привила ему, за ровный нрав, который передался ему, за чувство уважения к другим, которое он у нее перенял. Преданность делу, самоотверженность, решимость Иньяцио взял от отца. Все остальное, в том числе умение справляться с жизненными трудностями, все, что делало его мужчиной, было подарком Джулии. И – он понял это, лишь когда ее не стало, – подарком была даже та единственная, тихая, но твердая любовь, которую она испытывала к отцу.

Мать умерла в тот самый день, когда умер отец. Все, что от нее осталось, – призрак, готовый растаять в свете дня. Пустая оболочка. И вот наконец свет пролился. И вместе с ним пришел покой.

Ибо если отец был морем, она была утесом. А утес не может без моря.

Иньяцио представляет, что сейчас они вместе, где-то там, у небесной виллы «Четыре пика». Отец смотрит на море, а мать опирается на его плечо. Она поднимает голову, на ее губах играет легкая улыбка; отец поворачивается к ней, склоняет голову к ее голове. Они молчат. Просто стоят рядом.

В горле у Иньяцио комок. Он не знает, откуда этот образ – детское ли воспоминание или утешение, которое дарит ему рассудок. Это не важно, говорит он себе, подходя к могиле родителей. Где бы они ни были, главное, они вместе, они обрели покой.

Вот и склеп. Монументальная постройка в окружении памятников и захоронений представителей палермской знати. Город мертвых Санта-Мария ди Джезу – отражение города живых.

У ворот Иньяцио видит Джузеппе Дамиани Альмейду и Винченцо Джакери. Они о чем-то говорят, в тишине их голоса перекрывают щебетание птиц, обитающих в кипарисах. Альмейда и Джакери не сразу замечают Иньяцио.

– Вся недвижимость, которую он купил за последнее время, оформлена на компанию «Почтовое пароходство». Вы понимаете, зачем ему это? – Дамиани Альмейда поднимает воротник – холодный влажный воздух пробирает до костей.

– Специи его больше не интересуют. Он объявил об этом сразу после смерти отца, но…

– И я объяснил почему: времена изменились, – негромко произносит Иньяцио.

Мужчины удивленно поворачиваются к нему.

Иньяцио вспоминает о подвалах Марсалы, о производимом там крепленом вине, которое развозится по всей Европе. О своих пароходах, которые перевозят товары и пассажиров по всему Средиземноморью, в том числе и в Азию, и в Америку.

– Есть люди богатые, и есть те, кто пыжится, пытаясь продемонстрировать несуществующее богатство, – добавляет он.

– Вы правы. Кто же сегодня не хочет казаться богачом? – пожимает плечами Дамиани Альмейда.

– А когда было иначе? Люди любят потешить свое самолюбие, пустить, так сказать, пыль в глаза. – Джакери опирается на трость: в последнее время из-за ноющей боли в бедре ему тяжело ходить. – Прежде вконец обнищавшая знать лезла из кожи вон, а сегодня всякий стремится к богатству и власти.

Джакери смотрит по сторонам: надгробия со звучными именами чередуются с неприметными плитами. Буржуазия рядом с аристократией, роскошные склепы рядом со скромными могилами, скромными не по своей воле – из-за нехватки денег. Смерть избавила от всех притязаний тех, кому пришлось продать даже гвозди из стен, чтобы выжить, тогда как пышные захоронения новоявленных буржуа на кладбище Санта-Мария ди Джезу, на других городских кладбищах, в том числе и самом большом, Санта-Мария деи Ротоли, олицетворяют добытое трудом богатство.

– И чем дальше, тем это более очевидно. Все меняется. Мы видим, что происходит в Европе. Есть такие, кто хочет доказать, что они – хозяева мира, а у самих добра – от жилетки рукава. – Дамиани Альмейда спускается по ступеням, отделяющим часовню от склепа, где недавно похоронили Джулию, достает из кармана связку ключей. Взвешивает их на ладони, протягивает Иньяцио: – Вот, это ваши.

Иньяцио сжимает в руке ключи. Железные, большие, тяжелые. Как наследство отца.

Он стоит перед дверью семейной усыпальницы. Ключ поворачивается в замочной скважине. На полу остатки штукатурки и следы ботинок.

В глубине склепа – большой саркофаг из белого мрамора. Винченцо Флорио, отец Иньяцио, высечен из мрамора почти как бог – в тоге поверх обычной одежды. Мать похоронена в нише за саркофагом. В смерти она также скромна, как и в жизни.

Иньяцио в склепе один. Кладет руку в перчатке на саркофаг, гладит его. Холодный мрамор молчит, но где-то в душе Иньяцио чувствует присутствие отца, присутствие родителей. Мягкое тепло разливается в груди.

Он делает все возможное. Он старается. Ему не хватает их слов, их взглядов. Ты никогда не перестаешь быть ребенком, как не перестаешь быть родителем, если у тебя есть дети.

Он закрывает глаза, не в силах сдержать нахлынувшие воспоминания: вот вилла «Четыре пика», вот большая цитрусовая роща вокруг виллы на холмах в Сан-Лоренцо, где он бегает с сестрами; вот они играют перед портиком, вот уроки танцев, он танцует с матерью, она так неуклюже двигается, что постоянно наступает ему на ноги, но очень рада, смеется, откинув голову назад; танцмейстер морщится, сестры Анджелина и Джузеппина, недовольные дуэтом, закатывают глаза. И еще: отец кладет руку ему на плечо и тихо говорит, объясняя, как лавировать среди акул в политике…

Внезапно перед ним возникает лицо в обрамлении белокурых локонов.

Иньяцио не мог ни с кем о ней говорить. Только Джузеппина знает. И не исключено, что Франсуа тоже что-то знает.

Нет, поправляет он себя. Еще один человек знал.

Мать. Она спросила однажды, действительно ли он хочет жениться на Джованне, и он ответил, что да, что не может поступить по-другому.

Ты не только знала, ты понимала всю мою боль, мама.

Рана, которая никогда не перестанет болеть. Отречение… слишком дорогая цена за то, чтобы отец считал его настоящим Флорио. Иньяцио молча согласился, он никогда не обсуждал это с родителями.

Сейчас он понимает, что с матерью его связывает еще одна нить: они оба отреклись от какой-то части себя ради дома Флорио, который должен не просто работать, он должен процветать. Мать пожертвовала любовью и чувством собственного достоинства ради того, чтобы Винченцо мог безраздельно отдаться делу. А он, Иньяцио, пошел дальше, отказавшись от любимой женщины ради того, чтобы деловые контакты Флорио завязались там, куда путь Винченцо был заказан: сначала в аристократических салонах Палермо, а затем и при дворе Савойского королевского дома. Ведь дворяне Сицилии, в жилах которых течет арабская, норманнская и французская кровь, убеждены, что они – потомки олимпийских богов, а значит, и Флорио должны стремиться на этот Олимп.

Так и вышло.

Но бывают дни, а особенно ночи, когда амбиции отступают.

И тогда Иньяцио погружается в воспоминания о Марселе и думает, что это был самый счастливый период в его жизни: он видит себя двадцатилетним, вспоминает запахи, звуки загородного дома, аромат роз, дамского мыла, чувствует рядом с собой обнаженное женское тело.

Настоящее проклятие – не сознавать счастья, пока оно с тобой, и оценить его тогда, когда от него остается лишь эхо.

Иньяцио смотрит на могилу матери: Джулия Ракеле Порталупи, в замужестве Флорио. Женщина, которая знала все, которая всегда была рядом, которая любила, ничего не требуя взамен, которая всегда держалась на полшага позади.

Он назвал дочь, родившуюся в июне 1870 года, ее именем. Джулия Флорио. Его крошке сейчас полтора года.

Иньяцио слышит шаги за спиной, оборачивается.

Джакери улыбается – в этой улыбке утешение, не облекаемое в слова.

Иньяцио ничем не выдает своих мыслей.

– Работа сделана хорошо, – тихо говорит он. – Но могли бы почистить ступени…

Он прикасается к надгробию Джулии, подносит пальцы к губам и передает поцелуй холодному камню, затем осеняет себя крестным знамением. Джакери тоже крестится.

Дамиани Альмейда, заложив руки за спину, ждет их снаружи. Все трое идут к выходу, садятся в экипаж.

Иньяцио первым нарушает тишину:

– Надеюсь, вы простите меня, что я попросил вас сюда приехать, но я лично хотел осмотреть часовню после похорон матери.

– Вы довольны результатом?

– Очень, дорогой инженер.

Иньяцио забрасывает ногу на ногу, пальцы сплетены на колене, смотрит в окно. В небе за серыми рваными облаками появляются голубые просветы.

– Хотел поговорить с вами вот о чем: я думаю возобновить одно дело отца.

– Какое именно, скажите на милость? – Джакери морщит лоб. – Ваш отец много экспериментировал, было трудно уследить за всеми его идеями.

– Ваша правда. Я имею в виду текстильную фабрику, которую он хотел открыть в Марсале, рядом с винодельней. Но руки так и не дошли… – Иньяцио внимательно смотрит на Джакери. – Я слышал, что адвокат Морвилло занимается переработкой хлопка на своей маленькой фабрике здесь, в Палермо, и ищет партнеров. Он умный человек, работал в Министерстве образования. Мне нравятся его свежие идеи по организации производства… Постарайтесь выяснить его намерения, аккуратно, как вы умеете.

Джакери кивает.

– Он хочет перерабатывать хлопок, но это безумие. Неаполитанская конкуренция слишком сильна.

– Конечно, это безумие: хлопок с Сицилии отправляется для прядения в Неаполь или даже на север, в область Венето, а затем возвращается сюда для продажи. Его себестоимость вырастает неимоверно, лучше уж покупать английские или американские ткани. Но если мы можем повернуть ситуацию в свою пользу, отчего бы этим не заняться?

– Хорошо. Я все выясню.

Дамиани Альмейда смотрит на Иньяцио и молчит. Он восхищается этим человеком и опасается его. Иньяцио ничем не уступает отцу: как говорится, яблоко от яблони недалеко падает. В нем чувствуется внутренняя сила и отчаянная решимость, скрытая хорошими манерами. Но Дамиани Альмейда знает: иногда любезность опаснее, чем грубость.

– Овощи, тушенные со сливочным маслом и слегка перченые, да, и кролик по-провански, – диктует Джованна. Донна Чичча старательно пишет, высунув кончик языка. – Из вина… подойдет «Аликанте», – заключает Джованна. Она хочет встретить Иньяцио в домашней уютной обстановке, где все заранее продумано до мелочей.

Донна Чичча складывает листок, велит горничной отнести его на кухню, потом переводит взгляд на Джованну и удовлетворенно кивает, оценивая ее черное платье с лиловыми вставками. Прошло всего три месяца со дня смерти Джулии, и траур еще продолжался в доме Флорио.

– Душенька моя, загляденье!

На лице Джованны появляется робкая улыбка. Она знает, что это неправда, что она далеко не красавица, но эта невинная ложь ей приятна. Донна Чиччиа обнимает ее за плечи.

– И не подумать, что раньше вы всего-то боялись. А какой стали отличной хозяйкой, и ви́на-то подбирать умеете!

– Ма… ма-ма…

Это малышка Джулия. Кормилица протягивает ребенка Джованне, и та улыбается, целует розовые щечки. Малышка хватает ее палец, тянет в рот.

– Моя красавица, сердечко мое, – щебечет Джованна, щекоча носом носик малышки, а та пытается ухватить маму за прядь волос. – Жизнь моя, любовь моя!

Донна Чичча смотрит на них, и на сердце у нее становится легче. Она так молила Господа – и не только Его – о том, чтобы ее крошка обрела душевный покой. Да, Джованна – ее крошка, не госпожа, потому что донна Чичча стала ей вместо матери, растила ее, всегда была рядом. Как она изменилась после замужества, размышляет донна Чичча, складывая сорочку, брошенную в изножье кровати. Ее крошка всегда была такой раздражительной, неуверенной в себе, ела так мало, будто хотела истаять, исчезнуть. Будто отказывала самой себе в существовании. А теперь она прекрасная мать и жена. Она даже немного поправилась, стала женственней. Ее крошка обрела покой или попросту смирилась? Донна Чичча не знает. Конечно, отношения у них с Иньяцио ни в какое сравнение не идут с отношениями другой пары, которую донна Чиччиа знает давно – имеются в виду родители Джованны, – у тех все ограничивалось взаимным безразличием. Разница между спокойствием Иньяцио и нервозностью Джованны казалась непреодолимой. Донна Чичча это сразу поняла, но надеялась, что все у них сгладится. Поэтому она молча наблюдала, выслушивала Джованну, утешала ее, вытирала ей слезы, как мать.

Джованна еще раз целует Джулию и передает ее няне.

– Скажите Винченцино и Иньяцидду, чтобы садились заниматься, сейчас придет учитель музыки. Я зайду к ним чуть позже.

Няня выходит из комнаты. Отвернувшись, донна Чичча начинает складывать лифы и хмурится. Мальчишки дома Флорио резвятся, как и все дети, но если Винченцино выслушивает замечания и всегда извиняется, то Иньяцидду не реагирует даже на шлепки.

– Ишь, сорванец… – вырывается у нее шепотом.

– Что вы сказали? – переспрашивает Джованна.

– Думала о господине Иньяцидду. Вот уж непоседа!

– Муж говорит, он еще мал…

– Воспитывать надо, пока поперек лавки лежит… – качает головой донна Чичча.

– Вырастет – остепенится, вот увидите, – отвечает Джованна, открывая шкатулку с драгоценностями, чтобы выбрать серьги. Кое-что – топазы, жемчуг, изумруды – досталось ей от Джулии. Почти всё унаследовали дочери, но Джованна не в обиде: эти украшения не слишком ей по душе, она находит их старомодными, а оправу слишком тяжелой. И они совершенно не годятся для траура. В итоге она выбирает длинные жемчужные серьги с ониксом.

– Интересно, что бы сказала на это моя свекровь? Кажется, Джузеппина и Анджелина в детстве были куда беспокойнее Иньяцио. – Джованна вздыхает. – В последнее время с ней было нелегко говорить… Вечно стояла у окна, смотрела на улицу, словно ждала кого-то…

– Это он ее звал, – донна Чичча испуганно крестится. – Как-то накануне… она попросила меня оставить свет, сказала, муж придет. Я-то, грешным делом, подумала, что у бедняжки ум за разум зашел… Но когда Господь ее забрал, тут-то я и смекнула.

Джованна крепко сжимает губы. Ей не хочется продолжать эту тему.

Она садится за журнальный столик, разбирает почту. Приглашения на ужин, на торжественный прием, присланные из вежливости – все знают, что Флорио по-прежнему в трауре, – но много и соболезнований. Надо же, все еще приходят, думает Джованна, вскрывая конверты, а донна Чичча тем временем достает корзину с вышивкой, которую они заканчивают.

Деловой партнер Винченцо, который только сейчас узнал новость; двоюродный брат, живущий в Калабрии, чье имя она вспоминает с трудом; поставщик, который рассыпается в извинениях за задержку, был очень болен и не…

А потом…

Из Франции, конверт из плотной бумаги, адресованный Иньяцио. Интересно, как он здесь оказался? – удивляется Джованна, вертя конверт в руках. Красивый, аккуратный почерк, не то что на других посланиях. Она откладывает было конверт в сторону, но тут же снова берет его в руки. Несколько секунд колеблется. Потом вынимает из волос шпильку и использует ее вместо ножа для бумаги. Иньяцио не будет возражать, если…

У Джованны перехватывает дыхание.

Ни один партнер, ни один родственник, ни один друг так не напишет. Ни один мужчина, поправляет она себя. Не в таком тоне. Не таким аккуратным почерком. Не на такой дорогой бумаге.

Твоя боль – это моя боль, помни об этом.

Только женщина могла написать это.

И только мужчине, с которым она была близка.

Мужчине, которого она любит.

Джованна встряхивает головой. Фразы, взгляды, жесты. Молчание.

Воспоминания теснятся в голове. Слова внезапно приобретают иной смысл.

Нет.

Она вскидывает голову и вздрагивает, увидев в зеркале свое отражение. Ее глаза – огромные, пустые, темные, как будто в них опрокинута ночь.

Донна Чичча все еще возится с нитками. Она ничего не заметила.

Джованна переводит взгляд на конверт. Она хочет, имеет право знать.

Почтовый штемпель плохо читается. Джованна поворачивается к окну. Марсель. Значит, письмо из Марселя. Возможно, Джузеппина и Франсуа знают эту женщину. Ей приходит в голову написать Джузеппине, с тем чтобы спросить у нее, но она гонит от себя эту мысль.

Спросить о чем?

Не выставляй себя на посмешище, – суровый внутренний голос смутно напоминает ей голос матери.

Джованна разглядывает конверт, нюхает его. Вроде бы от него исходит слабый аромат цветов. Возможно, гвоздики. Или это ей только кажется. Она не знает.

Руки немеют, желудок сжимается, как будто живет собственной жизнью, и на нее разом обрушивается прежнее смятение. Прочь еда, прочь эмоции.

Она закрывает глаза и ждет, что тошнота отступит.

Страхи, безымянные страхи вновь оживают и с новой силой атакуют ее.

Конверт падает на колени – пятно цвета слоновой кости на черной юбке. Кажется, оно источает погибель.

Мое сердце плачет вместе с тобой.

– Идите к детям, донна Чичча, – говорит Джованна твердым голосом. – Мне нужно ответить на письма. Я приду позже.

Она встает, держа в руках конверт, и, сама того не замечая, сминает его.

Не дожидаясь ответа донны Чиччи, Джованна идет в спальню Иньяцио. Судорожно вертит головой, кровь стучит у нее в ушах. Ей вспоминается другое утро, другой траур. Резким жестом она распахивает шкаф.

Привлеченный шумом, на пороге появляется Нанни, камердинер.

– Кто это? – робко спрашивает он, потрясенный тем, что хозяйка роется в одежде мужа.

Она поворачивается и ледяным голосом шипит:

– Пшел прочь!

Камердинер отступает за дверь.

В Джованну словно вселился бес: она шарит между рубашками, кидает на пол домашние халаты, ощупывает карманы брюк.

Внезапно она замирает, почувствовав головокружение. Трет виски.

Нет, так нельзя. Такое поведение ее недостойно. Но что же делать, как сдержаться, если человек, который научил тебя любить, ради которого ты изменилась, приняла себя такой, как есть… этот человек носит в своем сердце другую?

Она закрывает глаза: надо остыть. Нет, жизнь ее мужа проходит не здесь. В этой комнате он лишь переодевается и спит. Все свое время он проводит в кабинете. Там у него хранится все важное.

И тогда Джованна бежит, со всех ног, как никогда в жизни не бегала. Бежит вниз по лестнице, в кабинет. Привлеченные шумом, из дверей детской выглядывают Винченцино и Иньяцидду и удивленно смотрят Джованне вслед: им невдомек, почему мать в таком отчаянии. Винченцино кашляет, вопросительно смотрит на Иньяцидду, но тот лишь пожимает плечами.

Джованна распахивает дверь кабинета. Здесь она впервые: это место деловых встреч, сухих слов, бумаг и сигарного дыма. Замерев на мгновение, она видит, как из полумрака проступают контуры массивной мебели: книжный шкаф позади письменного стола, настольная лампа в восточном стиле. Она подходит к столу и со злостью открывает ящики один за другим: перья, карандаши, какие-то журналы, испещренные цифрами. Листает – ничего интересного. Но в последнем ящике есть тайник.

В нем то, что она ищет. Шкатулка из палисандра и черного дерева с железной ручкой. На виа Матерассаи она лежала у Иньяцио в шкафу. Как-то Джованна спросила, что в ней, и он ответил кратко: «Воспоминания».

Руки у нее дрожат. Шкатулка гладкая, тяжелая, теплая на ощупь. Джованна ставит ее на стол: луч солнца высвечивает текстуру дерева.

Открывает.

Чувствует запах, похожий на тот, который, как ей показалось, исходил от конверта с соболезнованиями. Под потрепанным экземпляром «Принцессы Клевской» мадам де Лафайетт лежит стопка конвертов. Джованна вываливает их на кожаный бювар и со смесью любопытства и отвращения начинает перебирать. Бумага дорогая, плотная, а почерк тот же, женский. Одни даже не открыты, другие изрядно потрепаны. На всех стоит штемпель Марселя. Там же лежит выцветшая от времени голубая атласная лента.

На дне шкатулки – карточка с соболезнованиями, похожая на ту, что Джованна совсем недавно держала в руках. Она смотрит на дату, читает: по поводу смерти тестя.

Ярость вновь ослепляет ее.

– Кто эта женщина? – кричит в исступлении Джованна, хватает один из конвертов, пытается его открыть.

– Что ты здесь делаешь?

Голос Иньяцио как ушат холодной воды.

Джованна поднимает голову – на пороге стоит муж. Конверт чуть не падает из ее рук.

Иньяцио переводит взгляд с лица жены на открытую шкатулку, на бумаги, разбросанные на столе.

– Я спросил тебя, что ты здесь делаешь? – повторяет он, побледнев, хриплым, почти металлическим голосом.

Он закрывает дверь, бросает плащ на стул и подходит к столу. Медленно протягивает руку, берет скомканный конверт. Разглаживает его бережно, даже любовно. Но его лицо холодно, неподвижно.

Джованна теряет над собой контроль.

– Это… что? – шипит она, размахивая конвертом, который держит в руках.

– Дай сюда, – тихо говорит Иньяцио, его глаза прикованы к столу, на котором разбросаны конверты.

В этом шепоте – приказ. Джованна отрицательно качает головой, прижимая конверт к груди. Ее бледное лицо покрыто красными пятнами.

– Что это? – теперь тихо и с горечью повторяет она.

– То, что тебя не касается.

– Письма от женщины. Кто она?

Иньяцио поднимает на нее глаза, и сердце Джованны замирает.

Иньяцио – ее Иньяцио – всегда умел владеть собой. На все возражения он лишь пожимал плечами или отстраненно улыбался. Этот мужчина с землистым лицом, сжатыми зубами и гневно пылающим взглядом – не ее муж. Это чужак, объятый холодной неудержимой яростью.

Мысли Джованны мечутся, злые, испуганные, противоречивые. Какая же я дура! Зачем мне это? Затем, что я – жена? Разве он мне что-то должен? Нужно было порвать этот конверт и забыть. Нет, тогда пришлось бы лгать ему. Но все осталось бы по-прежнему! А теперь что мне делать, чтобы успокоить его? Но ведь он – мой муж. Я имею право знать, я столько лет жертвовала собой ради него! А если он выберет другую? Нет, это невозможно, ведь у нас Винченцино и Иньяцидду…

Она трясет головой: пусть замолчат эти голоса, разрывающие ее на части.

– Почему? – спрашивает она, тяжело вздохнув. Кладет конверт на стол, делает шаг к мужу. Это единственный вопрос, который она сейчас может – и хочет – задать:

– Почему ты никогда не рассказывал мне о той, другой? – В голосе ее слезы. – Неужели ты никогда не любил меня по-настоящему? Неужели ты думал только о ней, об этой француженке?

– С тех пор как я женился на тебе, никакой другой у меня нет.

Его голос снова обрел твердость, и выражение лица снова стало спокойным и отстраненным. Лишь небольшая гримаса кривит его губы, когда он складывает конверты в шкатулку. Но от Джованны не может ускользнуть, с какой нежностью он берет голубую ленту, кладет сверху книгу.

– Она лучше, чем я, да?

– Все в прошлом. Ты ни при чем, – отвечает Иньяцио, не глядя на нее. Он достает из кармана брюк связку ключей. Одним из них – маленьким, темным – запирает шкатулку. Крепко прижав ее к себе, идет к дверям.

– Это тебя не касается. Никогда больше не заходи в мой кабинет. Никогда.

Соль и песок под ногами. Ветер горячий, порывистый, свет яркий настолько, что заставляет щуриться. К запаху моря примешивается острый запах душицы. Иньяцио наклоняется, набирает горсть песка и ракушечника, пропускает через пальцы. Вообще-то это раскрошившийся туф – светлый камень, горная порода, заточившая в себе останки морских раковин и моллюсков, это настоящее сердце Фавиньяны. Сердце его острова.

Да, моего острова, говорит он себе с улыбкой, направляясь к краю утеса в бухте Буэ-Марино, откуда открывается великолепный вид на сушу и море. Внизу рабочие вырезают из туфа блоки, которые затем перетащат к берегу и погрузят на корабли, идущие в Трапани. Тонкая пыль поднимается в воздух и тут же оседает, прибиваемая ветром; карьеры туфа глубокие, более десяти метров. Добыча туфа наряду с рыболовством с незапамятных времен была основным занятием жителей острова, это верный источник дохода, ведь туф используется для строительства домов.

Да, это его остров: несколько месяцев назад он купил Эгадские острова у маркизов Рускони – братьев Джузеппе Карло и Франческо, и их матери, маркизы Терезы Паллавичини. Фавиньяна, Мареттимо, Леванцо и Формика. Последний остров как раз на полпути между Леванцо и Трапани. Иньяцио всем объяснил, что эта покупка на сумму два миллиона семьсот тысяч лир[2] даст хороший импульс производству тунца и что в качестве рабочей силы он будет использовать заключенных форта Санта-Катерина, к тому же на островах добывают туф, который можно выгодно перепродать. В общем, он тщательно изучил острова, оценил их реальный экономический потенциал и решился на покупку. Кроме того, он воспользовался тем, что острова были убыточными, и смог снизить цену.

Однако перед самим собой ему не нужно оправдываться.

Как его дядя, чье имя он носит, семьдесят лет назад с первого взгляда влюбился в Аренеллу, так Иньяцио сразу полюбил Фавиньяну: этот остров для него дороже, чем семейное дело, чем общественный статус, чем многое другое в жизни. Здесь все проблемы – трудности с добычей серы, рост таможенных пошлин – отступают далеко, да и семья тоже. Глаза Джованны, такие грустные и серьезные, становятся блеклым воспоминанием.

Здесь он хочет построить дом – по примеру отца, который построил дом в Аренелле. Но еще не время: тоннарой пока владеет Винченцо Драго, арендатор-посредник, или габеллотто на местном наречии. Иньяцио придется подождать, и только через три года, в 1877-м, он станет полноправным хозяином и завода, и острова.

Море внизу ревет и грохочет. Теплый порывистый ветер, капризный зефир, скоро переменится, это чувствуется, и тогда море успокоится. Обретет покой, как и он, Иньяцио, когда впервые ступил на этот остров.

Иньяцио прикрывает глаза, солнечный свет просачивается сквозь веки.

Он помнит, как впервые приехал сюда: ему четырнадцать лет, и отец, который в то время управлял тоннарой, взял его с собой. В воздухе стоял запах гниющего тунца, солнце играло на стенах домов, а Винченцо закатал рукава рубашки, сел на большой камень и разговорился с рыбаками, обсуждая на местном диалекте, где лучше ставить сети и в каком направлении дует ветер во время забоя тунца, маттанцы. Иньяцио не такой, как отец, – он приветлив, но держит дистанцию. Рыбаки Фавиньяны, однако, чувствуют в нем скрытую силу: это не высокомерие и не пренебрежение к ним, но спокойная внутренняя уверенность человека. Они почувствовали ее в то утро, когда Иньяцио без предупреждения появился в тоннаре. Маттанца закончилась несколько недель назад, настало лето, и, пока шло консервирование тунца, рыбаки занимались лодками и сетями.

Иньяцио долго беседовал с ними; не прерывал, даже когда речи их становились путаными, а диалект – трудным для понимания. Главное, он смотрел им в глаза, понимая их проблемы, ощущая их страх перед будущим, замечая сгустившиеся тучи неизвестности: с одной стороны, конкуренция с испанскими промысловиками, с другой – налоги, которые требуют «пьемонтцы». Он ничего не обещал, но его присутствие всех успокоило.

– Вы всем довольны?

От размышлений его отвлекает голос Гаэтано Карузо, одного из самых преданных работников, сына управляющего Иньяцио, который работал еще с его отцом. С Карузо тоже был долгий разговор, главным образом о планах Иньяцио модернизировать завод на Фавиньяне, заключить новые контракты.

– Да, очень. Хорошие люди здесь работают, благочестивые, – отвечает он, потирая ладони. На коже – тонкий слой каменной пыли.

– Вы знаете, чем их взять. Вы внушаете им уверенность, уважаете их, и они это чувствуют. Не просто командуете, как другие.

Карузо подходит ближе. У него худое лицо с угловатыми чертами и бородка, которую он имеет привычку теребить. Но сейчас он, поеживаясь, запахнул полы пиджака и скрестил на груди руки, а Иньяцио смотрит на море, подставив ветру лицо.

– Давным-давно, когда я был еще маленьким, мой учитель заставил меня перевести отрывок из Тита Ливия с притчей о Менении Агриппе. Знаете?

– Нет, дон Иньяцио, – отвечает Карузо.

– Вам, должно быть, известно, что в то время плебеи хотели получить равные с патрициями права, поэтому в знак протеста они покинули Рим. А Менений Агриппа вернул их обратно, рассказав им притчу о том, что произошло, когда руки вдруг перестали работать, завидуя желудку, который бездействует в ожидании пищи. Все тело слабело, поэтому конечностям пришлось примириться с желудком. – Губы Иньяцио чуть дрогнули, изобразив улыбку. – Наши работники должны чувствовать, что они важны. Еще мой отец об этом говорил. Заработная плата – не единственное их стремление. Прежде всего я должен показать, что для меня важен каждый из них, а для этого надо посмотреть им в лицо, каждому.

– Не всегда это легко, – соглашается Карузо.

– Да, верно. Здесь живут рыбаки, простой народ, они знают цену труда… Городские рабочие более требовательны, ищут повода не работать или работать меньше, требуют и требуют… еще и недовольны тем, что им дают. Вечная борьба. – Иньяцио мрачнеет, вспоминая рабочих литейного завода «Оретеа» и ткацкой фабрики, которую он открыл вместе с адвокатом Морвилло и которая, увы, приносит мало прибыли.

Он поворачивается спиной к морю. Экипаж ждет его неподалеку.

Карузо смотрит, как Иньяцио садится в повозку, которая тоже покрылась тонким слоем каменной пыли, как и всё здесь на острове, и, желая сделать ему приятное, говорит:

– Местные считают вас графом, знаете? И я не удивлюсь, если король…

– Я – фабрикант, синьор Карузо, – перебивает его Иньяцио. – Мой титул – это мой капитал. Только благодаря ему я приобрел почет и уважение.

Экипаж увозит Иньяцио от бухты Буэ-Марино, а его душа поет в унисон с ветром. Нет, ему не нужен титул князя, графа или маркиза Эгадских островов. Он счастлив тем, что владеет ими.

18 марта 1876 года, всего через два дня после объявления о том, что правительству удалось сбалансировать бюджет, к власти приходит «Левая» партия. 25 марта 1876 года главой нового кабинета министров становится Агостино Депретис. «Историческая левая» партия, состоявшая из представителей средней буржуазии, выступает за снижение налогового бремени и решительно настроена вести Италию курсом модернизации. Она будет руководить страной в течение двадцати лет, до 1896 года; в разное время правительство возглавят Агостино Депретис, Франческо Криспи, Бенедетто Кайроли и Джованни Джолитти.

«Исторические левые» заявляют о себе и в ряде сицилийских избирательных округов, но, вопреки предвыборным обещаниям, сложная ситуация на Юге остается практически без изменений. 3 июля 1876 года депутат Ромуальдо Бонфадини представляет правительству отчет Совета по расследованию ситуации на Сицилии, где в том числе рассматривается и вопрос мафии, «[которая] есть… развитие и совершенствование беспредела, служащего целям зла; это круговая порука, стихийная, жестокая, корыстная, которая, причиняя вред Государству, его законам и структурам, объединяет всех тех людей и те социальные слои, которые любят получать блага не от честного труда, но применяя насилие, обман и запугивание». Этот отчет не был опубликован полностью; лишь в 1877 году два молодых человека, представители «Исторической правой», Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, опубликуют независимый отчет, выполненный на основе «полевого» исследования сицилийского общества, под названием «Сицилия в 1876 году», где будут обозначены серьезные проблемы Юга Италии, включая коррупцию, клиентелизм, отсутствие эффективной аграрной реформы, и прежде всего «понятия о том, что закон превыше всего». В 1877 году комитет под председательством сенатора Стефано Ячини начал работу над фундаментальным трудом «Аграрный вопрос и условия жизни крестьянства»: с 1881 по 1886 год было издано пятнадцать томов, в которых описывалось тревожное положение итальянского сельского хозяйства, его общая отсталость и плохие условия жизни крестьян. Выводы, сделанные в этой работе, были проигнорированы правительством.

9 января 1878 года умирает первый король единой Италии, Виктор Эммануил II. Его преемником становится сын, Умберто I, женатый на своей кузине Маргарите Савойской. Консервативно настроенный (как и его супруга) король, однако, пытается завоевать расположение народа: взойдя на трон, первым делом он вместе с супругой и девятилетним сыном Виктором Эммануилом совершает поездку по итальянским регионам (17 ноября 1878 года в Неаполе анархист Джованни Пассаннанте совершит покушение на короля) и в дальнейшем посещает области, пострадавшие от стихийных бедствий (наводнение в Венето в 1882 году, эпидемия холеры в Неаполе в 1884 году).

7 февраля 1878 года умирает папа Пий IX. Хотя новый папа, Лев XIII, кажется более открытым к диалогу, разрыв Ватикана с итальянским государством еще долгое время будет накладывать отпечаток на жизнь страны.

Чиурма, сарпату, кьюммо, каммара, коппу, бастардедда, римиджиу.

Слова из диалекта, на котором до сих пор говорят на Фавиньяне – острове, по форме похожем на бабочку; в этих словах – отголоски минувшего времени и тяжелого труда.

Зимой конопатят почерневшие суда, чинят и укрепляют сети. Когда готова тоннара – плавучее сооружение для ловли тунца – в мае, после праздника Креста Господня, в соответствии с указаниями раиса опускают якоря. Раис определяет координаты, учитывая розу ветров и морские течения, и призывает на помощь Святое Распятие, Богоматерь Розария, Святейшее Сердце и главного заступника – святого Франциска из Паолы, покровителя мореплавателей и рыбаков. Повелитель тоннары – раис, он же глава чиурмы – команды, состоящей из рыбаков-тоннароти, вся жизнь которых, с детства и до самой смерти, связана с тунцовым промыслом.

Раис читает ветра и воды, командует а калата и у сарпату, установкой и разборкой тоннары.

Вместе с якорями на дно опускают кьюммо и русацци, цепь, утяжеленную кусками туфа из каменоломен Фавиньяны, чтобы обеспечить устойчивость исулы – острова, системы сетей, разгороженных на каммары – так называемые комнаты. Когда тунец заходит в них и начинает изо всех сил бороться за жизнь, сети нередко рвутся, а канаты натягиваются.

Остров – целый коридор, разделенный на комнаты: тунца гонят к входу в первую, насса, с помощью длинной, высокой сети, которая преграждает путь. «Двери» сделаны из сетей, поднимаемых вручную, а внизу, на дне, нет никаких сетей. Единственная комната, где сети поставлены с пяти сторон, это коппу – комната смерти. Пройдя через комнаты, тунец заходит в бастардедда – прихожую коппу. Когда наконец поднимается последняя «дверь», тунец, обезумев от того, что кругом сети, ныряет в комнату смерти в поисках выхода.

Накануне тоннароти усердно молятся, просят Иисуса, чтобы улов был богатым, а оплата достаточно щедрой, чтобы обеспечить семью, и чтобы приплатили еще миджюрато, своего рода премию за работу. В день маттанцы длинные черные лодки выстраиваются парами, окружают со всех сторон квадрат комнаты смерти; вместе с ними и лодки поменьше. Они всегда идут парами: одна с наветренной стороны, другая с подветренной. Рыбаки продолжают молиться и во время забоя. Поют песни, в которых похвалы святому Петру смешиваются с проклятиями в адрес алчного, враждебного моря. Тянут сети у коппу – «пола» комнаты смерти. Одной только силой рук, мокрые от брызг и от пота. Тунцы беснуются от тесноты, нехватки воздуха и воды.

Сети – тяжелые, разбухшие от воды, наполненные рыбой – закрепляют в лодках. Теперь должны постараться римиджиу – крепкие мускулистые парни, задача которых загарпунить тунца и втянуть его в лодку с помощью спетта – длинного смертоносного крюка.

Подан сигнал забивать тунца. В дело идут прутья, гарпуны и остроги, смастеренные рыбаками. Рыбы уже на поверхности воды, с силой бьются о борта судов, сталкиваются меж собой. Лодки качаются, море краснеет, вода превращается в кровь. Тунцы мычат, их стоны заглушают крики рыбаков – те перекликаются, подбадривают друг друга. Рыбины вырываются, ищут спасения, но рыбаки пронзают их гарпунами, разрывают тело, хватают за плавники, втаскивают в лодки сильными руками. Тунцы еще живы, когда падают на дно лодок, но они умрут до прибытия в порт, кровь их будет смыта морской водой.

В маттанце есть почтение к тунцу, но нет ни капли жалости.

Свинцовым утром июня 1877 года экипаж останавливается возле литейного завода «Оретеа». Половина пятого, ворота только что открыли. К железным сводам, спроектированным Дамиани Альмейдой, поднимаются громкие голоса. Поднимаются к самой крыше, двускатной, украшенной маленькими волютами, пробираются внутрь сквозь тяжелые стекла окон.

Сидя на земле или прислонившись к стенам, мужчины и подростки в рабочей одежде оживленно переговариваются. Кто-то жует хлеб.

Они не собираются заходить, думает Иньяцио.

Вдруг перед воротами появляется коренастый мужчина, у него кривой нос, спутанные волосы торчат, как пакля. Вскинув руки, он кричит на диалекте, обращаясь к рабочим:

– Что же это, братцы, делается, а? Работаем до кровавых мозолей, а денежки текут в карман другим…

Его голос эхом разносится по улице, заставляет всех замолчать.

Иньяцио знает его. Это один из тех парней, которые совсем недавно работали в доке, а со вчерашнего дня отказываются идти в литейный цех, потому что узнали, что им больше не будут выплачивать надбавку, небольшую сумму, так называемую четвертину. Рабочие пришли в ярость, мол, это произвол. Пришлось вмешаться полиции. Вечером второго дня управляющие решили, что, кроме Иньяцио, никто не сможет утихомирить восставших рабочих, и умоляли его лично прийти на завод рано утром, к открытию ворот.

– Плевать они хотели на нас! – кричит коренастый. – Они знают, что нам нужно кормить семьи, знают, что мы будем цепляться за работу зубами и ногтями… что никуда не денемся, а мы молчим, даже…

– Верно! Так и есть! – Гул толпы перекрывает голос оратора. Кое-кто бросается к воротам, закрывает их, другие громко колотят по стенам литейного цеха. Улица пульсирует громкими звуками, яростными криками, напряжением с запахом железа и пота. Сотни рабочих молотят кулаками, кричат, что не позволят себя ограбить, что работа – хлеб для их семей, и это правда, что они цепляются за нее зубами и ногтями, никогда не протестуют, но сейчас…

Тогда Иньяцио решает выйти из кареты.

Он абсолютно спокоен, высоко держит голову, сжимает в руке шляпу. Невозмутимо направляется к воротам.

Его замечает ребенок, тянет отца за рукав: «Папа, папа! Здесь хозяин! Сам дон Иньяцио здесь!»

Мужчина оборачивается, таращит глаза, стаскивает с головы шапку и прижимает ее к груди.

– Дон Иньяцио, Бог в помощь, – бормочет он приветствие, щеки его пылают от смущения.

Так же внезапно, как и начался, гул стихает.

Толпа расступается, чтобы пропустить Иньяцио. Оратор опускает руки и отходит в сторону, словно разом растеряв весь свой запал. Ворота приоткрываются. Одни рабочие обнажают голову, смотрят на Иньяцио со страхом, смешанным с благоговением. Другие отступают назад, третьи опускают глаза, уставившись в землю. Иньяцио отвечает на приветствия легким кивком, но не произносит ни слова.

Некоторые взгляды отнюдь не робкие. Он чувствует их спиной, чувствует ненависть, запах гнева. Едкий запах – так пахнет порох. Эти взгляды – голодные, злые – преследуют его до входа в административное здание, где его ждет человек с седеющей бородкой и большими залысинами, инженер Вильгельм Тайс, директор литейного завода. Этот невысокий, тщедушный человечек рядом с крупным Иньяцио кажется еще меньше.

Тайс закрывает за ними дверь на два оборота ключа. Молча они идут по узкому, все еще темному коридору, поднимаются по лестнице и входят в помещение конторы, где дюжина сотрудников в черных костюмах, рубашках с накрахмаленным воротничком и в полотняных нарукавниках готовится приступить к работе. Проходя вдоль аккуратно расставленных столов, Иньяцио приветствует служащих, спрашивает о делах семейных.

Время от времени бросает взгляд на большое окно, откуда виден весь двор литейного цеха. Рабочие медленно входят в ворота: он видит их усталые лица, замечает несколько рук, машущих в направлении офисов.

Он не прячется. Пусть они меня видят, думает он. Пусть знают, что я здесь.

За его спиной слышится покашливание.

– Итак, инженер Тайс. Насколько я понимаю, люди плохо восприняли решение о переходе на новые условия работы в корабельных доках.

Тщедушный человечек подходит к столу. Это место он, директор, обычно занимает в отсутствие Иньяцио, но не сегодня. Сегодня есть главный.

– Дон Иньяцио, отмена надбавки за работу в доке вызвала недовольство, к которому мы оказались не готовы; по крайней мере, к такому бурному. Эти возмущения, бесконечные протесты, да еще этот их листок, эта газетенка…

– «Иль Поверо»? Газета бедняков? Чему вы удивляетесь? Там половина редакции – рабочие литейного цеха. Я ожидал, что они будут недовольны.

– Они преувеличивают. Рабочие, особенно механики и сварщики, жалуются, что работа в доке стала слишком тяжелой и опасной и что без надбавки она того не стоит. Два дня мы как-то сдерживали протесты с помощью сил правопорядка, но теперь…

Иньяцио слушает, не оборачиваясь. Поглаживает бороду и размышляет. Кое-кто был арестован, он точно знает: он сам попросил префекта – под строжайшим секретом, конечно, – обеспечить порядок. И он знает, что теперь его задача – восстановить мир и спокойствие.

Он чувствует напряжение, повисшее в воздухе, густое, как пар. Оно окутывает не только рабочих, но и служащих. Оседает на белых стена офиса, на черных от копоти стенах завода, проникает в легкие.

Надсмотрщики в форме торопят рабочих, подгоняют их к рабочим местам. Кто-то проявляет недовольство, парня толкают, он возмущается. Один из надсмотрщиков замахивается дубинкой, другие вмешиваются, чтобы прекратить потасовку.

Шипение воды, закачиваемой в трубы для охлаждения прессов, возвещает о том, что литейный цех вот-вот возобновит работу.

С легким дребезжанием открывается дверь кабинета со стеклянными фрамугами, следом слышен стук трости. Издалека долетают удары кузнечных молотов.

– Простите за опоздание, – говорит Винченцо Джакери, управляющий литейного завода. – Сегодня утром моя нога никак не хотела шевелиться.

Иньяцио идет ему навстречу, подвигает кресло:

– Это моя вина, дон Винченцо.

– Ни в коем случае! – Лицо Винченцо Джакери, отмеченное печатью лет, освещает улыбка. – Вы грешите тем же, что и ваш отец: бедные христиане должны немедленно исполнять ваши приказания, – вздыхает Джакери, устраиваясь в кресле.

Иньяцио улыбается в ответ. Проводит рукой по гладкой поверхности стола – долгие годы этот стол верой и правдой служил его отцу в лавке на виа Матерассаи. Иньяцио не мог с ним расстаться. Он садится, кладет руки на стол.

– Мой отец и ваш брат Карло, мир его праху, были сделаны из одного теста.

Джакери кивает, его руки крепко сжимают набалдашник трости. Он указывает подбородком на окно:

– Что будем делать?

Тайс с недовольным видом разводит руками:

– Деревенщина, бездельники. Невежи, которые двух слов связать не могут. Разве это рабочие? Их нужно хорошенько проучить! Вздумали нами вертеть? Пусть знают, что у них ничего не выйдет!

Иньяцио кладет подбородок на скрещенные руки.

– Это наши рабочие, инженер Тайс. Да, деревенщина, но они работают у нас в литейном цехе и в доке. Мы нуждаемся в них. Особенно в генуэзских механиках и…

– Им хорошо платят, дон Иньяцио, – перебивает его Тайс, ерзая на стуле. – А работа, которую они выполняют…

Джакери покашливает, привлекая к себе внимание. Начинает осторожно, уставив глаза в пол, чтобы не задеть ворчливого инженера:

– Послушайте, на этом заводе мы делаем все – от столовых приборов до котлов. Не мне вам об этом рассказывать, инженер Тайс. Я работаю с этими людьми, знаю их. Вы несправедливы, когда называете их деревенщиной: это простые люди, они гнут спину, а получают гораздо меньше, чем рабочий во Франции, не говоря уже о Германии. Да, они невежественны, не хотят учиться новому, но они стараются заработать себе на хлеб. – Джакери поднимает голову и смотрит на Иньяцио, к которому сейчас и обращается. – Они знают, работа в доке опасна, но они также знают, что, откажись они от этой работы, всегда найдутся те, кто готов занять их место. Это Палермо, господа, где, получая две лиры в литейном цеху «Оретеа», ты уже богач. Некоторые готовы на все, лишь бы здесь работать. Но нам невыгодно нанимать новых рабочих, потому что у них нет опыта. Кроме того, вы знаете, как трудно убедить ливорнийца, про немца я даже не говорю, приехать сюда, чтобы обучить ремеслу наших рабочих. Вспомните, сколько мы им платим.

Иньяцио крутит на пальце обручальное кольцо, гладит кольцо дяди Иньяцио.

– Итак, если я правильно понимаю, вы, дон Винченцо, за осторожность?

– Конечно, нужна осторожность, – машет тот рукой. – А еще лучше – кнут и пряник! – Он подается вперед и заговорщически смотрит на Иньяцио. – Я знаю вас с тех пор, когда вы под стол пешком ходили. К вам рабочие прислушаются, как прислушались рыбаки Фавиньяны. Поговорите с ними.

Вздох. Иньяцио барабанит пальцами по столу, кажется, он колеблется, хоть и знает, что Джакери прав. Слишком долго Иньяцио считал, что рабочим недостает смирения и чувства благодарности, что они упорно не хотят учиться новому. Это не рыбаки Фавиньяны, но гордость и потребность в уважительном отношении у них те же. И вот теперь ему предстоит найти баланс между потребностями рабочих и необходимостью выжить в конкурентной борьбе. Пусть этого и не достичь в ближайшее время.

– Очень важно снизить расходы, – говорит он, как бы размышляя вслух. – Да, дела у литейного завода идут хорошо, но у нас крупные заказы, придется нанимать больше рабочих. Сейчас у нас более семисот человек. – Голос у Иньяцио тихий, но уверенный. – Мы не можем позволить себе выплачивать им надбавку. Кроме того, если мы изменим свое решение, создастся опасный прецедент.

Его последние слова тонут в гулких ударах молотов, сгибающих огромные листы для купола нового Театра Политеама.

Литейный завод – один из столпов дома Флорио, но ему трудно конкурировать с заводами Северной Италии, и с заводами Германии. Если «Оретеа» выполняет только один государственный заказ, для порта Мессины, то у северных сталелитейных заводов большие контракты на строительство железных дорог или доков. Издержки производства слишком высоки, а доставка товаров и сырья неудобна. Единственный выход – удерживать низкие зарплаты, считать каждую лиру.

Возможно, в будущем удастся усовершенствовать производство и повысить оклады. Но не теперь. Сейчас они не могут позволить себе дорогостоящие инвестиции и переобучение рабочих. Сейчас важно не отстать от заводов Севера, ведь там заводы по обработке металла существуют не один десяток лет.

До кабинета доносится гулкий скрежет металла о металл.

И вдруг – три удара в колокол. Сигнал тревоги.

Тайс вздрагивает, поднимается и идет к окну. Джакери с трудом поспевает за ним.

Рабочие собираются небольшими группами. Побросали инструменты, выключили прессы; кто-то остался у паровых машин, чтобы сбросить давление и выпустить из них пар. Все взбудоражены, никто не может их успокоить, даже надсмотрщик с дубинкой. Рабочие помоложе подходят к надсмотрщику, окружают его, выхватывают из рук дубинку, толкают в спину.

Один удар, другой. Надсмотрщика явно избивают.

Со стороны склада бегут надсмотрщики. Резкий звук свистка рвется сквозь гул, перекрывая крики.

Раненый лежит на земле. Он стонет, изо рта вытекает струйка крови. Рабочие поворачиваются к надсмотрщикам, которые стоят перед ними, замахнувшись дубинками. Но надзирателей мало, очень мало в сравнении с толпой рабочих, которая, кажется, пожирает их, вбирает в себя, душит.

– Что происходит? – кричит Тайс. – Мы вызываем полицию!

– Они поубивают друг друга! – Иньяцио выбегает из кабинета, спускается по лестнице, открывает двери, отделяющие помещения конторы от цехов. Сердце стучит где-то в горле, он уверен: нужно что-то предпринять, иначе катастрофа неминуема.

– Стойте! Остановитесь немедленно! – кричит он, едва ступив на территорию цеха. Бросается со спины на рабочего, который пинает лежащего на земле надсмотрщика. Хватает его за одежду, пытается оттащить, тот ругается, оборачивается, готовый нанести удар.

Рабочий узнает его. Удивленный взгляд: дон Иньяцио! Руки безжизненно повисают вдоль тела, он отступает назад, покачиваясь.

Имя переходит из уст в уста; бормотание, похожее на молитву. Разжимаются кулаки, опускаются руки. Палки и дубинки падают на землю. Надсмотрщики отступают назад, подхватив под руки избитого.

– Что здесь происходит? – спрашивает Иньяцио, пристально смотрит в глаза стоящим перед ним рабочим, каждому. Ждет.

Вперед выходит механик. Возможно, он всего на несколько лет старше Иньяцио. Могучий здоровяк, руки в порезах и ожогах, лицо почернело от копоти.

– Покорнейше просим прощения, – говорит он, – но больше так работать мы никак не можем. Нас бьют дубинками, как скот.

Он говорит на диалекте, негромко, но его слова эхом разносятся по двору.

– Что происходит? Кто это сделал? – повторяет свой вопрос Иньяцио, переходя на диалект. Он тоже говорит спокойно, ровным голосом. Внимательно смотрит на крепкого рабочего, делает шаг к нему. Они одного роста, оба черноглазые.

В наступившей тишине Иньяцио тихо произносит:

– Ты – Альфио Филиппелло, так? Главный механик, верно?

– Да, ваше сиятельство, – кивает тот. На его лице появляется подобие улыбки. Это «Оретеа», здесь хозяин знает работников в лицо. Он им всем как отец.

– Рассказывай! – велит Иньяцио. Он говорит на диалекте, чтобы рабочие его понимали и доверяли ему.

Альфио глазами ищет у товарищей поддержки, и те робко кивают ему, чтобы он продолжал.

– Ваше сиятельство, вы знаете, мы все – отцы семейств. Нам всем очень нужны деньги, а тут еще сняли четвертную прибавку. Мы готовы работать на совесть, если нам будут платить. Мы и работаем, а вот эти, с дубинками, только и смотрят, чтобы мы чего не украли, бьют за малейшую провинность, за то, что на минуту разогнешь спину. Сегодня утром парень, который нес инструменты, сломал руку. Где его жена возьмет теперь хлеба? – Он качает головой, разводит руками. – Дон Иньцио, мы так больше не можем.

Иньяцио скрестил руки на груди, обдумывая услышанное. Бедолаги, им так нужны эти гроши – надбавка за работу в доке. Парень, сломавший руку, унизительные досмотры, жестокость и оскорбления надсмотрщиков…

– Откуда тебе известно про парня, который сломал руку?

Из-за спины Альфио выходит оборванный, черный от угольной пыли мальчик. На вид ему не больше десяти лет.

– Я был там, дон Иньяцио, – говорит он. Голос его дрожит, но взгляд прямой и твердый, закаленный тяжелой работой. – Я видел, как он карабкался на леса, он был обвешан инструментом. Его зовут Миммо Джакалоне.

Значит, он упал со строительных лесов, потому что нес тяжелый инструмент. Теперь Иньяцио понимает, почему рабочие взбунтовались.

– Где он сейчас? – спрашивает Иньяцио.

– Дома.

– И что теперь? Что вы намерены делать?

– А я вот что скажу: так работать нельзя. – Механик качает головой. – Нас за людей не считают эти канальи, со всем к ним уважением, – кивает на надсмотрщиков, которые придвинулись поближе к Иньяцио. – Но и для некоторых конторских мы хуже собак.

Иньяцио вскидывает голову, с его губ едва не слетает крепкое слово. Вот в чем дело: эти работяги многое готовы вытерпеть, но не готовы поступиться чувством собственного достоинства. Вот откуда такая неудержимая ярость и злоба.

Из окон конторы счетоводы и прочие служащие наблюдают за происходящим со смесью ужаса и презрения. Тайс вцепился в подоконник, в его взгляде испуг. Наверное, дрожит от страха.

– Я поговорю с надзирателями, они должны относиться к вам уважительно. – Иньяцио произносит эти слова громко, так, чтобы его все слышали. Делает шаг в сторону рабочих, обводит их взглядом, кивает. Нужно, чтобы они поверили его словам, чтобы доверяли ему. – Но вы должны вернуться к работе.

Рабочие переглядываются робко и озадаченно. Альфио поворачивает голову, прислушивается к ропоту товарищей. Струйка пота прочертила дорожку на его покрытом копотью лбу.

– Никак невозможно, дон Иньяцио, – наконец отвечает механик. Он говорит, будто извиняясь, но твердо, не оставляя возможности для дискуссии. – Эти набросятся на нас, стоит вам уйти, – добавляет он и указывает на надсмотрщиков. – Мы не вооружены. Мы христиане… Мы не звери, мы тоже христиане, как и они! – Голос у него срывается от гнева. – Мы работаем с утра до вечера, а потом эти… эти сволочи лупят нас по спине, как собак. Закрывают дверь у нас перед носом, стоит на секунду опоздать, забирают наше жалование! Бьют дубинками так, что ломают нам кости!

Тайс говорил, что рабочие жалуются, но при этом не уточнил, как с ними обращаются надсмотрщики, что за опоздание их не пускают в цех на рабочее место, штрафуют и бьют. Словно в подтверждение правоты этих слов, рабочие окружают Альфио. Их голоса перекрывают его голос, руки сжимаются в кулаки.

Надсмотрщики отходят в сторонку, ближе к лестнице, обеспечивая себе путь к отступлению.

Иньяцио наблюдает за рабочими, но не двигается. Когда ропот немного утихает, он смотрит на Альфио и негромко произносит:

– Вы – мои люди.

Делает несколько шагов к внезапно притихшей толпе.

– Вы – мои люди! – повторяет он громче, затем поворачивается, берет в свои руки черные от копоти кулаки Альфио и потрясает ими перед рабочими. – Литейный цех – ваш дом. Если кто-то плохо обращался с вами, обещаю, он за это заплатит. Вы уверены, что нужно объявлять забастовку? Вы действительно хотите, чтобы работа остановилась, хотите остаться без хлеба? – Иньяцио обводит руками цех. – Разве я не заботился о вас? Разве я не делаю все для того, чтобы ваши дети умели читать и писать? Миммо Джакалоне… этот парень со сломанной рукой… О нем позаботится Общество взаимопомощи, которое я создал для вас… – Он оглядывается по сторонам. – Я! Для вас! Я лично прослежу, чтобы о нем позаботились. Мы все – часть этой фабрики. Я здесь, я с вами… Если понадобится, я сниму пиджак и буду работать, плечом к плечу с вами. Производство не должно останавливаться. «Оретеа» – это не только Флорио, это, прежде всего, рабочий люд!

Опускается вечер, когда Иньяцио выходит из литейного цеха. Он стоит у ворот и прощается с уходящими рабочими, лично следя за тем, чтобы со стороны надсмотрщиков не было злоупотреблений. Для каждого он находит свое слово, жест, рукопожатие. Крики «Да здравствуют Флорио!» отдаются эхом даже в порту. Его речь возымела действие: все вернулись к станкам. Рабочие не перестали роптать, но, по крайней мере, притихли от мысли, что их просьба будет услышана, ведь сам хозяин за них вступился. Люди доверяли ему, Иньяцио Флорио.

Он, в свою очередь, не обманул ожиданий: везде побывал, выслушал жалобы и пообещал обеспечить справедливость. Спросил совета у Джакери, поинтересовался здоровьем пострадавшего рабочего.

Прощаясь, старый друг отца похлопал Иньяцио по спине:

– Главное – заморочить голову добрым людям, никто лучше вас не знает, как это сделать, – сказал он ему, забираясь в карету.

Напоследок – разговор с Тайсом и надсмотрщиками. Он собрал их в своем кабинете, сел за стол. Подчиненные притихли. Тайс нервно озирался, избегая взгляда Иньяцио, в котором пылал холодный гнев.

– Зачем обострять и без того непростую ситуацию? – строго спросил Иньяцио. – Вы можете делать свою работу, не унижая рабочих. Нет никакой необходимости в избиениях. Можно прощать им небольшие опоздания и вообще быть терпимее, как вы меж собой.

Нарушив ледяное молчание, воцарившееся в комнате, Тайс раздраженно произнес:

– Дон Иньяцио, при всем уважении, вы не понимаете… Сначала пять минут, потом десять… потом они захотят забрать домой инструменты, и неизвестно, чем все это кончится. Вы же видите, как они возмущаются сокращением надбавки…

– Пусть возмущаются, они все равно ничего не добьются. Я не готов в данный момент обсуждать надбавки. Но то, что можно сделать без денежных затрат, чтобы обеспечить порядок и дисциплину, сделать нужно.

– Да с ними просто надо построже!

– Строгость – это одно, злоупотребления – совсем другое. – Иньяцио сложил перед лицом ладони домиком, сощурил глаза. – Вы слышали, о чем мы с ними толковали. Они сказали, проблема не только в надбавке. В первую очередь они недовольны тем, что с ними обращаются, как с собаками. И я пообещал: этого впредь не повторится. Вам придется более терпимо относиться к рабочим, прежде всего к их опозданиям, по крайней мере в ближайший месяц, чтобы горячие головы поостыли. Мы не станем штрафовать их за нарушение дисциплины, а надсмотрщики пусть попридержат дубинки, ведь они имеют дело с людьми, не со стадом овец. Сегодня… мы были в шаге от забастовки, и одному богу известно, чем это могло бы кончиться. Флорио требуют лишь одного: никто и никогда не должен унижать рабочих. Они – хребет литейного производства.

Присутствующие в кабинете не смели возразить Иньяцио.

– Господин инженер, я надеюсь, что подобная ситуация больше не повторится, – Иньяцио повернулся к Тайсу.

У Тайса начался приступ кашля. Он понимал, что будет, если он ослушается главного. Прочистив горло, он ответил:

– Я сделаю все возможное.

Только сейчас, в карете, везущей его домой в Оливуццу, Иньяцио может расслабиться. Послеполуденный дождь и северный ветер очистили небо, которое стало прозрачным, как стекло. За окном Палермо купается в быстротечной красоте заката, еще благоухающего солнцем.

Исчезают городские стены, сносятся, освобождая место новым кварталам, – знак нового времени, идущего на смену прошлому, о котором, возможно, не все любят вспоминать. Люди переезжают, покидают старые дома в центре, ищут жилье попросторнее. Широкие, обсаженные деревьями дороги ведут за город, а раньше там были лишь тропинки через цитрусовые рощи. Карета проезжает мимо палаццо Стери, здесь часть бывал его отец, ведь там располагались таможенные службы, а реконструировал этот дворец Дамиани Альмейда. Сейчас тут расчищают площадь, разбивают сад. Рядом, в нескольких шагах от большого особняка семейства Ланца ди Трабиа, стоит и смотрит на море палаццо Де Паче, где живет его сестра.

Все, что осталось от внушительного замка Кастелламаре, – поросшие травой камни: по приказу Гарибальди форт разбомбили, так как он занимал стратегически важное для подступа к городу место. Генерал отдал приказ, пьемонтцы приказ исполнили. На эти руины сегодня карабкаются последние лучи солнца, пробивающиеся сквозь мачты и трубы кораблей, пришвартованных в бухте Кала. Желтый туф церквей и домов по другую сторону дороги словно излучает тепло, разбавляя сумерки мягким сиянием, пахнущим летом.

Иньяцио мысленно возвращается в прошлое, в свою юность.

Каждое из этих мест связано для него с каким-то образом, ощущением. Бухта Кала напоминает о том времени, когда он вместе с отцом ждал прибытия пароходов. Проехав через ворота Порта-Феличе, он видит Казино дам и кавалеров, лучший аристократический клуб города, – там он впервые встретил Джованну…

Но есть места, где Палермо, кажется, хочет вмиг избавиться от своего прошлого и, в определенном смысле, от прошлого Иньяцио: чтобы расчистить место для театра, который строится на руинах бастиона Сан-Вито и Порта-Македа, были снесены церкви Сан-Джулиано, Сан-Франческо делле Стиммате и Сант-Агата, распотрошен целый район. Все меняется, так и должно быть.

Иньяцио потирает переносицу. Он любит июньские теплые вечера, когда еще нет изнуряющей духоты, буйство природы в саду виллы, аромат цветущих деревьев, роз и жасмина. Возможно, у него будет время прогуляться перед ужином по аллеям сада. Он полюбил этот сад. И не только: вилла в Оливуцце теперь ему нравится больше, чем «Четыре пика», дом его детства, где царил пьянящий запах моря; и даже больше, чем дом на виа Матерассаи, где родились его сыновья, Винченцо и Иньяцио.

Кстати, Винченцино… У него снова температура, и накануне Джованна всю ночь не отходила от его постели. Сегодня Иньяцио не получал от жены никаких известий. Говорят, что отсутствие новостей – уже хорошие новости. Так оно и есть.

Вечер темным покрывалом укрыл деревья в саду. Экипаж Иньяцио останавливается перед большим оливковым деревом у входа в каретник. Охранники, как тени, перемещаются за кустами, подходят ближе – удостовериться, что хозяину ничего не угрожает. Иньяцио, заметив их, знаком прогоняет прочь.

В доме все спокойно. Из окна, выходящего в сад, льется свет и смех.

– Папа!

Он едва успевает ступить на землю, как две маленькие ручки обхватывают его ноги.

Джулия. Его дочь. Малышка.

Девочка смеется, целует его руку, глядя на него снизу вверх. Щечки ее раскраснелись, резвый ребенок так и пышет здоровьем. Пока они вместе идут к дому, Джулия рассказывает о том, как прошел день, о занятиях с гувернанткой и об играх наперегонки с Пегасом, пуделем, которого ей недавно подарили на ее седьмой день рождения.

Иньяцио слушает и смотрит на ее темные, блестящие, как у Джованны, волосы. У Джулии мягкие, добрые глаза, но ее жесты уверенны и поступь тверда. Она – Флорио.

Они проходят через комнаты и оказываются в зеленой гостиной. В кресле сидит Винченцино, читает книгу, рядом с ним гувернантка. Джулия идет к дивану, где лежит полураздетая фарфоровая кукла.

Иньяцио подходит к сыну:

– Как ты?

– Хорошо, спасибо. – Мальчик отрывается от книги и смотрит на отца. Глаза у него блестят, но, кажется, температура прошла. Он убирает прядь волос со лба, закрывает книгу. – Я ел мясной бульон, как велел доктор, потом занимался. Maman сказала, что мы скоро поедем в Неаполь. Это правда?

– В Неаполь или во Францию. Посмотрим.

Иньяцио смотрит на лицо сына. У Винченцо тонкие черты лица, он обладает живым умом и спокойным характером; ему не дашь десяти лет – он выглядит взрослым. Они, отец и сын, очень похожи. Иньяцио поворачивается к гувернантке, стоящей рядом с мальчиком:

– А моя жена?

– Донна Джованна и синьорино Иньяцидду наверху. – Гувернантка поджимает губы, на лице – плохо скрываемое недовольство.

Иньяцио догадывается, что его младший сын, должно быть, снова озорничал.

– Что натворил твой брат на этот раз? – спрашивает Иньяцио у старшего сына.

Винченцо пожимает плечами.

– Он разозлил учителя, потому что не хотел заниматься. Когда мы остались в комнате одни, он взял книги и выбросил их в окно. – Винченцо кусает губы. Он уже жалеет, что все рассказал отцу, воспринимает это как предательство.

Иньяцио кивает. Его старший сын всегда был серьезным и ответственным, а младший – настоящий сорвиголова. При том, что он всего на год младше брата. Пора бы и ему взяться за ум, да где там…

Он выходит из гостиной и поднимается по лестнице, освещенной по бокам двумя большими светильниками, закрепленными на стене. Их выковали на заводе «Оретеа», как и люстру в холле второго этажа. Ему навстречу идет Нанни.

– Скоро буду, нужно переодеться к ужину, – говорит ему Иньяцио и медленно идет по коридору, подходит к спальне Иньяцидду.

Из-за двери доносится голос Джованны. Она строго выговаривает сыну:

– Вот ужо погоди, придет твой отец, все ему расскажу! Мыслимо ли дело, бросать книжки за окно!

Иньяцио тяжело вздыхает. Джованна не понимает, что дети должны слышать литературную речь. Ну как ей это втолковать?

Он входит и, не здороваясь, сразу обращается к Иньяцидду:

– Насколько я понимаю, сегодня ты вел себя очень плохо. Где учебники?

Джованна стоит в углу комнаты. Смотрит на Иньяцио, отступает назад.

Ребенок сидит на кровати, прижав к груди подушку, защищающую его от всего мира. Он насупился, кудряшки растрепались, в глазах вспыхивают злые огоньки.

– Я просто хотел немного поиграть, чтобы отдохнуть, а он мне не позволил, он все говорил и говорил. Я устал его слушать.

– И ты не придумал ничего лучшего, как выбросить книги из окна? Плохо, очень плохо. Есть время для игр и время для дела. Тебе нужно это усвоить.

– Нет! Если я говорю, что устал, значит, я устал! – Мальчик несколько раз гневно ударят ладонью по кровати. – Я занимался все утро, даже помогал Винченцо, он не мог сделать урок по французскому! – кричит он. – Учитель здесь ради меня. Я говорю ему, что я устал, и он должен меня слушаться!

Иньяцио подходит ближе. Иньяцидду непроизвольно отстраняется, защищается подушкой. Его гнев сменяется страхом.

Отец выхватывает у него подушку.

– Никогда не смей говорить со мной в таком тоне! – Иньяцио наклоняется совсем близко к Иньяцидду, произносит тихо, почти шепотом: – И не смей так разговаривать с людьми, которые на нас работают. Я надеюсь, ты меня понял.

Ребенок тяжело дышит, в его глазах гнев смешивается со страхом. Отец за всю жизнь его и пальцем не тронул, но он умеет так наказать, что лучше бы побил.

Иньяцидду кивает, что понял, его губы дрожат, он не может произнести ни слова в ответ, и Иньяцио это замечает.

– Завтра ты извинишься перед учителем и братом. Ты проявил к ним неуважение.

Он выпрямляется, смотрит на жену. Джованна стоит неподвижно, скрестив на груди руки. Он берет ее за руку.

– Идем. – Затем указывает на Иньяцидду: – Он остается без ужина. На пустой желудок легче понять, как нужно себя вести.

Иньяцио выходит из комнаты, Джованна за ним. Закрывая дверь, она видит злобный, беспомощный взгляд сына.

Иньяцио и Джованна спускаются по лестнице рядом, не касаясь друг друга. Внезапно Джованна накрывает его руку своей.

– Но… без ужина? – спрашивает она слабым голосом.

– Да.

– Но… он еще маленький…

– Нет, Джованна. Нет! Пусть он поймет: не всегда можешь делать то, что хочешь. Нужно работать, денежки не падают с неба.

Иньяцио зол не на шутку. Он хочет, чтобы сын понял, что деньги достаются тяжелым трудом, что благосостояние – это работа и ответственность, отречение, самопожертвование. Джованна опускает голову, понимая, что мужа не переубедить.

Он останавливается, трет виски.

– Прости меня, – бормочет. – Я не хотел быть с тобой грубым.

– Что-то случилось?

– Беспорядки на литейном заводе. Но тебе не о чем беспокоиться.

Он берет ее под руку и впервые за этот вечер смотрит с нежностью.

– Давай поужинаем, потом мне нужно посмотреть кое-какие бумаги.

После ужина, прошедшего в тяжелом молчании, Иньяцио наклонился к Джованне, чтобы поцеловать ее в лоб, но она посмотрела ему в глаза, взяла за руку и сказала просто:

– Пойдем.

Виноваты ли в том духи Джованны с их фруктовыми нотками, неизменные с тех пор, как они впервые встретились, или ее взгляд, в котором смешались любовь, забота, одиночество. Или, возможно, сожаление о том, что он так сурово обошелся и с сыном, и с женой… Иньяцио не стал отказываться от этого приглашения.

Они идут по саду, залитому лунным светом, поднимаются на небольшой холм, на вершине которого стоит небольшая часовня в неоклассическом стиле. Держась за руки, они поворачиваются и смотрят на виллу, на соседние постройки, купленные и отремонтированные за прошедшие годы. Глубокую тишину нарушает лишь ветер, ласкающий кроны деревьев.

Они садятся на скамейку подышать ночным воздухом.

Глаза Джованны прикрыты, руки сплетены на животе. Иньяцио смотрит на нее: жена – его надежный причал, верная спутница, мать его детей. Что ж, немало, но достаточно ли этого для счастья? Единственная серьезная ссора произошла меж ними пять лет назад. Больше к этому они не возвращались, но Иньяцио почувствовал: Джованна как будто рассталась с романтическими иллюзиями, и ее любовь к нему, кажется, стала более крепкой, осязаемой, но… без прежней искры. Он уверен, ее по-прежнему терзали сомнения. Порой он ловил ее недовольный взгляд, слышал резкий ответ, отмечал, что она избегает его ласки. Эта сухость исчезала, однако, в присутствии детей.

Ему не в чем ее упрекнуть: как жена и мать она внимательна и заботлива. Он не имеет права просить ее о чем-либо, и все же сейчас он испытывает щемящую ностальгию по юной девушке, на которой женился и которой больше нет, по ее нежности, доверчивости, терпению.

И тогда он пытается взять то, что еще осталось, как может. Потому что чувство вины, которое он испытывает, соразмерно сожалению о том, что он потерял.

Он обхватывает ее лицо руками, целует ее. И Джованна, мигом оправившись от изумления, отвечает на поцелуй. Так самозабвенно, с такой нежностью, что он тронут.

– Хочешь провести эту ночь у меня? – спрашивает он на одном дыхании.

Она кивает. Обнимает его и наконец-то улыбается.

Томительное ожидание, кривотолки, туманные намеки, письма в Рим. Иньяцио стал еще более молчаливым, все меньше времени он проводит дома. Джованна все видит, беспокоится за него, но ни о чем не спрашивает.

Занимается свежая, золотая заря. Море ласкает камни Форо-Италико, любимой набережной жителей Палермо. По дороге в контору «Почтового пароходства» на пьяцца Марина, что неподалеку от палаццо Стери, Иньяцио наслаждается красотой утреннего города, жадно всматривается в пустынные улицы, в первых прохожих – рабочих, извозчиков, слуг с корзинами для фруктов и овощей, направляющихся на рынок Вуччирия.

Окна кабинета Иньяцио на втором этаже выходят на виа Кассаро. Неподалеку видны белые стены церкви Санта-Мария дель Аммиральо и живописные руины ворот Кальчина.

Иньяцио заходит в кабинет, пропитанный запахом сигар и чернил. Смотрит на морские карты, висящие на стенах рядом с изображениями его пароходов. Смотрит, но не видит. Ждет.

Стук в дверь. Это курьер, сухощавый мускулистый парень. Он кланяется, протягивает папку с документами.

– От нотариуса, дон Иньяцио, только что получили. Синьор Кватрокки держал их у себя. Внешние управляющие вчера поздно закончили, он хотел быть уверен, что вы получите все без посредников.

Иньяцио благодарит его, дает чаевые. Садится за стол, поглаживает корешок папки. Толстая, с печатями нотариуса Джузеппе Кватрокки, который ведет все дела Флорио. В конверте лежит сопроводительное письмо. Всего два слова: «Мои поздравления».

Папка озаглавлена просто: «Тринакрия. Июнь 1877».

Все остальные мысли мгновенно исчезают.

Иньяцио открывает папку, пробегает глазами по списку, в котором чувствуется привкус иных мест и иных времен: «Пелоро», «Ортиджа», «Энна», «Солунто», «Симето», «Гимера», «Седжеста», «Пакино», «Селинунте», «Таормина», «Лилибео», «Дрепано», «Панормус»…

Он откидывается на спинку кресла. Вот то, к чему он шел все эти долгие месяцы, что позволит флоту Флорио вырваться вперед. Тринадцать пароходов, все новые, некоторые построены на судоверфях в Ливорно. Он берет заверенный нотариусом документ о продаже, читает. От «Почтового пароходства» присутствовал Джузеппе Орландо, директор компании, с которым Иньяцио согласовывал действия. Радость его растет с каждой прочитанной страницей.

Тринадцать пароходов. Его собственных.

Два года он ходил по пятам за Пьетро Тальявиа, уговаривал продать принадлежащую тому судоходную компанию «Тринакрия». На эту компанию возлагались большие надежды, у ее руководителей были огромные амбиции, но в чем-то они просчитались.

Не прошло и шести лет, как Тальявиа оказался на грани банкротства, а банки, которым он задолжал, не смогли – или не захотели – его спасти. Иньяцио хорошо помнит день, когда этот статный, серьезный человек попросил его и Орландо о «личной и конфиденциальной» встрече. Поразительно, с каким спокойным достоинством и с какой гордостью судовладелец говорил о своем предприятии.

– Не продажа, дон Иньяцио, а слияние, – заявил Тальявиа. – Только таким образом я получу возможность выбраться из тупика, в который меня загнали банки. Они больше не дают мне кредитов, не понимая, что все мы – жертвы угольного кризиса.

– Да, это так, – согласился Иньяцио. – Мы все страдаем от роста цен на уголь и железо. Раффаэле Рубаттино в Генуе тоже переживает не лучшие времена.

– Но он с Севера, он получает деньги от государства. – Тальявиа бросил на Иньяцио красноречивый взгляд. – Вы зарабатываете деньги на почтовых концессиях, гораздо бо́льшие, чем я, потому что у вас больше маршрутов. Министерство, оценивая ваши возможности, отдает предпочтение вам, оставляя другим, таким как я, лишь крохи. У меня есть договора на почтовое обслуживание восточной части острова, но этого недостаточно. Судовладельцев, таких как Рубаттино, спасает поддержка банков. Вы, к примеру, прочно стоите на ногах… и водите дружбу с влиятельными людьми. А у меня одна рука заломлена за спину: Банк Сицилии грозится отказать мне в кредитовании.

Иньяцио сразу понравилась эта идея, и не только потому, что он мог устранить конкурента. Он знал о долгах «Тринакрии» и знал, что оплатить их не составит труда. Кроме того, у «Тринакрии» были новенькие пароходы, которые не нуждались в постоянном ремонте, как некоторые суда его компании, например «Элеттрико» или «Архимед» – металлолом, от которого он не избавлялся лишь потому, что они могли еще послужить на местных линиях.

Иньяцио захотел посмотреть конторские книги, чтобы узнать, какова задолженность верфям в Ливорно, где строился новый пароход «Ортиджа». После этого Тальявиа и конторщики «Тринакрии» исчезли. Иньяцио же встреч не добивался еще и потому, что правительство решило помочь компании избежать банкротства.

Не Флорио оказались в затруднительном положении, не им угрожали банки. Флорио никогда не стояли с протянутой рукой.

Все изменилось в феврале прошлого года. Торговый суд Палермо признал компанию «Тринакрия» банкротом, все ее сотрудники получили расчет. В городе начались беспорядки, полиция безжалостно их подавляла.

Тогда Иньяцио и решил действовать.

Среди чиновников, отвечавших за процедуру банкротства, был Джованни Лагана́, который, будучи советником Банка морских перевозок, нередко помогал судоходной компании Флорио. Лагана всегда держал нос по ветру, легко вычислял, кто диктует правила игры, и умел под них подстраиваться. Очень ценный и вместе с тем очень опасный человек.

Скоро всем стало ясно, что, кроме Флорио, покупателей на пароходы компании «Тринакрия» нет и в ближайшее время не будет.

Так начались переговоры.

Иньяцио не только купил корабли намного лучше своих собственных, но и стал участником договора о почтовых перевозках, который «Тринакрия» все-таки заключила с итальянским королевством. Концессия на почтовые перевозки. Это, значит, деньги из Рима. Много денег.

В дверь стучат.

– Войдите.

Иньяцио с сожалением закрывает папку. Он так любит редкие минуты одиночества, которые ему удается выкроить утром, драгоценные минуты, позволяющие привести в порядок мысли, подумать о достижениях.

– Я знал, что вы здесь, смотрите документы.

Джузеппе Орландо проходит в кабинет и садится напротив Иньяцио. В обитом темным деревом кабинете от внушительной фигуры Орландо в светлом льняном костюме, кажется, становится светлее.

– Тринадцать пароходов, совсем новых. – Иньяцио похлопывает ладонью по папке. – О лучшем я и не мечтал…

– Именно! А еще топливо и береговое оборудование по цене ниже рыночной. И все это в лучшем состоянии, чем у нас.

Иньяцио разводит руками, бросает на Орландо беглый взгляд.

– И, конечно, спасибо Барбаваре, который помог нам в Министерстве почт.

– Уж конечно! – Орландо закидывает ногу на ногу, обхватывает руками колено. – Этот Тальявиа, бедняга, даже жаль его. Он так старался, но у него ничего не вышло… – Лицемерно опускает глаза. – Слишком много людей было втянуто в дела «Тринакрии», все его родственники. Все остались на бобах, дай бог им оправиться.

– Вы хорошо поработали. Хорошо для нас и слишком хорошо для него. – Иньяцио встает, кладет руку на плечо Орландо. У него нет никаких угрызений совести. – Другие бы его просто растоптали.

– О, это да! Спасибо кредиторам, они вам очень… очень вам благоволили.

– И я не останусь в долгу, всему свое время. – Губы Иньяцио складываются в подобие улыбки, скрытой в густой бороде. – Сейчас нужно подумать об увеличении уставного капитала. Мы крупная судоходная компания, а не владельцы пары-тройки утлых суденышек, у нас должен быть капитал, соразмерный тому, что предстоит сделать.

Орландо прикрывает веки и спрашивает:

– У вас появилась новая идея?

Иньяцио открывает папку, тычет в названия кораблей:

– Рубаттино сотрудничает с французами, к тому же он получил субсидию в полмиллиона на линию до Туниса. А мы займемся Адриатикой. Они не посмеют отменить путь в Бари, этот порт – ворота всего Восточного Средиземноморья. Но нельзя останавливаться на Адриатике, я хочу, чтобы наши корабли ходили до Константинополя, до Одессы…

Иньяцио знает, что нужно смотреть далеко, дальше, чем Средиземное море. Он думает о кораблях генуэзцев и французов, на которые поднимаются десятки, сотни мужчин и женщин, с баулами на плечах, с отчаянной надеждой в сердце оставить позади горе и бедность.

Лето в городе вступило в свои права. Дерзко, с безжалостным солнцем, с коварной жарой, пахнущей сухостоем, оно проникает в комнаты, презрев закрытые ставни. В ветвях деревьев в парке Оливуццы стрекочут цикады. Воздух неподвижен: лишь редкий ветерок шевелит время от времени кусты питтоспорума и жасмина.

Иньяцио ушел рано, когда все еще спали. Джованна слышала звук его шагов, скрип шкафа, ворчание камердинера. Как обычно, даже не попрощавшись, он ушел в день, где его ждали бумаги, счета, деловые встречи. Эта часть его жизни всегда была от нее закрыта, впрочем, она и не стремилась в нее вторгаться. К тому же у Джованны другие заботы.

После завтрака, пока дети играют в саду в ожидании воспитателей, Джованна садится и устраивает на коленях переносной письменный столик. Рядом с ней донна Чичча.

– Все приглашения приняты. Сегодня вечером будет пятьдесят два человека. – Джованна вскидывает брови, просматривая список.

Формально это обычный ужин, а на деле – торжественное возвещение о слиянии компаний «Тринакрия» и «Почтовое пароходство» Флорио. У них в доме соберется весь цвет Палермо.

– Мы подадим арбузное желе из самых сладких сиракузских арбузов. Наш новый повар делает его в мисках из французского фарфора и украшает жасмином.

– Может, он и хороший повар, – кривит нос донна Чичча, – да я его знаю: обдерет целый куст ради четырех лепестков.

И обе смеются.

Со временем Джованне стала даже нравиться светская жизнь. Ужины, приемы, чаепития и «беседы», на которые к ним два раза в неделю приезжали гости, позволяли ей чувствовать себя хозяйкой дома, а значит, идеальной женой для Иньяцио. Благодаря ей Иньяцио понял, что богатство Флорио – это не только цифры, корабли, вино или сера: чтобы войти в круг местной знати, они должны изменить свой образ жизни, открыть двери дома для друзей и знакомых, принимать у себя художников и писателей. Чтобы аристократы перестали воспринимать их как «разбогатевших босяков», надо стать выше денег, выше власти, которую Флорио имели в Палермо.

Сначала Винченцо, а затем Иньяцио думал, что брака с представительницей рода д’Ондес Тригона будет достаточно, чтобы «облагородить кровь». Джованна тоже поначалу надеялась, что все образуется само собой. Однако потом поняла, что ее благородное происхождение – лишь средство, с помощью которого можно добиться желаемого результата. Тогда она решительно принялась за работу: много читала, терпеливо изучала языки, как хотел Иньяцио, украшала дом, выбирая мебель от королевских поставщиков Габриэле Капелло и братьев Левера. Покупала фарфор из Лиможа и Севра, ковры из персидского Исфахана, приобрела картину известного художника XVII века Пьетро Новелли, а также полотна современных художников – Франческо Лояконо и Антонино Лето, ее любимого. Давала обеды и ужины, приглашала на чаепития, завязывала дружеские отношения, хранила секреты, выслушивала жалобы и сплетни. Благодаря ей местная аристократия теперь почитала за честь получить приглашение в дом Флорио.

Палермская знать любит щеголять друг перед другом. Боятся, что про них забудут. Им лишь бы пускать пыль в глаза, думает она, просматривая список. В этом и разница между аристократами Палермо и Флорио: с одной стороны – явная, подчеркнутая, твердая убежденность в том, что они выше других по происхождению, образованию, элегантности; с другой стороны – неоспоримые факты: балы и приемы, благотворительность, покупка безделушек и Эгадских островов – вот чем Флорио на деле доказали свое превосходство. Джованна взяла на себя смелость перекинуть мост между этими, такими разными, мирами и выполнила задачу изящно и уверенно. Доказательство тому перед ней, в этом списке, где наличествуют все известные фамилии палермской знати.

О том, что эта миссия, кроме всего прочего, спасла ее от одиночества и отчаяния, она предпочитает не думать.

Джованна просматривает записи: в следующее воскресенье их дом ждет гостей на чаепитие по-английски – у часовни на вершине холма будет играть оркестрик, столы накроют в саду, чтобы дамы и господа могли гулять и наслаждаться прохладой. На столах будут цукаты, пирожные, чай из Индии и Японии, и коньяк для мужчин. Прием рассчитан на восемьдесят человек, взрослых и детей.

Все пройдет прекрасно, говорит себе Джованна и уже представляет расставленные под деревьями столы, слышит детский смех и болтовню взрослых.

Донна Чичча достает из корзины вышивание. Джованна хотела бы к ней присоединиться, но ее ждут другие, менее приятные дела. Она достает из кожаной папки бумаги и хмурится. Потому что там, в этих бумагах, нет праздных аристократов, а есть бедный, очень бедный город, который полагается на милость сильных мира сего, чтобы выжить. И она должна вслушаться, понять, кто сильнее нуждается в помощи, и сделать все, что в ее силах.

Джованна просматривает ходатайства. Вот письмо от конгрегации дам Джардинелло с просьбой помочь с приданым одной особе, которая «весьма нуждается», а также собрать имущество для новорожденных из бедных семей; еще одно ходатайство – от жен матросов с пароходов Флорио: они хотели бы учителя для своих сыновей, чтобы научить их «хотя бы читать и расписываться».

Только о сыновьях пекутся, с горечью думает Джованна. Никого в Палермо не заботит, что девочки не умеют писать и считать. Девочки, когда вырастут, должны сидеть дома, заниматься детьми и кухней. Хорошо, что хотят чему-то научить хотя бы сыновей.

Джованна смотрит на Джулию, та сидит на лужайке, играет с куклой. Ей семь лет, она очень умная девочка. Совсем недавно стала учиться вместе с братьями, как и подобает дочери аристократов. Иньяцио велел без промедления обучать ее французскому и немецкому языкам. Братья уже изучают географию, математику, стали брать уроки игры на скрипке – нужно прививать чувство прекрасного, как заведено у благородных европейских семейств. Семейств, с которыми они познакомились во время летних поездок по Италии. Кстати, вскоре они должны отправиться на Север, в Венето, в Рекоаро. Флорио стали ездить на этот курорт, узнав, что он популярен среди палермской знати, а также у промышленников и политиков с Севера. Иньяцио заключал там нужные сделки, скрепляя их не бокалом шампанского, а стаканом кристально чистой воды из минерального источника Лелия.

Джованна снова склоняет голову к бумагам, просматривает листки с расчетами. Как ни странно, именно ее тесть положил начало доброй традиции – жертвовать в пользу бедняков Палермо. Он говорил, что делает это потому, что сам родился в простой семье и знает, как тяжело достается работяге кусок хлеба. Злые языки, однако, утверждали, что он попросту откупался, хотел отвлечь внимание благородной публики от того факта, что женился на любовнице. В общем, пытался таким образом добиться признания и уважения в обществе.

Джованна изучает длинный список ходатайств, и ей на ум снова приходит мысль, которую она давно вынашивает. Она хочет открыть кухню для бедняков, ведь этим людям часто нечего есть, их жены вечно беременные, а дети умирают от голода, потому что у матерей нет молока. Нужно подумать, каких это потребует затрат…

В этот момент Винченцо вдруг делается нехорошо.

Братья играли в мяч, мяч отлетел к пруду. Винченцо побежал, схватил мяч как раз в тот момент, когда тот чуть не укатился в воду. Внезапно боль, как тисками, сжала ребенку грудь, подступила к горлу.

Тяжело дыша, Винченцино падает на колени. Он кашляет, кашель сменяется судорогой. Мяч выкатывается у него из рук.

Подбежавшая няня хлопает его по спине, но безрезультатно. Лицо ребенка сначала краснеет, затем начинает синеть. Подбегает Иньяцидду, подбирает мяч, останавливается рядом с братом. Отступает назад.

– Что с тобой, Виче?

Он видит, как рука брата цепляется за фартук няни – пальцы скручивают ткань; из горла вырывается только хрип, кажется, что Винченцо задыхается, ему не хватает воздуха, еще мгновение – и он умрет от удушья.

– Maman! – кричит тогда Иньяцидду. – Мама-а-а-а!

Джованна поднимает голову, услышав тревожный голос сына. Видит, что Винченцо лежит на земле, а няня трясет его тело.

– Донна Чичча! – кричит Джованна. – Помогите! Кто-нибудь! Доктора! Скорее!

Она вскакивает на ноги и бежит к сыну. Бумаги, лежавшие у нее на коленях, разлетаются в разные стороны.

– Воротник! Нужно расстегнуть воротник! – кричит она и сама же его расстегивает. Сгоряча царапает кожу на шее Винченцо, рот которого судорожно ищет воздуха.

Подбегает донна Чичча, за ней Нанни, он берет ребенка на руки и несет в гостиную.

– Скорее в дом! Я послал за дохтуром! – кричит он. Помогает Джованне подняться, поддерживая ее под локоть, а няня уводит рыдающую малышку Джулию.

Один Иньяцидду остается стоять с мячом в руке.

Робко, неуверенно идет он за матерью и слугами, но не входит в дом, а смотрит на происходящее через стекло дверей. Так случалось уже не раз: кажется, что воздух не может выйти из легких Винченцо, застревает внутри.

Он наблюдает за домашними со страхом, к которому примешивается раскаяние. Это ведь он заставил брата бежать за мячом… Но, с другой стороны, Винченцо вечно болен. «Я не виноват», – повторяет Иньяцио, прижимаясь носом к стеклу. А вокруг – яркий солнечный свет и стрекот цикад.

Лицо брата вновь порозовело. Мать кладет ему на лоб мокрый платок, ласково гладит по голове.

Винченцо плачет. Джованна обнимает его и плачет вместе с ним. Донна Чичча утешает обоих, затем встает, исчезает в дверях гостиной и вскоре возвращается вместе с доктором.

Через стекло Иньяцидду слышит их голоса. Он хотел бы пойти к ним, попросить прощения у брата, потому что внутренний голос неотступно бубнит: ты виноват в том, что брат едва не задохнулся. Он хотел бы обнять Винченцо, пообещать, что больше так не будет, что они не будут больше играть в игры, где нужно бегать…

Все что угодно, лишь бы не чувствовать то, что чувствует он сейчас.

Он не знает, не может знать, что однажды этот страх к нему вернется.

Зима 1878–79 года одна из самых холодных. Джованна велела прислуге в Оливуцце поддерживать огонь в каминах, чтобы Винченцино не мерз. Здоровье первенца Флорио по-прежнему всех беспокоило. Иньяцидду был бодр и весел. Как и Джулия, которая ни минуты не сидела на месте. Винченцо, напротив, как обычно, тих и молчалив.

Джованна всегда находилась рядом с сыном, била тревогу при малейшем кашле, следила за тем, как ребенок ест, чтобы ненароком не задохнулся. И молилась, много молилась. Ежедневно, по нескольку раз в день обращалась к Богу с просьбой о том, чтобы защитил ее ребенка, дал ему сил, дал здоровья, которое, казалось, из него уходило.

Наступила весна, но медовое солнце еще не прогрело воздух; и даже ветер, обычно горячий, это легкий ветерок, не пропитавшийся еще запахом цветов и свежей травы. Подождем, пока хорошенько прогреется воздух, думает Джованна. Тогда появится возможность проводить с детьми больше времени на свежем воздухе. Винченцо будет выходить в парк, играть на траве… И не исключено, что они поедут в горы, на Пеллегрино, как она обещала сыну не раз. А главное, смогут путешествовать, например, съездят в Неаполь, как хотел Иньяцио. Летом в Неаполе прохладнее, чем в Палермо, а за городом дышится легче. Было бы хорошо опять поехать в Рекоаро.

Но пока не время думать о лете. Еще только май.

Джованна идет через комнаты, поднимается наверх. Подол ее платья шуршит по восточным коврам, покрывающим пол. Она велит слугам закрывать дорожные чемоданы, собирать детские игрушки. Скоро отъезд, и Джованна чувствует в душе странное волнение, нетерпение – искристое, как шампанское.

Наконец-то она увидит дом, о котором так много слышала, и этот остров, в который безумно влюблен ее муж.

Королевский дворец, предназначенный для семьи, у которой нет аристократических корней, но богатство которой больше, чем у любого дворянского рода. И не только в Палермо. Во всей Италии.

Когда они прибывают на Фавиньяну, день клонится к закату. Омывая море расплавленной медью, солнце освещает приземистые домики из туфа. Воздух там кажется теплее, чем в Палермо.

Перед тем как сойти на берег, Джованна заставляет Винченцо надеть теплый жакет; за ними идут Джулия и няня. Иньяцидду первым бежит к сходням, стараясь привлечь внимание отца. Ему почти одиннадцать лет, но он ведет себя по-детски. Суровый взгляд Иньяцио останавливает его: отец велит встать рядом и не баловаться.

На берегу у трапа их ждет Гаэтано Карузо, управляющий на Фавиньяне и Формике.

Иньяцио всматривается в здание, виднеющееся рядом с городком, у подножия горы. Коробка из золотистого туфа, настолько светлого, что кажется белой. У арочных проемов, выходящих к морю, железные ворота с «Ф» на фронтоне – как первая буква «Фавиньяны» или «фена», западного ветра, который дует с гор в долину и треплет паруса рыбацких баркасов.

«Ф» – Флорио.

У ног Иньяцио море ласкает причал, лижет скользкую патину водорослей.

Иньяцио спускается по сходням на сушу, рассматривает зелень воды и рыб, шныряющих в зарослях морской травы, затем поднимает голову, внимательно смотрит на дома, переводит взгляд на гору и форт Санта-Катерина, где когда-то держали в плену патриотов, – это и сегодня одна из самых страшных тюрем в королевстве.

– Наконец-то… – бормочет он. Делает глубокий вдох. Запах моря здесь особый, в нем смешивается аромат душицы и нагретого песка, соленой рыбы и скошенной травы.

– Дон Иньяцио… – Гаэтано Карузо идет следом, озадаченный его молчанием.

Иньяцио оборачивается и смотрит на человека с высоким лбом, подкрученными кверху усами и бородкой-эспаньолкой.

– Спасибо, что встретили.

– Мой долг, – Карузо слегка склоняет голову. – Я велел подготовить комнаты и ужин к вашему приезду. Мне сказали, что будут гости, – комнаты для них тоже готовы.

– Благодарю вас. Не стоило так беспокоиться, вы – управляющий, а не дворецкий.

Это не более чем формула вежливости. Конечно, Карузо, занимаясь в первую очередь организацией тунцового промысла, должен позаботиться и об удобстве семьи хозяина.

Карузо указывает дорогу, рядом с ним идет Иньяцио. Далее – Джованна с детьми, донной Чиччей и няней, а замыкают процессию слуги и телеги, груженные сундуками и чемоданами.

Джованна сошла с корабля осторожно, не выпуская руку сына из своей. Только сейчас, стоя на земле, она замечает фабрику. Вот она, знаменитая тоннара, та самая, в которую ее муж вложил значительную часть семейных капиталов, занимаясь делом с неистовой решимостью, свойственной характеру и ее свекра. Став владельцем тоннары, Иньяцио поручил ее реконструкцию Джузеппе Дамиани Альмейде. Верный архитектор спроектировал и новый палаццо для семейства Флорио, построенный близ порта на месте старого форта Сан-Леонардо.

Джованна подталкивает сына вперед, оглядывается, ища глазами донну Чиччу и Джулию. Ступая по причалу, она аккуратно придерживает подол платья, стараясь его не запачкать. Дорога от причала идет вверх, Джованна поднимает глаза и видит узкие приземистые строения. Это так называемые претти, где расположены склады, конюшни, помещения для слуг.

Слуги, набранные на острове, ждут наверху, у претти. Обожженные солнцем лица, кособокая униформа, кое-как натянутые перчатки. Придется потрудиться, чтобы сделать из них настоящую прислугу, думает Джованна, скрывая раздражение. К счастью, ее горничная, повар и кое-кто из слуг приехали раньше и уже дали наставления местным. Для начала вполне… – размышляет Джованна, разглядывая слуг вблизи. Скоро в новый дом к Флорио приедут друзья – Дамиани Альмейда и Антонино Лето. Приедут и родители Джованны, и, возможно, кузины Тригона, так что не хотелось бы оказаться в неловком положении. Может, стоило взять слуг из Палермо?

Джованна поворачивается, хочет спросить совета у донны Чиччи, и… у нее перехватывает дыхание.

Палаццо Флорио – вот он, перед ней. Она видела его на чертежах и планах Дамиани Альмейды, но из-за слабого здоровья Винченцино и семейных забот не могла поехать на Фавиньяну, чтобы поприсутствовать при строительстве. Конечно, муж много о нем рассказывал. Но сейчас она смотрит на дом своими глазами и поражена его красотой. Величественный. Мощный. Настоящий замок.

Массивное здание, сложенное из туфа и кирпича. Фасад справа выполнен в виде башни с двускатной крышей. Окна в обрамлении декоративных арок, резной декор на балконах, вверху по периметру крыши – декоративный карниз в форме ласточкиных хвостов. Железные ворота выкованы в «Оретеа», на фронтонах – герб Флорио: лев пьет из ручья, к которому спускаются корни хинного дерева.

Джованна смотрит на палаццо, переводит взгляд на мужа – он стоит к ней спиной, разговаривает с Гаэтано Карузо. Этот дворец похож на Иньяцио. Нет, поправляет она себя, этот дворец и есть Иньяцио. Глыба, в которой соединяются мягкие линии и острые грани, легкость железа и тяжесть туфа. Красота и мощь. Величие. Ей хочется подбежать к мужу, отпустив руку сына, но она не может, не должна. Это не их способ общения.

Иньяцио велит жене и прислуге обустраиваться в доме. Они пробудут здесь несколько недель, пока не закончится маттанца и пока тунец – потрошеный, разделанный, вареный – не будет готов к переработке и консервированию.

Отослав сына к матери, потрепав его по щеке так, что ласка больше похожа на пощечину, Иньяцио идет к саду, где кусты питтоспорума с трудом укореняются в пропитанной солью земле.

Карузо, заложив руки за спину, следует за ним.

– Сети для маттанцы уже установлены, – объясняет он. – В конце недели рассчитываем на первый забой.

– Хорошо, – кивает Иньяцио. – Раис сказал, какой ожидается улов?

– Нет, пока не сказал. Говорит, на подходе крупный косяк тунца, и еще один вроде на следующей неделе, если бог даст. Ну вы же знаете его вечные присказки: «на все Божья воля» да «человек предполагает, а Бог располагает».

Оба смеются, когда Иньяцио вдруг мрачнеет.

– И неизвестно, что лучше: большой улов или наоборот…

Они идут за дом, туда, где Альмейда спроектировал выходящую в сад большую террасу с навесом из кованого железа. Иньяцио смотрит наверх: окна второго этажа, украшенные неоготическими арками, – это комнаты семейства Флорио. Верхний этаж занимают комнаты для гостей. Оттуда можно любоваться морем, смотреть, как возвращаются в порт груженные рыбой баркасы.

Карузо хмурится.

– Да, – признает он удрученно. – Нам все труднее конкурировать с испанцами.

– Испанцы, португальцы… Они лишь номинально владеют заводами, всеми делами фактически ворочают генуэзцы; чем больше они продают, тем богаче выручка, ведь они не платят там налоги, как мы здесь, в Италии. – Иньяцио разводит руками. – О нас-то никто не думает. Этим в Риме лишь бы карман набить. Налоги, налоги… Их не интересует, каким потом и кровью нам даются деньги… – тихо говорит он, стараясь обуздать свой гнев. Его слова как лезвие бритвы.

– Что же делать? – встревоженно спрашивает Карузо. Он не привык слышать такие речи хозяина.

Иньяцио расправляет плечи, смотрит на море, на тоннару.

– Здесь мы ничего сделать не сможем. Там… – он указывает кивком в сторону Севера. – Там нужно добиваться своего.

– В Риме? – понимающе переспрашивает Карузо.

– Не сразу и не в лоб. Нужно расшевелить министерства, представить им ситуацию с другой стороны. Устроить так, чтобы они играли в нашу пользу, но при этом не понимали, что это мы… руководим.

– Да, но чтобы добраться до министерских в Риме… – бормочет Карузо и обрывает фразу, потому что знает: Иньяцио умеет находить нужных людей для достижения своих целей. Он не раз говорил, что для решения проблем нужно искать обходные пути. Или совершенно новые.

– Вы и без меня прекрасно знаете, не одни мы занимаемся ловлей тунца. Тоннар вокруг много, возьмем хотя бы ближайшие: Бонаджа, Сан-Вито, Скопелло… И у всех одна проблема – система налогообложения, от которой страдают в Италии все владельцы рыболовецких промыслов. Убытки несем не только мы. Однако я не могу действовать открыто. Вы понимаете почему, не так ли?

Конечно, Гаэтано Карузо все понимает. С Флорио он работает не первый год и давно понял, что их богатство и слава идут рука об руку. А у богатых и влиятельных всегда есть враги, которые подобны червям: достаточно небольшой ранки, царапины, чтобы они отложили в ней личинки, которые мигом превратят здоровое тело в гнилую плоть.

– Для начала нужно встретиться с людьми из Трапани и Палермо, с журналистами прежде всего… – Иньяцио говорит негромко, обращаясь к Карузо. – Я уже говорил, нам самим не стоит обращать внимание на проблемы. Пусть это сделают за нас другие. А кто справится лучше, чем газеты, которые пишут о торговле и судоходстве? Они начнут, и глядишь, люди подхватят тему. Главное, чтобы об этом заговорили, чтобы до правительства наконец дошло, насколько все серьезно. В Риме знают: здесь за них многие голосуют. Они побоятся обижать производителей соли и владельцев консервных заводов. – Иньяцио замолкает, глядя на море. – Да, газеты должны заговорить об этом первыми. Их нельзя обвинить в том, что они действуют предвзято, в личных целях или из корыстных побуждений… Если о чем-то пишут в газете, значит, есть жалобы, и министерствам придется обратить на это внимание.

Карузо хочет ответить, но замечает, что к ним подходит слуга, приехавший с семейством Флорио из Палермо.

– Прошу прощения. Хозяйка спрашивает, когда подавать ужин?

Слуга в ливрее стоит неподалеку и ждет ответа.

– Как обычно, – сухо отвечает Иньяцио, – скажи, что я скоро приду. – Он поворачивается к Карузо: – Вы ведь поужинаете с нами, не так ли?

– Сочту за честь.

– Хорошо. Вы свободны.

Иньяцио поворачивается и идет к саду.

Оставшись один, Иньяцио направляется к тоннаре. Ему не хочется сейчас идти в дом.

Сунув руки в карманы, он идет мимо строящейся церквушки к морю. Его сопровождает лишь шум волн. Вокруг песчаные дюны, камни, выброшенные на берег пучки высохшей морской травы.

Слева остаются хижины рыбаков, рядом с которыми играют босоногие дети. Кое-где близ домов стоят женщины, другие ушли готовить ужин: он видит их силуэты сквозь ветхие занавеси, заменяющие двери. Пахнет немудреной едой, слышится звук передвигаемых стульев.

– Бог в помощь, дон Иньяцио, – приветствует его старый рыбак. Он сидит почти у самой тоннары и чинит сети. Изредка поднимает их, чтобы посмотреть, есть ли еще дыры. На изборожденном глубокими морщинами лице впалые глаза. Иньяцио помнит его: когда-то он ловил тунца, а теперь стал слишком стар для маттанцы. Теперь его место заняли сын и зять.

– Бог в помощь вам, мастро Филиппо.

Иньяцио идет дальше, к зданию фабрики.

Четкие, чистые линии – как хотел Иньяцио и как спроектировал Дамиани Альмейда. Этот архитектор – наполовину неаполитанец, наполовину португалец – придал тоннаре новый облик, строгую торжественность греческого храма.

Храм у моря, думает Иньяцио. Он идет вдоль стены забора, сворачивает на тропинку, ведущую к форту Санта-Катерина; заключенные, как он и предполагал, оказались полезны для тяжелой работы на фабрике. Подъем крутой, но Иньяцио не пойдет наверх. Он останавливается на полпути, смотрит на гавань, на остров, затем переводит взгляд на ботинки – они покрыты туфовой пылью – и невольно улыбается.

Когда ему было четырнадцать лет, его покорило мягкое сияние этого материала, который, казалось, пропитан солнцем. Сейчас ему сорок, и он уверен, что им руководили не эмоции, а точный расчет. Укрепить власть Флорио.

И вот он здесь, то, о чем он мечтал, сбылось, и сейчас он может дать себе волю.

Иньяцио кричит что есть мочи.

Крик освобождения, уносимый прочь ветром.

Крик обладания, как будто весь остров стал его плотью, а море – его кровью. Как будто на его глазах замыкается круг жизни: диковинный Уроборос, змея, кусающая себя за хвост, открывает ему истинный смысл бытия.

Крик, стирающий сожаления о прошлом и страх перед будущим, дарящий счастье вечного настоящего.

Завтра, когда он проснется, он увидит освещенные солнцем каменоломни, чахлые кустарники, почувствует на губах соленый ветер, пробирающийся в комнаты сквозь занавески.

А сейчас он стоит неподвижно, в компании ветра и моря, и неважно, что его ждут, что он опоздает к ужину. Этот остров, источающий соль и песок, он знает точно – его настоящий дом.

После ужина Джованна первой удаляется в спальню на втором этаже. Мебель в неоготическом стиле для этой комнаты была заказана в Палермо.

Погруженный в свои мысли, Иньяцио желает жене спокойной ночи и, терзаемый, как обычно, бессонницей, идет к себе в кабинет, окна которого выходят на гавань.

Джованна надеется, что здесь, на острове, муж немного отдохнет.

Да, Фавиньяна – это работа. В том числе и работа, поправляет она себя с улыбкой, заплетая перед зеркалом волосы в косу. Будет время побыть вместе, поговорить обо всем. Вновь стать парой, хотя бы на несколько дней.

Она гасит свет. Из окна доносится плеск волн и дыхание ветра в переулках. Незаметно Джованна засыпает, но вдруг просыпается оттого, что в комнату входит Иньяцио. Жилет расстегнут, узел галстука ослаблен. Его лицо, лишенное привычных следов усталости, озаряет радость. Джованна давно не видела мужа таким, и сердце ее поет от счастья.

– Как тебе наш дом? – Иньяцио снимает пиджак.

– Чудесный! – кивает она. – Не жалеешь, что Нанни остался в Палермо? – Она указывает подбородком на его одежду.

Иньяцио тихо бормочет какую-то мелодию.

– Зачем мне Леонардо? – пожимает плечами он. – Здесь меньше формальностей, – добавляет он, присаживаясь на кровать, чтобы снять ботинки.

Джованна понимает, что Иньяцио счастлив. Здесь он чувствует себя иначе, здесь он свободен. Он другой.

Она обнимает его, кладет голову на его крепкое плечо.

Иньяцио удивлен. Он неловко поглаживает руки жены. Они похожи на диких кошек, которые ревниво оберегают свое жизненное пространство и редко ластятся друг к другу.

– Завтра прокатимся по острову в карете. Хочу показать тебе, какой он красивый. – Иньяцио поворачивается, улыбается одними глазами, ласково треплет жену по щеке.

Он смотрит на нее, думает о ней. Не о работе, не о той, другой, не о чем-то еще.

О ней. О Джованне.

Ее колотит дрожь, что-то сжимает внутренности, поднимается вверх, выше живота, в грудь, распирает ребра, заставляет сделать глубокий вдох. Кровь приливает к лицу, и Джованна как будто впервые за долгое время чувствует себя живой.

Всю жизнь она ждала, что такой момент настанет – хрупкий, драгоценный, – и теперь боится, что не готова. Ее глаза увлажняются.

– Что с тобой? – Иньяцио в замешательстве. – Тебе плохо?

– Нет… да… ничего страшного, – отвечает она дрожащими губами.

– Разве ты не хочешь прогуляться со мной?

Она кивает. Ей трудно говорить. Проводит рукой по волосам, как будто хочет распустить косу. Потом берет руку Иньяцио, лежащую на одеяле, прижимает к своей груди.

Когда ты счастлив, слова не нужны.

Утреннее солнце прикрыто вуалью низких облаков. На горизонте за морем виднеется побережье Трапани и приземистый силуэт Монте-Сан-Джулиано. Вода у берега сверкает так ослепительно, что больно глазам.

– Солончаки, – объясняет Иньяцио сидящей рядом Джованне.

Она жмурится от яркого солнца и трет глаза.

– Соленая вода испаряется, остается корка. Эту корку собирают, сушат и продают. Благодаря солончакам мы получаем рассол для консервирования тунца.

Он поднимает руку, указывая на едва различимую точку за поселком.

– В той бухте произошло важное морское сражение: римляне победили карфагенян. Битва при Эгадских островах положила конец Первой Пунической войне. До сих пор рыбаки время от времени находят фрагменты античных амфор… – Глаза Иньяцио блестят, он похож на счастливого ребенка.

Джованна под сенью небольшого зонтика всматривается вдаль: этот остров, суровый, сухой и пыльный, так не похож на привычный ей материковый пейзаж, что становится неуютно. Но вдруг она понимает. Словно Фавиньяна вручила ей наконец-то ключ к сердцу мужа. Она видит скрытую красоту этой земли, чувствует ее тишину.

– Ты так любишь его, этот остров, – тихо говорит она.

– Да, – отвечает Иньяцио. – Ты не представляешь, как он мне дорог.

Они замолкают. В прозрачном чистом воздухе слышен лишь скрип колес их небольшого экипажа, цокот лошадиных копыт да рев осла, на котором едет донна Чичча.

Иньяцио смотрит на жену: поля шляпы частично скрывают ее лицо, но морщины заметны, особенно на лбу, и складки возле носа. Следы усталости или напряжения, а впрочем, какая разница.

Так ведь и я постарел… – думает Иньяцио. Он не расстраивается из-за возраста, хоть время и прибавляет ему седых волос, серебрит бороду.

Интересно, а как выглядит сейчас она?

От этой мысли, молнией промелькнувшей у него в голове, внезапно становится не по себе.

Она.

Он представляет на ее вечно милом в его памяти лице первые морщины; ее медные волосы, тронутые сединой; чуть потускневшие голубые глаза, потяжелевшие веки.

Интересно, как бы они старели вместе?

Откуда эти вопросы? Неужели его дух так ослаб, что он допускает такие мысли? Он сердито отбрасывает их: не нужно ни о чем жалеть.

Иньяцио опускает глаза, как будто боится, что Джованна прочтет его мысли. Но образ другой продолжает его преследовать, колет острыми иголками сожаления.

Иньяцио стискивает зубы. Не думать об этом, приказывает он себе. И, чтобы отвлечься, подзывает Карузо, который скачет на своем коне чуть поодаль.

– Скажите-ка, пришла ли почта из Палермо?

– Ждете какое-то известие? – спрашивает тот. – Нет, почта будет только завтра.

– Должны прийти отчеты, – отвечает Иньяцио. – И сведения о закрытии ткацкой фабрики.

– Зря вы мечете бисер перед свиньями, дон Иньяцио, – качает головой Карузо. – Дали им жилье, образование, даже пекарню открыли, и где благодарность?

– Да… – Он натягивает поводья, притормаживая коляску.

Джованна, наклонив голову, прислушивается к разговору.

– Вышло нехорошо… – неохотно признает Иньяцио, не желая произносить слово «неудачно». Но это так.

Он поворачивается к жене:

– Мы с адвокатом Морвилло отремонтировали ткацкую фабрику, построили для рабочих дома, магазины, пекарню и школу. Мы даже думали о няньках, которые возьмут на себя заботу о новорожденных, пока их матери на работе…

Джованна слушает, нахмурив брови, тщательно скрывая свое удивление. Иньяцио никогда не посвящал ее в свои дела. Еще одно чудо Фавиньяны?

– Но ничего не вышло, ничего! – гневно продолжает Иньяцио. – Мужчины решили, что не стоит стараться, претендовать на большее, хотя с трудом сводили концы с концами. И женщины уперлись: не хотели оставлять детей нянькам, отправляли в школу только мальчиков. Девочки должны сидеть дома, зачем им школа? Так было, так есть и так будет всегда, – вздыхает он. – Хлеб у нас стоил на десять чентезимо меньше, чем в городе, но рабочие не хотели платить, поэтому пекарню пришлось закрыть… Хуже всего то, как рабочие относились к технике. Вместо того чтобы освоить станки, они сломали их и бросили. Лишь бы что-то урвать! Ткани воровали для перепродажи… Глупые, никчемные людишки!

Джованна легко касается его руки, кладет ладонь ему на колено. Так она высказывает свое одобрение.

– Ничего! Здесь, на Фавиньяне, все будет по-другому, дон Иньяцио. – Карузо настроен бодро, даже весело. – Только не требуйте от этих людей того, чего они не могут дать. Они привыкли трудиться в море, гнуть спину под солнцем – так трудились их отцы, так будут трудиться их дети.

– Я ничего и не требую. Но намерен вознаградить их за честность и трудолюбие.

Небольшая процессия из повозок и верховых движется на северо-восток острова. Теперь, когда Карузо отстал, Джованна сжимает руку Иньяцио.

Не глядя на жену, он накрывает ее руку своей ладонью.

– Ты все сделал правильно. Эти болваны, они ничего не поняли, – взволнованно говорит она.

Иньяцио кривит губы, не скрывая раздражения.

– Я думал создать современную фабрику, как в Англии, чтобы дать возможность рабочим и их семьям улучшить свое положение. Возможно, я поторопился. Впредь буду осторожен.

Джованна кладет голову ему на плечо, он не отстраняется. Из повозки, следующей за ними, доносятся голоса детей. Даже Винченцино, обычно спокойный, визжит от нетерпения.

– Далеко еще? – спрашивает Джованна.

– Уже близко. Это удивительная бухта: там в скалах щель, как колодец, выходящий в море. Я хотел вам показать.

Вообще-то мы объехали весь остров, думает Джованна, и улыбка освещает ее лицо. Иньяцио показал ей восход солнца в Красной бухте и пообещал, что закатом они будут любоваться в бухте Марасоло, под горой, рядом с рыбацкими хижинами.

Конечно, Иньяцио хотел бы навсегда поселиться на Фавиньяне. Здесь он отдыхает душой и телом. У него безмятежный вид, дети его не раздражают, и с ней он подолгу разговаривает обо всем. Джованна понимает, что остаться на острове невозможно. И поэтому прячет в глубине души этот свет и тепло: она согреется ими, когда наступят темные дни, когда ее снова станут одолевать мысли о проклятых письмах, когда она в сотый раз спросит себя про ту женщину. Когда они с Иньяцио отдалятся друг от друга, хоть и будут спать в одной постели.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Дерево гулко скребет по грубой штукатурке. Запах белых лилий не может перекрыть запах пыли и строительного раствора.

Джованна и Иньяцио прижались друг к другу. На бледные губы Джованны падает крупная капля. Следом за слезой катится другая.

Она не вытирает их.

Иньяцио – камень. Кажется, что он не дышит, а он и не хочет дышать. Что угодно, лишь бы не чувствовать этой боли. Даже если станут рвать его плоть руками, мучения будут куда меньше. Воздух царапает трахею, давит, требует выхода, и тогда Иньяцио чуть приоткрывает рот – освободить дыхание, которое – проклятие! – дает ему жизнь.

Джованна отшатнулась от него и оседает на землю – он едва успевает ее придержать. Она отстраняется, тянет руки, рыдания сотрясают ее тело.

– Нет, нет, подождите! – кричит она. – Не забирайте его у меня! Не надо его туда! Там холодно, он один, сыночек мой, сердце мое… – Она отталкивает руки мужа, цепляется за мужчин, которые собираются закрыть нишу. Обнимает гроб, стучит по нему кулаками, царапает крышку. – Винченцо! Мой Винченцино, сынок! Очнись! Вставай! Винченцино!

Донна Чичча, стоящая позади, рыдает в голос, ей вторят Иньяцидду и Джулия. Няня, глаза у которой блестят от слез, выводит малышку из семейного склепа.

Иньяцио делает шаг вперед, подхватывает Джованну, оттаскивает ее от гроба, поднимает на ноги.

– Перестань, ради всего святого! – тихо говорит он.

Но Джованна как будто не в себе: тянет руки к гробу, убранному гирляндами белых цветов, вырывается, падает на крышку гроба, обхватывает его руками, царапает дерево.

– Джованна, прекрати! – Иньяцио отрывает ее от гроба, подхватывает под руки, яростно трясет. Он сам на грани отчаяния; видеть обезумевшую от горя жену для него невыносимо. Еще немного, и он не выдержит. – Он мертв, ты понимаешь? Мертв! – кричит он Джованне в лицо.

Но она кричит еще громче:

– Вы ошибаетесь! Вы все! Он болен, да, но он не умер… Он не может умереть… Откройте его! А вдруг он еще дышит… – Она повторяет последнюю фразу уже тише, оглядываясь, как бы ища поддержки в глазах присутствующих.

Тогда Иньяцио обнимает ее, прижимает к себе так крепко, что не дает ее телу содрогаться от рыданий. Шляпа с черной вуалью падает на землю.

– У него был жар, Джованна, – шепчет он. – Он сгорел, как свеча. Ты всегда была рядом, ухаживала за ним до последней минуты, но потом Бог забрал его. Это судьба.

Она не слушает, ничего не слышит. Только плачет, измученная. Матери, потерявшей ребенка, остаются лишь слезы и желание умереть.

Подходит донна Чичча, берет Джованну под руку.

– Идемте со мной, – говорит она, мягко отстраняя Иньяцио. Делает знак няне Джулии, которая вернулась, чтобы забрать Иньяцидду. – Пойдемте подышим воздухом, пойдем, – бормочет она и вместе с няней выводит Джованну на улицу, к кипарисам, окружающим часовню Флорио на кладбище Санта-Мария ди Джезу. Стоит теплый, тихий сентябрь, так контрастирующий с горем и отчаянием.

Иньяцио кусает губы, смотрит на двери часовни. Невозможно поверить, что там, снаружи, жизнь идет своим чередом, а его сын – всего лишь ребенок! – умер.

Он поворачивается к ожидающим мужчинам. Замирает на мгновение и на одном вдохе приказывает:

– Закрывайте.

Позади слышится легкий звук шагов.

На пороге стоит Иньяцидду. Он сжимает в руке подкову: они нашли ее вместе, он и Винченцо, когда поднимались на гору Пеллегрино, к святилищу Святой Розалии, Сантуццы. Брат тогда сказал, что подкова приносит удачу.

Нужно было отдать ему, думает Иньяцидду.

Он смотрит на отца глазами, полными слез. Руки, сжатые в кулаки, спрятаны в карманы. Он ощущает пустоту, смешанную с другим, более глубоким чувством. Ранее неизведанным.

Это вина, которую испытывают живые по отношению к мертвым. Взрослое чувство, непосильное для ребенка одиннадцати лет. Острое, разрушительное.

Как капля яда. Он жив, а его брат мертв, сломленный болезнью, которая разрушила его легкие в считаные дни.

Отец знаком подзывает Иньяцидду, тот подходит. Вместе они наблюдают за работой каменщиков.

Кирпичи ложатся в ряд, один за другим. Гроб с телом Винченцино постепенно исчезает из виду, вот-вот скроется совсем.

И тогда Иньяцио просит рабочих остановиться. Он протягивает руку, касается края гроба. Закрывает глаза.

Винченцино навсегда останется двенадцатилетним. Он не вырастет. Не будет путешествовать. Уже никогда ничему не научится.

Иньяцио не увидит, как Винченцо становится мужчиной. Не возьмет его с собой на пьяцца Марина. Ему не суждено веселиться на свадьбе, радоваться рождению внука.

От Винченцо останутся забытые на пюпитре ноты, раскрытые на столе тетради, висящая в шкафу одежда, в том числе костюм мушкетера, который он так любил и который надел на последний маскарад, когда Иньяцио вызвал фотографа, чтобы запечатлеть своих детей, наряженных в костюмы дам и кавалеров.

Его сыну всегда будет двенадцать лет, и он, со всей своей властью, всем своим богатством, ничего не может с этим поделать.

Когда они возвращаются в Оливуццу, донна Чичча помогает Джованне выйти из кареты. Сделав пару неуверенных шагов, Джованна бежит к лестнице. Она сама не своя: как тень, проскальзывает в двери, открытые заплаканной служанкой, бродит по комнатам, зовет Винченцино, словно он где-то прячется и ждет прихода матери.

Прислуга постаралась в их отсутствие. Как велел Иньяцио, исчезли игрушки, скрипка, разбросанные по дому книги. Но его комната – это место, где сосредоточилась боль.

Внезапно Джованна падает на пол перед дверью в комнату сына, не в силах открыть ее. Упирается лбом, тянется к дверной ручке, но не может ее повернуть. Здесь ее и находит донна Чичча. Осторожно поднимает хозяйку, ведет в спальню.

Джованна растерянно озирается по сторонам. Боль лишила ее сил и состарила лет на десять.

Иньяцио смотрит с порога, как донна Чичча наливает в стакан настойку черешни, добавляет сироп белого мака и лауданум. Поднимает голову Джованны, помогает ей выпить успокоительное. Джованна не сопротивляется. В ее глазах застыл беззвучный крик.

Успокоительное действует быстро, Джованна погружается в милосердный сон, продолжая что-то тихо бормотать. Донна Чичча садится в кресло рядом с кроватью, сжав в руках черные четки, и смотрит на Иньяцио, словно говоря: «Я никуда не уйду». Впрочем, она знает, что душа Винченцино все еще здесь, и неважно, что его игрушки исчезли, спрятана скрипка. Донна Чичча знает, что он останется в этих комнатах, хранимый воспоминаниями матери, тень среди теней, и знает, что будет слышать его шаги в коридорах и молиться о том, чтобы его душа наконец-то обрела покой.

Иньяцио подходит к кровати, наклоняется и, затаив дыхание, целует жену в лоб. Затем решительно выходит из комнаты, идет по коридору.

Нужно пойти в кабинет. Нужно подумать о работе. Нужно подумать о судьбе дома Флорио.

Он проходит мимо спальни Джулии. Слышит ее всхлипывания, слышит, как няня пытается ее утешить.

Вдруг кто-то окликает его. Иньяцио оборачивается – в коридоре стоит Иньяцидду. Он услышал шаги отца и поспешил выйти из комнаты.

– Папа… – зовет он со слезами в голосе.

Иньяцио сжимает кулаки. Не подходит к сыну и не смотрит на него. Его взгляд упирается в рисунок ковра.

– Мужчины не плачут. Перестань, немедленно, – говорит он ледяным тоном.

– Как же я теперь без него? – Иньяцидду вытирает слезы, размазывает сопли рукавом черной рубашки, тянет руки к отцу. – Я один, я не могу в это поверить, папа!

– Так и есть. Он умер, придется с этим смириться. – Иньяцио говорит резко, сердито.

Почему это произошло?

Он смотрит на свои дрожащие руки.

Боль утраты в его душе расползается все шире и шире, вспоминается смерть отца, матери, даже бабушки. Но не это опустошает его, разъедает изнутри. Родители не должны хоронить своих детей, думает он. Природой задумано иначе.

Но, возможно, еще не все потеряно. Он опускает глаза и говорит Иньяцидду:

– Его больше нет. Есть ты, тебе придется соответствовать имени, которое ты носишь.

Словно не замечая протянутые к нему руки сына, Иньяцио поворачивается и идет к себе в кабинет.

Ребенок остается один, слезы текут по его щекам. Что означают слова отца? Что он имел в виду? Кто он? Кем он должен стать?

В коридоре тишина.

Время не лечит. Оно лишь перемалывает боль, растасовывает ее, как колоду карт; эта фантомная боль преследует неотступно, как призрак. Проникает в легкие, чтобы каждый вздох напоминал о страдании.

Иньяцио думает об этом, закрывшись в рабочем кабинете на пьяцца Марина. Ему тяжело находиться в Оливуцце, видеть окаменевшее от горя лицо жены, грустных, молчаливых детей. Среди визитных карточек с соболезнованиями Иньяцио видит телеграмму от Франческо Паоло Переса, министра народного просвещения, давнего хорошего друга, который ходатайствует по делам компании «Почтовое пароходство» перед министром общественных работ Альфредо Баккарини и сообщает новости.

Министерство общественных работ до сих пор не решило, что делать с Ионическо-Адриатическим судоходным путем: сначала его передали Флорио, но затем движение по нему было приостановлено в связи с предстоящей общей реорганизацией торговых путей. С этими реформами много непонятного, и теперь Иньяцио боится, что преимущества получат другие, к примеру, австро-венгерская судоходная компания «Австрийский Ллойд», которая предлагает очень выгодные условия как для торговых, так и для пассажирских перевозок. Даже французские судоходные компании «Валери» и «Трансатлантик» не остались в стороне. Сегодня борьба за Средиземное море ведется не с помощью пушек, а посредством снижения торговых тарифов и предоставления субсидий транспортным компаниям.

Иньяцио пишет черновик ответной телеграммы. Переживая огромное горе, я не оставляю мыслей о работе… – добавляет он. Нужно найти в себе силы идти вперед.

Время не ждет. И работа не может ждать.

– Разрешите? – из-за приоткрытой двери раздается робкий голос.

Иньяцио не отвечает; возможно, он даже не слышит.

– Дон Иньяцио… – зовет человек за дверью.

Иньяцио поднимает глаза. Дверь распахивается, и в кабинет входит щеголеватый мужчина с копной тронутых сединой черных волос.

– Дон Джованни… Прошу вас! – восклицает Иньяцио, вставая с кресла.

Джованни Лагана – бывший ликвидатор «Тринакрии» и нынешний директор компании «Почтовое пароходство». Они знакомы с Иньяцио Флорио много лет. А сейчас он смотрит на Иньяцио и не может скрыть удивления. Перед ним очень бледный, исхудавший мужчина, чей изможденный вид не имеет ничего общего с усталостью физической.

– Я подумал, что не стоит приходить к вам домой. Вашей жене, должно быть, тяжело принимать визиты с соболезнованиями, – говорит Лагана.

– Спасибо, – бормочет Иньяцио, обнимая его. – Ты все верно понял, – добавляет он, переходя на «ты», предназначенное для неофициального общения.

Они садятся за стол друг напротив друга. У Джованни Лагана хитрый взгляд с прищуром, уверенные жесты.

– Как ты?

– Как видишь… – пожимает плечами Иньяцио.

– У тебя есть еще один сын, – тихо говорит Джованни Лагана. – Еще не все потеряно.

– Пожалуйста, давай сменим тему, – просит Иньяцио, отводя глаза.

Джованни кивает, словно соглашаясь с тем, что у каждого есть свой способ избыть боль и страдания. Вздохнув, он достает из папки, которую принес с собой, какие-то бумаги и передает их Иньяцио. Тот бегло просматривает документы. Его бледное лицо оживает, брови хмурятся.

– Только предположения или переговоры действительно настолько продвинулись?

– А ты что об этом думаешь? – Тонкие губы Лагана становятся еще тоньше.

– Что французы из «Валери» хотят выбить из-под нас стул и что австрийцы из «Ллойда» хотят того же.

Он кладет бумаги на стол, встает и начинает ходить по комнате.

– Откуда у тебя эта информация?

– От одного из наших агентов в Марселе. Его кум работает в компании «Трансатлантик». А в Триесте есть друзья, они подтверждают слухи о «Ллойде»… – Лагана замолкает, постукивая пальцами по бумагам. – Не хотел расстраивать тебя в такой момент, но…

Иньяцио машет рукой, словно отмахиваясь от этой вежливой фразы.

– В Риме ничего не понимают. Не видят, что происходит. Не только здесь, в Палермо, но и в Генуе, в Неаполе, в Ливорно… Все порты испытывают сейчас трудности. Наше правительство медлит, в то время как Париж и Вена действуют, захватывая лучшие маршруты. Что ж… в таком случае мы бессильны… – Иньяцио прислоняется спиной к дверному косяку. Лоб у него нахмурен, руки скрещены на груди.

Джованни Лагана пристально смотрит на Иньяцио и, как ни странно, чувствует радость. Он вернулся, думает Лагана. Боль и страдание не сломили его.

– Я давно жду ответа о заключении договора на маршруты в Америку, – продолжает Иньяцио. – «Почтовое пароходство» испытывает трудности, ты знаешь это не хуже меня: мы едва сводим концы с концами, и то благодаря тому, что у нас есть завод «Оретеа» для ремонтных работ. А если придется поднять фрахтовые ставки, чтобы покрыть расходы? Мы неизбежно потерпим фиаско, ведь у иностранных судов на том же маршруте тарифы намного ниже, а маршрутов у них больше. – Иньяцио потирает складку между бровями. – Они твердят нам о свободном рынке, тогда как французы получают гораздо больше субсидий, чем итальянцы, укрупняют свои компании. Но понимают ли это в Риме? Понимают ли, что от их решений больше вреда, чем пользы?

– Очевидно, не хотят понимать, – горько усмехается Лагана.

– Мне субсидируют линию из Анконы, которая больше не нужна, но не дают субсидий на маршруты в Америку. А что требует от меня правительство? Никому не нужную линию на греческие острова, где одни козы да оливковые рощи. Кому она нужна? Зачем? – Иньяцио подходит к столу, тычет пальцем в документы, пришедшие из Марселя. – Эти дельцы прокладывают новые маршруты в Америку, а куда ходят наши корабли? В Задар? На Корфу?

Иньяцио садится за стол, опускает голову на скрещенные руки. Он тяжело дышит, глаза его прикрыты – значит, думает.

– Трансокеанские маршруты – вот на чем можно богатеть, на всех этих бедолагах, которые стремятся в Америку на заработки. Я предложил два рейса в неделю, а англичане – три! Конкуренция! Нет, я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока у меня отнимут все, что мы с отцом построили. А эти в Риме болтают, что нужно собрать комиссию… изучить… все взвесить… Ослы!

– Единственное утешение в том, что Рубаттино смотрит на это так же, как ты. А вы с ним – главные итальянские судовладельцы. Помнишь, что он сказал, когда я был у него в Генуе? «Французы разделают нас под орех, а в Риме и пальцем не пошевелят». Он считает, что правительственная комиссия по реорганизации торговых путей – собрание бездельников, которые тратят время впустую. Нужно действовать самим, не то…

– Прекрасно, но, как бы там ни было, и он, и мы по-прежнему в глухом тупике. Нужно создать единую сильную судоходную компанию, которая будет пользоваться влиянием как в Генуе, так и в Палермо. Джованни, мы должны обратиться к министру Баккарини! Попробую сам, попрошу Франческо Паоло Переса поговорить с ним. Пора просыпаться! Не то наш хлеб отнимут. Наша цель – Америка, это очень выгодное предприятие, нельзя, чтобы французы и австрийцы нас обошли. Действовать нужно сейчас, завтра будет поздно. Это я, Иньяцио Флорио, тебе говорю!

– Выходит, они отменили линию Палермо – Мессина? Все письма, прошения, переговоры о том, чтобы маршрут был продлен до Нью-Йорка, были зря?

Иньяцио так разгневан, что Джованни Лагана невольно отступает назад. На дворе декабрь 1880-го. Больше года Иньяцио всячески старался спасти компанию «Почтовое пароходство», которая заметно сдала позиции под натиском французских и австрийских конкурентов. Делал все возможное: использовал свое влияние, свои политические связи, обещал и угрожал. Но, судя по всему, только зря потратил время. И это самое досадное.

– Как же так? – бормочет Лагана, подходя к столу.

– Читай сам. – Иньяцио бросает ему телеграмму, только что прибывшую из Рима. Он так рассержен, что не может говорить.

Лагана быстро пробегает телеграмму глазами. Значит, они считают, что больше нет необходимости в этом морском пути, потому что появилась железная дорога, связывающая Палермо и Мессину. Поезд будет ходить чаще, чем ходят наши корабли. Вполне логично, думает Лагана, но ничего не говорит, только поглядывает на Иньяцио.

– Конечно, я и сам вижу, что они правы, – говорит Иньяцио, словно прочитав мысли Джованни. Но ему обидно. – Для нас это означает банкротство. Прибыли практически нет, а теперь я буду вынужден сообщить акционерам еще и об отмене линии. Вдобавок ко всему пришло известие из Франции от Джузеппе Орландо.

– Слияние компаний «Валери» и «Трансатлантик»? Советы директоров, к сожалению, одобрили это соглашение.

– Только на бумаге! Компании «Валери» фактически не существует. Это всем известно. Орландо упредил меня телеграммой. – Иньяцио стучит кулаком по столу. Портрет Винченцино в тяжелой серебряной раме, покачнувшись, кренится набок. Иньяцио поправляет его, затем продолжает, уже спокойнее тоном: – Рубаттино никуда не спешит, да и мы топчемся на одном месте. Ищешь помощи у тех, кто должен тебе помочь, а вместо этого натыкаешься на закрытые двери. Тем временем французы прокладывают новые маршруты, убирая нас с пути как конкурентов.

Лагана тяжело вздыхает:

– Ты уверен? Я имею в виду, они настроены решительно?

Иньяцио потирает виски. Гнев и ярость сжимают его голову.

– Да. Я лично написал Русье, нашему французскому представителю. Он все подтвердил. Следующим шагом «Трансатлантик» будет новый морской путь, сначала в Кальяри, а потом и в другие итальянские порты. А что же Рубаттино? Готов ли он дать отпор? Нет! Ничтожество!

Еще один удар кулаком по столу, бумаги разлетаются в разные стороны.

– Крупнейший судовладелец в Генуе, и для него французы – как кость поперек горла. Он должен кричать во весь голос, протестовать, просить Рим о защите, а он что делает? Ничего! Он ничего не делает! Потеря времени и неопределенность – вот что выводит меня из себя!

Джованни Лагана подбирает с пола бумаги.

– Ты все больше становишься похож на своего отца, – улыбается он.

Иньяцио поднимает голову, в глазах застыл немой вопрос. Замечание Джованни застало его врасплох.

– Голос, жесты, трудно сказать, что именно… Я мало его знал, но хорошо его помню в гневе. Тебя трудно прогневить, но злишься ты так же, как он, – объясняет Лагана.

– Отец поехал бы в Рим, чтобы встряхнуть их всех там хорошенько, – с досадой бормочет Иньяцио. – Я так не могу.

Он выпрямляет спину.

Свет, проникающий через окна, кажется, проходит сквозь древесные волокна обивки, скользит по книжным шкафам по обе стороны от двери. У массивного письменного стола стоят кожаные кресла, над столом люстра из богемского хрусталя.

Это контора солидной судоходной компании. А он – судовладелец, крупный итальянский судовладелец, и хочет, чтобы его в этом статусе уважали.

Он потирает нос, размышляет. Лагана молча ждет.

Иньяцио медленно подходит к окну, смотрит на пьяцца Марина. Осторожность, думает он, вздыхая. Осмотрительность и осторожность.

День ветреный, как часто бывает зимой в Палермо. Иньяцио смотрит на площадь, на фасады домов из туфа, телеги, спешащих куда-то прохожих. Смотрит в сторону тюрьмы «Викария», за церковь Сан-Джузеппе деи Наполетани, скользит глазами по виа Кассаро, покуда хватает взгляда. Потом достает из жилетного кармана золотые часы и смотрит, который час.

– Хорошо. Если они не прислушаются к нам, августейшим министрам придется слушать другую музыку.

Он произносит это так тихо, что Лагана напрягает слух.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Общее собрание акционеров назначено на конец января. Я знаю, что королевская семья несколькими днями раньше собирается посетить Палермо, и я намерен встретиться с королем. – Иньяцио склоняет голову набок. Его лицо оказывается в тени, только контур очерчен дневным светом, проникающим через окно.

– Поговорю с ним. А если и этого будет недостаточно… – Иньяцио расхаживает по кабинету. – Когда у нас были трудности с тоннарой из-за того, что правительство не защищало местное производство, я кое-что предпринял и добился положительного результата. Пришло время сделать новый маневр, только теперь на более высоком уровне.

– Иньяцио, прости, но я не совсем тебя понимаю. – Лагана смущенно одергивает пиджак.

– Тогда я попросил кое-кого из друзей написать об этом в газетах. Нужно было обратить внимание на то, что наш тунцовый промысел нужно защищать, прежде всего с помощью правильной налоговой политики… Они написали об этом и о многом другом, и статьи вызвали волну общественных обсуждений по всей стране, чего я и добивался. Теперь можно сказать, что это была своего рода генеральная репетиция.

Директор «Почтового пароходства» не может скрыть изумления:

– Что это значит?

– Увидишь.

4 января 1881 года супружеская чета Савойя прибыла в Палермо. Город принарядился к празднику: Дамиани Альмейда спроектировал в порту «павильон для приема королевских особ». Рабочие привели город в порядок: подмели улицы, благоустроили цветники, починили разбитые хулиганами фонари на столбах. Рождественские украшения на балконах виа Кассаро уступили место триколорам; солдаты охраняют порядок, а народ ликует, все кричат, размахивают бумажными звездами с изображениями короля Умберто I и королевы Маргариты и знаменами, приветствуя королевскую чету.

Палермо сияет внутренним светом, как женщина, которая вновь ощущает себя прекрасной и выбирает, какое платье надеть на долгожданный прием.

Иначе и быть не может.

Город растет, ширясь по равнине вдоль моря. Новое поколение архитекторов проектирует улицы, сады, виллы, переосмысливает общественное пространство, смотрит за пределы острова, на материк. Современности не нужны кривые переулки и узкие улочки, бедняки снова загоняются в трущобы, а аристократы, даже самые консервативные, перенимают привычки у жителей материка, подстраиваясь под их вкусы.

Меняются даже запахи. В городе больше не воняет рыбой, гнилыми водорослями, мусором. Теперь здесь пахнет магнолиями и жасмином. Даже запах моря ощущается меньше, его перебивают запахи кофе и шоколада, доносящиеся из модных кофеен на центральных улицах нового города.

Сегодняшний Палермо – не провинциальная скромница, он конкурирует с Лондоном, Веной, Парижем. Мечтает о широких проспектах, желает избавиться от барочной тяжеловесности, пахнущей стариной. Меняются и интерьеры: мебель приобретает новые формы и восточный колорит, исчезает парча, уступая место китайскому и индийскому шелку. В домах знати появляются японский фарфор и резные изделия из слоновой кости. Впрочем, и сицилийским вещичкам находится место: в моде серебряные и коралловые водосвятные чаши, столики из полудрагоценных камней, восковые фигурки для рождественских вертепов. Ярмарка тщеславия – у кого лучше, наряднее, изысканнее.

Душа Палермо из моря и камня, пропитанная соленым ветром, медленно, но верно меняется. И эта метаморфоза во многом связана с семейством Флорио. Шесть лет назад в городе появился прекрасный Театр Политеама, построенный по проекту Дамиани Альмейды. Будучи страстным поклонником классицизма, Альмейда задумал колоннаду и роспись наружных стен в помпейском стиле. Но, кроме отсылок к прошлому, есть и определенное новшество: крыша. Изготовленная на литейном заводе «Оретеа», она напоминает большую линзу из металла и бронзы. Чуть дальше сооружается еще один театр – Театро Массимо. По правде говоря, его строительство застопорилось: первый камень был заложен шесть лет назад, в 1875 году, а когда завершатся работы – неизвестно. Автор проекта, архитектор Джован Баттиста Базиле, задумал создать храм музыки, такой красивый и монументальный, что он мог бы посоперничать с Гранд-оперá в Париже.

Возможно, слишком монументальный для этого города, думает Иньяцио, сидящий в карете рядом с женой. Он опускает занавеску, переводит взгляд на свои скрещенные пальцы. Палермо становится краше, но, возможно, ему не помешало бы чуть больше прагматизма.

Карета подпрыгивает на брусчатке. Озябшая Джованна тянет на себя полог, шумно вздыхает. Иньяцио сжимает ее руку в перчатке.

– Все будет хорошо.

– Надеюсь, – отвечает она неуверенно.

– Я встречался с ним в Риме несколько лет назад. Он человек твердый, со своими принципами. Его жена – истинная аристократка и ведет себя соответственно. – Иньяцио касается подбородка жены, слегка приподнимает ее голову. – Как и ты, – говорит он, выгнув бровь.

Джованна кивает, но тревога не покидает ее. Муж снова погружается в задумчивость, а она принимается рассматривать свой наряд. Это платье ей сшили в Париже из шелка светло-серого цвета, в тон плащу, отороченному лисьим мехом. Со дня смерти сына прошло чуть больше года, можно снять траур, но она продолжает одеваться в черное. Даже украшения выбирает неброские, на ней жемчужные серьги, кольцо из оникса и перламутровая брошь – камея с профилем Винченцино, приколотая на груди, у сердца.

Иньяцио тоже не может отказаться от внешних атрибутов траура и продолжает носить черный галстук. Его сын, плоть от плоти, и носил имя его отца, объяснила Джованне донна Чичча. В семье Флорио больше нет Винченцо. Вот почему он не может его отпустить.

Все верно, думает Джованна. Но есть Иньяцидду и Джулия, нельзя о них забывать. Бывают дни, когда он к ним даже не подходит…

Карета, покачнувшись, останавливается во дворе королевского дворца.

Джованна привычным жестом давит рукой на живот. Обычно ей удается сдерживать позывы к рвоте, но сейчас она чувствует себя слабой. Испуганной. Она переводит взгляд на мужа. Ищет его взгляд, а вместе с ним поддержку, одобрение: сейчас, как никогда, ей нужна опора.

Смотрит на него и видит совсем другого Иньяцио.

Задумчивость на лице сменилась жестким, решительным выражением. На губах легкая улыбка, но глаза серьезные. Спина прямая, жесты уверенные, властные.

Иньяцио выходит из кареты, подает Джованне руку, сжимает ее ладонь в своей крепко, почти до боли.

И тогда она понимает.

Иньяцио готов идти в бой.

Джованна следует за фрейлинами королевы, Иньяцио проводят в обитый красной парчой кабинет, предоставленный государю для частных приемов. А вот и сам король Умберто: сутуловат, волосы на висках поседели, внушительные усы закрывают весь рот. Энергичные жесты, крупные руки и взгляд человека, привыкшего понимать все без слов.

– Прошу, – говорит он Иньяцио, указывая на кресло.

Иньяцио садится только после того, как садится король. Государь берет из коробки, протянутой адъютантом, сигару, потом предлагает гостю, закуривает и глубоко затягивается. Он изучает Иньяцио, словно пытаясь сопоставить сидящего перед ним человека с представлением о нем.

– Итак, – говорит он наконец, – я вас внимательно слушаю.

Иньяцио рассматривает свои руки, как бы подыскивая слова для речи, которую он, конечно же, приготовил заранее.

– Прежде всего хочу поблагодарить ваше величество за оказанную мне честь. Полагаю, что вы поймете, почему мы с женой не участвовали в торжествах по случаю вашего прибытия в Палермо.

Лицо Умберто освещает подобие улыбки. Взгляд скользит по черному галстуку Иньяцио.

– Я знаю, вы потеряли сына. Очень вам сочувствую.

– Спасибо, ваше величество.

Умберто кивает в ответ.

Иньяцио кладет на колени сцепленные руки.

– Я хочу обратиться к вам как гражданин, как владелец одной из крупнейших итальянских судоходных компаний и…

– Одной из? Крупнейшей. Не стоит скромничать, – нетерпеливо перебивает его король.

Иньяцио и бровью не ведет. Он знает, что король очень прямолинеен, если не сказать груб. Результат военной муштры, в которой он рос с самого детства.

– Благодарю вас, это весьма лестно для меня, – Иньяцио кладет сигару в пепельницу. – Значит, вы понимаете, почему именно я должен рассказать вам о бедственном положении, в котором оказался итальянский флот.

– Над этим вопросом работает парламентская комиссия. Меня информируют о сложившейся ситуации.

– Простите, ваше величество, но, возможно, вас плохо информируют, поскольку правительство не предпринимает в этом направлении никаких действенных шагов.

– Снижайте цены на фрахт. – Король раздраженно ерзает в кресле. Пепел от сигары падает на пол. – Мне постоянно жалуются на то, что государство или заходит слишком далеко, или делает все неправильно. И у всех есть идеи, как сделать лучше! Ну так попробуйте, посмотрим, что из этого выйдет!

Иньяцио выдерживает небольшую паузу.

– Ваше величество, проблема не в том, кто и что делает, а в политике государства в целом, – говорит он спокойно, тихим голосом. – Десятки мелких судовладельцев едва выживают. Если не защитить итальянский флот от конкуренции французов и австрийцев, мы не только загубим свою торговлю, но попадем в полную зависимость от иностранных морских держав.

Он ненадолго замолкает, дает государю время осознать услышанное.

– Безусловно, это напрямую затронет меня и мою компанию, но не только: экономика Сицилии в целом окажется под угрозой. Компании Севера могут перевозить товары по железной дороге, но у тех, кто работает здесь, на Сицилии, нет другого пути, кроме морского.

– А вы хотите поправить положение Сицилии с помощью своих кораблей и тоннар. – Король явно настроен скептически. – Ваши тарифы высоки до неприличия. Если компании предпочитают перевозить товары по железной дороге, значит, на это есть причины, не так ли? – Умберто откладывает сигару, звонит в колокольчик и просит адъютанта подать ликер.

Иньяцио, подавив внезапную вспышку гнева, переводит разговор в другое русло:

– Позвольте, ваше величество… Я хотел бы преподнести вам в дар несколько бутылок лучшей марсалы из моих погребов. Почту за большую честь, если ваше величество согласится попробовать ее.

Адъютант переводит взгляд на короля, тот дает утвердительный знак.

Иньяцио ждет, чтобы их оставили наедине, и продолжает:

– Проблема не только во фрахте и тарифах. Многие страны в Европе прибегают к политике протекционизма. Рано или поздно будут введены пошлины на наши товары, и это поставит нас на колени. Если позволите, ваше величество, на мой взгляд, проблема в другом, – решительно говорит Иньяцио, наклоняясь к королю. – Нужно понимать, что у Севера и Юга Италии разные потребности, и именно поэтому они должны работать вместе. То, что я предлагаю, выгодно Италии в целом. Я в Палермо и Рубаттино, чья компания в Генуе, мы думаем о том, что нужно следовать общей линии: только объединив усилия, мы сможем противостоять конкурентам.

Иньяцио выпрямляется, переводя дыхание.

– Если Италия хочет сохранить свое влияние в Средиземноморье, нужно учитывать сложившуюся ситуацию. Мы не справимся без поддержки государства.

– Я знаю, кто ваш адвокат, и знаю о ваших попытках договориться с Рубаттино. – Король смотрит на Иньяцио с недоверием. – Вы полагаете, нужно закрыть глаза на то, что вы используете дружеские отношения кое с кем из министров в личных целях?

– Адвокат Криспи – друг семьи. Что же касается личных отношений с министрами… это дружба, основанная на взаимном уважении. Знаете, как говорят у нас на Сицилии? «Если хочешь стать великим, то и одного врага много, а ста друзей мало».

Входит адъютант с серебряным подносом, на котором бутылка марсалы и два хрустальных бокала. Вино искрится янтарным цветом.

Умберто пьет марсалу маленькими глотками, прищелкивает языком совсем не по-королевски.

– Превосходно! Так что именно вам от меня нужно, синьор Флорио? – Король смотрит прямо в лицо Иньяцио.

– Чтобы государство не препятствовало слиянию моей компании с компанией Рубаттино. Чтобы нам были предоставлены льготные тарифы на почтовые услуги. Чтобы наша компания получила приоритет и нам были выделены государственные субсидии на перевозки.

– Вы просите слишком много. Вы, южане, только и делаете, что о чем-то просите.

– Возможно, так делают другие, ваше величество. Но это не относится ни ко мне, ни к моей семье. Мы с отцом работали не покладая рук, чтобы создать дом Флорио. Я прошу ваше величество лишь о поддержке моего предприятия.

Иньяцио ждет жену у подножия мраморной лестницы королевского дворца. Вид у него уставший. Джованна медленно спускается по лестнице, держась за перила; теперь, когда напряжение спало, она тоже чувствует усталость. Иньяцио торопит ее, помогает сесть в карету, затем садится сам и велит кучеру трогаться.

Джованна поправляет полог, касается пальцами камеи с портретом Винченцино.

– Королева сразу заметила, – говорит она. – И сказала: «Даже представить себе не могу, каково вам». Она была очень растрогана.

Джованна заглядывает в лицо мужа, но Иньяцио лишь рассеянно кивает, а когда она накрывает его ладонь своей, тот с досадой высвобождает руку.

– Фрейлины разглядывали мой наряд, – продолжает она. – Им не давал покоя мех на плаще, и одна из них даже спросила шепотом другую, сколько он может стоить. – Джованна вздыхает: – Ах, королева, бедняжка! На ней было такое красивое жемчужное ожерелье… А знаешь, что говорят? Что король дарит ей ожерелье после каждой измены. И правда, она была такой грустной, что у меня сжалось сердце.

Иньяцио поворачивает голову и с негодованием смотрит на жену.

– Я пытался донести до короля мысль о том, что положение нашего флота катастрофическое, но столкнулся со стеной непонимания… а ты пересказываешь мне светские сплетни?

– Мне стало жаль ее, вот и все, – отвечает Джованна, задетая за живое. – Всем известно, что король…

– Королева сама виновата, – сухо отрезает Иньяцио. – Госпожа или прислуга, женщина должна знать, как удержать мужа. Кроме того, их брак заключен по расчету. Ничего удивительного в том, что он завел любовницу, и не одну. В таких случаях жене остается только смириться.

Воцаряется тягостная тишина.

Джованне холодно. Потом вдруг она чувствует в груди прилив тепла. Нет, она не может молчать. Она знает, что чувствует королева. Она не забыла о тех письмах, которые прятал ее муж. Старалась забыть, отодвигала в самый темный угол сознания, прятала в повседневных заботах, даже в боли от смерти Винченцино, но навязчивое желание узнать, кто эта женщина, никогда ее не оставляло. Ревность всю жизнь была рядом, угрожала, как затаившаяся дикая кошка, сверкая голодными желтыми глазами, готовая укусить. Пораженная этой мыслью, Джованна тихо произносит:

– Вот, значит, как это принято у вас, у мужчин… Искать удовольствий на стороне, пока жены сидят дома и смиренно молчат?

– Что ты несешь? – осаждает ее Иньяцио, отмахиваясь от этих слов, как от назойливых мух. – Что за чушь?

– Чушь? Женщина вкладывает в брак душу, и, по-твоему, она не чувствует унижения, если ей изменяют? Она должна знать свое место, помалкивать, и, может быть, даже радоваться… Неужели ты думаешь, что у женщины нет собственной гордости? Что ее сердце не болит?

Иньяцио с удивлением смотрит на жену. Это не та Джованна, которую он знает, уверенная в себе, собранная, уступчивая. Может, сказалось пережитое от встречи с королевой волнение?

Но видит слезы в глазах жены и все понимает: она говорит не о королеве, а о них двоих. Иньяцио складывает руки в умоляющем жесте.

– Джованна, пожалуйста, прекрати…

– Почему, разве это не так? – отвечает она, сжимая полы плаща.

– Есть вещи, которые происходят сами собой, и все. Человек так устроен, ты не можешь его изменить, и тем более не можешь изменить его прошлое. – Иньяцио говорит тихо, чтобы ее успокоить.

– Нет, нет, нет… – шепчет Джованна, опустив голову. Сжимает зубы, сдерживает слезы, поднимает голову и смотрит Иньяцио прямо в лицо; в неверном свете уличных фонарей ее глаза сверкают, как оникс. – Я знаю, – говорит она, – но ты не можешь заставить меня все забыть. Это причиняет мне боль, понимаешь? Всякий раз, когда я вспоминаю о тех письмах, у меня перехватывает дыхание. Мне тяжело от мысли, что ты никогда не был моим.

– Я тебе объяснил, что все это давно в прошлом! – Иньяцио не может скрыть раздражения. – И потом… сколько лет прошло? Девять, десять? А ты по-прежнему продолжаешь толочь воду в ступе!

Толочь воду в ступе, думает он, значит заниматься бесполезным делом, возвращаться к тому, что нельзя изменить. Колоссальные затраты энергии.

Джованна откидывается в угол кареты, и ее поглощает темнота.

– Тебе не понять, каково мне. Другая, может, привыкла бы, выбросила бы из головы. Но не я. Я так не могу. – Джованна бьет себя в грудь. – Не могу. Ты заперт здесь, ты не сможешь отсюда сбежать.

Ее голос затихает, превращаясь в облачко пара в холодной карете. Джованна опускает голову на грудь, закрывает глаза. Как будто сняла с сердца тяжкий груз, но вместо него появилось бремя осознания, которое еще тяжелей. Теперь безответную любовь – чувство, которое причиняет боль тому, кто любит, и не ценится тем, кто позволяет себя любить, – уже не скрыть под покровом покоя и безмятежности. Она останется меж ними в своей безжалостной наготе.

Возможно, впервые в жизни Иньяцио не знает, что сказать. Он злится на себя за то, что не понял душевного состояния жены, это он-то, который замечает любой нюанс, любое движение, любой подтекст в деловых отношениях. Он пытается убедить себя, что это просто женская истерика, которая проходит, как летняя гроза. Только когда карета останавливается перед воротами виллы в Оливуцце и кучер помогает Джованне выйти, оставшийся в темноте Иньяцио понимает, что чувствует его жена.

Он видит, как Джованна идет к дому, гордо вскинув голову. И стыд сжимает ему горло.

9 февраля 1881 года в газете «Джорнале ди Сичилия» опубликована первая часть подробного расследования о состоянии итальянского морского флота в целом и в Палермо в частности. Пламенные слова вызывают сначала возмущение, затем тревогу и, наконец, панику. Конечный адресат: итальянское правительство.

Лагана закрывает газету, уголки его губ приподнимаются в улыбке. Иньяцио сделал все, как надо, лучше не придумаешь. Не секрет, что «Джорнале ди Сичилия» находится в руках семейства Флорио, но журналисты излагают факты, а факты – вещь упрямая.

Пришло время надавить на Раффаэле Рубаттино. Лагана напишет Джузеппе Орландо, управляющему компании «Почтовое пароходство» в Неаполе. Орландо знаком с генуэзцем не первый год и знает его слабые места.

Слияние.

Союз между двумя судоходными компаниями нужно заключить как можно скорее. Понятно, что это брак по расчету. Лагана так и пишет в письме к Орландо. И добавляет, что Рубаттино не мальчик, должен сам понимать и признавать необходимость этого брака, ведь если он откажется жениться, очень скоро его корабли исчезнут со Средиземного моря. Лагана напоминает, что катастрофа чуть не случилась в январе прошлого года, когда Рубаттино пытался сторговаться с французами. Тогда Иньяцио проявил удивительную выдержку и терпение и не стал ссориться с генуэзцем, а спокойно объяснил ему, что в этом случае оба они – и он, и Рубаттино – попадут в рабство к компании «Трансатлантик».

Лагана не говорит, однако, что слияние жизненно необходимо «Почтовому пароходству» не только для сохранения господства на море, но и для защиты тех, кто трудится на суше: рабочих завода «Оретеа» и мастеровых в доке, перевозчиков и коммивояжеров, разбросанных по всему Средиземноморью. Если «Почтовое пароходство» не объединится с компанией Рубаттино, Палермо превратится в периферийный порт, а это отрицательно скажется не только на экономике города, но и всего острова.

– Этот генуэзец просто болван. Скорее бы заключить сделку у нотариуса, – бормочет Лагана, запечатывая конверт. Зовет слугу и приказывает немедленно отправить письмо.

Но ждать им придется до июня: сначала слияние одобрит собрание акционеров «Почтового пароходства», потом – наконец-то! – после изнурительных переговоров будет получено согласие Рубаттино. Не хватает лишь высокого «благословения» итальянского правительства. Тогда Иньяцио решает сам поехать в Рим.

Иньяцио принимает премьер-министр Агостино Депретис вместе с министром общественных работ Баккарини. Оба они стараются втолковать Иньяцио то, что ему давно известно: для слияния таких крупных компаний необходимо представить в парламент законопроект, простого разрешения министерства будет недостаточно; в оба предприятия вложено много народных денег, потраченных в том числе и на компенсацию их расходов, вот почему нужно проявлять осторожность…

Иньяцио не спорит, напротив, кивает, словно говоря: «Конечно, а как иначе». Однако позже, вернувшись в отель, просматривает вечерние газеты, и то, что в них пишут, лишает его покоя и сна.

От Генуи до Венеции бастуют мелкие судовладельцы, осуществляющие перевозки на парусных судах: они кричат о катастрофе, обвиняют Министерство общественных работ в том, что оно покровительствует крупным компаниям, а флот как таковой никого не интересует. Два генуэзских судовладельца, Джованни Баттиста Лаварелло и Эразмо Пьяджо, даже подали в парламент петицию, в которой они выражают «обоснованные опасения в связи с созданием гигантского акционерного общества, ведь акции, которыми сегодня владеют итальянские граждане, завтра могут быть выкуплены иностранцами».

Да, слияние будет делом непростым.

4 июля 1881 года начинаются дебаты в палате депутатов. Законопроект принимается 5 июля, направляется в сенат и в тот же день ставится на голосование. Нужно спешить, чертовски спешить, чтобы закончить все как можно скорее.

Иньяцио ждет в отдельном кабинете сената. Он волнуется, но тщательно это скрывает. Просит принести чаю; напиток ему подают в элегантной фарфоровой чашке. Он на короткой ноге с министрами и сенаторами, а посему кто осмелится выступить против него? Руки у Иньяцио слегка подрагивают от напряжения. Он закуривает, наслаждается воцарившейся тишиной.

Министр Баккарини заходит рассказать Иньяцио о том, что происходит в палате. В сигарном дыму, вдыхая аромат поданного ему кофе, министр улыбается и торопливо шепчет:

– Не волнуйтесь, синьор Флорио. Парусники уходят в прошлое, хотя не все понимают, что их время закончилось. Будущее за пароходами. Пар и железо. Вы станете предвестником новой эры, одним из тех, кто поведет Италию в новый мир.

– Мой отец был уверен в этом, и я тоже уверен, даже больше, чем вы. – Иньяцио вальяжно сидит в кожаном кресле. – С момента открытия Суэцкого канала прошло двенадцать лет. Как и ожидалось, сегодня через него идет основной грузопоток. Парусники – это просто смешно. Нам нужны большие пароходы, чтобы бороздить океаны.

– А у вас они есть. Вот почему правительство вас поддержит.

Начинается подсчет голосов. Законопроект принят. Иньяцио чувствует, как свободно вздымается грудь, уходит давящая боль в подреберье.

– Нужно, чтобы вы и Рубаттино поставили свои подписи в присутствии нотариуса, – говорит подошедший Орландо и хлопает Иньяцио по плечу.

Подходит Франческо Паоло Перес, за ним служащий с бутылкой шампанского и бокалами.

– У нас все получилось! – Перес обнимает Иньяцио.

Иньяцио доволен, улыбается.

Его распирает гордость, кажется, она течет у него по венам вместо крови. Он спас «Почтовое пароходство» от обнищания, помог морякам и рабочим завода «Оретеа», обеспечил порту Палермо процветание на долгие годы. Он, владелец примерно сотни судов, фактически стал одним из властелинов Средиземноморья.

Но не только это составляет предмет его гордости. Иньяцио понял: в политике можно лавировать и добиваться своего. И не имеет значения, поддерживает ли тебя король.

Он понял, что деньги Флорио могут влиять на судьбу Италии.

Его отец, человек амбициозный, не мог даже помыслить такого.

Жара, охватившая Палермо в конце августа 1881 года, заполнила все комнаты виллы в Оливуцце, так что нечем дышать. Из окон, выходящих в сад, можно увидеть силуэт города, окутанный пылью, принесенной жарким сирокко. В мареве виднеются размытые контуры церковных куполов и крыш.

В зеленой гостиной донна Чичча наводит порядок в рабочей корзине, сматывая клубочки ниток для вышивания.

Джованна открывает дверь и останавливается на пороге. Она заметно взволнована. Лоб нахмурен, руки дрожат.

Донна Чичча сразу видит: что-то не так.

– Что случилось? Что с вами?

Джованна пожимает плечами, молча опускается в кресло.

– Рассказывайте, моя дорогая, что случилось? – настаивает донна Чичча.

– Я больше месяца как одна… муж уехал и теперь пишет, что и в этом месяце его не ждать.

– Святая Мария! Если дело только в этом, так и ничего. Ей-богу, вы словно маленькая девочка, словно Джулия, а не замужняя дама, – качает головой донна Чичча.

Джованна подносит руку к губам, как будто хочет остановить слова, и вдруг быстрым шепотом говорит:

– Он написал, из Генуи собирается в Марсель – проведать сестру. Раньше мы всегда ездили вместе, а теперь он один. Да, он поехал по делам, но он никогда не отсутствовал так долго, никогда!

– Ах, вон оно что! – донна Чичча картинно закатывает глаза. – Дон Иньяцио так давно не видел сестру, разве он не имеет права у нее погостить?

– Мы одна семья! – сердито кричит Джованна и стучит ладонями по подлокотнику кресла. – Разве малыши не хотят увидеть свою тетю?

– Вы столько лет замужем и до сих пор не знаете своего мужа? – Донна Чичча скрещивает руки на своей пышной груди. – Да он просто святой, не то что некоторые мужья, прости господи, бабники. Ради бога, перестаньте себя изводить пустыми мыслями и займитесь делом.

Донна Чичча берет льняную скатерть с начатой работой, протягивает Джованне. Та берет скатерть и, не заметив иглу, колет себе палец. Поднеся палец ко рту, бормочет:

– Есть вещи, о которых невозможно не думать… – Она отворачивается, желая скрыть свою боль.

Донна Чичча смотрит на Джованну с недоумением, но не решается спросить, что ее тревожит.

Этот брак кажется ей хрупким, как стекло, и если он до сих пор не рухнул, то лишь благодаря тому, что любовь Джованны, с одной стороны, и уважение Иньяцио – с другой, оберегают его от ударов судьбы. Но Джованна слишком много страдала – и телом, и духом, – поэтому донна Чичча боится, что теперь ее легко сломить. Что до Иньяцио, то в его надежности донна Чичча всегда была уверена, всегда! Вот почему она не допускает даже мысли о том, что он может изменить Джованне.

А Джованна, прочитав, что Иньяцио едет в Марсель, не находит себе покоя. Вновь пробудилась ревность, открыла свои желтые глаза. Джованна пытается ее прогнать, говорит себе, что там Джузеппина, Франсуа и маленький Луи Огюст. Но, возможно, там будет и эта…

Джованна встряхивает головой, отгоняя воспоминания о ссоре в карете, после аудиенции у короля. Как и после того дня, когда она нашла в шкатулке письма, они не возвращались к болезненной теме, предоставив будням избывать превратности судьбы. Однако Джованна не может об этом не думать. Иногда ей удается убедить себя, что ее ревность беспочвенна и что Иньяцио, вероятно, прав: хватит толочь воду в ступе. Но достаточно одного его грубого жеста или сурового взгляда, чтобы рана открылась вновь. И тогда Джованна с новой силой ненавидит эту женщину, которая получила от Иньяцио все, включая самый драгоценный подарок, который может дать потерянная любовь, – сожаление. А ей осталась лишь пустота отвергнутой любви.

Однако в тот ужасный вечер она поняла и другое. Она прочитала это в его глазах, в его жестах и даже в его суровом обращении с ней. Для Иньяцио нет ничего важнее, чем дом Флорио. На первом месте не она и даже не дети – только дело, чувства не в счет. И другая женщина тоже не может быть важнее. Поэтому с некоторых пор, когда в Джованне просыпается ревность, она цепляется за эту мысль.

Она берет корзинку с работой. Ее темные волосы уложены в пучок.

– Я хорошо знаю своего мужа, – тихо говорит она, покачивая головой, избегая встречаться взглядом с донной Чиччей, и принимается вышивать.

Его встречает пыльный, грязный, суматошный город. Он помнит Марсель совсем другим. Но память, этот лживый хранитель счастья, умеет удерживать образы в вечном настоящем, в реальности невозможной, но оттого еще более реальной.

Так думает Иньяцио, испытывая легкую грусть и горечь от встречи с городом.

С Марселем связано слишком много воспоминаний. Конец сентября 1881 года, воздух пропитан влагой, а ветер, дующий с моря, пахнет свежестью и осенью. Здесь у Средиземного моря другие запахи, и цвет его темнее, как будто это другое море, не то, что омывает Сицилию.

На улицах, прилегающих к порту, множество телег и повозок. Подводы, запряженные тягловыми лошадьми, доставляют уголь на пароходы, стоящие на якоре между старым портом, который стал тесен, и новыми причалами. Иньяцио помнит, как тут было пятнадцать лет назад, когда причалы только строились.

Иньяцио медленно сходит на берег. Он приехал сюда инкогнито, на французском корабле, как обычный пассажир. На нем дорожное платье, борода коротко подстрижена, а скрытный характер у него от природы. Он хотел оценить качество услуг у конкурентов, и результат в целом его удовлетворил: неплохо, но не лучше, чем у его компании, по крайней мере, в обслуживании первого класса.

На набережной ждет экипаж. У кареты стоит Франсуа Мерле.

– Могу ли я обнять тебя или должен пасть на колени перед властелином Средиземноморья?

– Так и быть, позволю эту фамильярность. Но где, я спрашиваю, красная дорожка?

Зять смеется, раскрывая объятия.

– Как ты? – спрашивает Франсуа, открывая дверь кареты.

– Устал. Но раз уж оказался в Генуе, не мог не заехать к вам. Давно не видел сестру, к тому же дело наконец-то сделано.

– Должно быть, было нелегко.

– Расскажу!

Видно, что карета Франсуа знавала лучшие времена, но Иньяцио, кажется, этого не замечает. Он любуется городом, произошедшими переменами, рассматривает здания в популярном при Наполеоне III стиле ампир.

– Ты к нам надолго? – спрашивает Франсуа.

– На несколько дней. Нужно поскорее вернуться в Палермо. – Иньяцио поворачивается к шурину, глаза его смеются. – Завтра пойду на Биржевую площадь. Они меня не ждут. Посмотрю, что там с моей компанией.

– Ах да! Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство»! – Франсуа потирает руки в нетерпении. – Расскажи-ка, как все прошло в Генуе.

– Ну, если быть точным, следует добавить: «Объединенное общество Флорио и Рубаттино». После голосования в Риме все пошло как по маслу. Подписали нотариальный договор в доме сенатора Орсини, он лично выступил свидетелем. Адвокат Криспи тоже присутствовал.

Уголки рта у зятя в улыбке ползут вверх.

– Вызвал подкрепление?

– Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Оба смеются.

– Ты рад?

– Вполне. Конечно, пришлось привлечь к сделке банки… – Меж бровями у Иньяцио появляется складка. – А как иначе? «Кредито Мобильяре» финансировал Рубаттино, у него накопилось там много долгов. Нам пришлось включить его в сделку в последний момент.

– Если бы ты еще немного подождал, он сам упал бы тебе в руки.

Иньяцио качает головой:

– Да, но тогда мне досталась бы компания-банкрот, и было бы гораздо сложнее получить субсидии от государства. К тому же никто не заинтересован в том, чтобы Рубаттино обанкротился. На него работает слишком много людей.

Карета замедляет ход. Что-то случилось на перекрестке – телега завалилась на бок, по земле разлетелся товар. Франсуа опускает занавеску, тихо ругается по-французски.

Иньяцио подавляет зевоту, чувствует, как внезапно на него навалились всей тяжестью эти лихорадочные дни. Ему не хватает мягкой качки парохода, земля вызывает у него чувство усталости.

– Теперь у компании есть все: завод «Оретеа», пароходы, дома… Собственно, к этому я и стремился, да.

Карета едет дальше.

– А как восприняли новость в Палермо? Знаю, что люди там своеобразные…

– Как они могут воспринять? – пожимает плечами Иньяцио. – Все, начиная с моих рабочих, плевать хотели на новость. Ни строчки, ни комментария в газетах… будто это их не касается. Ну да, теперь у меня больше восьмидесяти пароходов. И что им с того? – В голосе Иньяцио плохо скрываемая горечь. – Важно, чтобы в их кармане звенели монеты, в остальном – хоть трава не расти…

Франсуа хочет что-то ответить, но в этот момент карета останавливается.

– Oh, je crois que nous sommes arrivés![3] – восклицает он и проворно выскакивает из кареты.

Иньяцио кивает, смотрит в окно. Перед ним двухэтажный особняк, неброский, но элегантный, с коваными балконами. Таким он его и помнит.

Из открытого окна летит возглас:

– Братец!

Иньяцио едва успевает выйти из кареты, как оказывается в объятиях Джузеппины. Сестра обнимает его так напористо, что они чуть не падают.

Джузеппина осталась прежней и в то же время изменилась. Формы округлились, волосы на висках поредели, как когда-то у бабушки, чье имя она носит. Но глаза такие же выразительные и лучатся добротой.

Она отстраняется от брата, смотрит на него, гладит по лицу.

– Родной мой! Как давно мы не виделись… – шепчет она одними губами. Притягивает к себе его лицо, осыпает поцелуями.

Иньяцио чувствует, как в груди разливается тепло. Объятия сестры – это возвращение домой. Это мир и покой. Мозаика жизни, сложившаяся вдруг в одну картину.

– Очень, очень давно! – Он крепко обнимает сестру.

На пороге появляется подросток, у него прямые светлые волосы. Он уже вошел в пору мужания, но лицо у него пока совсем детское. Это Луи Огюст, сын Франсуа и Джузеппины. Его племянник.

В памяти тут же возникает Винченцино. Он был бы сейчас чуть помладше, такой же нескладный, с недовольным видом.

Не смей об этом думать, приказывает себе Иньяцио.

– Проходи, проходи! – Джузеппина тащит его за рукав.

Они поднимаются по лестнице в небольшую гостиную, обитую синим дамастом, с бархатными креслами и низкими столиками из красного дерева. Гостиная не вычурная, обставлена со вкусом: статуэтки из слоновой кости; на столе, покрытом хорошим сукном, китайская ваза.

– У вас красиво.

– Чем богаты… – Франсуа разводит руками.

– Если я говорю, что красиво, значит, мне нравится! К чему прибедняться? – спрашивает, смеясь, Иньяцио.

Он устраивается на диване, приглашает сестру сесть рядом.

– Как Джованна? – спрашивает Джузеппина.

– Хорошо, спасибо. Я был так занят бумагами, нотариусами и адвокатами, что почти не виделся с ней. Она в Палермо, занимается домом, заботится о детях. В последнем письме, которое я от нее получил, мне показалось, что она… – он подбирает подходящее слово, – немного расстроена.

– Должно быть, ей обидно, что ты приехал сюда без нее, – наклоняет голову Джузеппина.

Иньяцио смущенно крутит на пальце дядино кольцо, надетое вместе с обручальным.

– Так получилось. Я никому не мог доверить это дело. Лагана и Орландо, конечно, много для меня сделали, но в Риме хотели видеть меня лично, и подписать договор в Генуе мог только я. А из Генуи решил заехать к вам.

– Да, ты правильно сделал, – соглашается сестра.

Франсуа сидит в кресле напротив зятя. Луи Огюст стоит неподалеку, у дверей в гостиную.

– Поди-ка сюда, – подзывает его кивком Иньяцио.

Мальчик в нерешительности смотрит на мать, неохотно подходит.

– Он говорит по-итальянски, но не очень хорошо. – Джузеппина как будто пытается оправдать сына.

– Конечно, ведь он живет в Марселе, – отвечает с улыбкой Иньяцио, гладя Луи Огюста по голове. – Вы бы почаще к нам приезжали!

– Ах, если бы это было так легко, Иньяцио, – тихо говорит Франсуа. – Конечно, я много езжу по делам, но для твоей сестры… запереть дом, поехать в Палермо… Это непросто.

Франсуа говорит, опустив глаза, и Иньяцио понимает, в чем истинная причина. Слишком много меж ними различий, и дело не только в богатстве.

– Я хотел сказать, – Иньяцио похлопывает себя по ноге, – мы будем очень вам рады. Помните, что есть дом, есть семья, где вас ждут.

Обращаясь к зятю, Иньяцио меняет тему разговора:

– А когда доставят багаж? Я кое-что вам привез, не терпится вручить подарки.

– Я думаю, после обеда, – отвечает Франсуа. – Но, если хочешь, я их потороплю.

– Нет, не стоит. – Иньяцио закрывает глаза, откидывает голову на спинку дивана.

– Я так рада, что ты здесь! – Джузеппина берет его руку. Ее тихий, мягкий голос наполнен искренностью, которая связывала их все эти годы.

Не открывая глаз, Иньяцио кивает, он тоже рад. Тяжелые дни позади, исчезло напряжение, из-за которого он не мог спать по ночам, он дышит легко и свободно, его клонит в сон.

Теперь он может расслабиться. Побыть просто Иньяцио, а не доном Иньяцио Флорио.

– Светский раут?

Утром, за завтраком, Джузеппина объявила, что вечером в форте Гантом намечается торжественный вечер, и она будет рада, если брат согласится пойти с ними.

– Скорее, кулуарная встреча городского купечества и офицеров армии и флота, – объяснила сестра, глядя на него поверх чашки с чаем. – Немного повеселиться, посплетничать.

– В конце концов, они защищают наши торговые караваны и заморские владения. С военными надо ладить, – добавил Франсуа, наливая Иньяцио кофе.

– Конечно, ты прав. Просто не хочу, чтобы мое присутствие истолковали превратно… Ты же понимаешь, теперь я главный конкурент французского флота. Люди видят то, что хотят видеть, и часто искаженно. Мне бы не хотелось, чтобы у вас из-за меня были неприятности.

– Брось, Иньяцио. Ты здесь с частным визитом. И потом, кому какое дело?

Так что вечером они втроем отправились в форт Гантом.

Джузеппина одета в голубое платье, удачно скрывающее ее погрузневшую фигуру. На шее жемчужное ожерелье, которое Иньяцио привез из Генуи. Франсуа не мог скрыть смущения, когда Иньяцио доставал подарки, и даже покраснел, когда шурин протянул ему золотые карманные часы с выгравированными на внутренней стороне инициалами.

– Ты просто красавица, моя дорогая! – говорит Иньяцио по-французски, глядя на сестру. – Франция пошла тебе на пользу, – улыбается он.

– Да, мой дом теперь здесь, – отвечает она, сжимая руку Франсуа и бросая на него полный нежности взгляд. – Но ты, братец, просто льстец: я уверена, мое платье не идет ни в какое сравнение с туалетами Джованны.

Они смеются, Иньяцио поворачивается к окну кареты, поднимает занавеску, делает вид, что интересуется архитектурой Марселя. Джузеппина права: Джованна ухаживает за собой, у нее красивые наряды и элегантные украшения… но в ней нет прозрачной ясности, какую он чувствует в сестре. Его жена играет роль. Джузеппина – нет. Но самое горькое, что он понимает свою ответственность за эту комедию положений. Ведь именно он хотел, чтобы их жизнь превратилась в спектакль, где персонажи неотличимы от играющих их актеров.

Экипаж Мерле останавливается. Перед ними выстроились в ожидании другие кареты. Джузеппина вздыхает, Франсуа сжимает ее руку.

Наконец адъютант открывает дверцу, помогает им выйти. Иньяцио с интересом рассматривает внушительный форт, выстроенный неподалеку от Старого порта. Форт Гантом – крепость, где царит армейская суровость. Однако в этот вечер здесь горят огни, оркестр настраивает инструменты, и кажется, оборонительное сооружение скинуло с себя строгость и облачилось в легкомыслие.

– Он похож на замок Кастелламаре в Палермо, – говорит Иньяцио.

– Представь, наш мог повторить его судьбу! Хорошо, вовремя поняли, что сносить его – чистое безумие. Стратегический объект, важный для обороны города. – Франсуа хлопает шурина по плечу. – Идем, я познакомлю тебя с офицерами. К купцам не пойдем, а то будут осаждать тебя вопросами о фрахтах…

Адъютанты и официанты в ливреях ведут гостей к залу, откуда доносятся звуки настраиваемых инструментов.

Иньяцио беседует на французском с офицерами. Он чувствует на себе их любопытные взгляды. Возможно, они удивлены тем, что новый повелитель итальянского флота – человек любезный и учтивый. Некоторые изучают его с явной неприязнью. Пожилой адмирал с пышными усами смотрит на него даже враждебно.

– Разве вы не понимаете, какой ущерб нанесет Франции ваше слияние?

– Кстати, а что вы здесь делаете? – спрашивает другой офицер с большим шрамом на щеке.

– Он приехал навестить сестру и племянника, – отвечает за Иньяцио Франсуа спокойно, но твердо. – Не одной торговлей жив человек. Месье Флорио – мой гость.

– Каждый получает те несчастья, которые заслуживает, – насмешливо комментирует адмирал.

– Можно найти способ их избежать, но я не жалуюсь, – улыбается Франсуа.

Все смеются, официант приносит шампанское. Женщины ходят под арками портика во внутреннем дворике, рассматривают оружейный зал, устроенный под бальный. Наконец первые звуки оркестра перекрывают гул голосов.

Франсуа догоняет жену, берет ее под руку. Иньяцио берет Джузеппину под руку с другой стороны. Втроем они входят в зал.

– Что случилось? – спрашивает Джузеппина брата, заметив его нахмуренное лицо.

– Конечно, я не ожидал, что меня примут с фанфарами, но…

– Всякому дню своя забота, – шепчет она ему на сицилийском с французским акцентом, и он не может сдержать улыбку. Так говорила их бабушка, когда хотела сказать, что не стоит зря беспокоиться.

Дабы зрительно увеличить пространство, зал украсили большими зеркалами и драпировкой. По углам в бронзовых вазах стоят ирисы, гвоздики, розы и жимолость, гирлянды цветов обвивают колонны со светильниками, от которых здесь светло как днем.

В центр зала уже вышли несколько пар. Франсуа легким поклоном приглашает жену на танец. Она кивает, поворачивается к брату.

– Ты не сердишься, правда? – легким вздохом вылетает вопрос.

Муж увлекает за собой Джузеппину, и они, смеясь, танцуют контрданс.

Иньяцио чувствует легкую зависть, читая на лицах Франсуа и Джузеппины радость оттого, что они вместе. Между ним и Джованной нет подобного единения. У них прочный брак, они решили поддерживать имидж безупречной во всех отношениях семьи, но в их отношениях нет легкости, естественности, жизнерадостности. И все же сейчас ему бы хотелось, чтобы она была рядом, чтобы ее улыбка заполнила пустоту, которую он ощущает. Вот бы прогнать – хоть на один вечер – печаль, застилающую все его мысли.

Иньяцио берет еще бокал шампанского, равнодушно смотрит по сторонам, понимая, что он – объект всеобщего внимания. Наблюдает за офицерами в парадных мундирах, за купцами, болтающими слишком громко, за местными судовладельцами, поглядывающими в его сторону. Все ему безразлично, все проходит мимо него.

Пока не случается нечто.

Светлые вьющиеся волосы с рыжеватым оттенком. Длинная белая шея. Бежевое платье. Белые перчатки до локтя. В руках веер из перьев.

По спине Иньяцио бежит холодок. Он вдруг понимает, что стены кладовой, где он прятал свои воспоминания, тонкие, как бумага, и могут в любой момент порваться. А внутри – его душа, обнаженная, хрупкая.

Он ничего не слышит, в ушах какой-то шум. Все плывет, как в тумане.

Он видит вдалеке ее головку, слегка склоненную вбок, и губы, из которых вылетают неслышные слова и которые вот-вот раскроются в улыбке.

Да, с ним она смеялась.

И плакала.

Когда-то отец сказал, что главное правило в жизни очень простое: слушай голову, а не сердце. Если идешь на поводу страстей вопреки голосу разума, неизбежно потерпишь неудачу. Он говорил о работе, однако Иньяцио следовал этому правилу не только в делах, но и в частной жизни. Невозмутимость и самоконтроль были его верными союзниками как при заключении сделки, так и в воспитании детей.

Но теперь, возможно впервые, Иньяцио слушает свое сердце. И ему становится страшно, в нем говорит инстинкт самосохранения.

Он должен уйти. Немедленно.

Скажется больным, вернется домой, сестра не будет возражать. Она не должна его видеть, нельзя встречаться с ней, говорить с ней. Иньяцио идет в глубь зала. На этом все закончится.

Но поздно.

Камилла Мартен, вдова Дарбон, в замужестве Клермон, раскланивается с собеседницей, поворачивается к другой даме, затянутой в бордовое платье, – и замечает его.

Веер падает у нее из рук. Перья взлетают и опускаются на пол.

Они встречаются взглядом, рот у нее приоткрыт; кажется, она испугана, она не верит своим глазам. Краска заливает ее лицо, так что пожилая синьора, проходящая мимо, интересуется, все ли с ней в порядке. Она встряхивает головой, наклоняется, чтобы поднять веер, сжимает его в руках и смущенно улыбается, как бы извиняясь.

Вобрав глазами эту улыбку, Иньяцио поворачивается и быстрыми шагами идет к выходу.

Какой же он глупец!

Почему он не предвидел? Камилла замужем за адмиралом или кем-то в этом роде. Как же он забыл?! Он не должен был сюда приходить. Конечно, по прошествии стольких лет Джузеппина и представить себе не могла, что он…

Иньяцио переходит на быстрый шаг. Вернусь домой, думает он, карету отправлю обратно. Да, именно так и сделаю.

Любезно уворачивается от пытающихся заговорить с ним французских торговцев. Останавливает адъютанта и просит передать супругам Мерле, что воспользуется их экипажем.

Вот он уже под арками портика, задыхается, как от бега. Осталось пересечь двор.

Он бежит. Он, Иньяцио Флорио, самый могущественный во всем Средиземноморье человек. Он, который никого не боится. Он повторяет себе, что поступает правильно, потому что прошлое вдруг объявило ему войну, из которой, увы, нельзя выйти победителем. Если этот призрак воплотится, рухнет реальность, которую он старательно выкраивал по своему образу и подобию. Рухнет все, что имело для него ценность.

– Иньяцио!

Он останавливается.

Не оборачивайся!

Звук шагов.

Не смотри на нее!

Он закрывает глаза. Слышит ее голос:

– Иньяцио!

Платье шуршит по брусчатке.

Вот она, прямо перед ним.

Лицо похудело. Вокруг голубых глаз небольшие морщинки. Губы тоже, кажется, стали тоньше, а в светлых волосах появились серебряные нити. Но глаза – пронзительные, живые, умные – остались прежними.

– Камилла…

Она что-то хочет сказать, но не решается.

– Не думал, что ты будешь здесь…

Она молчит, поднимает руку в перчатке, вытянутые пальцы зависают на мгновение в воздухе… затем обеими руками сжимает веер так крепко, что слышен скрип.

– Ты хорошо выглядишь, – произносит она наконец.

– Скажешь тоже! – Иньяцио разводит руками и горько улыбается. – Я постарел, потолстел. А вот ты… ты осталась такой, какой я тебя помню.

Она склоняет голову набок, ее губы приоткрываются в легкой улыбке, которую Иньяцио так хорошо помнит и которая причиняет ему боль.

– Обманщик! Я тоже постарела. – В ее голосе нет печали, скорее снисходительность, как будто бег времени – это дар, который нужно принимать с благодарностью. Она делает шаг вперед. Подол ее платья задевает носок его туфель.

– Знаешь, а я не выпускала тебя из виду. Читала газеты… Конечно, говорила о тебе с Джузеппиной… – Она замолкает. – Знаю о твоем сыне. Toutes mes condoléances[4].

Воспоминание о Винченцино – как пощечина.

У него есть семья, есть жена. Прошло больше двадцати лет, почему он разговаривает сейчас с этой женщиной?

Потому что любил ее больше всего на свете.

Иньяцио отступает назад и… чувствует аромат духов Камиллы – свежий, настойчивый аромат гвоздики, который навсегда связался с ней.

От этого аромата кружится голова, он неумолимо затягивает Иньяцио в прошлое.

– Камилла? Что происходит? – От аркады к ним направляется дама в бордовом платье, недоуменно разглядывает их обоих. – Я испугалась, что тебе стало плохо. Нигде не могла тебя найти…

Камилла качает головой. Она краснеет, руки ее заметно дрожат, а перья веера нервно трепещут.

Он знает, что она ищет оправдание. Удивительно, но он помнит все ее жесты.

– Я встретила старого друга, и мы разговорились, – наконец говорит Камилла, натужно улыбаясь. – Мадам Брюн, позвольте представить вам месье Флорио, брат моей подруги Джузеппины Мерле. Мадам Брюн – жена адмирала Брюна, сослуживца моего мужа.

Иньяцио кланяется и целует руку мадам Брюн.

Мой старый друг…

– Вернемся, вы не против? – Мадам Брюн машет в сторону бального зала. – Здесь так холодно…

Только тогда Иньяцио замечает, что Камилла дрожит. Машинально он предлагает ей руку.

– Да, давайте вернемся, – твердо говорит он.

Поколебавшись, Камилла берет Иньяцио под руку. Ее пальцы скользят по ткани его сюртука, как будто нашли свое место, свой привычный дом.

Вместе они входят в бальный зал. В зале жарко, воздух тяжелый от запаха пота, смешанного с ароматом цветов и одеколона гостей.

Маленький оркестр играет вальс.

Иньяцио сжимает запястье Камиллы, смотрит ей в глаза. И в блеске ее глаз вновь видит то, о чем совсем забыл: желание чувствовать себя живым и ничего никому не доказывать.

– Идем.

– Но…

– Идем.

Тон Иньяцио не допускает возражений. Это голос человека, привыкшего повелевать.

Камилла, опустив глаза, следует за ним, растерянная и покоренная.

Иньяцио крепко держит ее в танце. Расстояние между ними не нарушает светских условностей.

– Я не права. Ты изменился, – тихо говорит Камилла. – Раньше ты не был таким решительным.

– Я был совсем мальчишкой.

Каким же глупцом я тогда был! – добавляет он про себя.

– Ты не нес на себе столько ответственности, как сейчас. У тебя яркая жизнь, она приносит тебе удовлетворение. Хороший брак.

Камилла замолкает. Он кружит ее в вальсе, слегка прижимая к себе. Их тела вспоминают друг друга, узнают друг друга. Она опускает глаза.

– И все же тебе было очень нелегко, n’est-ce-pas?[5] И я не… Единственное, что я могла, это написать тебе. Но у меня не хватило смелости это сделать… когда ты потерял сына.

Иньяцио вдруг вспоминает.

Джованна. Их ссора.

Он едва не сбивается с ритма, гнев теснится у него в груди.

– Да, я получил твои письма. Они были для меня большим утешением.

Иньяцио чувствует, как хрупка реальность, как прошлое теснит настоящее. Каждая фраза, каждая минута, каждая капля чувства, разделенного с той женщиной, поднимается в нем яростью, которая может разрушить все.

Еще один круг. Он снова прижимает Камиллу к себе, на этот раз крепче. Теперь их тела соприкасаются.

– Иньяцио… – Камилла пытается отстраниться.

Он прикрывает глаза, как от боли, и, кажется, ему и вправду больно. Она это понимает, потому что чувствует то же напряжение, тот же страх.

– Ничего не говори… – Его дыхание касается ее уха.

Под броней одежды струйки пота скапливаются меж лопаток, стекают по спине.

Последние такты вальса. Они кружатся все быстрее и быстрее, все теснее прижимаясь друг к другу, наконец Камилла откидывает голову назад, платье закручивается вокруг ног. Ее глаза закрыты, на лице – отрешенность, как в те моменты, о которых он прекрасно помнит, отчего его сердце трепещет.

Слеза, повисшая меж ресниц, скатывается по ее щеке. Никто этого не видит. Никто, кроме него.

Музыка стихает.

Они стоят в толпе танцующих, прижавшись друг к другу.

Гул голосов возвращает их в реальность.

Они резко отстраняются друг от друга, отступают назад. Кожа и руки горят. Их глаза не могут расстаться.

Первым приходит в себя Иньяцио.

– Идем. Я провожу тебя к мадам Брюн.

Церемонно поцеловав дамам ручки, Иньяцио прощается.

Он уходит, а Камилла все смотрит ему вслед.

Как не похож Марсель на Палермо, думает Иньяцио. Он быстро привык к пыли и хаосу, ему нравится в этом городе новизна, биение жизни, изобилие. Народы, голоса, языки – все здесь перемешивается, вьется по улицам и переулкам, варится в одном плавильном котле.

– За эти годы город сильно изменился, – замечает он.

– Деньги из колоний и стремление к новизне совершили здесь революцию, – кивает Франсуа. – Новые доки уже построены, но, говорят, порт будет дальше расширяться. Да, в этом городе есть то, чего не хватает Палермо… – вздыхает он.

– Желание перемен, – кивает Иньяцио.

Величественное здание марсельской биржи с большими колоннами напоминает греческий храм. Оно находится рядом с Канебьер, главной торговой улицей города.

В конторе все на удивление исправно. Должно быть, кто-то видел Иньяцио накануне, потому что кругом чистота, все клерки на рабочих местах. Иньяцио разговаривает с ними, знакомится с управляющим, кратко объясняет цели и задачи компании теперь, после слияния Флорио и Рубаттино.

Однако мысли его неотступно возвращаются к вчерашнему вечеру.

Он рассказывает о новых линиях, на которых будет работать компания, – это маршруты из Марселя в Америку.

В какой-то момент к нему подходит Франсуа, он заметно нервничает.

– Извини, мне придется уйти: только что сообщили, что на таможне проблемы, якобы какие-то счета остались неоплаченными. Нужно проверить.

– Такое случается сплошь и рядом! Проклятая бюрократия. – Иньяцио похлопывает зятя по плечу. – Конечно, ступай!

– Хорошо, что таможня близко. Оставлю тебе экипаж. Как управишься, сможешь на нем вернуться домой.

– Я потом пришлю его к тебе.

– Не волнуйся. Думаю, денек сегодня будет не из легких…

Иньяцио провожает взглядом Франсуа и возвращается к разговору с управляющим. Потом подходит к клеркам, знакомится. Просит принести из ближайшей кондитерской пирожные и ликер. Он знает, что за едой люди становятся разговорчивей.

После полудня он выходит из конторы, одариваемый теплыми напутствиями и широкими улыбками.

Ворота закрываются за его спиной, и вдруг он понимает, что – впервые за много лет – у него нет никаких планов о том, как провести остаток дня. Иньяцио смущен и растерян. Вокруг суета портового города: велосипеды, лошади, кареты, мужчины в черных котелках, горничные с корзинами для покупок, элегантные дамы с зонтиками. Им всем, кажется, есть чем заняться, куда пойти…

А я? – думает Иньяцио. Куда я могу пойти? Он вспоминает, что Франсуа восторженно рассказывал об одном кафе на виа Канебьер, там есть фонтан и большие зеркала, в которых отражаются посетители. Неплохо было бы также прогуляться к порту…

Или пойти к ней.

– Нет, – бормочет он, качая головой. – Не нужно совершать глупостей.

Иньяцио идет вперед, потом останавливается, возвращается назад. Случайный прохожий бросает на него недоуменный взгляд.

Все, хватит! – говорит он себе.

Он подходит к ожидающей его карете и велит кучеру везти его домой. Скрестив руки на коленях, смотрит на город невидящим взглядом. Выброси из головы эту блажь, говорит он себе, Джузеппина будет счастлива поболтать с тобой о том о сем.

Выйдя из кареты, он спрашивает кучера, не знает ли тот, где живут мадам Луиза Брюн и мадам Камилла Клермон, затем спрашивает, нет ли у мадам Мерле знакомого цветочника, тем самым давая понять, что хочет послать цветы этим дамам. Кучер – худой, с глубокими шрамами на лице – отвечает, что да, конечно, он знает, где живут эти дамы, подруги мадам Мерле. И, сказав ему адреса, объясняет, что рядом есть цветочная лавка, одна из лучших в Марселе…

– Отвезти вас туда?

– Спасибо, не нужно, я хотел бы пройтись пешком. Поезжай-ка, дружище, за своим хозяином, – говорит Иньяцио и дает кучеру на чай.

Экипаж трогается с места. Слышен лишь стук колес по мостовой.

Иньяцио поднимает голову, смотрит на балкон дома Джузеппины. Ставни закрыты. Похоже, дома никого нет.

Он тянет руку к колокольчику у двери. Отводит руку, отступает назад.

Иньяцио плохо ориентируется в городе, но знает, как пройти на виа Канебьер. Там он берет извозчика и просит отвезти его к дому Камиллы.

Дом Клермон расположен в тихом переулке неподалеку от форта Гантом. Элегантные белые особняки, кажется, сверкают на солнце. Из окон свисают флаги, на многих мужчинах армейские мундиры. Иньяцио понимает, что здесь живут семьи военных.

Он выходит и отпускает экипаж. Подходит к двери, втайне надеясь, что Камиллы нет дома.

Второй раз за эти два дня он нарушает завет отца: слушать голову, а не сердце.

Стучит в двери, делает шаг назад, ждет.

Еще не поздно уйти, думает он, и в этот момент пожилая горничная в сером платье открывает дверь.

– Мадам Клермон дома? – спрашивает Иньяцио, снимая шляпу.

Сверху доносится веселый женский голос. Звуки шагов по лестнице.

– Que se passe-t-il, Agnès?[6]

На ступенях лестницы стоит Камилла. На ней домашнее платье в цветочек, волосы распущены по плечам – значит, она заканчивала прическу.

Улыбка медленно сходит с ее лица.

Он опускает глаза. У крыльца высеченная из мрамора собака, кажется, готова укусить его за лодыжку.

– Pardonne-moi d’être venu sans te prévenir[7]. – Голос у него тихий, даже робкий.

Камилла качает головой, проводит ладонью по губам.

Горничная растерянно переводит взгляд с хозяйки на гостя и обратно.

Иньяцио отступает на шаг.

– Извини, – смущенно произносит он. – Вижу, ты занята. Всего хорошего!

Иньяцио надевает шляпу.

– Подожди! – Камилла бросается по ступенькам вниз, протягивает руку, желая его удержать. – Ты застал меня врасплох… Проходи.

Горничная отходит в сторону, пропуская Иньяцио. Камилла что-то говорит ей шепотом, и женщина поспешно уходит.

– Проходи. Пойдем в гостиную.

В просторной светлой гостиной стоят обитые темным бархатом диваны, стены украшены натюрмортами и морскими пейзажами. Есть здесь и экзотические предметы, очевидно, привезенные хозяином дома: резной бивень, египетская статуэтка, изящные шкатулки из дерева и перламутра и даже из бронзы арабской работы. Пока Иньяцио их рассматривает, горничная ставит на столик из красного дерева поднос с двумя кофейными чашками и вазочку с печеньем.

– Мерси, – говорит Камилла. – Ступай домой, Агнесса. Придешь позже.

Горничная уходит с легким поклоном. Камилла поворачивается к Иньяцио.

– У нее сегодня родился внук, нужно помочь дочери, – объясняет она. – Похоже, были трудные роды.

На лицо Камиллы набегает тень, внезапная грусть с оттенком горечи.

– Бедная девушка сейчас одна. Ее муж в море, и неизвестно, когда вернется… Он с моим мужем на корабле «Альхесирас»…

Камилла садится, разливает кофе, затем кладет ложку сахара себе в чашку. Поднимает голову:

– Тебе две, верно?

Иньяцио стоит у окна. Кивает.

Наконец садится напротив Камиллы. Пристально смотрит на нее. Свет, проникающий сквозь гардины, пляшет в ее волосах красноватыми бликами.

Кофе пьют молча. Поставив чашку на блюдце, Камилла поднимает на Иньяцио глаза:

– Зачем ты пришел?

Ее голос звучит так твердо, что Иньяцио теряется. Эта суровость его настораживает. Она защищается, думает он. От меня? От прошлого?

– Поговорить с тобой, – признается он. С ней быть честным легко, именно благодаря Камилле он узнал себя. Когда-то он без труда понимал ее душевное состояние, ведь она была с ним всегда откровенна.

А сейчас?

Они расстались после того, как Иньяцио признался, что у него не хватает смелости изменить свою жизнь, он не может обмануть ожидания отца. Он – наследник дома Флорио, ничто не в силах изменить его судьбу. Брак по расчету был простым и неизбежным следствием этого выбора. Слушай голову, а не сердце.

Долгое время после расставания Иньяцио не мог читать ее письма, избегал спрашивать о ней. Успех, власть и богатство, словно невидимые гири, утянули в глубину его души страдания, раскаяние за обман любимой женщины, сожаление о том, что все могло бы сложиться иначе. Время от времени воспоминания, как приливы, захлестывали его, и он в какой-то степени даже благодарен им за боль, которую они причиняли, потому что в ней соединялась горечь не до конца угасшего чувства и наслаждение от обладания тайной: эти воспоминания, эта непрожитая жизнь принадлежали ему и только ему.

Но Камилла? Как сложилась ее судьба?

Он ничего не знал. Он решил, что ничего не хочет знать. Как она жила все это время? Была ли она счастлива? У него есть дело, его бремя и благословение, а чем занята она?

– Я знаю, мне не следовало приходить, это может вызвать пересуды. Но сегодня…

– Сегодня – что? – Она ставит чашку на поднос, смотрит ему прямо в глаза. – Что тебе нужно от меня, Иньяцио?

Твердый взгляд, решительный тон. Где та Камилла, какую он помнит, со слезами смотрящая ему вслед? Слова застревают у него в горле. Что скрывается за этими упреками? Обида – безусловно. Но, возможно, и страсть? Внезапно он понимает, что разучился чувствовать ее состояние, что перед ним совсем не та Камилла, которая умоляла не бросать ее. И дело не только в том, что прошло много лет.

Есть ошибки, которые не исправить. Они замуровывают вход в прошлое.

Слова даются Иньяцио с большим трудом. Он внезапно понимает, зачем ему нужно было встретиться с Камиллой еще раз.

– Но сегодня я пришел, потому что хотел… извиниться за то, что случилось тогда. Из-за меня.

– По твоей вине, – уточняет она, и ее голубые глаза темнеют. – Истинная причина в другом, а вина – твоя.

Иньяцио ставит чашку на поднос, кофе выплескивается на блюдце.

– Из-за меня или по моей вине, какая разница? – не скрывая раздражения, говорит он, задетый за живое. – Да, я мог бы поступить иначе, но у меня были и есть обязательства. Тогда – по отношению к отцу. Сегодня – по отношению к семье.

Камилла встает, подходит к окну. Руки скрещены на груди.

– Знаешь, вчера вечером я кое-что поняла. – Она говорит торопливо, отрывисто. – Власть – вот чего ты жаждал больше всего на свете, Иньяцио. Власть и признание в обществе. Ты не выбирал между родителями и нами: ты просто выбрал себя.

Камилла поправляет прядь волос. Голос ее дрожит.

– Вчера я наблюдала за тобой: уверенность в словах, в жестах… И тогда я поняла: тот мальчик, которым ты был, – это тот мужчина, которым ты стал. Глупо, что я думала иначе. Поверила, что нужна тебе. Ты никогда не нуждался ни в чем, кроме дома Флорио.

У Иньяцио заныло в груди, как от тяжелой утраты. Нет, думает он, это не она. Она не может говорить мне такие слова.

Он энергично встряхивает головой:

– Неправда, черт возьми. Нет! – Он вскакивает на ноги, хватает Камиллу за плечи, будто хочет ее встряхнуть. В ее взгляде испуг. Тогда он опускает руки, принимается ходить по комнате большими кругами, проводя руками по волосам.

– Мне пришлось так поступить, у меня не было выбора. Я не мог иначе. Ты знаешь, кто я на Сицилии, в Италии, кто я для моего народа? Ты знаешь, что значит быть Флорио? Мой отец создал наш дом, но это я сделал его великим, я.

Камилла дает ему выговориться, затем подходит к нему, гладит по щеке. В ее глазах печаль, такая глубокая, что в ней мгновенно тонет ярость Иньяцио.

– У тебя не было выбора? Ты просто не хотел выбирать. Ты сделал дом Флорио великим? Да, но какой ценой, mon aimé?[8]

Какой ценой?

Внезапно вся жизнь проносится у него перед глазами, как тогда, когда он тонул. Вот он идет с отцом в контору. Вот рабочие завода «Оретеа» слушают его. Вот он встречает Джованну, не слишком красивую, не богатую, но умную, решительную, а главное, дворянских кровей, – именно о такой партии для него они с отцом мечтали. Вот его дети, растущие в поистине королевском дворце. Его вес в политике, министры, которые хвалятся дружбой с ним. Художники, писатели, желающие попасть в Оливуццу.

Корабли. Деньги. Власть.

И вдруг – темнота. В свете хрустальных люстр и блеске столового серебра Иньяцио видит лишь собственное отражение, деформированное, как в кривом зеркале, – словно одиночество, пронизывающее все его существование, вырвалось наружу. Он знает, что не обладает ничем, кроме денег, вещей, людей.

Обладать. У него нет ничего своего, того, что действительно принадлежало бы только ему. Кроме воспоминаний о ней.

Камилла берет его руки в свои, пальцы их ладоней переплетаются.

– Мне больше нечего сказать тебе, Иньяцио. Я рада, что ты здоров, богат и знаменит, как ты всегда хотел. Но мы… от нас ничего не осталось.

Иньяцио смотрит на их сплетенные руки.

– Нет, это не так. Есть ты. – Голос у него глухой, хриплый. – Все, чего я добился в жизни, я сделал во многом благодаря и тебе… памяти о тебе. Памяти о нас.

Он поднимает голову, ищет ее взгляд. Теперь он совсем беззащитен.

– Я думал, этого хватит на всю жизнь, но нет… Прости меня, я причинил тебе столько боли. Вчера вечером ты увидела мужчину, каким я стал. Теперь я вижу, какой стала ты, да что там, всегда была: сильной, смелой. Способной меня простить.

– Я не могу тебя простить.

– Почему?

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

Иньяцио смотрит на нее, не в силах ответить. Он обрек их на одиночество. Свое одиночество он облачил в золото и авторитет. Но она? Снова этот мучительный вопрос, безграничное, безмерное чувство вины перед ней.

– А ты… – наконец-то смог выговорить он. – Как ты нашла в себе силы жить дальше?..

Камилла смотрит на него с горькой улыбкой.

– Как после кораблекрушения. После того, что произошло… я долго выздоравливала, но так до конца и не оправилась. Через два года встретила Мориса, своего будущего мужа, но к тому моменту я была уже лишь наполовину женщиной.

Иньяцио отступает назад. Выздоравливала?

Он тихо спрашивает, чувствует, как внутри него все дрожит, он чего-то не знает, чего-то не понимает.

Камилла наклоняет голову вбок. Все прошедшие годы пробегают по ее лицу.

– Я потеряла ребенка, – говорит она на одном дыхании.

– Ребенка? – Руки Иньяцио опускаются. Ощущение, будто он получил пощечину. – Ты была…

Камилла снова садится на диван. Бледная, она закрывает лицо руками.

– Я писала тебе, рассказывала обо всем. Ты не отвечал. Сначала я думала, что ты не хочешь, а потом решила, что кто-то, может быть, твой отец, прячет мои письма…

Письма.

Письма, черт возьми, те самые письма, которые он не решался открыть, потому что не хотел чувствовать боль, не хотел слышать ее упреки, ведь все закончилось, какой смысл рвать себе душу? Зачем толочь воду в ступе?

Ноги подкашиваются. Нужно сесть. Все воспоминания – вот они вместе, их тела тесно прижаты друг к другу, она улыбается, смотрит на него влюбленными глазами – рассыпались в одно мгновение. У него мог бы быть ребенок, ее ребенок, но…

– Я поняла, что беременна, и через несколько дней потеряла ребенка. Не успела осмыслить, как все кончилось. Я не знаю, почему это произошло, может, от горя, может, судьба… как знать. Когда началось кровотечение, я была в Провансе, далеко от города. Что я могла поделать?.. – Она говорит тихо, не глядя на него, на лице застыла гримаса боли. – Удивительно, как я сама выжила.

Камилла решительно встает, поворачивается к Иньяцио.

– Позже мне сказали, что еще одна беременность сведет меня в могилу. У меня никогда не будет детей. Вот что ты наделал, Иньяцио.

Иньяцио боится посмотреть на нее. Камилла наклоняется, берет его за подбородок, как делала раньше, когда хотела поцеловать.

– Ты забрал у меня все.

– Я не знал… Я не мог. Я… – Иньяцио трудно дышать. Ему вдруг становится ужасно неприятен запах кофе, остывшего в чашках, и запах женщины. Они кажутся ему тошнотворными.

– Я гнал прочь все мысли о том, что произошло меж нами, и так и не открыл твои письма. Я хранил их, и сейчас храню, нераспечатанными. Расставание с тобой было болью.

Но как ничтожна моя боль сейчас, как незначительна. Как бесполезны мои извинения…

Она качает головой. На мгновение кажется, будто лицо ее смягчается прощением, но Иньяцио понимает, что это горечь. Разочарование.

– Теперь уже неважно. Даже если бы ты узнал о том, что произошло, сомневаюсь, что ты вернулся бы. Твои слова лишь подтверждают то, что я давно поняла… – Она вздыхает. – Ты просто трус.

Иньяцио в отчаянии обхватывает голову руками.

Пустота. Все, что он хранил в своей памяти, превратилось в ничто. Его тайная, воображаемая жизнь, его мечты и желания – груда обгоревших костей, руины, на которые плеснули негашеной известью.

Слабый, разбитый, опустошенный чувством вины. Таким Иньяцио себя ощущает. Он поднимает голову, встает. Тошнота сжимает горло, в груди жжет. Комната потемнела, поблекла, и даже Камилла, кажется, внезапно постарела.

Он хотел бы сказать ей, что любил ее так, как любят несбыточные мечты. Он хотел бы сохранить хоть что-то из своей иллюзии.

– Прости меня. Я…

Она не дает ему договорить. Прикладывает палец к его губам, гладит его ладонью по лицу, и в этом жесте и нежность, и злость.

– Ты. Ну да, всегда ты, только ты.

Камилла отводит руку, указывает на дверь:

– Уходи, Иньяцио.

Иньяцио не помнит, где и сколько времени он бродил после того, как ушел из дома Камиллы. Помнит только, что внезапно увидел мачты и дымовые трубы, сложенные паруса и телеги, груженные товаром.

Старый порт.

Он озирается по сторонам, будто только что проснулся.

Крутит на пальце золотое отцовское кольцо, надетое вместе с обручальным, думает, что оно значит. Ловит себя на мысли, что хочет избавиться от него, выбросить в море, далеко в море, больше не чувствовать эту тяжесть на безымянном пальце. Бросить все, отказаться от всего.

Но как? Это кольцо принадлежит его семье. Оно – часть истории Флорио. Как и обручальное кольцо, свидетельство его выбора.

Он идет к дому Франсуа и Джузеппины. Хватит, пора возвращаться в Палермо.

Он – Иньяцио Флорио, но и он не может исправить свое прошлое, изменить судьбу. Даже боги не обладают такой силой. Он просчитался, он побежден и теперь выплачивает огромную контрибуцию.

Он не думает ни о Джованне, ни о детях.

У него мог быть еще один ребенок, другая жизнь, другая судьба.

Размышляя так, он подходит к дому Мерле.

Поднимается на крыльцо, стучится в дверь. Джузеппина открывает, целует брата.

– Что-то ты поздно. Все в порядке на place de la Bourse?[9] – Она хмурит лоб.

Недавние события кажутся ему очень далекими.

– Да, – лаконично отвечает Иньяцио. – Франсуа вернулся? Я знаю, у него были проблемы…

Сестра пожимает плечами, словно говоря: ничего особенного. Смотрит на Иньяцио и замечает, что тот расстроен. Ей хочется узнать почему, но она удерживается от расспросов. Пусть брат сам все расскажет.

Иньяцио идет за ней в гостиную. Джузеппина бегло просматривает письма, лежащие на столе, выбирает некоторые конверты и передает брату.

– Пришли для тебя утром из Палермо вместе с телеграммой от Лагана.

Иньяцио находит среди конвертов письмо от Джованны и письмо от Джулии.

Он опускается в кресло, раскрывает конверты.

Жена пишет о доме, о детях. Пишет, что Иньяцидду ведет себя хорошо, он стал более ответственным. Они недолго пожили на вилле у холмов, где воздух свежее, и в гости приезжал Антонино Лето. И Альмейда с женой тоже навестили. Жизнь идет спокойно, но без него дом кажется пустым. «Надеюсь, ты скоро вернешься», – заканчивает письмо Джованна. В ее скромности и целомудрии – отстраненность, позволяющая скрывать сильные чувства, любовь, которую она дает ему, ничего не прося взамен.

У Иньяцио сжимается в горле.

А вот и письмо от Джулии, его малышки.

Робким детским почерком дочь пишет, что хочет показать ему, как она научилась рисовать: на обратной стороне листа рисунок карандашом – пуделек, одна из их собачек в Оливуцце. Пишет, что мама и донна Чичча учат ее вышивать, но без особых успехов. Ей нравится наблюдать, как рисует Антонино Лето, и она следует за ним по пятам, когда он рисует у них в парке. В конце пишет, что мама без него скучает. «И я тоже жду не дождусь, когда ты приедешь».

Обычное письмо маленькой девочки отцу, которого она обожает и которого не видела уже давно.

В душе у Иньяцио происходит беззвучная катастрофа.

Он чувствует на себе пристальный взгляд сестры.

– Все в порядке там, в Палермо? – спрашивает она.

Он молча кивает. Потом встряхивает головой, словно просыпаясь ото сна.

– На следующей неделе поеду домой, – говорит он. – Они ждут меня. Я нужен моей семье.

– И правильно, – вздыхает Джузеппина, поджав губы.

18 октября 1882 года на банкете, устроенном избирателями городка Страделла в Ломбардии, депутат от этого округа, глава кабинета министров Агостино Депретис произнес речь, в которой подчеркнул возвращение к политике трансформизма. Впервые об этом он заявил в той же Страделле восемь лет назад. Исчезает разделение на правых и левых, на смену которому приходит, по словам историка Артуро Коломбо, «поглощение, расчетливое и искусное, персонажей и идей, принадлежавших к различным оппозиционным течениям». Успех этой программы проявился уже на выборах «с расширенным избирательным правом» (2 миллиона человек из более чем 29 миллионов получили право голоса), состоявшихся 29 октября: левые Депретиса победили, а в палату депутатов были избраны 173 «министерских» депутата, то есть формально не связанных с какой-либо партией. Начинается период, когда итальянская политика опирается не столько на идеологию, а балансирует между потребностями, содействием и уступками.

Чтобы преодолеть изоляцию на международной арене и в ответ на так называемую тунисскую пощечину (французская оккупация Туниса, на который у Италии были свои виды), 20 мая 1882 года Италия подписала договор о взаимной поддержке, в том числе и военной, с Германией и Австрией (Тройственный союз). Колониальные аппетиты Италии растут, в центре ее внимания оказывается Абиссиния, где заняты порты Асэб и Массауа (1882 год), но политика экспансии затормозилась после поражения итальянских войск при Догали (26 января 1887 года). Франческо Криспи, возглавивший правительство после смерти Агостино Депретиса (29 июля 1887 года) не скрывал своих империалистических амбиций, и весной 1889 года итальянская армия возобновила наступление на Асмеру. Тогда император Абиссинии негус Менелик II согласился подписать Уччальский договор (2 мая 1889 года), по которому Италия устанавливала протекторат над Эфиопией (Абиссинией). 1 января 1890 года Эритрея объявляется «итальянской колонией», но в октябре того же года Менелик в письме королю Умберто I оспаривает толкование Уччальского договора. Последовал международный скандал, в результате Криспи был вынужден уйти в отставку.

Вступление Италии в Тройственный союз негативно повлияло на ее отношения с Францией, главным торговым партнером. Страна пребывала в «великой депрессии», итальянское правительство фактически отказалось от политики свободной торговли, принятой во времена «Исторических правых», и в 1887 году повысило таможенные тарифы на импортные товары, намереваясь защитить зарождающуюся национальную промышленность (в первую очередь текстильную и металлургическую, а также судостроительную). Разразилась настоящая тарифная война, пострадал в основном Юг Италии, где резко прекратился экспорт вина, цитрусовых и масла во Францию.

15 мая 1891 года папа Лев XIII опубликовал энциклику Rerum Novarum, в которой рассматривался «рабочий вопрос», поскольку «крайне необходимо в нынешних условиях прийти на помощь пролетариату, который часто находится в жалком положении, недостойном человека». Критикуя как либерализм, так и социализм, энциклика подчеркивает милосердие Церкви и ее право вмешиваться в социальную сферу.

Для египтян она была даром богини Исиды. Для евреев – символом возрождения. Для греков она была святыней Афины, богини мудрости. Для римлян – деревом, под которым родились Ромул и Рем.

Олива – дерево с узловатым стволом и серебристо-зелеными листьями. Его теплая, золотистая древесина устойчива к вредителям: мебель из оливы долго живет, хранит память, передается по наследству.

Но и это еще не все.

Попробуйте сжечь оливу или срубить ее. Пройдет много времени, пройдут годы, но рано или поздно из земли прорастет сердитый, упрямый побег и вернет раненое дерево к жизни.

Чтобы уничтожить оливу, нужно ее выкорчевать. Вырвать все корни, перекапывая землю до тех пор, пока от них не останется и следов.

Вот почему олива еще и символ бессмертия.

Оливы на Сицилии, наряду с цитрусовыми, самые популярные деревья. Нет ни одного сада или огорода, где бы они не росли. Некоторые из них были не выше кустарника в 827 году, когда арабы завоевали Сицилию; они все еще росли летом 1038 года, когда на острове высадились норманны; росли и в 1282 году, когда вспыхнуло восстание против Анжуйской династии; росли и в 1516 году, когда прибыли испанцы; и в 1860 году, когда на остров ступил Гарибальди…

Творения древние, смиренные, монументальные, священные.

Перед входом на виллу Флорио в Оливуцце продолжает жить единственное оливковое дерево. Кажется, оно предоставлено самому себе: пленник бетонного вазона, в котором ему тесно, тянет одичавшие ветви к парковке у дома.

Последний немой свидетель истории трагической и прекрасной.

В декабре 1883 года Иньяцио встретил в коридорах сената Абеле Дамиани. Уроженец Марсалы, бывший гарибальдиец, а ныне член парламента, Дамиани во всех отношениях человек своего времени, даже внешне: пышные усы, кустистые брови.

– Сенатор! К вам можно так обращаться?

Иньяцио раскрывает руки для объятий, смеется и отвечает:

– Вам можно.

Мраморный пол отражает их обнявшиеся фигуры, стены отражают их смех.

– Можете называть меня, как вам угодно, Дамиани.

– Дон Иньяцио, вот так встреча! На континенте! – восклицает Дамиани, потирая руки. – Я бы даже сказал, в самом сердце итальянского королевства! – добавляет он со смехом.

В Палаццо Мадама, некогда принадлежавшем семье Медичи, с 1871 года разместилась верхняя палата Королевства Италия, хотя, чтобы сократить расходы, Криспи неоднократно пытался объединить две палаты парламента под одной крышей. Выбор был сделан комиссией: после долгих споров остановились на здании, которое называлось так же, как и дворец в Турине, где находилась первая резиденция сената. Сенат переехал в Рим, но все осталось как было: в Палаццо Мадама заседают не сенаторы, избранные народом, а принцы Савойской династии по достижении двадцати одного года, а также счастливчики, избранные королем и назначенные пожизненно в сенаторы, если им исполнилось сорок лет и они относятся к одной из двадцати категорий, перечисленных в статье 33 Альбертинского статута: министры и послы, офицеры «сухопутные и морские», судьи и адвокаты. А также «лица, которые в течение трех лет уплачивали три тысячи лир прямого налога со своего имущества или своего промышленного предприятия»[10].

Такие, как Иньяцио Флорио.

Дамиани отступает назад, смотрит на Иньяцио, разводит руками:

– От всей души поздравляю, дон Иньяцио! Наконец-то здесь появился человек, разбирающийся в экономике страны!

Иньяцио скоро исполнится сорок пять лет. Его взгляд, как обычно, сдержан и невозмутим – кажется, его невозможно вывести из себя.

– Куда направляетесь? Если, конечно, позволите поинтересоваться… – Дамиани понижает голос, теребя золотую цепочку от часов.

Проходящие мимо клерки и рассыльные почти не обращают на них внимания. В Палаццо Мадама так много сицилийцев, что никто не удивляется, когда слышит разговор на диалекте.

Иньяцио кивает подбородком на кабинеты в конце коридора:

– К Криспи.

– Я только что оттуда. С радостью вас провожу.

Абеле Дамиани идет рядом с Иньяцио, они тихо беседуют меж собой.

– Он очень переживает из-за дела Мальяни и имеет зуб на Депретиса, который выдвигал его на должность министра финансов. Этот Мальяни ни на что не годен. Согласитесь, Мальяни даже бумажки не способен носить, не говоря уж о том, чтобы заниматься финансами!

– Депретис знает, кого брать себе в кабинет, – говорит Иньяцио очень тихо, почти шепотом. – Гроза морей.

Дамиани останавливается перед дверью, стучит.

– Здесь все акулы, дон Иньяцио.

– Входите! – отвечает громоподобный голос с плохо скрываемым раздражением.

Иньяцио входит в кабинет, следом за ним Дамиани.

Криспи сидит за столом, погрузившись в чтение бумаг, и не смотрит на вошедших. В холодном декабрьском свете его жесткие усы кажутся совсем седыми. На столе кипы бумаг, открытые папки, карандаши и перья, с которых капают чернила, скомканные черновики. Перед ним худощавый юноша с курчавой бородкой, в очках с металлической оправой, который что-то записывает, склонив голову.

– И чтоб ничего не выдумывали! – диктует Криспи. – Бумаги по бюджету должны быть представлены заранее. Не хватало еще, чтобы…

– Адвокат Криспи! Всегда приятно видеть ваш боевой настрой!

Криспи вздрагивает, порывисто встает:

– Дон Иньяцио! Вы уже здесь?

Иньяцио подходит к Криспи, секретарь почтительно отодвигается в сторонку. За рукопожатием следует обмен дежурными фразами, негромкими, вполголоса. Иньяцио твердо усвоил одно: даже у стен есть уши, они слышат то, что хотят услышать.

Дамиани мешкает, стоит рядом, ловит обрывки фраз. Он все понимает.

– Ладно, теперь я могу откланяться, – говорит он с кривой улыбкой. – Дон Иньяцио, всегда к вашим услугам.

Он выходит из кабинета, оставляя дверь открытой. Молчаливое приглашение, которого секретарь, похоже, не понимает или, возможно, ждет, что скажет адвокат. Тот бросает на него раздраженный взгляд.

– Продолжим позже, Фабрицио, – говорит Криспи, отступая в сторону и пропуская секретаря, который уже собрал свои бумаги в кожаную папку.

– Принести ликер, господин сенатор?

– Нет, спасибо.

Дверь закрывается. Франческо Криспи и Иньяцио Флорио остаются одни. На мгновение Иньяцио снова видит Криспи таким, каким знавал его в Палермо, когда войска Гарибальди высадились на Сицилии, и замечает, что тот совсем не изменился, хоть и прошел большой путь: депутат, председатель палаты, министр внутренних дел, фигура, уважаемая в Лондоне, Париже и Берлине… И все это время, невзирая на чины и звания – адвокат дома Флорио.

Они познакомились, когда Криспи был одним из гарибальдийцев. Теперь он – государственный деятель.

Возможно, он всегда был и тем и другим.

Криспи предлагает Иньяцио сесть и сам садится в кожаное кресло напротив. Молча протягивает Иньяцио сигару.

– Так что, сенатор? – спрашивает он, улыбаясь одними глазами.

Иньяцио делает затяжку, выпускает дым. Опустив глаза, отвечает в том же тоне:

– Только благодаря вам. Спасибо.

Криспи тоже затягивается, закидывает ногу на ногу.

– Совершенно естественно, что такой человек, как вы, стал сенатором. У вас прибыльное дело, вы платите в казну большие налоги…

– Вы прекрасно знаете, что я не из тех предпринимателей, которые по душе Депретису. Достаточно взять в руки газету «Персеверанца»…

– Газету промышленников Ломбардии, дон Иньяцио. Понятно, что она выступает против субсидий мореходству и южным компаниям. Важно, что ваши друзья вас поддерживают.

– Конечно, я знаю. – Иньяцио вспоминает статьи в римских газетах «Опиньоне» и «Ла Риформа». В последней Криспи имеет большое влияние, она выступала за субсидирование новых судоходных линий на Дальний Восток. – Однако ситуация весьма сложная… – Он делает паузу, пощипывает губы. – В наше время политика делается не здесь, а на страницах газет. Достаточно малейшего повода, чтобы началась грызня.

Криспи искоса смотрит на Иньяцио.

– Вы правы, но, как говорится, нет дыма без огня… Другими словами, для недовольства есть вполне обоснованные причины.

Губы Иньяцио растягиваются в саркастической улыбке.

– И вы туда же, синьор адвокат? Вопрос про старые корабли или слишком высокие тарифы? Какой именно?

– Оба. Буду откровенным, из уважения к вам и вашей семье: у «Генерального пароходства» есть старые корабли, настоящие развалины. Надо бы их заменить. А тарифы и в самом деле высоки.

Иньяцио тихонько постукивает кулаком по подлокотнику кресла.

– Тогда поторопитесь внести законопроект о субсидиях верфям, чтобы мы могли построить новые корабли на верфях в Ливорно. «Генеральное пароходство» в одиночку не справится. Вы знаете, что произошло на собрании акционеров в этом году. Лагана рассказал вам подробности, верно?

– Конечно.

– Тогда вам известно, почему я обратился с подобной просьбой. Компания переживает трудный период: фрахты сократились, иностранные компании выполняют те же маршруты, но используют новые комфортабельные суда, а цены предлагают ниже. Из-за цен на уголь растут транспортные расходы, а высокие пошлины на товары довершают дело.

Криспи молчит, поглаживая усы. Ждет, пока Иньяцио закончит говорить.

– В этом году компания не может себе позволить распределить прибыль. Надеемся, хотя бы акции не рухнут. На данный момент у нас нет денег, чтобы начать строить новые корабли.

Морщины на лбу Иньяцио стали как будто глубже.

– Рано панихиды петь, дон Иньяцио, покойника-то еще нет. Нужно думать, как делу помочь. – Криспи задумчиво смотрит на кончик сигары. – Теперь, когда вы здесь, дон Иньяцио, у вас есть возможность лично поговорить с теми, кто сможет помочь делу.

– Я уже пытался раньше.

– Тогда и теперь – не одно и то же. Теперь они должны к вам прислушаться. Отныне вы с ними в равном положении, а значит, посредники вам больше не нужны.

– Поэтому я и попросил вас помочь мне с назначением.

Иньяцио встает, принимается ходить по кабинету. Сигара тлеет в пепельнице.

– У дома Флорио много друзей. Лично у меня много друзей. Но мой вопрос выходит за рамки личных отношений.

Криспи понимающе кивает.

Власть. Знакомства. Связи.

– Вы, дон Иньяцио, достигли того, о чем ваш отец и не мечтал.

Иньяцио знает, он не такой жесткий и прямолинейный, как отец. Вести себя дипломатично, заводить выгодные знакомства, заключать союзы, не наживая при этом врагов, он учился сам. И эти уроки усвоил прекрасно.

– Знаю. – Иньяцио встречается взглядом с Криспи. – Но мир изменился. Сегодня нужно быть осторожнее.

В кабинете, обитом деревом и кожей, голос Криспи звучит тихо и вкрадчиво.

– Сегодня политика требует благоразумия, осторожности и… гибкости. Предательство друзей, смена политической ориентации – все это не имеет значения. – Взгляд Криспи становится жестким. – Взять, к примеру, Депретиса.

– Если кто-то хочет примкнуть к нам, измениться, стать прогрессистом, разве я могу ему помешать? Депретис постоянно говорил об этом. И, как только представилась возможность, приступил к действию. – Иньяцио криво улыбается. – Нельзя сказать, что ему не хватает постоянства. И прагматизма.

– Да… – Тяжело вздохнув, Криспи встает, разглаживая жилет. – Надо отдать ему должное: он ведет себя как разбойник, но дело свое знает. Уперт как бык, скажем прямо: сначала боролся за места в сенате для промышленников Севера, потом понял, что нужно получить широкую поддержку, и стал оглядываться вокруг. Своей речью он внес раскол в парламент. Сегодня любой может перейти на другую сторону, и это считается нормальным.

Иньяцио прислоняется к стене рядом с большой гравюрой, на которой изображена вся Италия.

– Вы восхищаетесь им, – с удивлением произносит он, скрестив на груди руки.

– Я восхищаюсь его политической хваткой, не им самим. Это разные вещи. – Криспи смотрит на завешенное тяжелой гардиной окно. – Он узаконил давно существующее положение вещей, снял, так сказать, клеймо позора. В каком-то смысле положил конец лицемерию, которое всегда существовало. Больше нет правых и левых, есть интересы, есть группировки и борьба за власть. – Взгляд у Криспи холодный, как сталь. – А вам, дон Иньяцио, советую быть осторожным и отдавать себе отчет, с кем вы имеете дело.

Иньяцио скользит взглядом по бумагам, загромождающим стол.

– Я принадлежу только одной партии. Моей собственной. – Он поднимает голову, его глаза – темные зеркала. – Впрочем, Сицилия – это другой мир, адвокат Криспи. Здесь, в Риме, политики делают свое дело, но сицилийцы всё и всегда решают сами. Конечно, иногда из этого выходит лишь вздор. Кажется, они просто не понимают, что кто-то заботится об их благополучии. Но никто и ничто не заставит их поступить определенным образом… пока они сами не сделают свой выбор.

– А вы находитесь между Сицилией и остальным миром.

– Ну да… – Иньяцио с улыбкой кивает. – Рабочие на заводе «Оретеа» ничего не знают об Америке, но они ремонтируют котлы для пароходов, которые повезут туда их родственников, возможно, братьев. В отличие от заводов на Севере, мой литейный цех не имеет специализации и выполняет разные виды работ. Я отправляю товары, перевожу людей из Джакарты в Нью-Йорк, мои корабли стоят в портах многих стран мира, я продаю серу французам, представляю на международных выставках свою марсалу… но мой дом – это Палермо.

– Вы и останетесь в Палермо.

Криспи возвращается за письменный стол и небрежно закрывает папки с документами, которые привлекли внимание Иньяцио.

– Я узнал о помолвке вашей дочери Джулии с князем Пьетро Ланца ди Трабиа. Я очень рад. Ланца ди Трабиа – один из самых древних и славных родов Италии.

Глубокая морщина на лбу Иньяцио красноречиво выдает его волнение. Криспи замечает это, но выжидательно молчит.

– Я пришел к вам еще и поэтому. – Иньяцио снова садится, закидывает ногу на ногу. – Хотел бы попросить вас подготовить документы. Разумеется, разговор должен остаться между нами.

На этот раз беспокойство проявляет Криспи:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что за Джулией будет хорошее приданое, но свадьба состоится не раньше чем через два года, ведь моей дочери всего тринадцать, а супруга уже готовит ее в жены князю ди Трабиа… Я позабочусь о том, чтобы у Джулии был собственный капитал, обеспечу ей финансовую независимость. Мне бы хотелось, чтобы она могла сама распоряжаться своими деньгами и имуществом. – Иньяцио тщательно подбирает слова. – Нет ничего печальнее, чем быть в плену неудачного брака.

Иньяцио колеблется, решает не продолжать. Ему кажется бестактным развивать эту тему, ведь несколько лет назад Криспи оказался в центре ужасного скандала. Да, грозный Франческо Криспи стал объектом постыдной интрижки, ему пришлось испытать немало унижений, защищаться в суде. Правда, обвинение в двоеженстве оказалось безосновательным, и адвоката оправдали: его первый брак с Розой Монмассон признали недействительным, так как священника лишили сана, поэтому последующий брак с Линой Барбагалло из Лечче, от которой у Криспи была дочь, оказался самым что ни на есть законным. Однако трудно забыть о вынужденной отставке, о скандале в парламенте, о газетных сплетнях, об отказе королевы Маргариты пожать ему руку. Иньяцио это знает.

Многочисленные противники Криспи полагают, что это дело вывело его на чистую воду, показало, что Криспи – человек беспринципный. Как в личной, так и в общественной жизни.

Адвокат, прикусив губу, невнятно бормочет:

– Неудачный брак – худшая из всех ловушек, в которые может попасть человек.

У Иньяцио ни один мускул не дрогнул на лице. Он хотел бы ответить: «Я тоже кое-что знаю об этом», но молчит. В глазах всего света он – образцовый муж и отец и должен таким оставаться. Более того, он счастливый и гордый муж и отец. Маска, которую он когда-то решил надеть, прочно срослась с ним.

О Камилле уже два года нет никаких вестей. Его воспоминания опустились еще глубже на дно памяти и пульсируют, причиняя боль. Сожаление, утонувшее в горечи. Есть много способов обрести утешение, кажется, он испробовал их все. В итоге он понял: самое лучшее, но и самое трудное – забыть о той, которую когда-то любил.

Иньяцио откашливается и продолжает:

– Я не хочу, чтобы моя дочь испытывала трудности, если вдруг решит жить отдельно от мужа, как это принято у многих пар. Брак с особой княжеского рода не ограждает от возможных… бед, которые рано или поздно могут настигнуть Джулию. Я бы хотел, чтобы ей не пришлось никого ни о чем просить. К тому же вы знаете, какая слава идет за матерью князя Ланца ди Трабиа.

Криспи кивает. Ни для кого не секрет, что София Галеотти, княгиня ди Трабиа, за словом в карман не лезет, такая свекровь, случись что, не раздумывая настроит сына против жены.

– Но вы уверены, что хотите брака Джулии и Пьетро? Ей будет всего пятнадцать, а ему двадцать три…

– Трабиа нуждаются во Флорио, чтобы поправить свое финансовое положение, да и для Джулии это выгодный брак, – пожимает плечами Иньяцио. – Она молода, но очень разумна. Так что? Вы возьметесь за это?

– Я набросаю черновик брачного договора и покажу вам. У юной Джулии будет защита, на которую она имеет право по закону.

Криспи встает и идет к двери. Иньяцио следует за ним, на пороге они пожимают друг другу руки.

– Когда возвращаетесь в Палермо? – спрашивает Криспи.

– Надеюсь, на следующей неделе. Здесь, в Риме, я по делам «Генерального пароходства», но виноградники и тоннара требуют моего присутствия… Конечно, у меня прекрасные управляющие, но я не могу быть в стороне от своего дела.

– И от семьи. – Губы Криспи, прикрытые усами, изгибаются в улыбке. – Как донна Джованна? Оправилась ли она после родов? Должно быть, ей пришлось нелегко…

– Она сильная женщина. – Голос Иньяцио теплеет. – Малыш растет. Когда приедете в Палермо, сочту за честь представить его вам.

– Безусловно… – Криспи замолкает. – Значит, у дома Флорио снова есть Иньяцио и Винченцо.

– Да. Так было и так должно быть.

Иньяцио и Винченцо…

Джованна трется носом о шею малыша. Пахнет молоком, пахнет теплом. Винченцо гулит, смеется. Протягивает к ней ручки, она берет его, прижимает к груди, целует. В комнате они одни: об этом малыше она хочет заботиться сама, ибо не желает упускать последнюю возможность познать материнство сполна.

Маленькие дети – маленькие беды; большие дети…

Джованна вздыхает: Иньяцидду пятнадцать лет, он флиртует с девушками старше себя, у него слишком пылкий темперамент. Джулии тринадцать, она обручена с Пьетро Ланца ди Трабиа. Рождение Винченцо их удивило: в зависимости от настроения младший брат для них как кукла, с которой можно играть, или как надоедливый гость.

Так и должно быть, думает Джованна: старшие дети выросли, они не нуждаются в матери, и это нормально. Она видела, как они растут и меняются, но отчаянное стремление быть идеальной в глазах Иньяцио, завоевать его любовь отнимало у нее много сил. И воспитывая детей, она также оправдывала ожидания мужа. Но она не будет повторять ошибку. Она хочет просто радоваться своему малышу.

Джованна много молилась. Устав от спокойного безразличия мужа, понимая, что тело ее увядает, а лицо дурнеет, она молила Бога дать ей утешение в старости, пугающей пустотой и безотрадностью.

А потом родился Винченцо, и на него она выплеснула всю любовь, на какую была способна.

Сначала Джованна подумала, что отсутствие месячных – обычный признак старения. Потом странно заболела грудь, и живот стал почему-то твердым. Прошло несколько недель, растерянность переросла в беспокойство.

Она пошла к акушерке. И когда акушерка подтвердила: «Да, донна Джованна, месяца два, не меньше», она чуть не вскрикнула от удивления.

Беременна. Изумлению ее не было предела. Что уж говорить об Иньяцио, он был поражен не меньше.

Чудо мое – так называет Джованна Винченцо.

Чудо, потому что она понесла почти в сорок лет, в этом возрасте женщины уже не рожают детей, а заботятся о внуках.

Чудо, потому что родился мальчик, и хотя он появился на свет раньше времени, он возвестил о своем появлении криком. Родился крепким, здоровым. И еще он всегда смеется.

Чудо, потому что Иньяцио вдруг проникся к ней нежностью. И, возможно, именно это радует ее больше всего.

С малышом на руках Джованна выходит из комнаты. На пороге, за дверью, ее ждет кормилица.

– Хотите, я понесу его, донна Джованна?

– Нет, спасибо.

Винченцо гулит, тянет ручки к коралловым серьгам матери. Она смеется. Малышу почти девять месяцев, он родился 18 марта 1883 года, скоро сам начнет ходить: это видно по тому, как он нетерпеливо перебирает ножками на руках у матери.

– А где Джулия и Иньяцидду? – спрашивает Джованна с легким чувством вины.

– Синьор Иньяцидду занимается французским. Синьорина закончила урок немецкого и ждет вас вместе с донной Чиччей.

– Вы принесли нашу работу? – спрашивает Джованна, спускаясь по лестнице, одной рукой держась за перила, а другой придерживая сына.

– Вышивку? Да, синьора.

Спустившись с лестницы, Джованна строгим взглядом окидывает горничных, которые натирают мебель пчелиным воском. Потом рассматривает рождественские украшения в прихожей: свечи, цветочные корзины с красными и белыми лентами, венки из еловых веток, украшенные по английской моде. В серебряных вазах, расставленных на столах и комодах, срезанные ветки остролиста и лавра, перевязанные бархатными бантами, украшены игрушками из позолоченной бумаги.

В центре бального зала, на прекрасном ковре пастельных тонов с каймой кремового цвета, купленном в Париже несколько лет назад, возвышается гигантская ель, украшенная стеклянными шарами и гирляндами из атласа и тафты: эту моду принесли богатые англосаксонские семьи, долгое время жившие в Палермо, и теперь ее подхватили местные аристократы. Темно-зеленые ветви множатся в настенных зеркалах, и кажется, будто ты в лесу. Пахнет смолой, представляются заснеженные горы.

Иньяцио еще ничего не знает. Когда он вернется из Рима, его ждет сюрприз. Джованна затеяла это, потому что к ней вернулась радость, осознание того, что мрак рассеялся и жизнь снова освещает их дом.

Джованна наконец-то чувствует себя Флорио, и не только потому, что подарила семье еще одного наследника. Она – Флорио, Иньяцио окружил ее вниманием и заботой: теперь он всегда привозит ей подарки из своих частых поездок на континент.

Винченцо тянет ручки к елке и смеется.

Джованна вспоминает.

Все изменилось два года назад, когда Иньяцио вернулся из Марселя. Она встретила его на пороге, смущенно улыбаясь. Джулия первой бросилась обнимать отца, Иньяцидду пожал ему руку. Затем, наконец, Иньяцио посмотрел на жену, подошел поближе, поцеловал руку. В его мягком взгляде светилось сожаление, к которому примешивалось одиночество и, возможно, боль. Даже сейчас Джованна не может себе объяснить то необычное, что поразило ее в этом взгляде.

Ночью он пришел к ней в комнату, и они занимались любовью так же страстно, как в первые месяцы брака, их руки бесстыдно исследовали тела друг друга.

Джованна опускает Винченцо на пол, позволяя ему ползать на четвереньках.

Должно быть, что-то случилось там, в Марселе, где была эта. Что именно, она никогда не узнает. Но как еще объяснить перемену в Иньяцио, который стал относиться к ней с нежностью и даже с уважением, если можно так сказать. В одном она уверена: в этой поездке, возможно именно в Марселе, что-то глубоко ранило его. Джованна понимала это так ясно, как только влюбленная женщина может понимать – интуитивно, нутром, благодаря чувству, которое она слишком давно лелеяла в одиночестве. А подтверждение этому каждый день читала в его глазах, в его жестах и даже во вновь обретенной страсти. Как будто та часть Иньяцио, которую он всегда тщательно скрывал от посторонних глаз, стала теперь окончательно недоступной. Как будто что-то рухнуло в его душе и обломки завалили вход. Боль тоже осталась где-то там, в глубине Иньяцио, и Джованна ничего не хотела о ней знать. Она даже удивилась, поймав себя на мысли, что слишком долго страдала из-за него, а теперь пришел его черед платить той же монетой.

Да, что-то рухнуло в душе Иньяцио. Но на этих обломках она могла бы что-то построить. Что-то новое, что будет принадлежать ей и только ей. В конце концов, это удавалось ей лучше всего: довольствоваться тем малым, что он давал, и не жаловаться.

Она так хотела быть с ним, вернуть его себе. Поэтому она приняла его, ни о чем не спрашивая. А потом, неожиданно для всех, появился Винченцино. Когда Джованна сказала Иньяцио, что беременна, от нее не скрылось, что Иньяцио снова загорелся интересом к семье. Родился мальчик, и муж был безгранично счастлив. Он назвал его в честь отца, который научил его всему, и в честь их первенца. Винченцино умер четыре года назад; в Оливуцце должен был появиться Винченцо. Так он сказал рабочим завода «Оретеа», когда пришел в литейный цех, чтобы лично сообщить радостную весть.

Иньяцио снова стал спокойным. Лишь иногда Джованна замечает, что, когда он говорит с детьми или с кем-то из гостей, его лицо омрачает горечь потери. Его словно бы накрывает плотная тень, которую не в состоянии рассеять ни одно солнце. Джованна, конечно, не может знать, что Иньяцио действительно лишился части себя. И что отпечаток этой тяжелой утраты будет с ним до конца его дней.

Джулия ищет в корзине нить цвета слоновой кости. Находит, отрезает немного, смачивает один конец слюной, затем, прищурив глаз, старается продеть в игольное ушко.

Рядом лежит льняное полотно, которое постепенно становится красивой скатертью.

Уже в который раз у Джулии не получается ровный стежок. Она качает головой, ее черные волосы собраны в высокую прическу.

– И зачем мама обрекает меня на эту муку? – недовольно морщится она.

Донна Чичча поправляет волосы – теперь в них много белых нитей, – дотрагивается до плеча Джулии:

– Потому что это должна уметь хорошая жена!

И быстрым движением вдевает нитку в иголку.

Джулия надувает губки, донна Чичча с нежностью и улыбкой смотрит на ее милую физиономию. Иногда она так похожа на свою мать…

– У меня будет много слуг, – отвечает Джулия. – Папа мне обещал. Зачем учиться вышивать? Мне нравится рисовать.

– Вышивка – тоже искусство.

– Мой будущий муж – князь. Я буду всем распоряжаться. – Джулия театрально закатывает глаза.

Входит Джованна, за ней няня с малышом. Джованна садится напротив дочери и донны Чиччи, смотрит на обеих.

Джулия опускает глаза. Она боится, что мать могла слышать ее слова, но вообще-то ей все равно. Пусть думает, что хочет, я не собираюсь сидеть дома, как она.

– Как продвигается работа? – спрашивает Джованна, беря край скатерти.

Джулия расправляет ткань, показывает матери. Та критически оглядывает изнанку.

– Не стараешься. – Джованна показывает места, где нити переплетаются. – Для этой работы нужны аккуратность и прилежание. Я видела, какие чудеса творят девочки в приюте.

Джулия хотела бы ответить, что сравнение неуместное, что эти девочки в приюте – сиротки, они вынуждены вышивать старательно, чтобы заработать хоть немного денег. Но она молчит, не хочет ввязываться в бесполезный спор. И потом, для матери этот приют очень дорог, она заботится о его воспитанницах.

– Видать, им нравится, они это делают с любовью. Джулия из другого теста, – вздыхает донна Чичча.

– Не все делается ради удовольствия, донна Чичча. Вам ли этого не знать. Джулия – девушка на выданье, чем быстрее она это поймет, тем лучше для нее.

Джованна поворачивается к дочери. Она должна усвоить, что невозможно делать лишь то, что доставляет удовольствие; у нее будут обязанности, и прежде всего роль в обществе. В голосе Джованны звучит забота и предостережение.

– Принимая гостей, ты должна сидеть за вышивкой. Так делают хорошие хозяйки. Если хочешь читать, читай в одиночестве. Помни, что мужчины боятся слишком умных женщин, а ты не должна пугать своего мужа.

– Так было раньше, мама. Теперь все по-другому. – Губы у Джулии дрожат, руки мнут ткань. – И вообще, я – это я, мне нравится читать, рисовать, путешествовать. Я не как вы, я не хочу сидеть дома.

– Что ты имеешь в виду? – Джованна устало прикрывает глаза.

Джулия не хочет причинить ей боль. А могла бы рассказать все, что поняла за эти годы: что отец с матерью идут по жизни разными путями. С одной стороны – мать с ее удушающей, навязчивой любовью, с вечной тревогой, с этим умоляющим, беспомощным взором. С другой стороны – отец, отстраненный, холодный, теряющий терпение в считаные секунды.

Она: спокойная, упрямая, настолько терпеливая, что кажется туповатой. Он: холодный, вечно недовольный, угрюмый.

Джулии всегда было жаль отца. Он был для нее опорой, авторитетом. Мать она презирала за то, что та уничижалась, выпрашивая ласку и внимание. За то, что в ней не было ни капли гордости. Она не осмеливалась взять то, что принадлежало ей по праву.

Мать принесла себя в жертву семье, унижаясь и позволяя себя унижать.

Джулия резка в своих суждениях, в ней говорит юношеский максимализм подростка, которому неведомо, что пережили родители, и чей протест выражается в одной самонадеянной мысли: «У меня все будет по-другому».

– Я имею в виду, все меняется, – отвечает Джулия с умным видом. – Я рада, что вы с папа́ нашли мне мужа, но я не кукла.

– Вы только послушайте ее! Откуда такие мысли? Влияние модных веяний? Уж не хочешь ли ты выучиться на адвоката, как та северянка, Лидия Поэт? Ты ведь знаешь, что с ней случилось, не так ли? Ее отправили обратно домой, вот и все.

Джулия надувает щеки, отбрасывает вышивку.

– Не надо так, донна Джованна… боже мой, зачем вы так? – Донна Чичча пытается сгладить ситуацию, накрывает своей рукой руку Джованны. – Когда вы так волнуетесь, я сразу вспоминаю вашу матушку: та всегда кричала, чтобы ее услышали.

Кровь отливает от лица Джованны. Губы дрожат, кажется, она и правда вот-вот закричит. Но она сдерживает гнев, энергично качает головой. Смотрит на донну Чиччу, затем кивает на Джулию:

– Она не может быть обычной женщиной. В ее жилах течет особая кровь, она носит особое имя.

Джулия смотрит на мать и молчит.

В ее взгляде Джованна читает желание найти свое место в мире, то желание, ради которого лично она была готова продать душу, чтобы получить любовь и уважение Иньяцио.

Но в Джулии нет ни смирения, ни терпения. Она совсем другая… Неразгаданная тайна. К этой девочке, столь же красивой, сколь и решительной, она питает одновременно нежность и злобу. Ей уготована почетная роль идеальной хозяйки и аристократки, но Джулия, похоже, этого не понимает. И, кажется, смеется над материнской тревогой.

Джованне жаль дочь, потому что она молода и еще не догадывается, что ей предстоит защищаться от всего и всех, придется пойти на многие жертвы, которых от нее ждут другие. Она даже представить себе не может, как трудно сохранить душу чистой, живя жизнью, где деньги, титулы и внешность решают все.

Каждая женщина должна понять это сама.

– Пойду к Иньяцидду. – Джованна вздыхает, идет к двери, вместе с ней уходит и няня.

В комнате ненадолго воцаряется полная тишина.

Донна Чичча наклоняет голову близко-близко к голове Джулии и торопливо шепчет:

– Вы всегда будете под колпаком у свекрови, о всех ваших глупостях она донесет вашему мужу Пьетро. Так уж заведено, никуда от этого не деться. – Донна Чичча серьезно смотрит на Джулию. – Ваша мама вам об этом не говорила, но я скажу: будьте осторожны, князь очень привязан к матери, а она – ужасная женщина…

Донна Чичча говорит тихо, боязливо, она знает, чувствует, что Джулии придется нелегко в доме у мужа. От этого предчувствия сжимается горло: трудно смириться с тем, что ее малышка будет страдать, и немало.

– Если она ужасная женщина, я тоже стану ужасной. – Джулия вскидывает подбородок. – Я знаю себе цену.

Донна Чичча, качая головой, возвращается к работе. Джулия выросла у нее на глазах, из девочки она превратилась в девушку, слишком самоуверенную, как все подростки… как все Флорио. Конечно, рано или поздно она поймет, что значит войти невесткой в чужой дом, породниться с одним из самых влиятельных семейств в Италии. Характер у Джулии решительный и гордый, она не терпит помыканий, а значит, ссор в семье не избежать. Она не позволяет себе унижаться ни перед кем и ни перед чем, как и бабушка, чье имя она носит. От бабушки Джулии досталось мужество, способность превозмогать боль; от дедушки Винченцо она унаследовала взрывной характер, надменность и нетерпимость к любым попыткам унизить ее.

Но донна Чичча и представить не может, какие испытания выпадут на долю ее малышки.

Лето 1884 года небывало жаркое и влажное. Сирокко несет в раскрытые окна конторы «Генерального пароходства» тяжелый запах гниющих водорослей, пароходного дыма, песчаную пыль, которая тонким слоем оседает на мебели, размывает контуры зданий и далеких гор.

Иньяцио закрывает лежащую перед ним папку с надписью «Компания Фаянс». Он давно думал об этом, и вот наконец ему удалось открыть в Палермо фабрику по производству посуды, в том числе и для его кораблей. Хватит покупать в Англии или в Ломбардии тарелки, чашки и супницы, теперь он сам будет делать их под маркой «Флорио». Кстати, неплохо бы выпустить столовый сервиз для Фавиньяны… Да, попрошу Эрнесто Базиле заняться этим, думает он.

Иньяцио идет к двери, распоряжается, чтобы подавали карету – пора возвращаться домой, в Оливуццу, – затем возвращается к столу, садится и наконец-то позволяет себе ослабить пластрон. Трет глаза. В последнее время они болят, а ежедневные компрессы из гамамелиса и ромашки лишь ненадолго снимают жжение. Осталось подождать всего несколько дней, думает он, закрыв глаза. На его губах играет улыбка: в этом году он решил сбежать от жары, отправиться сначала в Неаполь, а затем в Тоскану. Но радует его не только предстоящее путешествие. Он купил личный салон-вагон и оборудовал его как настоящий «дом на колесах» – это модно нынче у европейской аристократии. Его семья будет путешествовать в окружении своей мебели и своих слуг, будет даже отделение для багажа. Роскошь, комфорт, уединение. Еще один способ прогнать беспокойство и продемонстрировать свой статус.

Он открывает глаза и замечает, что тяжелый день наконец-то клонится к концу. Осталось одно дело – разобраться с личной корреспонденцией, прибывшей в Палермо дневным пароходом.

Иньяцио берет нож для писем, вскрывает конверты. В первом – просьба от представителей неаполитанских рабочих рассмотреть вопрос увеличения заработной платы. «Вы же как отец своим рабочим», – пишут они. Он ответит им завтра.

Затем письмо от Дамиани, тот уведомляет о последних заседаниях сената, не забывая и посплетничать, и пересказать слухи. Толки тоже важны, они оба это знают. Иньяцио пробегает глазами по письму, откладывает в сторону.

Последним открывает траурный конверт. Вертит его в руках, смотрит как на опасный предмет. Иногда сердце видит худые вести раньше, чем глаза.

Почтовый штемпель Марселя.

Почерк незнакомый. Но знаком адрес отправителя. Нет, не от сестры и не от семейства Мерле. Во рту у Иньяцио становится сухо. Дыхание перехватывает. Руки, открывающие конверт, словно чужие. Дрожащие пальцы словно чужие, и глаза, которые ничего не видят из-за слез.

Июнь… Болезнь… Холера… Не смогли спасти…

Рука комкает бумагу, сжимается в кулак. Бьет по столу: раз, другой, третий. Рыдание рвется из груди, разрывает его на части.

Нельзя плакать.

Он берет листок, разглаживает его, читает снова. Слова, которые нашел вдовец, за дежурной формальностью скрывают жгучую боль. Этот человек ее любил, понимает Иньяцио.

Адмирал Клермон пишет, что жена перед смертью попросила сообщить известие одному старому другу и он не мог ей отказать.

Иньяцио спрашивает себя, что чувствовал муж Камиллы, составляя это письмо. Камилла – боже, как больно даже в мыслях произносить это имя! – рассказала ли она мужу о том, что было меж ними? Может, рассказала, но как о чем-то малозначительном, что навсегда осталось в прошлом? Или все-таки промолчала, оставив мужа в неведении?

Она имела полное право рассказать обо всем, как тот мужчина сейчас имеет право проживать свою боль. Это он, Иньяцио, не имеет никаких прав.

Голова Иньяцио падает на стол. Он не может думать ни о чем, кроме ее запаха – свежего, яркого, весеннего аромата гвоздики.

Это все, что у него осталось. Ее запах, не на теле, а в его душе. Ее улыбка. Боль, которая осталась от ее упреков, и эта боль так жжет его изнутри… все еще жжет.

Палермо за окном готовится к вечеру. Издалека, с площади, доносится грохот колес – это экипажи едут на набережную; гудки пароходов, крики разносчиков газет, сердитые голоса матерей, зовущих детей домой. Уличные фонари воюют с тенями, захватывающими виа Кассаро, а в окнах домов появляются первые огни. Порывы ветра приносят запах моря, еды, печного дыма.

Вокруг него кипит жизнь.

Внутри него тишина.

3 октября 1885 года Джулия под руку с Иньяцио поднимается по широкой мраморной лестнице муниципалитета Палермо. Дочь очень похожа на отца: те же спокойные, внимательные глаза, тот же выдающийся нос, те же полные губы. Та же отрешенность.

Это сходство подчеркивает и контраст черной визитки Иньяцио и элегантного платья Джулии кремового цвета, отделанного кружевом. Корсет из китового уса утягивает ее и без того тонкую талию. Пышная, тяжелая юбка со шлейфом состоит из восьми слоев ткани. Темные волосы Джулии уложены в красивую прическу, скрепленную шпильками с бриллиантами.

Донна София Галеотти, княжна Трабиа и фрейлина королевы Маргариты, бросив взгляд на юную невесту, отворачивается, но тут же исправляется, натянув лицемерную улыбку, за которой скрывается высокомерие, уязвленное пышной демонстрацией богатства.

Для нее этот брак – не союз двух семей, а спасительный якорь: состояние Трабиа сильно пошатнулось после разделов наследства, а родовые особняки, включая палаццо Бутера, нуждаются в срочной реконструкции. Теперь наконец-то отремонтируем дом, думает донна София, поджав губы.

Рядом с Иньяцио и Джулией идет донна Чичча. Она заметно взволнована, к тому же беспокоится, чтобы у малышки не помялось платье. И это только гражданская церемония! – думает она. А для венчания в церкви нужно еще пришить две жемчужины на воротник, проверить подъюбник, зашить разорвавшееся на фате кружево… Отчего-то ей тревожно, ей кажется, что она не успеет. Тревожное предчувствие пронизывает все ее тело, до дрожи.

Джованна, опустив глаза, следует за ними под руку с Иньяцидду, который с вызовом смотрит по сторонам. Он отрастил усы и курчавую бородку, пытаясь выглядеть взрослее своих семнадцати лет.

Внезапно Джулия теряет равновесие. Возможно, она поскользнулась на мраморном полу или оступилась. Джованна вздрагивает; донна Чичча спешит поддержать малышку, призывая на помощь Мадонну. Но Джулия крепко держится за руку отца, улыбается.

– Только этого еще не хватало, – шепчет она отцу, который в ответ ободряюще крепко сжимает ее руку. Джулия выпрямляет спину, поднимает подбородок и идет дальше как ни в чем не бывало.

Иньяцио чувствует гордость: то, как Джулия отнеслась к этому маленькому происшествию, говорит о том, что его малышка сможет постоять за себя, она никогда не падает духом. Казалось бы, еще совсем недавно она бежала ему навстречу мимо оливы у дома, но время вспять не воротишь. Иньяцио будет не хватать их разговоров по утрам за завтраком, ее понимающего взгляда, ощущения душевного родства.

Ему будет очень ее не хватать.

Переговоры с княжной Трабиа вела Джованна: две аристократки, они говорят на одном языке, обе владеют тонким искусством подпускать шпильки, не причиняя боли. В этом деле Джованна проявила удивительное мастерство еще и потому, что не обращала ни малейшего внимания на зазнайство и неприятные манеры будущей свекрови. Иньяцио с помощью адвоката Криспи составил брачный договор, дабы защитить права своей дочери, заказал дорогую мебель для интерьеров палаццо и приобрел ценные предметы для семейной коллекции – путти, ангелочков работы Джакомо Серпотта из церкви Сан-Франческо делле Стиммате. Семейству Ланца ди Трабиа пришлось лишь согласиться.

Флорио на подарки не скупились, тем паче что брак открывал Джулии дорогу в высшее общество Италии. И к тому же помогал залечить старую рану: Иньяцио женился на дочери графа д’Ондес Тригоны, принадлежавшего к мелкой знати. Ланца ди Трабиа же были князьями, настоящими героями сицилийской истории, продолжателями одного из древнейших родов Италии. И теперь они связаны с Флорио, чье благородство заключалось в деньгах, заработанных в поте лица.

Иньяцио вспоминает отца, прикасается к его кольцу, словно призывает его в свидетели события. Он представляет, как тот стоит перед ним, ворчливый и хмурый. Ты видишь, папа? Наконец-то на нас больше не будут смотреть как на босяков. Джулия станет княгиней ди Трабиа.

Он поворачивается, ищет глазами жену, потому что они вот-вот войдут в здание, и неожиданно встречается взглядом с донной Софией. Она улыбается, но взгляд у нее жесткий, Иньяцио не может этого не заметить.

Я поступил правильно, говорит он себе, улыбаясь в ответ донне Софии ледяной улыбкой. Нравится вам это или нет, но вы будете оказывать моей дочери уважение, которого она заслуживает.

Потому что в то утро, в карете, он все объяснил Джулии, и она, его звездочка, все прекрасно поняла. Он не сможет подарить ей душевный покой, но поможет защитить себя, ей должны отдавать должное как в общественной, так и в частной жизни. Для этого он снабдил ее нужными инструментами.

Покидая Оливуццу, Джулия прошла вдоль шеренги почтительно выстроившихся слуг, села в экипаж, за ней последовал отец. В карете она сидела как каменная, казалось, все ее внимание сосредоточено на букете, она не замечала за окном ни новых домов, выросших вдоль дороги, ведущей к центру Палермо, ничего.

Когда карета проехала мимо строящегося Театра Массимо и свернула на виа Македа, Джулия словно очнулась от оцепенения. На мостовой под барочными балконами, перед воротами богатых вилл толпились простолюдины и мещане, аплодировали проезжающим, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть внутри кареты невесту, дочь хозяина Палермо, будущую княгиню Ланца ди Трабиа.

Иньяцио в сердцах опустил занавеску. Джулия повернулась, чтобы посмотреть на силуэты за окном.

– Они собрались… посмотреть на меня? – спросила она тихо, крепко сжимая букет. Внезапно она стала сама собой – пятнадцатилетней девочкой накануне важного события, которое изменит ее жизнь.

– Они собрались посмотреть на нас. – Иньяцио подался вперед. – Флорио – это Палермо. Пьетро, твой будущий муж, имеет титул вице-короля, но помни, что сначала мой отец, а теперь я, это мы покупали земли, фабрики и людей, которые там работают, а ты – моя дочь, дочь хозяина. Мы богаты, это мы построили этот город, шаг за шагом.

Джулия слушала его, затаив дыхание. Отец часто разговаривал с ней, как со взрослой, но никогда не говорил с такой прямотой.

Иньяцио не заметил ее изумления.

– Слушай меня внимательно. За тобой хорошее приданое. А знаешь почему? Твоя мать тебе что-то объяснила?

– Мама говорила мне… про другое, – пробормотала Джулия, покраснев от смущения.

– Ах да, понятно. – Складка на лбу Иньяцио разгладилась, и он улыбнулся.

Он крепко сжал руку дочери, холодную, напряженную.

– Послушай меня. За тобой приданое в четыре миллиона лир, это огромная сумма[11], но поскольку семья твоего мужа денег не зарабатывает, а я не желаю оплачивать прихоти аристократов, я поставил условие, чтобы ты, обсудив с мужем, решила, в какое дело вложить эти деньги. Адвокат Криспи включил пункт в брачный договор.

Джулия озадаченно смотрела на отца.

– И что это значит?

– Значит, что я не хочу, чтобы семейство Ланца ди Трабиа распоряжалось тем, что принадлежит тебе по праву, ведь никогда не знаешь, как повернется жизнь. Пьетро выберет дома и земли, я куплю их на твое имя, взяв средства из приданого. – Иньяцио придвинулся к дочери, погладил ее по щеке. – Ты должна быть осторожна, девочка моя. Пока я жив, тебе нечего бояться. Но в чужом доме ты должна научиться защищать себя, никому не позволяй помыкать тобой, даже мужу или, что еще хуже, свекрови, характер у которой, скажем прямо, не сахар. Пьетро двадцать три года, но он под каблуком у матери. Ты же девушка умная, ты поймешь, как нужно вести себя, у тебя характер бабушки, чье имя тебе дали, а она была женщиной мудрой и решительной. Запомни, только деньги дают независимость и право решать, никогда от них не отказывайся. Ты меня понимаешь?

Джулия кивнула, глаза ее увлажнились. Затем, подумав немного, она прошептала, качая головой:

– Я не хочу тебя разочаровывать…

Иньяцио обнял ее, борода щекотала ей шею и лицо.

– Флорио никого и ничего не боялись. Мы выстояли даже в революцию и гражданскую войну. Да, мы не аристократы, как Ланца ди Трабиа, но ты – Флорио, ты умна и бесстрашна, и ты далеко не хуже всех этих зазнавшихся дворян. Запомни: у кого деньги, у того и власть.

С такими мыслями Джулия поднимается по лестнице, идет в зал, где ее ждет герцог Джулио Бенсо делла Вердура, уполномоченный мэром Палермо регистрировать брак.

Худой, с впалыми щеками, герцог встречает невесту доброжелательной улыбкой. Рядом с ним – Пьетро Ланца ди Трабиа, коренастый юноша с залысинами на лбу и пышными темными усами.

Он красиво ухаживал за ней, как и подобает дворянину. Подарил дорогое кольцо, сопровождал на приемы. Обходился с ней как с принцессой.

Бьется ли ее сердце чаще? Нет. Ей хорошо в его обществе, но это не тот мужчина, ради которого можно потерять голову. Она не знает, будет ли он хорошим мужем. Но она знает, в чем заключается ее задача: родить крепких, здоровых детей и соответствовать статусу, княжескому титулу семьи.

Брак – это договор, думает Джулия, отрывая свою руку от теплой руки отца и вкладывая ее в ледяную, дрожащую руку Пьетро. Договор между семьями, предметом которого является она сама и ее приданое.

А когда речь идет о делах, никто не может превзойти Флорио в хваткости.

– Вы не представляете, что за торжества были у королевы Виктории! – Иньяцидду вытягивает ноги, в одной руке у него бокал шампанского, в другой – сигара, и оглядывает друзей: кузена Франческо д’Ондеса по прозванию Чиччо, другого кузена дальнего родства Ромуальдо Тригону, и Джузеппе Монроя. Все трое охотно приняли приглашение Иньяцидду провести несколько дней на вилле в Сан-Лоренцо, что близ Палермо. Сейчас здесь собралось все семейство Флорио, затем они отправятся на Фавиньяну.

Молодежь расположилась в плетеных креслах на террасе с видом на цитрусовую рощу. Спустился вечер, и прохлада наконец-то остужает жару летнего дня. В воздухе разлит аромат цветущих апельсинов и резкий запах дикой мяты в горшках, выставленных на террасе.

– Когда мы прибыли в Лондон, дождь лил как из ведра! Снять все чемоданы и баулы с поезда было сущим адом. Мать и брат плохо чувствовали себя всю дорогу от Кале до Дувра, они отправились к себе в комнату отдыхать. А отец, напротив, захотел прогуляться по городу, и я пошел с ним. Дождь, к счастью, закончился. Зрелище невероятное! Повсюду цветы, флаги, гирлянды, портреты королевы, даже на самых скромных улочках. Перед одним дворцом соорудили большую площадку с пальмами, окруженную японскими зонтиками, а в центре – огромный мраморный бюст королевы, украшенный цветочными гирляндами. Фасад другого дворца был полностью завешан флагами, а с балконов свисали гирлянды цветов, образуя цифру «50». На следующий день был парад. День выдался солнечный, сабли и кивера сверкали так ярко, что казалось, будто смотришь на серебряную реку. Но больше всего меня поразило, что перед Букингемским дворцом начала парада ожидала огромная толпа. Можете себе представить! И все стояли в полной, абсолютной тишине.

– Как это – в тишине? – спрашивает Джузеппе.

– Трудно поверить, правда? Здесь бы все кричали, свистели, а там… тишина! Но когда появилась королевская карета, толпа взорвалась. Все кричали так громко, что перекрикивали фанфары, возвещающие прибытие королевы. Махали платками, подбрасывали в воздух шляпы… Мне рассказали, когда королева проезжала мимо, кто-то закричал: «Вот она! Я ее видел! Да здравствует королева!», и все засмеялись. В общем, подданные действительно почитают королеву Викторию, не то что мы – Савойскую династию!

Друзья смеются и смотрят на Иньяцидду с обожанием, смешанным с завистью.

Он продолжает свой рассказ. Говорит, что на торжества были приглашены только Флорио, Трабиа и еще ряд итальянских семейств. Повторяет это несколько раз.

– Там были все королевские семьи Европы, аристократы, банкиры и политики. Мой отец со всеми здоровался, и мама тоже. Представляете, как они все на нас смотрели… Не было ни одного человека, который бы нас не знал, все хотели быть представлены моему отцу, владельцу Итальянской судоходной компании «Генеральное пароходство».

– А потом вы поехали в Париж, верно? – перебивает его Ромуальдо.

– Да, мы были в гостях у Ротшильдов. – Иньяцидду улыбается, подается вперед. – А главное, я провел незабываемую ночь в Шабане…[12]

– А мать знает, что ты шляешься по борделям? – Чиччо наливает себе выпить и, хитро прищурив глаз, смотрит на Иньяцидду.

– Мать попросила принести ей в номер распятие, – фыркает Иньяцидду. – Вообще-то она меня обожает. Хоть и ругает меня, но всегда прощает.

Он допивает свой бокал, встает с кресла.

– Там ей было не до меня: она выбирала мебель для Оливуццы, ковры для гостиных. В один из дней они с моей сестрой поехали в модельный дом к Уорту и задержались там допоздна, примеряя наряды. А у отца были всякие деловые встречи, он хотел, чтобы и я присутствовал на них. Мне удалось удрать, я сказал ему, что хочу сходить в музей.

– Эх, мой дорогой… твой отец, должно быть, уже понял, что ты неисправимый бабник! – Ромуальдо встает, дает Иньяцидду подзатыльник. Они давние друзья, у них общая страсть к красивым женщинам и дорогим развлечениям.

– Если женщина красива и хочет меня, а я хочу ее, что в этом плохого? – парирует Иньяцидду, закатывая глаза. – В отеле была русская графиня с мужем, поверьте мне, все оборачивались ей вслед. Богиня, зеленоглазая блондинка. Я на нее посмотрел, она на меня посмотрела, и… – Он смеется, глаза искрятся при воспоминании. – Да ты меня не слушаешь? – обращается он к кузену.

Чиччо и Джузеппе перестают улыбаться, а Ромуальдо, тоже вдруг серьезный, поднимает голову и смотрит куда-то за спину Иньяцидду.

В дверном проеме, скрестив руки на груди, стоит Иньяцио. Вид у него усталый, он смотрит на молодежь с укором.

– Синьоры, – обращается он к ним тихим голосом. – уже поздно. Я хотел бы предложить вам удалиться в свои комнаты.

– Конечно, дон Иньяцио… простите, если мы вас побеспокоили.

Ромуальдо опускает голову, тянет Чиччо за рукав, они проскальзывают в дом. За ними, бросив обеспокоенный взгляд на Иньяцидду, следует Джузеппе. Иньяцидду тоже хочет пойти спать, он хорошо знает своего отца и понимает, что назревает буря.

Иньяцио останавливает сына, преградив ему путь.

– Из всех слов, которыми ты мог говорить обо мне и о матери, ты выбрал самые худшие. Особенно о матери, которая всегда тебе угождает и все тебе прощает.

Эти слова как пощечина. Иньяцидду вздрагивает, отступает назад.

– Но что я такого сказал?

– Ты никогда не должен хвастаться тем, что имеешь, или тем, кто ты есть. Оставь это слабакам. – Иньяцио хватает сына за грудки, притягивает к себе. – И еще: в следующий раз, когда захочешь повеселиться, просто дай мне знать. Я, конечно, не стану тебя удерживать. Только напомню, что у тебя перед семьей есть определенные обязательства и они стоят выше удовольствий. А у тебя лишь бабы на уме. Ты мужчина, ты молод, я понимаю, но хвастаться любовными похождениями – гнусность. Нужно уважать не только женщин, с которыми встречаешься, но и себя.

– Но, папа! Это был дом терпимости, и это были…

Иньяцио закрывает глаза, пытаясь сдержать раздражение.

– Мне безразлично, кто они и что они.

– По-твоему, я должен жить, как монах, только дом и работа, – бормочет Иньяцидду.

– Черт! Ты – Флорио, и ты должен уважать свою семью прежде всего.

Иньяцио поднимает руку, показывает сыну кольцо на безымянном пальце.

– Ты должен быть достоин этого кольца, которое принадлежало моему деду Иньяцио, честному и храброму человеку, и твоему деду Винченцо, которому мы обязаны всем, а теперь и мне. Ты должен соблюдать приличия, сдерживать себя. Иначе ничего не добьешься.

Иньяцио делает вид, что не замечает недовольное лицо сына. Тот заходит в дом, теша себя иллюзией, что он изворотливый и куда больше понимает о жизни, чем отец. А Иньяцио понимает, что взрослого сына нужно еще многому научить. Нельзя стать взрослым, если не знаешь, как держать себя, что и когда говорить. И прежде всего, когда молчать.

Вода в гавани Фавиньяны такая прозрачная, что можно увидеть морское дно и рыб, плавающих среди водорослей. Мягко журчит прибой, ветер ласкает лодки, летит по песчаному берегу до самой тоннары.

Иньяцио делает глубокий вдох. Пахнет сухими водорослями: запах соленый, тошнотворный; в небе чайки, удерживаемые воздушными потоками, ждут, когда рыбаки, которые чинят на берегу сети, бросят в море остатки запутавшейся в сетях рыбы.

Так всегда бывает весной, и май 1889 года не исключение.

Иньяцио приехал, как обычно, по случаю маттанцы, и все это время стоят погожие дни, солнце заливает остров удивительным мягким светом.

Иньяцио улыбается, прикрывает глаза рукой, переводит взгляд на палаццо, построенный для него Дамиани Альмейдой. Видит силуэты в саду: Джованна, донна Чичча, играющий в мяч Винченцо. Младшему шесть лет, в нем чувствуется быстрый ум и живой темперамент.

Джованна предпочитает оставаться с Винченцо в доме еще и потому, что на ее плечах лежат хозяйственные заботы, следить за работой горничных и поваров, вызванных из Палермо. Она смирилась с тем, что островитяне плохо справляются с ролью домашней прислуги: грубые, черные от загара, они лучше выполняют грязную работу. Но и палермские слуги на Фавиньяне расслабляются, что раздражает Джованну, поэтому она должна лично проверить каждую комнату, каждое блюдо, которое будет подано на стол, особенно если в доме гости. Она так вошла в роль хозяйки, что ей даже нравится это занятие.

Иньяцио предпочел остаться на яхте «Куин Мэри», которую он недавно купил у марсельца Луи Пратта. Француз назвал ее на свой манер – «Рэн Мари», но Иньяцио решил вернуть яхте имя, которое ей дали на родине в Шотландии, на верфях Абердина. Длина парусника тридцать шесть метров, у него железный корпус, паровой двигатель и винтовая тяга. Это самое большое прогулочное судно в Италии и, вероятно, самое быстрое: скорость десять узлов. Настоящая жемчужина. Только «Луиза» его друга Джузеппе Ланца ди Маццарино может соперничать с «Куин Мэри».

Именно Ланца ди Маццарино подтолкнул Иньяцио к этой покупке. Иньяцио и сам давно подумывал о собственной яхте, но ему приходилось много заниматься делами, приданым для дочери, покупкой новых пароходов. Конечно, он вступил в Итальянский королевский яхт-клуб в Генуе, но так делали почти все судовладельцы, от Раффаэле Рубаттино до Джузеппе Орландо и Эразмо Пьяджо, который стал директором генуэзского отделения судоходной компании «Генеральное пароходство».

Однажды Ланца ди Маццарино, один из активных членов клуба, сказал:

– Как же так, Иньяцио, у тебя до сих пор нет собственного корабля? Непорядок! У владельца самого крупного флота Италии нет даже захудалого корыта? – И засмеялся.

Иньяцио не понравился его сарказм.

– Я думал об этом, но сейчас не время, – запальчиво ответил он. – Я не смогу наслаждаться отдыхом на яхте, пока у меня столько забот с судоходной компанией и тунцовым промыслом. О том, чтобы поручить другим управление делами, не может быть и речи.

Но Ланца ди Маццарино настаивал:

– Пойми, это вопрос престижа. Ты зарабатываешь миллионы, и тебе неловко иметь яхту? Пусть ты будешь проводить на ней один день в году, зато она есть, она твоя.

Иньяцио понял, что Ланца ди Маццарино прав: яхта станет символом – еще одним символом – могущества Флорио. Как вилла в Оливуцце, как личный салон-вагон. Как брак Джулии с князем Трабиа. Но сейчас, на яхте, Иньяцио понимает, что этот выбор был продиктован куда более серьезными причинами, что социальный престиж отходит на второй план.

Внизу, под ногами, пульсирует, дышит море. Иньяцио чувствует эту вибрацию: она поднимается от лодыжек, достигает плеч, головы, глаз.

Когда-то именно здесь, на Фавиньяне, отец сказал ему: «У нас, у Флорио, море в крови».

Прошлое его семьи всплывает в памяти, кровь пополам с морем течет по венам.

Фавиньяна. Единственное место, где он чувствует себя цельным. Единственное место, где воспоминания не причиняют боли, где он может думать о прошлом, представляя, что ушедшие близкие рядом, где-то в тени, они словно призраки, избегающие здешнего назойливого света.

Родители. Сын. Камилла.

– Дон Иньяцио!

Он оборачивается к матросу в синей форме и белом берете.

– Что у тебя, Саверио?

– С вами хочет поговорить синьор Карузо. Он ждет вас в кают-компании.

Кают-компания – просторное, роскошно обставленное помещение. На обшитых деревом стенах висят картины, морские пейзажи; у стены – бархатный диван, а персидский ковер прибит к полу во избежание несчастных случаев.

– Дон Иньяцио, как я рад вас видеть!

Гаэтано Карузо встает, снимает соломенную шляпу. Его худое лицо испещрено глубокими морщинами, бородка-эспаньолка совсем белая. Сначала его отец с моим отцом, а теперь я с ним… еще одна семейная история, думает Иньяцио, пожимая ему руку и глядя прямо в глаза. Мало кому в мире он может доверять так, как этому человеку.

У Карузо с собой большая папка с письмами.

– Я принес вам почту. Корабль прибыл из Трапани, как раз когда я к вам собирался.

Иньяцио кивком благодарит его и предлагает сесть, а сам быстро просматривает корреспонденцию. Есть письма с печатью сената королевства, другие касаются торговых дел. Все это может подождать.

– Ну, – негромко говорит он, садясь на диван, – рассказывайте!

Карузо сцепляет руки на коленях. Во взгляде темных внимательных глаз настороженность.

– Снова заговорили о том, что сменят директора тюрьмы. Неизвестно, кто будет новым начальником и разрешит ли он заключенным и дальше у нас работать. Слухи ходят уже давно, вы сами знаете. Но, похоже, вопрос решится в ближайшее время.

– Делать им больше нечего? – цедит сквозь зубы Иньяцио. – Эти бездельники из министерства только и знают, что вставлять нам палки в колеса. И когда? В период маттанцы!

Раздражение бурлит у него в горле, морщинка между бровями становится глубже.

– Я немедленно напишу в Рим, пусть Абеле Дамиани этим займется. Однажды мне уже пришлось обращаться к нему с подобным вопросом. – Иньяцио замолкает, качая головой. – Труд каторжников экономит нам много денег, не то я бы с удовольствием обошелся без них. Маттанца – единственное время, когда мы не терпим убытки.

Удрученный Карузо разводит руками.

– Дон Иньяцио, я прекрасно об этом знаю! Жалование рыбакам, рабочим консервного завода, расходы на ремонт котлов, на содержание виноградника… на Фавиньяне у нас долг, который… – Он машет рукой куда-то в сторону поселка. – А еще денежки надо давать попам и пономарям.

Мрачный вид Карузо вырывает из Иньяцио смех.

– Я знаю, что два пономаря – многовато для такого маленького острова, как Фавиньяна, но ведь они заботятся о состоянии церкви, а забота о церкви – одна из обязанностей владельца острова, поскольку море здесь разрушает все постройки… И потом, я обещал жене. Вы же знаете, она набожная женщина. Что же касается виноградника… – Иньяцио ставит локоть на подлокотник дивана, подперев подбородок кулаком. – Аромат вина с этого виноградника – одно из немногих удовольствий, которые у меня остались. В нем чувствуется море.

Карузо с трудом скрывает свое удивление. Иногда хозяин – так он называет его, как и рабочие, – говорит странные вещи…

– Дон Гаэтано… Когда человек богат, у него есть два варианта бытия: либо наслаждаться жизнью и плевать на все, либо приумножать богатство во благо себе и всем тем, кто с ним работает. Мне не нужно объяснять вам, каким был мой выбор.

– Я знаю, дон Иньяцио. Я знаю, что вы работаете даже здесь, на этом корабле… Вы непрестанно думаете о судоходной компании, о литейном заводе, винодельне.

– Потому что это мое дело, – говорит Иньяцио. – Дом Флорио – моя семья, а о семье нужно заботиться. Но маленькие радости все-таки мне не чужды.

Он встает, кивком приглашает Карузо следовать за ним наверх. На палубе Иньяцио показывает рукой в сторону тунцовой фабрики.

– Скоро о ней заговорят, заговорят громче, чем сейчас.

– Что вы имеете в виду? – Карузо щурится на солнце.

– Мы с Криспи обсуждаем один проект. Большое дело. – Иньяцио понижает голос, улыбается. – Национальная промышленная выставка.

Карузо даже подпрыгивает:

– Правда?

– Сейчас самое время для выставки на Юге. А где, если не в Палермо? У нас много пустой земли на окраине города, и потом… – Иньяцио, выгнув бровь, тычет себя в грудь. – У нас есть деньги и все возможности, чтобы такую выставку провести.

– Было бы просто замечательно… – Карузо широко разводит руками. – Выставка в Палермо – это тысячи посетителей и возможность показать нашу продукцию. Пусть Рим, да и весь Север увидят, что мы здесь не только пасем коз и рыбачим.

– О, те, кто в Риме, прекрасно все знают. Поэтому и возникло сопротивление. – Иньяцио указывает на море за спиной. – Если мы получим одобрение, кто, по-вашему, будет заниматься перевозкой товаров? И к кому, по-вашему, будут обращаться компании, желающие участвовать в выставке, если не к организаторам мероприятия?

Иньяцио наклоняется к Карузо:

– Но не только я хочу этого. Этого хочет сам Криспи, а он теперь председатель палаты депутатов, первый человек с Юга, удостоенный этой чести, он может преодолеть все препятствия. Он знает, что его поддержит весь сицилийский политический мир. А за мной – необходимые средства… – Иньяцио потирает большой и указательный пальцы. – Я готов заплатить, чтобы получить то, что мне нужно.

Он выпрямляется, прикрывает глаза. Они болят от солнечного света, этот недуг мучает его уже несколько лет.

– Но это пока только в планах. Поэтому – молчок. Такое дело требует серьезной подготовки. Когда станет известно о положительном решении, мы спроектируем наш павильон и тунец, наш тунец, представим на выставке наряду с марсалой.

– Буду нем как рыба, дон Иньяцио, – только и может произнести Карузо. Слишком велико его удивление, он прекрасно понимает, чем эта выставка может стать для Сицилии.

Иньяцио кивает, провожает Карузо к трапу.

– Я жду новостей из литейного цеха об изменениях, согласованных с персоналом новой судоходной линии в Бомбей.

– Обещаю доставить их вам лично.

Иньяцио видит, что к яхте спешит старший сын. В одной руке у Иньяцидду шляпа, в другой – трость с серебряным набалдашником, но он бежит как флибустьер, поднимая тучи пыли. Добежав до трапа, останавливается, чтобы перевести дух.

Иньяцио вздыхает. Бывают дни, когда он в отчаянии думает, что сын никогда не станет его помощников в управлении домом Флорио. И не только потому, что тот совершенно не интересуется делами, в которые его пытается вовлечь отец. Проблема гораздо глубже. Кажется, что Иньяцидду ищет лишь удовольствий. И не случайно самых дорогих.

Карузо теребит край соломенной шляпы.

– Так вы зайдете, дон Иньяцио? Посмотреть производство, я имею в виду…

– Зайду. Но сначала отправлю телеграмму Дамиани.

У трапа Иньяцидду сталкивается с Карузо. Управляющий, здороваясь, приподнимает шляпу; юноша вяло машет в ответ рукой. И встречает суровый отцовский взгляд.

– Похоже, ты так и не научился хорошим манерам.

Иньяцидду пожимает плечами.

– Папа, это же синьор Карузо. Он знает меня с пеленок. По-твоему, я должен с ним расшаркиваться?

– Вежливость никто не отменял. Тебе скоро двадцать один год. Настоящего мужчину отличает воспитанность. – Иньяцио смотрит на туфли сына, кожаные, тосканского производства. – Ты весь в пыли. Что за спешка?

Иньяцидду размахивает какой-то бумагой.

– Мы с Джулией говорили об этом, а сегодня она прислала телеграмму с подтверждением.

Иньяцио чувствует, как сердце забилось в груди. Через три года после свадьбы Джулия, его малышка, наконец-то подарила ему внука. Неделю назад, когда они виделись в последний раз, она показалась ему хоть и уставшей, но довольной.

– Что это значит?

Иньяцидду мешкает, подыскивая слова. Расхаживает по палубе взад и вперед.

– Джулия хотела бы отдохнуть после родов, но муж, конечно, против, боится отпускать ее куда бы то ни было, особенно с малышом. Ты и сам знаешь… – Он понижает голос, заговорщически улыбается. – Понятно, почему Джулию тянет немного развеяться: ей пришлось всю беременность сидеть под присмотром свекрови.

Иньяцио с каменным лицом смотрит на сына.

– Ближе к делу. К чему ты клонишь?

– Мы с Джулией хотели узнать, дашь ли ты нам «Куин Мэри», чтобы мы сплавали на несколько дней в Неаполь этим летом?

Он произносит это на одном дыхании, усики дрожат над губой, изогнутой в кривой улыбке. Взгляд становится умоляющим.

И тогда Иньяцио взрывается от гнева. Не может удержать крепкое словцо. Расхаживает по палубе, заложив руки за спину, полы пиджака развеваются на ветру.

– Ты спросил сестру, не хочет ли она развеяться, и она, я уверен, воспользовалась возможностью сбежать от свекрови, которая только и делает, что критикует ее и поносит перед Пьетро… – Иньяцио замолкает, пристально смотря в глаза сына. – Да… Держу пари, ты поговорил с Пьетро, подсказал ему, что так Джулия сможет немного отдохнуть. Я прав?

Юноша кусает губы. Кажется, он сконфужен, как ребенок, которого поймали в кладовке за кражей варенья. На такое легко купилась бы Джованна, которая всегда позволяла сыну слишком многое, можно сказать, все. Но он не Джованна, а Иньяцидду нужно научиться просить, добиваться, а не просто требовать.

Иньяцио останавливается, тычет сыну в грудь пальцем.

– Не смей манипулировать людьми себе в угоду, и прежде всего мной. Я этого терпеть не могу, ты знаешь. Ты все сделал за моей спиной, ты ставишь меня перед фактом, и я не могу сказать «нет» Пьетро и Джулии, потому что буду выглядеть в их глазах деспотом.

Губы Иньцидду раздраженно кривятся.

– Ну почему я всегда должен докладывать, что, как и с кем? Тебе что, жалко, чтобы мы с Джулией хорошо провели время с друзьями? Вам с maman яхта все равно не нужна, а если захотите уехать, есть салон-вагон.

– С друзьями? – Голос Иньяцио звучит резко.

Юнга, натирающий палубу, поднимает голову. Иньяцио бросает на него испепеляющий взгляд, и парень возвращается к работе, втянув голову в плечи.

– И сколько человек ты пригласил? Сразу все расскажешь или мне ждать следующего выпуска твоего фельетона?

Иньяцидду смущенно ерошит волосы.

– Эта яхта может вместить половину Палермо, папа. – Он театрально закатывает глаза. – И вообще, ты не только мне отказываешь…

Вот шельма, маленький мерзавец, думает Иньяцио. Почему же маленький? Большой, однако! Он прекрасно знает, что я люблю Джулию и не захочу ее расстроить. Да, Иньяцидду умело манипулирует людьми. Лично он годами развивал в себе этот навык, а сын таким родился.

– Прошу тебя, папа… – тихо говорит Иньяцидду, подходя ближе. Взгляд кроткий, умоляющий.

Иньяцио невольно улыбается. Придется уступить, правда с оговорками.

– Я скажу тебе о своем решении в ближайшее время. Но при одном условии.

Иньяцидду смотрит на него с надеждой и смутным страхом.

– Сделаю все, что ты попросишь.

– С осени будешь помогать мне в конторе.

Сентябрьское солнце чертит на горе Бонифато длинные тени, похожие на большие волны, которые террасами спускаются в долину.

Иньяцио выходит из пыльного экипажа, вдыхает сладковатый, влажный воздух. За ним выходит Иньяцидду, лицо у него недовольное, сердитое. Перед ними богатая земля, где коричневый цвет вспаханных полей чередуется с серо-зеленым цветом оливковых рощ и темной зеленью виноградников. Иньяцио смотрит себе под ноги, на металлическую платформу у железнодорожных путей, тянущихся сюда от станции; на литой табличке читает надпись:

В 1885 году Иньяцио купил участок земли недалеко от Алькамо, где живут поставщики винограда и муста для его марсалы. Хорошенько все обдумав, Иньяцио построил здесь бальо – огороженную усадьбу с большим внутренним двором квадратной формы, где устроил винодельню с наружными давилками и чанами для нагрева сусла. Идея пришла ему в голову при разговоре с Абеле Дамиани, когда они встретились в Риме на заседании парламента. Как нередко бывало, они обсуждали, что следует предпринять для укрепления экономики Сицилии, и Дамиани в красках расписал ему, какие возможности откроются перед владельцем винного завода, если он построит его вблизи Алькамо.

– Вы могли бы перерабатывать муст на месте, а затем отправлять его в Марсалу, – сказал Дамиани. – Очень удобно, дон Иньяцио.

– Из Алькамо в Марсалу по тамошним дорогам? И как, на телегах? – раздраженно ответил Иньяцио. И вдруг понял, что нужно сделать.

Это будет революция.

Не телеги, нет. Железнодорожные вагоны.

Даже не оборачиваясь, он чувствует, что прибывает товарный поезд из Палермо. Чувствует по вибрации, которая передается его ступням от земли, а затем по легкому шипению, доносимому ветром. Иньяцио с сыном проходят через монументальные ворота, на которых изображен лев, пьющий воду у корней хинного дерева. Их уже ждут директор завода и Абеле Дамиани. Дамиани хоть и удивлен, что Иньяцидду тоже приехал, но виду не показывает.

– Я же вам говорил, что нужно строить здесь завод! – восклицает он, улыбаясь.

Иньяцио кивает:

– Согласен, и сегодня я приехал, чтобы лично встретить первую партию бочек, в которых будет выдерживаться вино. Теперь, когда мы провели сюда железнодорожную ветку, больше не придется разгружать товар на станции.

Да, это грандиозный успех: Иньяцио добился, чтобы ветка государственной железной дороги была проложена до самой винодельни. Редкое явление для Сицилии. А для этого городка – просто невероятное.

Иньяцио тогда много советовался с Винченцо Джакери, опытным управляющим литейного завода «Оретеа», но год назад он умер, и Иньяцио очень не хватало этого умного и деликатного человека. Однако он продолжил работу, и стоило ему изложить свою идею Дамиани, как хитрый политикан сразу за нее ухватился и сделал все возможное, чтобы помочь осуществить проект и теперь мог похвастать, что именно он убедил Флорио построить в этой глуши завод. Участвовать в создании рабочих мест было выгодно Дамиани: он укрепил свой политический авторитет и получил голоса избирателей.

А Иньяцио важно, что он достиг своих целей: усовершенствовал производство марсалы и снизил ее себестоимость. По крайней мере, он так думает. Пришло время это проверить.

– Весь урожай собран? Он оправдал ожидания? – спрашивает Иньяцио директора завода.

– Все собрано, до последней грозди. Отличный урожай, дон Иньяцио. Пойдемте в контору.

Во двор въезжает локомотив, сопровождаемый шлейфом черного дыма, застилающего небо. Поезд с шипением останавливается под изумленными взглядами рабочих, выстроившихся на платформе и у складов. На секунду все замирают. Затем раздаются аплодисменты, радостные крики. Иньяцио сжимает руку сына, с гордостью смотрит на происходящее и говорит:

– Запомни этот момент. Благодаря нам, Флорио, это стало возможным.

Рабочие приступают к работе, а Иньяцио с сопровождающими поднимается на верхний этаж здания и оказывается перед деревянной дверью, ведущей в конторы.

На двери – переплетенные две бронзовые буквы размером с ладонь: «И» и «Ф»; вокруг них – бронзовое зубчатое колесо, на котором выгравирован девиз:

Эту фразу придумал сам Иньяцио. Изобретательность, наука, труд победят невежество, грубую силу, отсталость.

Его идея промышленной выставки в Палермо постепенно обретает четкие очертания. Он говорил со многими политиками в Риме, с крупными предпринимателями по всей Италии. По его мнению, архитектор Эрнесто Базиле – лучшая кандидатура для проектирования павильонов. Иньяцио нравится, как работает Эрнесто, у него есть свое видение архитектуры, более изысканное и более современное, чем у его отца, Джован Баттисты, построившего Театр Массимо. Конечно, нужны деньги, время, энергия…

Но даже этот девиз передает смысл его проекта.

Какое ему дело до препятствий, с которыми он столкнется?

Он преодолеет их все.

Прогресс нельзя остановить.

Незадолго до Рождества 1890 года Иньяцио почувствовал странную усталость: ему было трудно вставать по утрам, приходилось отдыхать днем, он перестал регулярно посещать свой кабинет на пьяцца Марина и Банк Флорио. Джованна, кажется, не заметила недомогания мужа: серьезно больна одна из ее ближайших подруг, Джованна Николетта Филанджери, княгиня ди Куто.

Джованна почти каждый день навещает подругу, с любовью ухаживает за ней. Каждый день она видит, как та угасает; ее съедает болезнь, причины которой ставят в тупик всех врачей.

– Возможно, все из-за недолеченной грыжи, представляешь? – объясняет она Иньяцио за ужином.

Они одни в большой столовой. Иньяцидду ушел на вечеринку с Джузеппе Монроем и Ромуальдо Тригоной. Винченцо ужинает с няней в своей комнате.

Иньяцио молчит.

Джованна смотрит на него. Он неподвижен, лицо бледное, глаза закрыты.

– Но… что с тобой, ты болен?

Иньяцио машет рукой, как бы прогоняя эту мысль. Открывает глаза, берет ложку, зачерпывает рыбный суп и смотрит на Джованну с улыбкой, которая больше похожа на гримасу. Когда он ест, его почему-то часто подташнивает. Он говорит об этом Джованне и смотрит на нее, как бы желая успокоить, но от этого взгляда волнение ее только растет.

Она вдруг понимает, что Иньяцио почти ничего не ест, и это уже не в первый раз. Недомогание, которое он долго не хотел замечать, становится конкретным, осязаемым, как будто переходит к ней, проникает ей под кожу, вызывает тревогу.

Внезапно Джованне становится страшно.

Страшно, потому что раньше у мужа не было этих темных кругов под глазами. Страшно, потому что у него впалые щеки, а волосы, обычно густые и блестящие, выглядят тусклыми. Страшно, потому что от Иньяцио исходит странный, неприятный запах.

– Ты как будто бы высох… – бормочет она.

– Да, я немного похудел, это правда. Сложный период, я очень мало сплю…

– Почему ты так мало поел? – спрашивает она, беря его руку.

Он пожимает плечами.

– Надо бы завтра позвать врача, – говорит Иньяцио, отодвигая тарелку.

Джованна удивлена таким неожиданным решением. Она не знает, как это понимать, но одно она знает точно: ей страшно.

– Да, конечно. Завтра я не пойду к Джованне. Останусь с тобой. Доктор тебя осмотрит. Может, выпишет укрепляющий сироп или снотворное.

Ничего не ответив, Иньяцио встает, целует жену в лоб.

– Да. Пойду прилягу.

Он уходит. Спина его как будто согнулась, а поступь стала не такой пружинистой, не такой уверенной.

Джованна прислушивается к его шагам на лестнице. Когда наступает тишина, она встает на колени и долго молится.

Доктор обещал приехать ближе к обеду. Чтобы отвлечься, Джованна решает начать приготовления к Рождеству: отдает слугам распоряжение украсить виллу, подвинуть мебель в зале, куда скоро привезут большую ель.

Однако тревога не покидает ее, следует по пятам из комнаты в комнату, забирается под юбку, как змея, сжимает горло, спускается в желудок и устраивается там. Донна Чичча замечает, что Джованна часто подносит руки к животу, теребит коралловые четки, кладет их в карман. Она смотрит на хозяйку и молча качает головой; тревожные предчувствия не обещают ничего хорошего.

Обессиленный Иньяцио лежит в постели, в комнате полумрак, ставни прикрыты.

Джованна дает указания, передвигает вазы, свечи, сурово отчитывает служанок, которые, по ее мнению, слишком медлительны. Достается даже Винченцо, который своими шутками раздражает слуг, занятых украшением дома. Джованна велит ему пойти поиграть на скрипке, но вскоре жалеет об этом и просит сына прекратить «эту пытку».

Наконец приезжает доктор. Камердинер помогает Иньяцио раздеться для осмотра. Джованна понимает, что дело серьезное. Видит по лицу врача, когда Иньяцио говорит о симптомах. И еще Иньяцио очень исхудал.

Джованна выходит из комнаты, опустив голову. Волнение будто материализуется. Ей очень, очень страшно.

Донна Чичча уже ждет, обнимает ее, крепко прижимает к груди. Впрочем, она всегда была Джованне как мать, всегда утешала, когда та в этом нуждалась.

– Ну же, успокойтесь. Доктор еще ничего не сказал…

– Он так изменился, – шепчет Джованна. Закрыв глаза, прикладывает ладонь к губам, словно боится, что тревога вырвется наружу.

Вскоре Джованну зовет врач. Донна Чичча подталкивает ее вперед, закрывает за ней дверь, молитвенно складывает руки.

– Ваш муж, синьора, очень слаб. Я возьму у него мочу и кровь на исследование. Ему нужна легкая, но питательная диета, чтобы восстанавливать силы. И отдых. Он должен отдыхать, много отдыхать.

Доктор, высокий, с сединой на висках и крупным носом в фиолетовых капиллярах, поворачивается к Иньяцио и сурово произносит:

– Никаких поездок, сенатор. Вам нельзя переутомляться.

Иньяцио кивает. Он сидит на кровати, старается не смотреть на Джованну, чтобы она не разволновалась еще больше.

Не хочет, чтобы она знала, о чем сказал врач: резкий запах пота, сухая, тонкая, как бумага, кожа, резь в глазах, усталость, потеря веса и бессонница – симптомы того, что его почки устали и с трудом очищают кровь.

Пока доктор разъясняет Джованне лечебную диету – еда на пару, молоко, травяные отвары, железо для кроветворения, – Иньяцио просит камердинера принести из кабинета бумагу и перо. Джованна укоризненно качает головой, но Иньяцио мягко останавливает ее:

– Несколько писем. Не могу же я бросить все дела…

Оставшись один, он пишет Абеле Дамиани, советуя другу не упускать из виду почтовые концессии: конечно, сейчас всеми почтовыми перевозками ведает «Генеральное пароходство», но через год договор истекает, а дому Флорио крайне необходимо его продлить. В другом письме напоминает Карузо, что ждет подробностей о том, как идет модернизация цеха по хранению тунца на Фавиньяне.

Вдруг за дверью раздается голос:

– Папа!

Входит Иньяцидду, вид у него очень серьезный, в голосе тревога. Он ставит трость у дверей, шляпу бросает на кресло, а Нанни ловит на лету плащ, который чуть не падает на пол.

Иньяцидду останавливается перед кроватью, хочет присесть в ногах у Иньяцио, нерешительно спрашивает:

– Можно?

– Конечно! Садись. – Отец слабо улыбается, хлопает рукой по одеялу. – Просто я немного устал.

Иньяцидду садится.

– Ну, что там на пьяцца Марина?

С прошлого года они работают вместе, Иньяцио даже оформил на сына генеральную доверенность на ведение дел дома Флорио. Однако он всегда рядом, деликатно, но твердо поддерживает сына, и это устраивает их обоих.

– Все как обычно. Лагана твердит: чтобы получить новые контракты, нужно улучшить сервис, обновить пассажирские каюты и повысить зарплату персоналу. Хотя он в курсе, что нам приходится на всем экономить, ведь государственные субсидии минимальны, и мы не справляемся со всеми расходами. Хорошо еще, что можем ремонтировать пароходы у себя на заводе «Оретеа»…

– А винодельня? Что там нового?

Сын опускает голову, разглаживает простынь.

– Все хорошо, папа, не беспокойся. Как раз сегодня пришло письмо от мистера Гордона. Директор утверждает, что идея Антонио Корради работает. Помнишь, он предложил запечатывать пробку в бочке металлической пломбой? Теперь бочку нельзя открыть незаметно, сразу будет видно, что она взломана.

– Превосходно. Лису хитрость кормит, – говорит он.

Иньяцидду смеется.

Иньяцио садится. Ему уже лучше. Возможно, доктор прав: нужно меньше работать, больше отдыхать. Одним словом, делегировать полномочия. Он просит подать ему кашемировый халат.

– Пойдем прогуляемся по саду.

– Вообще-то уже смеркается, – сомневается Иньяцидду.

– Главное, чтобы твоя мать нас не увидела. Кстати, где она?

– В зеленой гостиной, с донной Чиччей и служанками читает молитву Мадонне, – пожимает плечами юноша. – Чем ей еще заниматься, кроме молитв и вышивания?

– Иньяцидду… нельзя так говорить о матери, – упрекает отец.

– Ей надо было идти в монастырь.

Иньяцио усмехается, смотрит в окно: необычно теплый для декабря день переходит в вечер. На парк – голый, тихий, прибранный садовниками – опускаются сумерки, и только ветер, запутавшийся в ветвях деревьев, напоминает о том, что сейчас зима. Иньяцио представляет себе, как тихо сейчас на дорожке, ведущей к вольеру, где живут дрозды, попугаи и большой беркут.

Он встает с кровати, опираясь на руку сына.

Ему вспоминается, как отец упомянул однажды о болезни Паоло, своего отца. Винченцо мало об этом говорил, и то немногое, что знал Иньяцио, он знал со слов бабушки Джузеппины, мир ее праху. Все, что осталось от деда Паоло, – могила на кладбище Санта-Мария ди Джезу.

Но одно событие оставило в памяти Иньяцио неизгладимый след: как-то давно отец привел его к старому дому, рядом с которым росло лимонное дерево. Это был дом, где от чахотки умер Паоло Флорио. Винченцо, его сыну, было тогда восемь лет, и он остался на попечении своего дяди Иньяцио. По спине Иньяцио пробежал холодок. Его сыну Винченцо сейчас почти восемь лет.

Рождественские праздники проходят умиротворенно, но только внешне. Каждый вечер вилла в Оливуцце – гостеприимная, теплая – сияет в центре парка: свет лучится из ее окон, подчеркивает контуры кустарника, обрисовывает поднимающиеся к небу пальмы.

Свет проникает во все комнаты, даже самые отдаленные, словно Джованна велела слугам зажечь все лампы, все светильники, чтобы победить тьму. Гости собираются вокруг новогодней елки, украшенной красными свечами: Джулия и Пьетро с маленьким Джузеппе, которому полтора года, и его братишкой Иньяцио, родившимся 22 августа, а также сестра Иньяцио Анджелина и ее муж Луиджи Де Паче. Семейство Мерле, однако, как часто бывало, осталось в Марселе: после смерти Аугусто Мерле, свекра Джузеппины, они ни разу не приезжали на Сицилию. Однако Джузеппина, Франсуа и их сын Луи Огюст, совсем уже взрослый, прислали родственникам сундук, полный подарков.

В последнее время Джованна всячески старается занять голову и руки: похлопотала о традиционной раздаче подарков беднякам и вещей для младенцев из бедных семей, прося всех молиться за нее и ее семью; позаботилась о девочках из вышивальной мастерской, занятых подготовкой приданого для свадеб, назначенных на весну; сама развлекала гостей, отвлекаясь лишь на молитву, на которую собирала всю домашнюю прислугу.

Джованна делает все, чтобы не оставлять места тревоге.

Иньяцио же чередует дни: в одно утро идет в контору на пьяцца Марина, в другое – остается дома. Он старается не выказывать слабость: это не на пользу дому Флорио. Вторую половину дня он с удовольствием проводит с гостями. Однако он мало ходит, без аппетита ест и часто сидит в кресле перед камином, читает или пишет письма на переносном письменном столике из ореха с латунными вставками.

В эти праздничные дни Джулия заметила, что отец выглядит уставшим больше обычного, но не осмелилась задавать прямые вопросы. Ее настораживали взгляды, намеки, перешептывания. Иньяцидду казался очень нервным, хмурым, а мать начинала разговор, но тут же меняла тему. В вихре захлестнувших ее дел – дети, приемы в палаццо Бутера, благотворительные визиты – у нее не было возможности поговорить с отцом.

Холодным ясным днем вскоре после Нового года Джулия, обуреваемая тревогой и чувством вины, приезжает в Оливуццу. Джованны дома нет: она у постели умирающей княгини ди Куто.

Она не докладывает о себе, сразу идет в кабинет отца. Но за столом его нет.

– Где мой отец? – не поздоровавшись, спрашивает она слугу, протирающего книги от пыли. Тот робко смотрит на нее: сенатор нездоров, все в доме знают. Но говорить об этом не принято.

– Где он? – настаивает Джулия.

И слуга не знает, что ответить. На пороге появляется Винченцино, волосы его растрепаны, под мышкой этюдник. Он входит в кабинет, дергает сестру за платье:

– Джулия! Я иду к нему. Пойдем вместе.

Сестра сжимает протянутую ей руку. Как странно, что этот темноглазый чертенок – ее младший брат: их разделяют добрых тринадцать лет. Когда она выходила замуж, ему было два года, так что по возрасту он ближе к ее детям, чем к ней.

– Как там папа? – спрашивает Джулия шепотом.

Винченцино пожимает плечами, крепче сжимает ее руку.

– Так… – Он вытягивает перед собой другую ручку и двигает ею вверх-вниз, изображая волну.

Они подходят к спальне отца. Джулия стучит в дверь.

– Входите, – отвечает слабый голос.

Она колеблется, рука лежит на красивой медной ручке, а во рту горький привкус. У ее отца всегда был сильный, уверенный голос – этот она не узнаёт.

Отец сидит в кресле, в домашнем сюртуке.

– Ты все понял, Нанни? – говорит он камердинеру. – В девять часов мне нужен экипаж. И напомни Иньяцидду, что он тоже должен приехать. Лагана будет нас ждать на пьяцца Марина…

Иньяцио поднимает голову и видит Джулию. Его лицо озаряет улыбка, он встает ей навстречу.

Дочь крепко обнимает его. И все понимает.

Джулия прячет лицо в бархатном лацкане его сюртука, старается выстроить внутри себя дамбу, чтобы горе не выплеснулось наружу. Она чувствует, каким сухим и хрупким стало некогда крепкое, сильное тело отца. Чувствует исходящий от него запах, который не может перебить знакомый аромат одеколона, купленного в парфюмерной лавке Пивера в Париже. Видит его руки, которые он с трудом поднимает, будто это для него слишком утомительно.

Джулия отстраняется, в глазах у нее стоят слезы.

– Папа…

Винченцо удивленно смотрит то на отца, то на сестру, во рту у него карандаш.

Иньяцио взглядом умоляет Джулию ничего не говорить, потом подзывает сына, который уже устроился в кресле.

– Почему бы тебе не спуститься на кухню и не попросить принести нам чего-нибудь поесть, а, Винченцо? – говорит он.

Мальчик делает хитрые глаза.

– Я знаю, у них есть свежие таралли. Я слышал их запах! – кричит он, вскакивая с кресла. – Папа, тебе принести молока?

– Да, спасибо.

– Таралли? – перебивает его Джулия. – Их же пекут только в ноябре…

– А для меня – когда попрошу, – отвечает Винченцино с веселым блеском в глазах и исчезает за дверью, прыгая на одной ноге.

– Вы слишком его балуете, – качает Джулия головой, а Нанни тем временем подвигает стул к ней поближе.

– А все твоя мать. Она не может ему отказать. – Иньяцио садится в свое кресло.

Обменявшись взглядом с хозяином, Нанни выходит из кабинета и закрывает за собой дверь.

– Рассказывай, что случилось? – спрашивает Джулия. Она больше не скрывает волнения в голосе. Наклоняется к отцу, берет его руки в свои.

– Ничего, ровным счетом ничего. Я болел, что-то с почками. Сейчас мне лучше, – отвечает он и прикладывает палец к ее губам, призывая быть поосторожней со словами. – Мне прописали лекарство, заставляют пить воду и какие-то противные отвары… поют молоком, как ребенка. Эта диета, похоже, помогает. Силы полностью еще не восстановились, но я на правильном пути.

Джулия убирает с его лба прядь волос, затаив дыхание, ищет какой-то знак, подтверждение его слов. Но не находит. Тогда она обхватывает руками лицо отца, смотрит ему в глаза и читает в них то, что он скрывает под ложью, которую выдает за правду.

Страх. Отчаяние. Смирение.

Ей становится холодно, будто ее окатили родниковой водой.

– А что говорит maman?

– Ей страшно. – Он пожимает плечами. – Но я не из тех, кто легко сдается.

Джулия вспоминает оливковое дерево, высокое и крепкое. Дерево, которое – так говорил ей отец – не умирает, даже если его срубить под корень. И вот это оливковое дерево сохнет у нее на глазах, будто из него уходят соки, будто корни больше не способны брать питание из земли.

– А доктора?

– Говорят, что мне лучше. Но потом, я и сам знаю, как себя чувствую. Да, я чувствую себя лучше. – Как бы в подтверждение своих слов он постукивает рукой по груди и продолжает, стараясь сохранять бодрый тон: – Надо как можно скорее встать на ноги. Ты ведь знаешь, что дом Флорио проводит в ноябре национальную выставку, здесь, в Палермо… – И добавляет с улыбкой: – В Палермо, как в Милане или в Париже, представляешь? Ты бы видела проекты, которые для нас делает Базиле. Чудесные! Главный павильон будет оформлен в мавританском стиле, там будет бельведер, с которого можно любоваться городом.

– Архитектор Джован Баттиста Базиле? Не слишком ли он стар для подобной затеи? – спрашивает Джулия. Она знает ответ, но ей нравится смотреть, как меняется лицо отца, когда он снова говорит с ней о делах. Во взгляде появляются искорки, даже спина как будто выпрямляется, и в голосе звучит прежняя сила.

– Нет, не он. Его сын Эрнесто. Отец, похоже, болен. Но он спроектировал павильоны в арабо-норманнском стиле, они будут смотреть на новый театр.

Джулия выпускает руки отца, откидывается на спинку стула.

– Я тоже кое-что слышала о национальной выставке. На днях к нам приходил префект, они долго беседовали с Пьетро. Он сказал ему, что князь ди Радали очень доволен сделкой, что он уже подсчитывает денежки, которые получит.

Иньяцио внимательно смотрит на дочь, слегка улыбается. Джулия, такая спокойная и сдержанная, всегда умела улавливать в чужих словах самое важное. На мгновение он представляет, как Джулия могла бы управлять домом Флорио: благодаря ее интуиции и проницательности он бы процветал. А Иньяцидду витает в облаках. Он встряхивает головой, прогоняя эту странную мысль.

– Радали хитер, дорогая моя. Он предоставил нам в безвозмездное пользование землю в Виллафранке, участок, отведенный под цитрусовые, потому что знает: когда выставка закончится, он сможет продать эту землю по той цене, которую назначит. Он действительно заработает много денег.

Джулия кивает, радуясь, что разговор перешел в другое русло, что они больше не говорят о болезни отца.

– Верно, глупым его не назовешь: с одной стороны у него театр, с другой – виа Либерта, а дальше, в конце участка, отели, и новые сады, и дорога до самого парка «Фаворита». Конечно, он своего не упустит.

– Разумеется. – Иньяцио поудобнее устраивается в кресле. – Я повторю: Палермо должен сказать нам спасибо. Кое-что здесь удается устроить благодаря Флорио и их святым покровителям на небесах. Знаешь, в Риме никто не хотел, чтобы выставка проходила на Сицилии; слишком далеко, говорили они, слишком дорого обойдется перевозка на кораблях… то есть на наших кораблях, вот чего некоторые боятся.

Иньяцио замолкает, просит подать стакан воды. Тревога, которая ненадолго рассеялась, снова сгустилась.

– Дом Флорио берет на себя всю организацию. Дом Флорио предоставляет корабли, которые привезут участников и их товары. У дома Флорио будут самые большие павильоны, с тунцом, марсалой и машинами с завода «Оретеа». – Иньяцио улыбается, отстраненно смотрит в пустой стакан. – А мы, в свою очередь, должны поблагодарить адвоката Криспи, – заключает он.

Джулия вскидывает брови, кивает. Франческо Криспи – ангел-хранитель не только дома Флорио, но и ее личный, она поняла это пять лет назад, в день свадьбы, когда отец объяснил ей, кто составил брачный договор, защищающий ее приданое.

– Конечно. Но без тебя он ничего не смог бы сделать.

Дочь говорит кратко и прямолинейно. Политика несостоятельна без денег Флорио.

Иньяцио собирается ответить, но тут на пороге возникает Винченцино, за ним – служанка с подносом, на котором молоко и печенье.

Джулия берет мягкое печенье в лимонной глазури, которое обычно пекут в ноябре, ко Дню поминовения усопших. Но все в доме знают, как Винченцино любит сладкое, и для него с удовольствием делают исключение… Слишком много исключений, думает Джулия, нахмурившись. Но, завидев другое угощение, не может удержаться от смеха. Медовый хворост! Это намного лучше! Она берет кусочек и с удовольствием кладет его в рот. Потом облизывает пальцы, и братишка тут же за ней повторяет.

Иньяцио смотрит на них и чувствует, как теплеет у него в груди. Он снова видит Джулию маленькой девочкой, а рядом с ней, впервые за долгое время, своего Винченцино, ребенка, которому судьба отказала в возможности стать взрослым. Вспоминает их игры в парке, смех, сопение детей во сне, шалости, которые приводили Джованну в отчаяние.

Ничего. Ничего этого больше нет.

За этим Винченцино Иньяцио может наблюдать лишь издалека. Он очень живой, подвижный, за ним трудно уследить, а Иньяцио нужно восстанавливать силы. Он делает глоток молока. Смотрит, как Джулия кормит брата и рассказывает ему о племянниках, которые для него, учитывая небольшую разницу в возрасте, больше чем племянники. Иньяцио слушает их смех и думает, как много он упустил в их жизни. Куда ушли те годы, когда дети были маленькими? Он был занят делами, он достиг таких высот богатства и власти, о которых его отец и не мечтал. Когда-то давно мать говорила: из всего, что мы теряем в жизни, детство наших детей – одна из самых тяжелых потерь. Иньяцио понял это только сейчас. Сейчас, когда ничего уже не изменить.

А к этой боли добавляется другая, она о том, что могло бы быть, о радости, к которой он повернулся спиной, которая застыла в царстве утрат и оттого кажется еще более прекрасной. На мгновение аромат сладостей сменяется ароматом гвоздики и марсельского лета.

Но и он исчезает.

Проходят недели, зима на исходе. Иньяцио встает на ноги, пытается снова работать в полную силу, с утра до вечера. Даже планирует поехать в Рим и пишет об этом сенатору Абеле Дамиани.

Но тело его не справляется.

Однажды утром, проведя бессонную ночь из-за сильных болей в спине, сопровождаемых рвотой, он ясно это осознает. Иньяцио пытается встать с кровати, но голова кружится, а ноги не держат. Пошатываясь, он подходит к зеркалу, держась сначала за край кровати, потом за спинку кресла. Руки дрожат.

В зеркале отражается призрак. Это не он, это кто-то другой. Тусклые глаза, впалые щеки, желтоватая кожа, иссохшее тело, едва угадываемое под ночной сорочкой. Все чужое.

Он звонком вызывает прислугу, жмет на кнопку раз, другой. На третий звонок приходит камердинер, и по его взгляду Иньяцио вдруг понимает все. Он понимает, что дни его сочтены.

– Позови жену, – тихим голосом велит он. – И доктора.

Вскоре дверь в комнату Иньяцио широко распахивается. Джованна в домашнем капоте, с распущенной косой, спотыкаясь, спешит к мужу. Он оборачивается, и она не может сдержать изумленный вскрик.

– Что с тобой? Вчера ты выглядел лучше… – шепчет она.

Иньяцио ничего не говорит. Слова стоят ему слишком больших усилий.

Джованна смотрит на него. Она сильная. Но она очень напугана.

– Что-то… что-то случилось с тобой этой ночью.

Приходят два доктора, осматривают Иньяцио, снова берут у него кровь и мочу в надежде, что результаты анализов подскажут, чем помочь больному. На исследования требуется время. В другом месте, к примеру на Севере, у них было бы больше возможностей, но здесь…

Закончив осмотр, доктора выходят с Джованной в парк, подальше от посторонних глаз и ушей. Они смущенно переглядываются, подыскивая точные, деликатные слова. Не решаются заговорить.

Она понимает все по их глазам.

И думает только о том, что не хочет ничего знать.

Тогда она резко поворачивается и бежит к дому, ищет Иньяцидду, находит его за столом в отцовском кабинете. Она умоляет сына поговорить с врачами, потому что боится услышать приговор.

Доктора в недоумении, сбиты с толку. К ним выходит Иньяцидду.

Юноша слушает их, опустив голову. Ему кажется, что небо навалилось ему на плечи – вот-вот раздавит, что деревья в парке вот-вот упадут на него, что земля дрожит под ногами. Он говорит, что предоставит в распоряжение врачей две комнаты. Они не должны уезжать, раз такой пациент в таком состоянии.

Иньяцидду идет в дом, отдает распоряжение, благодарит врачей и снова уходит в парк.

Никто его не окликает.

Он долго бродит по аллеям, раскинув руки, словно ища утешения в чьих-то объятиях. Плачет.

Он помнит боль от потери брата, он знает, каково это – лишиться части себя. Ему чудится запах белых лилий, которыми был усыпан гроб Винченцо. Отцу немногим за пятьдесят, он не может, не должен уходить.

Слишком рано, слишком, слишком рано.

Что я буду делать? – спрашивает он себя. И плачет навзрыд, и долго не может успокоиться, а его мать рыдает в гостиной в объятиях донны Чичча.

Но Иньяцио думает только о своей боли, которая разрывает его изнутри.

Весна робко вступает в свои права, а Иньяцио чувствует, что жизнь медленно утекает из него. Он полулежит в кресле у окна, кроме него, в комнате никого нет. В теплом воздухе – запах первых весенних цветов. Жужжат насекомые, слышны крики птиц в вольере, голос Винченцино, катающегося по парку на велосипеде.

За окном март, чувствуется запах земли, нагретой солнцем. Еще будут холодные дни, как всегда. Но зиме конец, и скоро распустятся почки, зацветут розовые кусты, покроется белыми цветами плюмерия, а деревья в любимой апельсиновой роще на вилле в Сан-Лоренцо принесут последние в жизни Иньяцио плоды.

У него почти не осталось времени.

Эта мысль, такая простая и резкая, вызывает прилив отчаяния.

Всё. Он вот-вот потеряет всё.

Детей, которых не увидит взрослыми и которым не сможет дать совет, не сможет их поддержать: Винченцино еще совсем мал, но и Иньяцидду еще многому предстоит научиться, а у него не хватает для этого смирения. Джованну, жену, к которой он испытывает пусть не любовь, но искреннюю привязанность, и нежность, и благодарность за ее неизменную преданность. Фавиньяну, изрезанные берега Мареттимо и тонкие очертания Леванцо, которые видишь, стоит обогнуть остров; лодки, спущенные на воду для маттанцы, эти черные корпуса, разрезающие синеву волн, краснеющих от крови. Белую пыль туфовых карьеров. Запах моря и запах тунца. И еще погреб в Марсале, его изъеденные морем стены из туфа, железо, выплавленное на заводе «Оретеа», трубы кораблей его судоходной компании…

Ничего этого больше не будет, и тут ничего не поделать, потому что смерть забирает нас голыми, чистыми, такими, какими мы пришли в земную жизнь. Потому что человеческая воля ничего не решает, не может тягаться с судьбой.

Иньяцио чувствует во рту едкий привкус желчи, к которому примешивается соленый вкус слез. В последнее время он часто плачет, гораздо больше, чем ему бы хотелось, но не может себя сдержать. Он плачет в тишине и чувствует, как отчаяние проникает в кровь, забирает последние силы. Чувствует себя обломком корабля, разбившегося о скалы.

Конечно, он будет и дальше перед всеми бодриться, говорить, что обязательно поправится, что врачи найдут новое лекарство. Конечно, он будет бороться до конца, но он не может лгать самому себе.

Он умирает.

И эта мысль – эта уверенность – ему невыносима.

Вся его жизнь была отдана делу, как и жизнь его отца. Его существование – служение мечте: сделать Флорио самыми богатыми, самыми успешными, самыми влиятельными. Такие они и есть. Он этого добился.

А что теперь?

Теперь, когда он всем всё доказал?

Теперь, когда больше нет планов, нет дела, которому отдаешься полностью, без остатка?

Я богат, но что мне с того… У меня по-прежнему много идей, я хотел бы жить, проводить время с семьей, радоваться внукам, наблюдать за течением жизни.

Но ничего уже не будет.

От отчаяния у него перехватывает дыхание.

Я ухожу. Что остается после меня?

Проходят недели, наступает май.

Иньяцио тяжело даже сидеть в кресле.

Джованна смотрит, как Нанни и еще один слуга моют мужа. На лице Иньяцио она читает стыд за то, что за ним ухаживают, как за ребенком, этот стыд сильнее, чем физическая боль, которую он, несомненно, испытывает.

Рядом с ней Иньяцидду. Он сжимает руку матери, ему неловко от того, что об отце заботятся чужие люди. Он отворачивается, что-то бормочет. Говорит, что пойдет в контору на пьяцца Марина, потом зайдет в Банк Флорио, чтобы всех успокоить.

Беги, Иньяцидду, беги от этой невыносимой боли. Иньяцио тихо качает головой, боль физическая накатывает волнообразно. Сейчас все мысли его о том, чтобы сын стряхнул с себя страх и стал хорошим управляющим дома Флорио. Он поворачивается к жене:

– Джованнина… позови нотариуса.

Та просто кивает.

К вечеру приезжает нотариус Франческо Каммарата и записывает последние распоряжения Иньяцио: все имущество делится между двумя наследниками мужского пола, Иньяцидду и Винченцо. Иньяцидду, ставший по воле судьбы старшим сыном, должен взять на себя управление домом Флорио. Он еще не готов, не обрел необходимых навыков, не успел отрастить клыки, чтобы его не сожрали, но ничего не поделать. Иньяцио назначает содержание Джованне и долю в наследстве для Джулии. Прописывает завещательные дары для слуг и ряда своих сотрудников.

Джованна, сидящая в соседней комнате рядом с донной Чиччей, теребит коралловые с серебром четки. Она молится, почти не шевеля губами, сама не зная о чем. О чуде. Или о прощении грехов, которых она не совершала. Или о даровании ей сил. Или о том, чтобы ее муж скорее обрел покой.

Когда нотариус выходит, провожать его идет донна Чичча. Джованна остается стоять на пороге комнаты, привалившись к дверному косяку и прижимая к сердцу четки.

Иньяцио поворачивает голову на подушке, видит жену, зовет ее подойти ближе.

– Я думал о тебе, – говорит он, пытаясь улыбнуться. Его губы потрескались, борода почти совсем седая.

– И я думаю о тебе, – отвечает она, показывая на свои четки. – Ты должен поправиться. Ты поправишься. Господь милостив.

Он сжимает ее руку, подбородком указывает на дверь.

– Я знаю… Я хочу немного поспать. Потом, когда Иньяцидду вернется, передай ему, пусть зайдет ко мне, расскажет о делах в пароходстве. Нужно написать Криспи, напомнить ему о продлении концессий. Время идет, а воз и ныне нам…

Она кивает, проглатывая слезы. Досада и горечь смешиваются с пониманием того, что даже сейчас она, Джованна, не на первом месте в жизни мужа.

Сначала дом Флорио, потом все остальное: Бог, семья, дети. Дом Флорио прежде всего, так было всегда.

Иньяцио остается один. Его охватывает дремота от усталости и лауданума, который ему дают, чтобы облегчить боль.

В полумраке комнаты свет маленькой электрической лампочки на стене покрывает все желтой патиной.

Просыпается он от шелеста ткани. В темном углу комнаты слышен шорох юбок, знакомый, старинный звук, от которого сильнее бьется сердце.

Он открывает глаза, вглядывается в полумрак. Даже приподнимает голову, чтобы лучше рассмотреть.

Он видит ее и опускает голову на подушку.

Это может быть только она.

Фигура идет к его кровати маленькими, бесшумными шагами. Вьющиеся светлые волосы с рыжеватым оттенком. Светлая кожа. Тонкие губы раскрыты в легкой улыбке.

Он чувствует запах – свежий, чистый. Гвоздика.

Камилла.

Ей двадцать лет. На ней то же платье, что и в день их встречи в Марселе летом 1856 года.

Она садится на край кровати, протягивает к нему руку. Матрас не прогибается под ее весом, не мнется ткань рукава. Но от ее прикосновения тепло, а в ее взгляде – любовь и сочувствие. Голубые глаза озарены светом прощения, которого, как на мгновение кажется Иньяцио, он не заслуживает. Он закрывает глаза. Он понимает, что любовь, настоящая любовь, которая не умирает, идет рука об руку с прощением. Что в каждом из нас есть раскаяние, которое ищет отпущения грехов.

Иньяцио наслаждается этим прикосновением, вдыхает аромат цветов, и болезнь ненадолго отступает.

Он не знает, действительно ли это Камилла или это видение во сне. Но знает, что перестал бояться. Его рана, вина за боль, что он ей причинил, теперь затянулась. И даже чувство вины перед Джованной тает, потому что теперь Иньяцио знает, он понял, что можно любить по-разному, что нужно просто принимать то, что чувствуешь и что тебе дается как дар. Что он, возможно, совершил ошибку, но времени на ее исправление уже нет, и теперь ему нужно всех простить и простить себя.

Он слышит голос Камиллы.

Он не открывает глаз. Отдается ее голосу, голосу памяти, слышит французские слова, произносимые шепотом, они откликаются нежностью в его сердце. Слезы омывают его душу, стекают по щекам. Ему наконец становится покойно.

Время в Оливуцце как будто замедлило свой бег, и кажется, что оно свернулось клубком в ожидании.

Винченцино забросил уроки игры на скрипке. Он на цыпочках ходит мимо комнаты отца, гувернантка не разрешает туда входить, говорит, «его нельзя беспокоить». Винченцо всего восемь лет, его преследует безотчетный страх. Этот страх проявляется в резких жестах матери, всегда мрачной и отрешенной, всегда с четками в руках, погруженной в свои молитвы. И в словах донны Чиччи, которая умоляет мать поесть и хоть немного отдохнуть.

Единственный, кто уделяет ему внимание, это Иньяцидду, который каждое утро исчезает – идет на завод «Оретеа», или на пьяцца Марина, или еще куда-то, а по вечерам часто бывает в клубе и возвращается поздно, очень поздно. Но и у брата тоже очень обеспокоенное, напряженное лицо, Винченцино это видит.

Он хотел бы спросить, узнать, понять, но не знает, как спросить. Он видит: происходит что-то серьезное, но, как ребенок, не может сложить целостную картину.

Он знает, что брат использует любой предлог, чтобы улизнуть из дома.

Однажды вечером в его комнату заходит гувернантка. Он уже задремал.

Покрасневшие глаза гувернантки – последний кусочек мозаики, складывающейся в его сознании. Потому что в этот момент Винченцо понимает: отец умирает.

Смерть для мальчика – это надгробия в часовне на кладбище Санта-Мария ди Джезу, за которыми, как ему сказали, его бабушка, и дед, и тот брат, который носил то же имя, что и он. Он знает, как ребенок – безотчетно, прямолинейно, – что занял место этого брата. Тот, другой Винченцо для него – образ, фотография, которую мать держит на туалетном столике и смотрит на нее каждый день. Таким он его себе и представляет: бледным, спящим, похожим на фарфоровую куклу, покрытым пылью, обложенным гирляндами шелковых цветов.

Гувернантка помогает Винченцино надеть халат, провожает его в комнату отца. В нос ему бьет затхлый запах, запах пота и страха. У кровати стоит мать, одной рукой держит за руку отца, в другой сжимает платок. Священник в пурпурном облачении убирает елей и молитвенник.

Тело Иньяцио – силуэт под простыней. Кожа, ставшая из-за болезни прозрачной, испещрена сетью голубоватых вен. На комоде у кровати стоит чашка молока с ложкой.

Винченцино высвобождает руку из руки гувернантки, подходит к кровати. Берет руку отца, прижимает к своему лицу, хотя отец всегда стеснялся проявлять нежность.

Рука отца теплая, почти горячая.

– Папа…

Мальчик испуган. Не хватает воздуха, слезы жгут ему горло.

– Винченцо… – шепчет Иньяцио. – Сын мой…

Голос – как ниточка, струйка воздуха, выходящая из горла. Взгляд оживает, в глазах светится нежность. Рука гладит сына по щеке, поднимается выше, гладит по голове. По другую сторону кровати Джованна не может сдержать рыданий.

– Ты будешь, как мой отец. Как он…

Иньяцио смотрит куда-то поверх головы сына, улыбка играет на его губах. Винченцо чувствует, как пальцы брата ложатся на его плечо, сжимают его до боли.

– Иньяцио и Винченцо… – Слова Иньяцио – вздох. Последний. – Так было с самого начала и так будет.

Когда 17 мая 1891 года в литейный цех «Оретеа» пришла весть о смерти Иньяцио Флорио, рабочие не могли в нее поверить. Они горевали, не стесняясь своих слез, словно умер не хозяин предприятия, а близкий им человек. Служащие и моряки «Генерального пароходства», рабочие, их жены с покрасневшими от слез глазами собрались у завода и пошли к вилле Флорио. Дойдя до ворот парка, толпа почтительно остановилась. К вилле подъезжали все новые и новые кареты: аристократы Палермо, да и всей Сицилии приезжали почтить память сенатора Флорио, но и они – рабочие и матросы – тоже хотели проститься с человеком, который дал им работу, дал им хлеб.

На вилле суетятся слуги, достают из сундуков черные платья, закрывают зеркала и окна. Только одно окно остается открытым – в спальне Иньяцио, чтобы его душа могла улететь, как гласит традиция и как велела донна Чичча. Она долго стоит у постели покойного, застыв, как статуя, как будто все еще говорит с мужчиной, которого любила и будет любить ее Джованна до конца своих дней.

Тело Иньяцио облачено в элегантный черный костюм, сшитый когда-то для светских раутов на Сэвиль-Роу в Лондоне у известного портного Генри Пула. Но кажется, что этот слишком просторный костюм с чужого плеча.

В изножье постели священник вместе с небольшой группой сирот и послушниц из соседнего монастыря бормочет молитвы. В воздухе запах ладана, цветов и свечного воска – такой крепкий, что трудно дышать.

После отпевания донна Чичча проводила до дверей священника и его небольшую процессию, а Винченцо вернулся к себе в комнату. Он так горько плакал, что гувернантке пришлось его утешать.

В черном шелковом платье Джованна выглядит очень хрупкой. Она не находит себе места, ее худые костлявые руки судорожно сжимают юбку, ноги запинаются о ковры. Вид у нее потерянный, она кричит на горничных, велит им натирать паркет, протирать везде пыль; просит дворецкого составить список тех, кто придет выразить соболезнования. Пусть не думают, что Флорио неблагодарные.

В комнате отца остались только Иньяцидду и Джулия. Сестра в черном креповом платье поднимает траурную вуаль и смотрит на Иньяцидду.

– Не могу поверить, что его больше нет.

– Теперь я должен заботиться о семье. Я за старшего. Понимаешь? – тихо говорит брат, качая головой.

Джулия смотрит на него ясными, как у бабушки, глазами. Нельзя жалеть брата, потакать его страху. Она проглатывает слезы, выпрямляет спину и уверенным голосом отвечает:

– Да, ты. Потому что ты – Иньяцио Флорио.

Брат хочет что-то ответить, но тут в комнату входит Джованна. Она растерянно озирается, переводит взгляд на детей.

– Приехали кузены д’Ондес, они уже в гостиной, и твои родственники тоже, – говорит она, обращаясь к Джулии. Та кивает:

– Пойду встречу их.

Иньяцидду провожает сестру взглядом. Он знает, что Джулия всегда была сильнее его, и когда она уходит, он ощущает страх и пустоту.

Ему действительно страшно.

Он ненавидит похороны, ненавидит разъедающее горе, он снова чувствует себя одиноким, покинутым, это чувство он испытал, когда умер брат. Он хотел бы спрятаться, исчезнуть, стать невидимым для всех и вся.

К нему подходит мать, и он порывисто обнимает ее, как будто ищет защиты в ее объятиях. Но она отстраняется, кладет руки ему на плечи и, устремив на него темные глаза, хрипло говорит:

– Ты… не должен оставлять меня одну.

При этих словах Иньяцио вдруг перестает быть Иньяцидду. В этом глухом, полном отчаяния голосе он читает свое будущее.

Джованна поворачивается, чтобы посмотреть на мужа, которого она так любила и которого только смерть смогла у нее отнять. Она подходит к нему, гладит рукав пиджака. Опускается на колени, накрывает своей рукой его безжизненную холодную руку.

Она снимает с его руки обручальное кольцо, целует его, прижимает к сердцу. Затем снимает его фамильное кольцо, то самое, которое подарил ему отец в день свадьбы и которое принадлежало другому Иньяцио, а еще раньше – его прабабушке, Розе Беллантони.

Это кольцо из другого времени, когда Флорио были простыми лавочниками.

Джованна ничего не знает о том времени. Никто, даже Иньяцио, никогда не рассказывал ей о далеком прошлом семьи, лишь иногда проскальзывали смутные фразы. Она знает только, что муж не расставался с этим кольцом.

Она снова надевает обручальное кольцо на палец мужу, кладет его руку на неподвижную грудь, и в этом жесте так много нежности и ласки.

Никогда больше она не прикоснется к человеку, с которым прожила столько лет, от которого родила четверых детей и который дал ей так мало любви и так много боли.

Никогда больше не прикоснется, но не перестанет любить его. Теперь никто не сможет его у нее отнять.

Джованна выпрямляется, встает.

Подходит к сыну, берет его руку, кладет на ладонь отцовское кольцо, заставляет Иньяцио надеть его.

– Теперь ты глава семьи.

Иньяцио хочет взбунтоваться, сказать, что это старомодное кольцо слишком велико для него, что оно слишком тяжелое, что он не хочет его носить, но внезапно комната наполняется людьми, они крестятся, бормочут молитвы, подходят к нему, чтобы выразить соболезнования.

Джованна замечает кузин Тригона и не может сдержать слез, когда одна из них подходит, чтобы обнять ее: рот распахнут в безмолвном крике горя.

Иньяцио остается рядом с безутешной матерью. Он чувствует, что все смотрят на него, перешептываясь. До него доносятся обрывки фраз. А он не знает, что делать и как себя вести.

15 ноября 1891 года длинный кортеж проезжает по Палермо и останавливается у Большого салона при входе в павильоны Национальной выставки рядом с Театром Политеама Гарибальди, получившем это имя в 1882 году. Кстати, как раз к открытию выставки было приурочено завершение отделки театра.

Из самой большой кареты с гербом Савойского дома выходят король Умберто I и королева Маргарита. За ними следует карета премьер-министра, уроженца Палермо Антонио Стараббы, маркиза Рудини. Не так давно он сменил на этом посту Криспи, но Старабба тоже представитель Юга, бывший мэр и бывший префект Палермо. Открыв выставку, король и его свита пересекают полукруглую площадь, оставляя за спиной башни с мавританскими куполами по обе стороны от входа, и направляются к аллегорическим скульптурам Промышленности и Труда, отлитым из бронзы скульптором из Палермо Бенедетто Чивилетти.

Процессия идет через павильоны – просторные, светлые, с большими сводами. В центре выставки – мавританский сад с фонтаном, в струях которого играют солнечные блики; дальше – арабское кафе, расположенное под тентом рядом с соломенными хижинами абиссинской деревни. Это павильон Эритреи, построенный в знак уважения к колонии, которую итальянское королевство завоевало ценой больших усилий и большой крови, пролитой в битве при Догали.

А Палермо с нетерпением ждет. Перед воротами с билетами в руках стоят аристократы и рабочие, школьные учителя и адвокаты, лавочники и швеи, охваченные волнением и восторгом. За восемь месяцев, которые потребовались Эрнесто Базиле, чтобы создать это чудо, в городе возникла масса слухов и сплетен, часто преувеличенных и почти всегда противоречивых. Говорили даже, что на выставке будут обнаженные танцовщицы, исполняющие танец живота, и огромные фонтаны, из которых будет течь вино.

Ворота открываются, и толпы людей растекаются по павильонам, как потоки вулканической лавы. Посетители ходят, открыв рот, распахнув от удивления глаза, восхищаются бельведером высотой более пятидесяти метров, куда можно подняться на гидравлическом лифте, сделанном на заводе «Оретеа». Проходя по внушительной галерее Труда, идут в павильоны механического, химического, ювелирного производства. Женщины интересуются изделиями текстильной и мебельной промышленности; люди состоятельные изучают павильон изящных искусств, где представлено более семисот картин и трехсот скульптур, а праздношатающиеся сразу идут в кафешантан, расположенный за павильоном керамики и стекольного производства.

Но всего этого Иньяцио не видит. Сначала ему пришлось приветствовать короля и королеву, вместе с ним и Джулия – пятно черного крепа в вихре цветов и элегантных одеяний – сдержанно принимает от государей соболезнования. Потом его закружил вихрь торжественных мероприятий. Он пожимает руки, приветствует друзей и знакомых, раскланивается с придворными сановниками, обменивается мнениями с политиками разного уровня, приехавшими со всех концов Италии.

Ошеломленный разноголосицей толпы и шумом, доносящимся из павильонов, испытывая тошноту от запаха приготовленных для детей сладостей, Иньяцио смотрит по сторонам и думает об отце, который столько мечтал об этой выставке, но так и не увидел ее. Пока отец был у дел, он всегда думал о ней: заботился о том, чтобы строительство осуществлялось в срок, чтобы павильоны выглядели роскошно, чтобы все предприятия Флорио были на виду. Он настаивал на том, чтобы на выставке нашлось место и развлекательным заведениям, где ощущалась бы нынче модная нотка экзотики и чувственности. Об остальном позаботились инженеры и, конечно же, неутомимый архитектор Базиле.

Все поздравляли Иньяцио и его семью с успехом. Правительство, безусловно, внесло свой вклад, но идея выставки и деньги… они принадлежали Флорио. Все в Палермо это знали и смотрели на Иньяцио с восхищением, смешанным с почтением и, конечно, с завистью.

«Пусть смотрят, – сказал бы отец. – Нам некогда, нужно работать».

Но Иньяцио хочет понять. Хочет увидеть то, что видят другие.

Однажды утром он велит подать повозку. В ландо с поднятым верхом, чтобы остаться незамеченным, он едет по корсо Оливуцца – новые особняки буржуазии, выстроенные вдоль улицы, чередуются с небольшими садами, – едет на строительную площадку театра Виктора Эммануила, где недавно под руководством Эрнесто Базиле возобновились работы.

Да он просто гений, думает Иньяцио, глядя на высокие колонны, вздымающиеся к небу. В этом произведении архитектуры чувствуется рука отца Эрнесто, Джован Баттисты, который умер в июне, но сын выявил ряд недочетов в конструкции и частично переработал проект. Здание театра строится уже более пятнадцати лет. Если Базиле не сможет завершить работу, театр навсегда останется недостроенным, с горечью размышляет Иньяцио.

Оттуда рукой подать до выставки. Иньяцио быстрым шагом проходит в ворота, не обращая внимания на ожидающих, на тех, кто хотел бы его поприветствовать. Также спешно он пересекает ювелирный павильон и оказывается в механическом павильоне, рядом с которым в саду гуляет множество посетителей. Иньяцио опускает голову, прикрывает лицо рукой. Он не хочет, чтобы его узнали.

Замедлив шаг, Иньяцио идет к центру павильона, где выставлены котлы литейного завода «Оретеа». Железные монстры, разинувшие черные рты. Цилиндры такие большие, что человек, вытянув руки, не смог бы дотянуться до края. Сердца кораблей, перевозящих людей и товары по всему миру. Их кораблей.

По периметру павильона стоят гидравлические прессы, а в небольших витринах – столовые приборы, кастрюли, сковородки, прочие предметы домашнего обихода. Изделия других литейных заводов на фоне продукции «Оретеа» выглядят бледно. Возможно, они лучше в техническом отношении, более изящные и легкие, но от них не веет величием и мощью. И потом, какая разница? – думает Иньяцио. Наш товар на виду, он самый заметный. На него приезжают посмотреть не только из Палермо, но и со всей Италии. Империя Флорио.

Иньяцио неспеша идет дальше, смотрит по сторонам и оказывается в Галерее Труда – в огромном коридоре с покатой прозрачной крышей, через которую льется поток света. Здесь гулко звучат, отдаваясь эхом, десятки голосов.

Его внимание привлекают высокие колонны, сделанные из банок из-под тунца с тоннар Флорио. Алюминиевые банки всевозможных размеров: большие красные для снабжения армии и обычные, для рядового потребителя. Солнечные блики играют на эмали. Чтобы передать атмосферу тоннары, в павильоне повесили рыболовные сети, сделали из папье-маше огромных рыбин, украсили стены оливковыми ветвями. Даже поставили настоящую мучару – небольшую юркую лодку, используемую для маттанцы.

Иньяцио идет в винный павильон. Он невольно улыбается: дорогу туда можно найти с закрытыми глазами, следуя за сладким, насыщенным запахом вина и ликеров.

И вдруг перед ним вырастает огромная, почти до самой крыши, башня из бутылок марсалы, обставленная со всех сторон винными бочками. На вершине, на коринфской колонне – статуя Аполлона, бога врачебного искусства, символизирующая целебные свойства вина. Вокруг – пирамиды из бутылок поменьше, различные сорта марсалы.

К нему подходит служащий:

– Дон Иньяцио, какой сюрприз! Как…

– Нет, нет… некогда, – сухо обрывает его Иньяцио, разглядывая башню бутылок, пирамиды бочек, ликеры на полках.

Вот он, коньяк «Флорио» на почетном месте. Его производство было начато давно, по технологии, используемой во французском департаменте Шаранта. Раньше за всем процессом следил отец, теперь настала очередь Иньяцио работать бок о бок со специалистами из Франции. У них получился ликер, густой и мягкий, в нем есть сладость меда, краски заката, роскошный богатый аромат.

Именно этот продукт пользуется наибольшим успехом.

Иньяцио подходит ближе, задирает голову, чтобы лучше рассмотреть башню.

Глядя на бутылки, тянущиеся до самого потолка, он вдруг осознает масштабы своего производства.

Своей винодельни.

Винодельни дома Флорио, а значит, его. Потому что теперь он – дон Иньяцио Флорио. Не его отца, не его брата. Только его.

Как и две тоннары. Как и литейный завод «Оретеа». Как и все остальное.

Почему же он не понимал этого раньше?

Они скрывали от него, вот почему. Начиная с отца, который всегда опекал его, всегда давал ему только мелкие поручения. Не доверял по-настоящему.

Сразу после смерти отца начались проблемы: невыполненные обязательства, бумажная волокита, счета, которые нужно оплачивать. Потом этот назойливый Лагана, вечно он жалуется, что денег не хватает. Да еще мать со своими советами. Плачет и, вздыхая, вспоминает, каким исключительным человеком был его отец.

Какая теперь разница, думает Иньяцио. Он умер, а я жив. Я здесь. Я докажу всем, чего стою, я тоже стану великим.

Он глубоко вздыхает, смотрит по сторонам с гордостью и удивлением. От нового чувства кружится голова, затуманивается зрение.

Он не будет пленником имени.

Он не будет таким, как его отец.

Он не будет таким, как другие.

После ухода Криспи с поста (31 января 1891 года) премьер-министром стал сначала уроженец Палермо Антонио Старабба ди Рудини, а затем, 15 мая 1892 года, пьемонтец Джованни Джолитти, который занимал пост более тридцати лет, в период с 1892 по 1921 год. Крах первого правительства Джолитти 15 декабря 1893 года был спровоцирован крупнейшим в истории Италии финансовым скандалом.

В конце XIX века римский банк «Банка Романа» был одним из шести итальянских банков, уполномоченных выпускать валюту, даже не обеспеченную золотом. В 1889 году министр промышленности Франческо Мичели по приказу премьер-министра Криспи начал расследование деятельности банка, выявив серьезные нарушения, включая чрезмерную эмиссию в размере 25 миллионов лир и тайное финансирование промышленников, политиков и даже самого короля. Результаты расследования не были обнародованы, но 20 декабря 1892 года они попали в руки депутата от Катании Наполеоне Колаянни, который зачитал их на заседании палаты. 19 января 1893 года управляющий банка Бернардо Танлонго и главный кассир Чезаре Лаццарони были арестованы, им были предъявлены обвинения в мошенничестве и подделке документов. Как в парламентском, так и в судебном расследовании многое умалчивалось и упускалось, таинственным образом «исчезли» некоторые компрометирующие документы, обвинения летели то в адрес Криспи, то в адрес Джолитти. 23 ноября в суде был зачитан отчет, составленный парламентской следственной комиссией, «семеркой», где указывалось на ответственность бывших министров, депутатов, управляющих и журналистов. Джолитти был вынужден уйти в отставку, а Франческо Криспи в третий раз стал главой правительства (15 декабря 1893 года). Суд над Танлонго и Лаццарони закончился 28 июля 1894 года, они оба были оправданы.

Далеко не только финансовый скандал (в результате которого 10 августа 1893 года был создан Центральный банк Италии) будоражил страну. Уже в 1891 году на Сицилии, испытывающей серьезные трудности из-за экономического кризиса и засилья латифундий, создаются сицилийские фаши – союзы трудящихся, борющихся за социальную справедливость и права рабочих и батраков. Эти союзы создавались прежде всего в городах и действовали поначалу как обычные общества взаимопомощи, однако движение приобретает массовый характер, когда к нему присоединилась деревенская беднота: 20 января 1893 года в Кальтавутуро, городе в провинции Палермо, пятьсот мужчин и женщин захватили муниципальную землю, «желая таким образом продемонстрировать, что она является общественной собственностью» (газета «Коррьере делла сера» от 21 января 1893 года). В ответ карабинеры открыли огонь, убив тринадцать человек. Манифестации продолжались в течение всего года, забастовки и протесты усилились к августу и прошли в Палермо, Агридженто, Кальтаниссетте, Трапани и в прилегающих к ним провинциях.

Эти далекие события, связанные с финансовым скандалом и созданием союзов трудящихся на Сицилии, имеют определяющее значение для истории Италии, о чем свидетельствует выступление Наполеона Колаянни в палате депутатов (30 января 1893 года): «Недавно я поведал вам о проблемах одного банка, а теперь должен сказать несколько слов о трагедии в Кальтавутуро. Хотя на первый взгляд между этими явлениями нет никакой связи, их многое объединяет: если в первом случае мы видим социальную борьбу, происходящую наверху, среди правящих классов, за получение максимально возможных благ, то в событиях в Кальтавутуро, наоборот, мы видим борьбу бедняков за получение минимальных средств к существованию».

Жемчужины, они прекрасны. Необычные. Выразительные, не мертвые, но и не живые.

Они рождаются в раковине, внешне похожей на камень: там, внутри, живет устрица, там уютно, там мерцает свечение перламутра. Их рождение связано с болью: инородное тело попадает в устрицу и вызывает в ней естественную реакцию – нейтрализовать раздражитель, который ранит ее плоть, покрывая его слоями перламутрового вещества.

Красота рождается в муках.

Жемчуг занимает «первое место среди всех драгоценностей и стоит выше всех их», пишет в «Естественной истории» Плиний Старший (I в. н. э.) и поясняет: «…качество жемчуга зависит от качества оплодотворяющей жидкости. Жемчуг сияет белизной, если в раковину попала чистая жидкость… и он бывает бледным, если зачатие произошло во время ненастья». Еще Плиний рассказывает, что Клеопатра поспорила с Антонием, что сможет проесть десять миллионов сестерциев[13] за один ужин. Она попросила принести ей крепкий уксус, растворила в нем одну из жемчужин, которую вынула из серьги, и выпила его. Во времена правления Цезаря Октавиана Августа популярность жемчуга, который по закону могли носить только патриции, подтолкнула многих купцов заняться его торговлей. Время шло, но страсть к жемчугу не угасала: английская королева Елизавета I всегда изображается в платьях, украшенных жемчугом – символом чистоты и девственности, а также экономического могущества; всем известна «Девушка с жемчужной сережкой» (1665–1666) Яна Вермеера, но украшения из жемчуга можно увидеть на многих картинах голландских художников XVII века. На портрете 1859 года, автором которого считается немецкий художник Франц Ксавер Винтерхальтер, сорокалетняя королева Виктория изображена в бриллиантовом колье весом в 161 карат и браслете из жемчуга, украшенном камеей с изображением ее мужа, принца Альберта. Тот же браслет можно увидеть на запястье королевы на портрете кисти Берты Мюллер 1900 года, он хранится в Национальной портретной галерее в Лондоне: старая, усталая, печальная королева Виктория, одетая в траур (хотя со смерти Альберта прошло почти сорок лет), носит в знак верности этот браслет.

Все это по-прежнему натуральный жемчуг. Только в конце XIX века японский предприниматель Микимото Кокити освоил «выращивание» жемчуга. Несказанно разбогатевший сын бедного торговца декларировал: «Я хочу дожить до того дня, когда жемчуга станет так много, что каждая женщина сможет купить себе ожерелье. Мы подарим его женщинам, которые всегда мечтали о нем». Эта фраза стала пророческой: культивированный жемчуг сегодня доступен каждому. Украшений из него производится так много, что они стали обыденными. Натуральный жемчуг – дар моря, скрытая рана, остается сокровищем для избранных.

Ясный день в лапах у холодного порывистого ветра. Он срывает свою злость на гостей, спешащих в церковь Сан-Якопо ин Акуавива, чтобы укрыться от брызг волн, разбивающихся о пирс.

Облик церкви Сан-Якопо простой и строгий. Она совсем не похожа на роскошные барочные церкви Палермо, откуда родом жених и невеста. Но эта церковь, как безопасная гавань, выходит фасадом на набережную Ливорно.

Центральный неф торжественно украшен корзинами роз и белых лилий со свисающими ветками плюща. Запах цветов смешивается с ароматом благовоний. Рокот моря за стенами церкви вплетается в музыку органа.

В приоткрытую дверь ризницы священник смотрит на гостей, которые рассаживаются на скамьях. Он вытирает руки о рясу, качает головой. Кто бы мог подумать, что ему выпадет честь венчать таких важных особ! Да еще в феврале!

Тяжелая церковная дверь открывается, кто-то заглядывает внутрь. Вскоре он появляется снова, ведет под руку женщину, одетую во все черное.

Мать и сын.

Иньяцио и Джованна.

За ними идут Джулия Ланца ди Трабиа и Эмма ди Виллароза, держа за ручки неугомонного Винченцино.

Они идут по проходу, гордо вскинув голову, красивые, элегантные. Иньяцио остается у алтаря, а женщины и ребенок садятся на скамью напротив него, к ним подходят Ромуальдо Тригона и Джузеппе Монрой, друзья жениха. Улыбаясь, они целуют дамам ручки, ерошат волосы Винченцино, потом подходят к Иньяцио, и все дружно смеются.

Кто бы мог подумать, что Иньяцио первым из них капитулирует?

Вскоре появляется и Пьетро Ланца ди Трабиа, у него мрачный вид. Он кивает Джулии, та встает, провожаемая обеспокоенным взглядом Джованны.

Супруги ди Трабиа отходят в сторону. Джулия прижимает руку к груди, словно хочет успокоить волнение. У нее не хватает смелости заговорить первой. Их младшему сыну Бласко всего два года, и он очень болен. Джулия до последнего сомневалась, стоит ли присутствовать на свадьбе брата. Она умоляюще смотрит на мужа.

– Ничего нового, все то же, что сообщили телеграммой вчера вечером, – шепчет Пьетро, пожимая плечами. – Он по-прежнему слаб, жар и кашель.

Пьетро сдерживает вздох, сжимает запястье Джулии.

– Мужайся. Пока мы здесь, мы ничем не можем ему помочь.

Джулия часто моргает, отводит глаза. Она не будет плакать, нет. Только не сегодня.

Она смотрит на Джованну и качает головой. Ничего нового, говорит ее взгляд, и мать внутренне холодеет, сжимая в руках четки. Джулия поднимает глаза, смотрит на Иньяцио. Брату двадцать четыре года, а он еще такой… незрелый. Он так влюблен, что готов изменить свою жизнь.

Джулия улыбается через боль. Нет, она не могла пропустить его свадьбу.

– Ну, все готовы! – восклицает Ромуальдо Тригона, похлопывая Иньяцио по спине.

Тот, улыбаясь, пытается увернуться.

– Эй, полегче!

Иньяцио никогда не чувствовал себя таким счастливым. Жаль, что счастье это омрачилось смертью отца.

Мысли об этом – как капля чернил, растекающаяся по океану безмятежности.

Он женится на самой красивой женщине Палермо. Он начал ухаживать за ней в то время, когда болезнь отца только дала о себе знать.

Поначалу Иньяцио вел себя с избранницей игриво, легкомысленно. А потом все изменилось. Появились теплота и нежность, они сопровождали его все время, пока отец болел, до самой его смерти. Только ее слова приносили настоящее утешение; только ее ласки смягчали боль от потери.

Ромуальдо поднимает голову, рассматривает потолок церкви.

– Что ж, церковь, конечно, скромная… – Он переводит взгляд на друга, и в его глазах, обычно таких насмешливых, появляется необычная серьезность. – Когда вы познакомились, ты уже знал, что женишься на ней?

Иньяцио наклоняется к другу. Улыбка оживляет его лицо, глаза светятся гордостью.

– Нет. Но я сразу понял, что она – особенная.

Да, она такая, повторяет он про себя.

Все началось ярким весенним днем. Они с Ромуальдо прогуливались по парку «Вилла Джулия», где среди пальм и кустов питтоспорума увидели трех девушек в белых платьях, сопровождала которых гувернантка, говорящая с сильным немецким акцентом. Как обычно дерзкие и самоуверенные, они с Ромуальдо пошли за ними. Заметив их, девушки стали пересмеиваться и шушукаться. Тогда они с Ромуальдо принялись свистеть и обмениваться шутками, довольно громко.

Неожиданно порыв ветра сорвал с головы одной из них соломенную шляпку. Девушки, обернувшись, закричали. Тогда Иньяцио узнал сестер Эмму и Франческу Нотарбартоло ди Виллароза, их семью с Флорио связывала давняя дружба. Девушки считались первыми красавицами Палермо.

Но кто же третья? Кто она?

Высокая, статная, с янтарной кожей. Она бежала по тропинке за шляпой, которую гнал ветер. Все в ней было пронизано неотразимой грацией: пружинистый легкий шаг, рука, придерживающая белую юбку, под которой были видны точеные лодыжки; другой рукой она прикрывала глаза от солнца и улыбалась, и в этой улыбке не было ни тени лукавства.

Иньяцио оказался быстрее: он догнал шляпку и вернул ее девушке, пользуясь случаем представиться ей, обаятельный и дерзкий, каким он умел быть.

Девушка взяла шляпу в руки и, подняв на мгновенье глаза, назвала свое имя. Восхитительный румянец окрасил ее щеки.

Франка Якона ди Сан-Джулиано.

Да, Иньяцио слышал это имя в дворянском клубе на Форо-Италико. В одной из досужих бесед, сопровождаемых клубами сигарного дыма и звоном бокалов с коньяком, кто-то говорил ему, что юная баронесса ди Сан-Джулиано внезапно расцвела и стала настоящей красавицей, и многозначительно подмигнул.

В ответ Иньяцио хищно улыбнулся и ответил, что сам убедится в этом, когда представится возможность.

Но никто не говорил ему об этой длинной гибкой шее, которую оттенял кружевной воротник; о полной груди, которая поднималась и опускалась под воланами платья; об изящных лодыжках, которые открывались, когда девушка бежала за шляпкой. И об этих больших зеленых глазах, которые она смущенно отводила под его взглядом.

Из-за этих глаз Иньяцио и потерял рассудок. Ни одна женщина не смотрела на него с такой прямотой и искренностью. В этих глазах было обещание чуда, которое, казалось, уготовано только ему.

У них был разный круг друзей, они посещали разные салоны, но Иньяцио стал искать новых встреч. Он часто проезжал под окнами палаццо Виллароза, где она жила; старался попасться ей на глаза в парке «Вилла Джулия», где она любила гулять; смотрел ей вслед долгим влюбленным взглядом; писал ей страстные письма.

В конце концов Франка приняла его ухаживание, сначала с недоверием, но потом и она так увлеклась им, что Иньяцио был растроган. В те редкие моменты, когда они оставались наедине, сердце его трепетало, ведь Якона Сан-Джулиано никогда не отдали бы дочь за такого, как Иньяцио – гуляку и бабника, известного всему Палермо.

Иньяцио знал это, ведь, по сути, они были правы. Он не был святым, и женщины ему всегда нравились.

Очень нравились.

Но Франка – она другая. Он знает, он чувствует, что будет любить ее всю жизнь.

Джулия подходит к матери, сообщает ей о состоянии Бласко. Та шепчет в ответ:

– На все воля Божья…

Потом предлагает дочери выйти, подождать невесту на улице. Джулия кивает. Маленький Винченцо, пользуясь моментом, бежит к Иньяцио.

Джованна поворачивается к донне Чичче, сидящей позади, и качает головой. Донна Чичча крестится. Им не нужно ничего говорить, они понимают друг друга и без слов.

Прошло почти два года, как Джованна потеряла мужа, она до сих пор носит траурное платье из атласа и бархата и жемчужный браслет. Темное пятно среди цветов, доставленных сюда по просьбе Иньяцио из оранжерей доброй половины Италии. Она чувствует себя лишней, как будто жизнь вышла из-под ее контроля, а она ничего не может с этим поделать. Не такой партии хотела она для сына. И не только потому, что бракосочетание состоится в чужом городе, вдали от Палермо, вдали от друзей, в этой убогой церкви, от вида которой у Джованны сжалось сердце. Как будто мы сбежали из дома, думает она, в каком-то смысле так оно и есть.

В Палермо никуда не деться от осуждающих взоров, от пересудов, от небрежно брошенных, как камни, тяжелых слов. Наивно думать, что можно остаться незамеченным, укрыться от язвительных комментариев; такое простодушие дорого стоит. И чем аппетитнее сплетни, тем больше раздувается самолюбие того, кто их распространяет.

Поэтому слухи о том, что Иньяцио увивается за Франкой, неизбежно достигли ушей Джованны, просочились через стену скорби по ушедшему мужу. Эти слухи не давали Джованне покоя, так что пришлось просить донну Чиччу выяснить, не грозит ли этот флирт стать чем-то серьезным.

Донна Чичча так быстро принесла сведения о добродетелях Франки, что Джованна лишилась дара речи. Молодых людей часто видели вместе, ходили даже слухи, порочащие девушку из хорошей семьи. Но еще больше озадачило Джованну то, что Иньяцио совершенно спокойно подтвердил: он влюблен в Франку, они встречаются уже давно, хотя родители девушки против.

Он говорил решительно, глаза его блестели, и это глубоко встревожило мать, потому что она в очередной раз поняла, что сын вырос и больше не слушает ее советов.

Еще он сказал Джованне, что Франка – тот самый человек, который ему нужен.

– Я это чувствую, мама: никто не смотрит на меня так, как она.

Сказал, что хочет на ней жениться, только с ней он чувствует себя легко и счастливо; что он устал жить в этом доме, который после смерти отца стал тяжелым, мрачным; что он хочет радоваться, любить, а не только думать о работе и о мертвецах, которые, как призраки, продолжают его преследовать.

Это уже слишком! Да как он посмел упрекнуть ее в том, что она продолжает испытывать боль утраты? Джованна тогда напомнила сыну о его любовных похождениях в Европе, о деньгах – огромных, баснословных! – потраченных на вечеринки, на путешествия, упрекнула его в недостойном поведении, неуважении к памяти отца, неблагодарности по отношению к нему и к ней самой. Она даже намекнула, что для семейства Якона это будет брак по расчету: да, у них есть дворянский титул, но и куча долгов. Всем хорошо известно, что у отца Франки дела идут из рук вон плохо, семья не может платить по счетам.

– В Палермо у всех долги, maman, – лишь пожал плечами в ответ Иньяцио. И снова стал говорить о том, что Франка будет для него идеальной женой. Спорить было бесполезно.

Джованна решила вести себя так, как умела, точнее, как было принято в приличном обществе. Не торопилась, выжидала, когда увлечение сына пройдет. Все отрицала, всем говорила о безупречном поведении Иньяцио и о том, что девушка сама виновата: легкомысленная, она неосторожно поддалась чарам Иньяцио, у которого, как известно, репутация завзятого ловеласа.

Все напрасно. Палермо продолжал следить за развитием сюжета, Франка и Иньяцио были у всех на устах. В роскошных гостиных, прикрывшись веерами, любезно приподнимая шляпы, толкая собеседника локтем, сально усмехаясь, болтали о них и об их тайных свиданиях.

Однако случилось непредвиденное: семье Франки пришлось переехать на некоторое время в Ливорно, вероятно, из-за слишком настойчивых кредиторов. По крайней мере, так говорили.

Джованна с облегчением вздохнула. Она надеялась, что огонь, в который не подбрасывать дров, быстро потухнет и что Иньяцио найдет другую девушку для развлечений.

Но этого не произошло.

– Конечно, я бы хотела, чтобы свадьбу сыграли в Палермо, но пусть так. Главное, чтобы моя Франка была счастлива.

Костанца Якона Нотабартоло ди Виллароза, баронесса Сан-Джулиано, сжимает руку племянницы, Франчески ди Виллароза, сидящей рядом с ней в карете. Девушка кивает.

– Да… – тихо говорит она, поджав тонкие губы и опустив голову, отчего лицо становится неразличимо в полумраке кареты.

На ней черное платье. Траур.

Она овдовела в неполных двадцать лет. Ее мужа, тосканского дворянина Америго Гонди, через три месяца после свадьбы унесла страшная болезнь; лечение и благодатный воздух окрестностей Палермо, куда они переехали в надежде на улучшение, не помогли. Америго, понимая, что жить ему осталось мало, захотел провести свои последние дни в Виареджо, куда его и перевез один из пароходов Флорио по распоряжению Иньяцио, знавшего о том, что Франческу и Франку связывает нечто большее, чем родственные узы. Франческа согласилась приехать на свадьбу кузины, ведь этот праздник для нее – луч света в кромешной тьме, в которой она оказалась.

Франческа украдкой вытирает слезы. Она не хочет, чтобы тетя видела ее плачущей. Нужно постараться забыть о своем горе в такой радостный день.

Но Костанца замечает это и, смутившись, поворачивается к Францу, своему сыну, поправляет лацкан его пиджака. Мальчик силится улыбнуться, его лицо искажает гримаса. Костанца вздыхает.

– Вытрите ему губы, у него слюни текут, – тихо говорит она компаньонке, и в этом голосе боль и тоска.

Боль и тоска и во взгляде Франчески, молча следящей за жестами женщины. Она знает, как тяжело тете воспитывать больного с рождения ребенка, как много ей пришлось пережить. Пятеро детей Костанцы умерли в младенчестве, выжили только Франка и Франц. Но теперь ей и ее семье наконец достанется немного радости. Она, как тигрица, всегда защищала свою Франку, молилась, чтобы ее дочь обрела счастье. Этот брак – ответ на ее молитвы.

Когда карета останавливается перед церковью Сан-Якопо ин Акуавива, Франка от неожиданности вздрагивает. Она смотрит на отца, Пьетро Якону, и опускает глаза. Ей не стоит волноваться, она прекрасна и знает это: полюбовалась собой в зеркале перед выходом из дома. В овале тяжелой позолоченной рамы она увидела тонкое лицо, большие зеленые глаза, длинные черные волосы, волнами спадающие на плечи, стройную фигуру. Ей девятнадцать лет, она грациозна и элегантна, на ней великолепное шелковое платье цвета слоновой кости с фатой из тюля. Неважно, что она бледна, что ей очень холодно. Сегодня она выходит замуж за человека, которого любит, как никогда еще не любила.

Ее пальцы дрожат, а кровь бежит по венам с невероятной скоростью: в ушах стучит, да так громко, что этот стук перекрывает шум волн, разбивающихся о пирс. Она чувствует себя героиней романа, но это, говорит она себе, не финал. Это начало новой прекрасной жизни.

Вдруг нахлынули воспоминания, горькие воспоминания о тех временах, когда она страдала, когда ей казалось, она теряет все, когда они с Иньяцио были вынуждены расстаться. В день их знакомства как будто луч света ворвался в полумрак, в котором она прожила почти двадцать лет. До тех пор мало кто замечал баронессу Якону ди Сан-Джулиано, которая скромно жила в палаццо Виллароза, рогатом дворце, как его прозвали, может, из-за двух дымоходов, возвышающихся над крышей, а может, из-за бессчетных любовных связей ее владельца, Франческо Нотарбартоло, барона ди Виллароза. И вот появился Иньяцио Флорио, начал ухаживать за Франкой, и тогда весь город обратил на нее внимание. О ней заговорили. Ее красоту признали все, но критиковали, порой яростно, за то, как она ходила, говорила, одевалась. Однако и этим пересудам быстро пришел конец. Да, сейчас семейство Якона ди Сан-Джулиано испытывает финансовые трудности, но когда речь шла о дочери, родители не жалели средств. Они не только дали Франке отличное образование, наняв немецкую гувернантку, но и воспитали у девочки чувство прекрасного. На волне обвинений в адрес Иньяцио – оболтус, бабник, повеса, негодяй – стали появляться сплетни, в которых Франку называли скомпрометированной. Порченый товар, падшая женщина, потерявшая уважение, бесстыдная грешница.

Тогда-то и обрушился на нее отцовский гнев: сначала отец запер ее в доме, а затем вместе с матерью и братом перевез в Ливорно. Она пыталась протестовать, кричала, что действительно любит Иньяцио Флорио, но все бесполезно: как поток нечистот, злоба и сплетни, хлынувшие из Палермо, захлестнули и Ливорно, соединившись с хлесткими замечаниями про неоплаченные долги семьи.

Франка смотрит на двери церкви. Волнение – ледяной колпак. Сможет ли она соответствовать новой семье? Флорио владеют самым большим флотом в Италии, ее свекровь знакома с коронованными особами половины Европы, ее золовка – княгиня. Она выходит замуж не за какого-нибудь провинциального барона или заурядного маркиза.

Она станет Флорио.

Внезапно Франка понимает, что теперь все в ее жизни должно измениться, и от этой мысли кружится голова и подкашиваются ноги. Кажется, что лиф такой тугой, что перехватывает дыхание.

А Иньяцио? Будет ли он действительно любить ее вечно, как он обещает, или устанет от нее?

Ей страшно.

Почему именно сейчас?

Отец смотрит на нее, насупившись: жесткая линия губ в густой бороде. Кажется, он читает на ее лице страх и неуверенность, поэтому она закрывает глаза. С самого начала отец был против этого брака. Он пытался отговорить дочь, приводил разумные доводы, кричал, наконец, жестко объявил: Иньяцио ненадежен, он слаб, слишком избалован, чтобы брать ответственность за семью… Он привык получать от жизни лишь удовольствия и не способен быть верным.

Все обвинения разбивались, с одной стороны, о слезы Франки, с другой – о решимость молодого человека, который проявил неожиданное упорство и приехал за ними в Тоскану. Пришлось капитулировать. Однако отец так и не смирился с поражением, но, с другой стороны, боялся, что в один прекрасный день Франка признает его правоту.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает он дочь.

Франка хочет ответить, но слова не идут. Она откашливается и тихо говорит:

– Да.

Он сжимает ее руку.

– Будь осторожна, девочка моя. Он – бабник, хоть и говорит, что любит тебя. Не дай вскружить себе голову.

Франка поднимает голову и смотрит на отца. Ее страхи исчезают бесследно.

– Ему не нужны другие женщины. У него есть я, – говорит она твердо, даже сердито. – Он обещал мне, он будет только моим.

Пьетро распахивает дверь кареты, не дожидаясь, пока подойдет кучер.

– Я знаю, он говорит, что любит тебя, Франка, я в этом не сомневаюсь, – отвечает отец, подавая дочери руку. – Но всякий мужчина – охотник… – добавляет он тише, и ветер уносит эту фразу прочь.

Франческа и Эмма тоже помогают Франке выйти из кареты. Костанца пытается удержать фату, которую треплет ветер. Вот они уже на крыльце церкви.

Кузины смеются, целуют Франку, разглаживают складки ее юбки. Рядом с ними Костанца, едва сдерживая слезы, закрывает лицо руками и восклицает:

– Какая же ты красивая, девочка моя!

Костанца обнимает дочь, смеясь и плача одновременно, а Эмма и Франческа принимаются ее утешать, говоря, что слезы на свадьбе – плохая примета.

Мать целует Франку в лоб и шепчет:

– Ты выходишь замуж за человека, который готов ради тебя горы свернуть, знаешь?

Но вместо ответа племянницы почти силой тянут Костанцу внутрь церкви, оставляя Франку наедине с отцом.

Пьетро подходит к дочери, она берет его под руку. Молча. Между ними пробегают воспоминания о всех словах, которые были и не были сказаны. Но теперь они лишь эхо далекого прошлого, их место занимают любовь и надежда.

Двери церкви широко распахиваются. Ноты свадебного марша окутывают Франку, идущую по усыпанному цветами проходу. Первые шаги даются ей с таким трудом, что Пьетро бросает на нее обеспокоенный взгляд. Но, увидев перед алтарем Иньяцио, Франка преображается: она выпрямляет спину и уверенно, с высоко поднятой головой идет вперед.

Она замечает грустное лицо Джованны, одетой во все черное; маленького Винченцо, который не сводит с нее удивленных глаз; ободряющую улыбку Джулии. Ее мать и кузины с влажными от слез глазами теребят в руках носовые платки. Больше никого и нет.

Это не совсем та свадьба, о которой мечтала когда-то юная Франка: хмурое небо, ледяной ветер, незнакомая церковь, из гостей – лишь самые близкие люди. Но большего ей и не надо, ей никто не нужен, кроме Иньяцио.

Все, что ей нужно, теперь перед ней.

Пьетро вкладывает руку Франки в руку Иньяцио, и тот подносит ее к губам.

– Ты прекрасна, – шепчет он, у него перехватывает дыхание.

Ей хочется смеяться и кричать от радости. Я самая счастливая, самая любимая, говорит она себе и благодарит за это Бога.

И она произносит только одно слово, всего одно, которое стирает все: ожидание, боль, сплетни и злословие, сомнения, расстояния, ссоры. Франка смотрит на человека, который вот-вот станет ее мужем, и восклицает:

– Наконец-то!

На свадебном обеде умиротворяющая атмосфера. Франка и Иньяцио держатся за руки, смеются. Они растворились друг в друге и прямо-таки светятся от счастья – кажется, что даже воздух вокруг них наполнен светом. Джулия смотрит на молодоженов, потом опускает глаза – в ее тарелке полно еды, к которой она и не притронулась. Она, Джулия ди Трабиа, не могла выбирать: ее брак был заключен по расчету. Она обводит взглядом гостей и думает о том, что любой из них может ей позавидовать, но на самом деле ее жизнь благополучная только с виду: у нее тяжелобольной сын, который может умереть, свекровь, которая ее ненавидит, и муж, который относится к ней с уважением, не более. В ее сердце никогда не горел огонь, отблески которого сейчас играют на лице Франки.

Пьетро ди Трабиа украдкой наблюдает за женой. Да, Джулия красива и умна, но с годами она все больше становится похожа на мать, баронессу Джованну д’Ондес. У нее такие же тонкие, строгие губы, складка меж вечно нахмуренных бровей, даже характер… Он переводит взгляд на тещу, которая разглаживает несуществующую складку скатерти и смотрит куда-то в пустоту. По спине у Пьетро пробегает дрожь: неужели его жена будет такой же?

– Эй, дружище, что пригорюнился?

Ромуальдо Тригона не ждет, пока официант подаст ему стул. Берет его сам, садится рядом с Пьетро, забросив ногу на ногу со свойственной ему непринужденностью. Обхватив руками колено, кивает подбородком на молодоженов:

– Иньяцидду еще не знает, что его ждет, – говорит он, саркастически усмехаясь.

– Он влюблен, – пожимает плечами Пьетро.

– Вижу. Все его мысли только об этом, а напрасно… Тучи-то сгущаются… – Ромуальдо просит официанта принести ему бокал шампанского.

– Что ты имеешь в виду? – хмурится Пьетро.

Ромуальдо наклоняется к нему, говорит негромко:

– Знаешь, после ареста Бернардо Танлонго, управляющего римским банком, и Чезаре Лаццарони, главного кассира… Я имею в виду, после того, что они натворили… В декабре уже стало понятно, что дело серьезное, тогда Колаянни поднял шум в палате депутатов и поинтересовался, почему правительство не обнародовало результаты расследования парламентских комиссий…

– …а расследования эти касались и того периода, когда премьер-министром был Криспи, – подхватывает Пьетро. Он замолкает, кивает в сторону Иньяцио. – Флорио не придавали этому большого значения еще и потому, что голова у нашего Иньяцио тогда, да и сейчас была занята совсем другим. Но поскольку в деле замешан Криспи, оно принимает серьезный оборот. К сожалению, все так или иначе замешаны… – Лицо Пьетро становится серьезным.

– Если Криспи промолчал в этой ситуации, его можно понять: слишком много людей и слишком много банков оказалось впутано в эту историю. Помнишь, судили Кучиньелло, директора Неаполитанского банка, за то, что он выдавал кредиты направо и налево, в том числе и тем, кто не мог их потом выплатить? – Ромуальдо подается вперед. – А в кабинетах «Банка Романа» чего только не нашли: поддельные документы, заготовки печатей, бумаги, подписанные важными людьми, которые теперь трясутся от страха.

– Танлонго запускал руку в кассу банка, как в свой собственный карман, – задумчиво говорит Пьетро.

Ромуальдо кивает, отпивает глоток шампанского, потом, прикрыв рот рукой, негромко продолжает:

– Да. По сути, Танлонго и Лаццарони хранили корешки банкнот, которые нужно было уничтожать, и печатали их снова, подделав дату и подпись старого кассира. Банкноты новые, но со старыми серийными номерами, они ссужали их тем, кто брал кредит, не обеспеченный никакими гарантиями, друзьям и родственникам или кому-то, кто не хотел или не мог оставить свое имя в реестрах банка…

Пьетро хочет что-то сказать, но как будто не решается, потом робко произносит:

– В парламенте говорят, вся система прогнила. Вся. Ходят слухи, что и сам король причастен.

Ромуальдо взмахивает рукой, чтобы остановить его, отводит глаза в сторону.

– Много чего говорят, да ты и сам лучше меня знаешь. Слухов море, где-то среди них скрывается правда.

Пьетро молча кивает. Он сицилиец и знает золотое правило, которое на Сицилии быстро усваивают: лучшее слово – это то, которое ты не произносишь. Серьезное выражение исчезает с его лица: под руку с Джузеппе Монроем к ним идет Иньяцио.

– А вот и жених!

Ромуальдо останавливает официанта, просит подать еще шампанского. Рядом раздается веселый смех: это Франка болтает неподалеку с кузинами и золовкой; даже Джулия улыбается, как будто ненадолго забыла о своих горестях.

Иньяцио берет бутылку из рук официанта, говорит, что откупорит ее сам. Он волнуется, шампанское брызжет на него самого, на друзей. Все смеются. Иньяцио кладет руку на плечо Ромуальдо:

– Ну как? О чем вы тут говорили? У вас такие лица, словно это не свадьба, а похороны…

– О том, что произошло в Риме, и о том, что в этом замешаны даже такие люди, как Криспи, – отвечает Пьетро. Став депутатом, он многое узнал о темной стороне жизни королевства. Он не может вдаваться в подробности, но хотел бы предупредить друзей.

– А все потому, что Танлонго и таким подонкам, как он, в Риме дали слишком большую свободу. Никто не контролировал банк много лет, мыслимо ли? Безнаказанность приводит к тому, что человек начинает воровать… или подделывать банкноты, – рассуждает Иньяцио. Он в шутку толкает Ромуальдо, чтобы прогнать его со стула. Они дурачатся, как мальчишки.

– Не знаю, на твоем месте я был бы осторожнее. – Пьетро говорит с серьезным видом. Он не обращает внимания на взрывы смеха и внимательно смотрит на шурина, в его взгляде – беспокойство и упрек. – Я не позволил бы банку «Кредито Мобильяре» открывать контору в одном помещении с Банком Флорио. У них тоже рыльце в пуху. Нелишним будет проявить благоразумие.

Пьетро всего на несколько лет старше шурина, но производит впечатление умудренного опытом человека. Он бывает таким занудой, что Иньяцио удивляется, как сестра его терпит.

– Может, у них и есть какие-то проблемы, но Банк Флорио ведет дела честно, и ему нечего скрывать, – пожимает плечами Иньяцио. – Отец работал с «Кредито Мобильяре» после слияния с Рубаттино. Хороший банк, и управляют им порядочные люди. Кстати, я вхожу у них в совет директоров, они предложили мне должность вице-президента в Палермо… Если бы с ним что-то было не так, я бы уже об этом знал, тебе не кажется? Они дали прочные гарантии. И вообще, все в Палермо знают, что это разные банки.

– Поживем – увидим… – сомневается Пьетро.

Джузеппе трясет Иньяцио за плечо:

– Твоя прекрасная жена тебя потеряла. Забудь о делах хоть на сегодня, такие речи наводят скуку!

Иньяцио оборачивается и встречается взглядом с Франкой, в ее глазах – обожание и любовь. Он целует кончики ее пальцев и снова обращается к друзьям:

– Мы поедем во Флоренцию и Венецию, а потом в Париж. Хочу показать ей самые красивые места… Она заслужила это, мы оба заслужили это, после всего, через что нам пришлось пройти, чтобы пожениться… После такого хочется держаться подальше от Палермо.

Ромуальдо встает, поправляет галстук.

– Отлично. Поезжайте, отдохните и возвращайтесь с прибавлением. Ждем наследника: семье нужна новая кровь.

Иньяцио и Джузеппе смеются, Пьетро фыркает. Франка встает, подходит к ним. Берет мужа за руку, а он притягивает ее к себе и целует на глазах у всех.

За окнами по-прежнему дует сильный ветер.

Именно в Париже, во время медового месяца, Франка действительно все поняла.

Прочитала об этом в глазах продавца из ювелирного магазина «Картье», который с поклоном вышел вперед, всячески демонстрируя, что готов услужить. Заметила это в сухом, грубоватом отказе Иньяцио, за которым последовал приказ: «Appelez-moi le directeur, s’il vous plaît»![14] Услышала это в подобострастном, с оттенком беспокойства тоне директора, который через слово извинялся за то, что не встретил их лично, поздравлял счастливого мужа и сыпал комплиментами в адрес молодой жены.

Франка поняла, что Иньяцио говорит с миром на универсальном языке, который открывает все двери, – на языке денег.

Их проводили в небольшую гостиную с зеркалами и бархатными диванами, предложили шампанское, глоток которого она с удовольствием отпила, наслаждаясь вкусом незнакомого ей еще несколько дней назад вина. А затем начался настоящий парад драгоценностей: перед ней стали открывать большие футляры, являя свету одно чудо за другим. Франка попыталась что-то сказать на своем неуверенном французском. Иньяцио выслушал жену с улыбкой, поправил произношение и нежно провел пальцами по ее шее.

– Выбирай все что хочешь, – прошептал он ей на ухо.

Тогда она дрожащими от волнения пальцами погладила крупный жемчуг, мерцающий на красном бархате. Она обожала жемчуг, но до этого момента могла себе позволить только тонкую нить.

Голова у Франки кружилась не от шампанского. Ее потряс нескончаемый поток бриллиантов, изумрудов, рубинов и жемчуга. Они неоспоримо свидетельствовали о том, что семья Флорио сказочно богата. И теперь Франка – часть этой семьи.

Иньяцио купил великолепные жемчужные серьги и поистине королевское колье: тринадцать нитей, кораллы «кожа ангела» из Японии – розоватые бусины, сияющие на медовой коже Франки. И велел изготовить для лебединой шеи жены ожерелье из жемчуга, чередующегося с бриллиантами, с крупными жемчужинами по центру.

Подобная сцена повторилась и у парфюмера Убигана, поставщика королевы Виктории и русского императорского двора; в огромном магазине на рю Фобур-Сент-Оноре, где Франка узнала, что одеколон, которым пользуется Иньяцио, называется «Фужере», и выбрала запах для себя; у модельера Чарльза Уорта, платья от которого носили французская императрица Евгения и Елизавета Австрийская, где Франку приняли, как государыню, предлагая ей модели, подчеркивающие ее стройную фигуру; у Ланвин, где она купила множество платков для себя и для матери; у мадемуазель Ребур, которая показала ей самые красивые веера, в том числе и веер из страусиных перьев, который она сделала для Марии Саксен-Кобург-Готской, юной невесты наследного принца Румынии.

– Это мне? – спрашивала Франка, и в ее больших зеленых глазах плескалось удивление. А Иньяцио чувствовал, как поет душа, гладил жену по лицу, по руке, кивал и настаивал, чтобы она выбирала.

Это сказка, думала Франка, трогая украшения, подаренные мужем. А потом были огни Парижа, бульвары, дворцы, элегантные женщины и сияющие кареты. Все было удивительно, все наполняло глаза и сердце такой красотой, что оно едва вмещало всю радость. Благодаря Франке Иньяцио тоже по-новому увидел этот город и был тронут простодушием жены, ее удивлением, ее восторгами.

Сказкой стал и их переезд в Оливуццу. Вернувшись в Палермо, молодожены поселились на вилле в Сан-Лоренцо, а на вилле в Оливуцце тем временем шли завершающие работы. Иньяцио почти ничего не рассказывал жене, говорил только, что этот дом всегда казался ему слишком мрачным, что его нужно расширить, впустить в комнаты больше света. И каждый раз с улыбкой добавлял:

– Увидишь, скоро увидишь, что тебя ждет…

Наконец этот момент настал.

Не доезжая до главного дома, карета останавливается перед большими коваными воротами у бокового крыла, которое Иньяцио перестроил для себя и жены.

Он помогает Франке выйти из кареты, берет ее под руку и ведет по лестнице из красного мрамора. Они проходят по зимнему саду со стеклянным потолком, через который льется теплый солнечный свет, за ними идет многочисленная прислуга и Джованна, которая держит за руку Винченцо и снисходительно улыбается. Притихшая Франка с удивлением смотрит по сторонам.

Дойдя до конца коридора, Иньяцио останавливается перед дверью.

– Вы останетесь здесь, – приказывает он слугам.

Джованна отходит в сторону, и то ли грусть, то ли сожаление на мгновение освещает ее бледное лицо.

Франка оборачивается, смотрит на них: улыбающиеся лица, озорные взгляды. Ей досадно, что все знают, что ее ждет… но Иньяцио подходит к ней, закрывает ей глаза руками.

– Не смотри, – шепчет он, открывает дверь и вводит ее в комнату.

Смеясь и неловко спотыкаясь, Франка повинуется, делает несколько шагов вперед.

Она открывает глаза и не понимает, где оказалась – где-то между небом и землей.

Над ней – голубое небо, на потолочном карнизе – ангелочки-путти с гирляндами роз. Перед ней – большая кровать с балдахином цвета слоновой кости и мебель из красного дерева с золотой инкрустацией. Под ногами – майолика цвета слоновой кости с цветочным рисунком, и кажется, будто весь пол усыпан лепестками роз, брошенными ангелочками с потолка.

Райский уголок.

– Для моей розы. Все для тебя, – шепчет Иньяцио ей в ухо.

Франка поворачивается, смотрит на него. От счастья она не может вымолвить ни слова. Они целуются на глазах у всех.

Сирокко, первый весенний ветер в Палермо, как пощечина. Он приносит жару и тяжелую влажность. Это чувствуется с самого утра, когда кажется, что простыни прилипли к телу, а по спине стекает ручеек пота. Ты распахиваешь окно и видишь, что ветер сменился. Небо в дымке, а воздух кажется неподвижным.

Иньяцио жарко в карете, везущей его на пьяцца Марина. Он обмахивается носовым платком, вытирает пот. Он ненавидит жару.

Такой жаркий день лучше всего провести в море, на яхте «Фьерамоска», которую Иньяцио купил после смерти отца. Она обошлась ему недешево. «Пустая трата денег», – сказала мать, но судно того стоило. Правда, у них уже была «Султанша» – огромная, с белым корпусом, – он катал на ней красавицу-жену. Эту яхту Иньяцио купил вместо «Куин Мэри», которая устарела и была продана одному тосканскому маркизу.

По правде говоря, он заказал еще стальной паровой катер «Аретуза» и купил «Валькирию» – гоночную яхту с вытянутой носовой частью и тонким корпусом: она летала как ветер! Эту яхту он приобрел у двоюродного брата императора Франца Иосифа, эрцгерцога Карла Стефана Австрийского, и на ней собирался участвовать в самых важных парусных регатах Средиземноморья. Не мог же он все время проводить в конторе – странно, что ни мать, ни Джованни Лагана, ни Доменико Галлотти этого не понимают.

Кстати, эти двое «срочно» вызвали его в контору!

Как же они надоели!

Лагана и Галлотти не оставляли его в покое даже во время медового месяца: бумаги, письма, телеграммы… Неужели им невдомек, что ему нужно что-то еще, что он не может все время сидеть в кабинете? Он хочет быть свободным. Хочет жить. Он не желает повторить путь отца. Тот всю жизнь работал и умер в возрасте пятьдесят с небольшим, думает Иньяцио, не скрывая раздражения.

Временами он чувствует глухую злость на отца за то, что тот так рано ушел, что Иньяцио пришлось взять на себя все заботы, все обязанности, и это мешало ему жить по-настоящему. Все это ему ненавистно.

В нетерпении он отодвигает занавеску на окне кареты: они едут по узким улочкам квартала Борго Веккьо в Старом городе, рабочие и портовые грузчики приветствуют его с почтением.

– Ассаббинирика, Бог в помощь, дон Иньяцио, – раздается в переулках.

Худые, впалые лица бедняков, рано состарившиеся женщины, большеглазые, голодные дети играют на улицах. Запах тухлой рыбы пробирается в ноздри, смешивается с запахом мусора, гниющего на улицах и в сточных канавах.

Однако эти люди, похоже, вони не замечают. Кто-то из них работает на Флорио, думает Иньяцио, но кто именно, он не знает. Отец, напротив, знал всех и каждого в лицо, рабочие его уважали и ценили.

Зачем? Какой смысл? – спрашивает он себя, вяло отвечая на приветствия. Ему не нравится этот район, грязный, нищий, полный отчаяния. Если честно, ему не нравится Палермо, этот Палермо. Ему нравятся элегантные виллы в пригороде, бальные залы во дворцах аристократов, фойе театров. Он любит Лондон и Париж, Французскую Ривьеру, тишину австрийских гор.

Он любит стоять на палубе яхты, подставив лицо ветру.

А не этот гнилой, спертый воздух.

Он не помнит или, возможно, не хочет вспоминать, что чуть меньше века назад в таком же месте жил его дед Винченцо, а еще раньше – дядя, чье имя и кольцо на пальце он носит, который приехал из Калабрии, спасаясь от нужды и горя. Оба делали все возможное, чтобы закрепиться в этом городе, враждебном, неприветливом, боролись за место под солнцем. Им удалось, потому что они смогли завоевать уважение простых людей, народа.

Но его родители позаботились о том, чтобы эту память стереть, старались не вспоминать прошлое. А если не говорить о прошлом, оно исчезает. А если оно исчезает, то его словно никогда и не было.

Сегодня его ждет настоящее. Его ждет тяжелый день.

Иньяцио поднимается по лестнице, раскланивается со встречающими его клерками, заходит в свой кабинет на втором этаже. У Доменико Галлотти, управляющего «Генерального пароходства», круглое лицо с густыми бакенбардами, и сам он коренастый, круглый, с животиком, выдающим страсть к хорошей еде. Он ждет Иньяцио уже двадцать минут, расхаживая по кабинету, сцепив за спиной руки.

– Прошу прощения за опоздание, – говорит вошедший Иньяцио.

– Это я прошу прощения, что поторопил вас, но есть дела, требующие безотлагательного решения.

Никаких преамбул, никаких любезностей. Галлотти не скрывает своего нетерпения, он стоит у стола и барабанит пальцами по папке.

– В ваших письмах, которые я получал во время нашей с женой поездки по Европе, чувствовались обеспокоенность и тревога, – говорит Иньяцио, садясь за стол отца.

Он замолкает, оглядывает кипу бумаг, лежащих на столе в ожидании его подписи. Помолчав немного, знаком просит Галлотти сесть.

Галлотти садится, смотрит на Иньяцио, полуприкрыв глаза.

– Я понимаю, что мог показаться вам слишком настойчивым, но сейчас очень сложное время. Дело «Банка Романа» вскрыло множество проблем в нашей банковской системе, и уверяю вас, «проблемы» – еще мягко сказано. Также накопилось множество вопросов, касающихся работы дома Флорио, начиная с продления морских концессий. Ваш отец, упокой Господь его душу, заключил соглашение на десять лет, срок скоро выходит, и нужно решать вопрос об их продлении… Мы должны перезаключить их на выгодных для нас условиях. Не забывайте, дон Иньяцио, что государственные субсидии составляют важный источник финансирования «Генерального пароходства», более того, осмелюсь сказать, основополагающий: они позволяют нам работать на маршрутах, которые в противном случае были бы нерентабельны, это основной вклад в наш бюджет.

Иньяцио ерзает в кресле, чувствуя себя неловко. Его раздражает, что с ним разговаривают, как с несмышленым мальчишкой.

– Я прекрасно понимаю их важность, синьор Галлотти. Лучше расскажите мне, как идет парламентский процесс.

Галлотти открывает папку, берет докладную записку.

– Препятствия, дон Иньяцио. Препятствия, прежде всего в парламенте, потому что Джолитти и близкие к нему промышленники будут возражать против продления контракта в нашу пользу. Они потребуют провести проверку компании, начиная с состояния флота, который за столько лет, вы знаете это лучше меня, не модернизировался.

– Это поправимо, – Иньяцио раздраженно отмахивается от возражений. – Сделаем кое-какой необходимый ремонт, с остальным не будем торопиться. Имя Флорио обеспечивает надежность «Генерального пароходства». Нам не страшны никакие проверки.

– Верно. Но пока договор не продлен, мы находимся в состоянии неопределенности, рабочие в растерянности, они не знают, чего ожидать. По городу поползли слухи. Недавно портовые рабочие Палермо через свой профсоюз сообщили «Джорнале ди Сичилия», что, если концессии не будут продлены, четыре тысячи семей останутся без хлеба. У палаццо Виллароза прошла манифестация, были выступления и в других местах, не исключено, что завтра начнутся беспорядки. Или рабочие объявят забастовку, что еще хуже. Нельзя сбрасывать это со счетов.

– Портовые рабочие и литейщики «Оретеа» – горячие головы, они, конечно, могут устроить забастовку. Но мы должны постараться этого избежать. Мой отец умел убеждать, и я смогу. Нам не нужны беспорядки. Тем более что есть дела поважнее.

– Конечно. – Галлотти достает из папки бумаги и протягивает их Иньяцио.

Ну, что там еще? – думает Иньяцио, подавшись вперед. Это парламентский отчет, подписанный Маджорино Феррарисом, депутатом от Северной Италии.

– «Многие в нашей стране не скроют радости, когда Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство» прекратит наконец свое существование…» – читает вслух Иньяцио. – Какого черта, что он вообразил себе, этот Феррарис? – раздраженно восклицает он. – Италия справилась бы с морскими перевозками и без нас? Он понимает, о чем говорит?

– Наши друзья в парламенте, близкие к адвокату Криспи, в опале. Мнение Феррариса имеет мало общего с экономикой, здесь играют роль политические интересы и приоритеты премьер-министра, – усмехается Галлотти.

– Учитывая, какие проблемы создал правительству «Банка Романа», я весьма удивлен, что Джолитти еще не слетел со своего кресла. Криспи в одном из писем рассказал мне о нем. Обычный бюрократ. Хорошо устроился, учился в Турине, пока такие люди, как Криспи, боролись за объединение Италии…

– Возможно, это так, но сейчас он – премьер-министр, и, откровенно говоря, его задача – защищать предпринимателей Севера, потому что они отдали ему свои голоса. В свою очередь, Криспи и его люди заинтересованы в защите своих избирателей, представителей Юга в целом и Сицилии в частности. Под словами Феррариса, к сожалению, готовы подписаться многие, дон Иньяцио. Таковы эти северяне: работяги, которые мотыжат землю и живут южнее Рима, – не их избиратели. Что касается крупных землевладельцев, то их не интересует сотрудничество ни с промышленниками, ни с торговцами.

Воздух будто застывает. Иньяцио выжидательно смотрит на Галлотти.

– Прочтите вот это, – предлагает тот, указывая на отрывок текста. – Феррарис жалуется, что мы используем пароходы иностранного производства, и предлагает отдавать предпочтение компаниям, эксплуатирующим суда, построенные на итальянских верфях… конечно же, в Тоскане и Лигурии. Еще предлагает проводить аукционы на почтовые и пассажирские перевозки, отменяя концессии в том виде, в каком их получил ваш отец.

Иньяцио чувствует, что внутри у него все клокочет от гнева.

– Они хотят зарезать нас без ножа. Если мы не получим субсидии, можно закрывать лавочку! – Он выпускает струйку воздуха из тонких губ, поворачивается к окну. Интересно, что сделал бы на его месте отец, как отреагировал, к кому бы обратился?

– Нужно ехать в Рим, – решительно говорит Иньяцио. – Поедем я, вы и Лагана. Никто не должен нас опередить. Никто, – повторяет он, проводя рукой по лбу. – И нужно поговорить с рабочими, чтобы они не волновались… Эти подстрекатели, которые занимаются пропагандой, только их нам не хватало…

Иньяцио встает и, сунув руки в карманы, идет к окну. Галлотти знает: когда хозяин не может усидеть на месте, это явный признак того, что он раздражен.

– Сначала отец, а потом я, мы дали им все, в чем они нуждались: лечение в случае болезни, зарплату, о которой мечтают рабочие в Палермо, мы выстроили для них дома рядом с портом и литейным цехом… Отец даже предлагал учить их детей, но они не захотели. И после всего эти люди продолжают кричать, что им нужны права, права, права! Создали свои, как их там… Сицилийские союзы трудящихся! Жалуются в газеты, требуют сократить рабочий день и увеличить оплату труда… За кого они нас принимают? Им всегда хватало на жизнь, они не голодали. Забыли, как стояли на площади с протянутой рукой и мечтали хоть о какой-то работенке!

– Вы правы, дон Иньяцио. Эти фаши – серьезная проблема, они объединили под одним флагом рабочие организации и общества взаимопомощи, говоря: «Один прутик легко сломать, а попробуй-ка сломать целый веник!». Вы знаете, что их лидер Розарио Гарибальди Боско участвовал в создании Партии итальянских трудящихся, не так ли? А те тринадцать крестьян из Кальтавутуро, которые хотели захватить землю и были убиты солдатами? Из-за этой трагедии вся Италия обратила на нас взоры. Конечно, недовольство есть, но… – Галлотти понижает голос, подходит к Иньяцио поближе. – Я бы посоветовал вам отложить пока этот вопрос. Слава богу, из наших рабочих завода «Оретеа» мало кто пошел в эти союзы: они боятся потерять рабочее место, потому что другой такой работы им не найти. Поверьте мне, они помнят, каково это – ждать на площади, пока тебя наймут всего на день, и наймут ли еще! В первую очередь нам нужно решить вопрос с субсидиями.

– Согласен с вами. Но я хотел бы выслушать мнение Лагана. Он заверил меня, что в сенате у нас не будет проблем, – быстро говорит Иньяцио, пожимая плечами.

Он не замечает или не хочет замечать скептического взгляда Галлотти, у которого вдруг вырывается:

– Лагана должен заниматься своим делом.

– Что вы имеете в виду? – хмурит брови Иньяцио.

Галлотти молчит, прикусив губу. Он в нерешительности. С Иньяцио-сенатором он мог говорить прямо, но как объяснить ситуацию его сыну, такому заносчивому, такому нетерпеливому? Придется, хотя бы из уважения к памяти отца, который умер слишком, слишком рано.

– Дон Иньяцио, я имел в виду, что ему надо быть, скажем так… менее сговорчивым с нашими соперниками.

Иньяцио смотрит на Галлотти с удивлением. Недоумение в его глазах сменяется смутным подозрением. Он вспоминает шутки, которые слышал в Ливорно после свадьбы. Тогда он забыл о них, решив, что это пустое. Внутренне содрогаясь от неясного беспокойства, он говорит:

– Да… я что-то такое слышал… о нем ходили нелестные слухи.

Он хотел бы расспросить Галлотти, понять, в чем дело, но он слишком многого не знает и боится показаться глупым, поверхностным.

– Если бы только слухи, дон Иньяцио… – вздыхает Галлотти. – Вы знаете, что Лагана близко сошелся с Эразмо Пьяджо, а тот заинтересован в том, чтобы перенести большую часть деятельности «Генерального пароходства» в Геную?

Иньяцио остолбенел. Лагана? Тот самый Лагана, правая рука отца? Отец так уважал и ценил его, что назначил директором «Генерального пароходства». И этот Лагана теперь ведет себя подобным образом? Конечно, он всегда был настойчивым, иногда даже слишком, но вот так…

– Поймите меня правильно, – Галлотти видит растерянность Иньяцио, – я признаю его заслуги. Однако, уверяю вас, его поведение по меньшей мере двусмысленно. Он не новичок в этих играх, дон Иньяцио. Вы были слишком молоды, но седовласые люди вроде меня хорошо помнят, как он управлял «Тринакрией». Ваш отец хорошо знал его и держал на коротком поводке, как злую сторожевую собаку.

Кажется, Иньяцио тоже что-то припоминает. Когда «Тринакрия» обанкротилась, прежде чем купить ее, отец ждал, что предпримет Лагана. Будучи попечителем при банкротстве, Лагана позволял отцу покупать оборудование и пароходы по заниженным ценам. За это отец обещал ему место в нашей компании, внезапно понимает Иньяцио. А теперь… теперь Лагана играет в ту же игру, только на этот раз используя в своих интересах дом Флорио.

– Я сам поговорю с Лагана. Он должен мне все объяснить, он стольким обязан моей семье…

Галлотти разводит руками, как бы говоря: «Так я и думал». Он открывает папку, достает бумаги, которые Иньяцио должен подписать. Перед тем как проститься, говорит Иньяцио:

– Я поеду с вами в Рим, но сначала поговорите с Лагана. Убедитесь в его лояльности.

Порывы ветра приносят на виллу запах вскопанной земли и аромат цветущих апельсинов, колышут белые занавески, закрывающие большие французские окна, выходящие в сад. В зеленой гостиной, залитой розоватым весенним светом, Франка – в пышном белом платье, в колье от «Картье» – позирует для портрета.

– Пожалуйста, не двигайтесь, мадам, – вздыхая, умоляет ее художник, когда она ерзает на стуле. Этторе Де Мария Берглер похож на пирата: редкие черные волосы, выдающийся нос, поджарое тело. В зубах у него сигарета, на сосредоточенном лице изредка проскальзывает недовольство неусидчивостью модели.

– Ваш муж попросил изобразить вас как можно естественнее, я стараюсь. Немногих счастливиц природа одаривает такой божественной красотой, какая дана вам. Но, умоляю, сидите смирно, иначе я не смогу ее передать, – говорит он, делая набросок углем.

– Буду неподвижна, как греческая статуя, – обещает Франка с обезоруживающей улыбкой.

– В это трудно поверить… – бормочет художник, капельки пота выступают у него на лбу. – Vous êtes si pleine d’esprit et d’élégance![15] Это трудно передать на холсте.

Она бросает на него признательный взгляд, проводит языком по губам, ощущая сладкий привкус. Каждое утро монсу, повар из Франции, печет для них круассаны. Они с Иньяцио кормят друг друга, смеются, страстно целуются.

– Донна Франка, доброе утро. Извините за беспокойство, вас ищет донна Джованна.

Повернувшись, Франка благодарит Розу, которая вместе с Джованной д’Ондес занимается школой вышивки, потом бросает на художника извиняющийся взгляд.

– Так я никогда не закончу… – в сердцах говорит Де Мария Берглер. – Что я скажу вашему мужу?

– Я сама объясню ему, что мне пришлось пойти к его матери. – Франка быстро встает, потом подносит руку к шее. – Будьте добры, маэстро, помогите мне снять…

Художник подходит к Франке, расстегивает ожерелье. Франка аккуратно берет украшение в руки, опускает в карман. Ей доставляет удовольствие прикасаться к нему, оно напоминает ей о свадебном путешествии.

– Вашей свекрови не нравятся украшения? – спрашивает художник, укладывая эскиз в большую папку.

– Она в трауре и не особенно любит роскошь. Я с уважением отношусь к ее горю. Мне не мешало бы переодеться, но уже нет времени…

Художник кивает. Он не знает, что после одного случая Франка с осторожностью относится к украшениям, которые надевает в присутствии свекрови.

Это произошло накануне их свадьбы, в гранд-отеле «Эксельсиор» в тосканских Апеннинах – тихом, уютном местечке, выбранном семейством Якона ди Сан-Джулиано.

Приехала Джованна с сыном, и обе семьи расположились в гостиной пить чай. Франка молчала, робко и почтительно опустив глаза, понимая, что без согласия матери Иньяцио никогда на ней не женится. Шла обычная светская беседа: «Как погода в Ливорно? Тоже прохладно? – А как себя чувствует малыш Бласко?» – но за любезностями скрывалась молчаливая битва между матерями семейств – Костанцей, которая гордилась своей родовитостью, но утопала в долгах, и Джованной, которая владела несметным богатством, но принадлежала хоть и к знатному, но все же купеческому сословию. Франке казалось, что разговор продолжается бесконечно долго. Вдруг Джованна подозвала ее к себе. Франка подошла. Иньяцио заерзал в нетерпении, а Костанца затаила дыхание.

Джованна посмотрела на Франку долгим изучающим взглядом. Казалось, он проникал ей прямо в душу, доискивался, есть ли в ней качества, нужные для того, чтобы стать настоящей Флорио. На мгновение Франка испугалась, что не выдержит экзамен. Она машинально коснулась рукой шеи, украшенной золотой цепочкой с кулоном в виде изящной камеи.

Заметив этот жест, Джованна переменилась в лице. На шее у Франки, скрытое камеей, висело кольцо ее мужа. То самое, которое она отдала сыну в день смерти Иньяцио и которое передавалось в семье Флорио из поколения в поколение.

Франка все поняла. Страх обидеть донну Джованну смешался со смущением, ведь Франка надела кольцо без ее ведома. Но она вспомнила тот момент, когда Иньяцио подарил ей кольцо: он рассказал ей, как дорожат им в семье и что оно – залог искренности его предложения. Это был знак любви, гораздо более ценный, чем любая драгоценность.

И тогда Франка посмотрела своими большими зелеными глазами прямо в глаза Джованны. Уверенная в себе, гордая, влюбленная.

Во взгляде Джованны отразилась глубокая печаль: она потеряла мужа, а теперь у нее отнимают и любимого сына.

Джованна расцепила руки, сложенные на животе, и жестом пригласила Франку сесть рядом. К печали в ее глазах добавилась едва уловимая угроза: «Пусть оно остается у тебя, но горе тебе, если ты не будешь достойна его и имени Флорио».

Вспоминая этот взгляд, Франка чувствует беспокойство. Джованна всегда ее контролирует, не спускает с нее глаз. Сможет ли она когда-нибудь выстроить со свекровью доверительные отношения? Ах, почему именно сейчас, когда Иньяцио уехал…

Иньяцио в Риме, решает вопрос о продлении концессии. Он объяснил, что не может отложить эту поездку и что, поскольку она исключительно деловая, Франке лучше остаться в Палермо. Франка кивнула, смирившись, не понимая, почему у ее обожаемого мужа такой обеспокоенный вид.

По пути в покои свекрови, расположенные в старой части виллы, Франка смотрит по сторонам, размышляя, сможет ли она привыкнуть к бесконечной анфиладе роскошно обставленных комнат: комоды эпохи Людовика XVI, зеркала с мраморными столешницами в стиле ампир, позолоченные резные столы, шкафы из черного дерева с накладками из драгоценных камней и слоновой кости, фарфоровые статуэтки из Каподимонте, чеканное столовое серебро, античные бронзовые и мраморные статуэтки, дорогие ковры – персидские, индийские и китайские, множество картин – потемневшие портреты XVII века, морские пейзажи, мифологические сюжеты, натюрморты и, наконец, пейзажи Сицилии, такие солнечные, что представляются открытыми окнами в мир. Все это кажется Франке диковинным.

Двери раскрываются перед ней, как по волшебству, в каждой комнате ее встречают, кланяясь, слуги, которые потом исчезают где-то в глубине дома.

Иногда Франку охватывает странное беспокойство: ей не нужно ничего приказывать слугам – они знают свое дело и прекрасно с ним справляются; не нужно самой одеваться и причесываться – для этого есть горничная по имени Диодата, девушка с большими черными глазами, скромная и молчаливая, всегда готовая к ее услугам; не нужно заботиться об одежде – для этого есть камеристка; не нужно думать о том, как расставить цветы – есть садовник, который каждый день меняет цветочные композиции. Ей не приходится даже выбирать меню для приемов, потому что повар знает вкусы гостей и умеет им угодить. А посему она предпочитает молчать, боясь ошибиться, сделать что-то не так и тем самым показать всем, в первую очередь свекрови, что она не достойна имени Флорио.

Иногда Франка чувствует себя гостьей в собственном доме.

– А, это ты, – Джованна поднимает голову.

В этой гостиной она проводит все дни, вышивая и молясь. Франка на мгновение замирает на пороге, затем шагает в полумрак, напитанный ароматом цветов. По ту сторону дверей – огромный дом, в котором кипит жизнь. А здесь тишина и покой. Даже большие окна закрыты ставнями.

Из полумрака комнаты Франке кивает почти незаметная донна Чичча. Франка знает, что донна Чичча ей благоволит, но не чувствует себя спокойно даже при ней. Она подходит к свекрови, целует ее в щеку.

Джованна замечает белое платье Франки, губы ее дрожат. Она берет коралловую бусину, нанизывает ее на нитку, делает стежок.

– Сегодня вечером будут служить мессу за упокой души Бласко, малыша Джулии. Ты ведь придешь, правда?

Франка замирает. Она прекрасно знает, что ни одна женщина семьи Флорио не может пропустить заупокойную мессу, особенно если речь идет о сыне Джулии, который умер вскоре после их с Иньяцио свадьбы. Свекровь снова ее испытывает.

– Конечно… Бедный малыш. Как жаль, что ему не довелось вырасти… – шепчет Франка.

Руки Джованны замирают в воздухе.

– Я знаю, что значит потерять ребенка, – говорит она. – Его смерть входит в твою плоть и кровь. Сердце разрывается, все время думаешь, лучше бы ты сама умерла… И вот теперь это приходится переживать Джулии… бедная моя девочка…

– Не надо так. Думайте о том, что теперь они – два ангелочка… – говорит, вздыхая, донна Чичча.

Джованна кивает, смахивает слезы и замолкает.

Франка отступает назад, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Она невольно прикладывает руку к животу, смотрит по сторонам. Повсюду фотографии ее свекра. На стене висит его портрет маслом, а рядом – большой портрет умершего много лет назад Винченцино, брата ее мужа Иньяцио.

Это не комната, а храм памяти, думает Франка. Не отдавая себе отчета, она отступает назад, к двери. Она чувствует себя беспомощной перед лицом страданий, она боится, что боль Джованны перекинется на нее и станет ее, Франки, болью. Когда человек так несчастен, он, скорее всего, воспринимает радость других как несправедливость. Уперевшись спиной в дверь, Франка еще острее чувствует удрученность и уныние, которыми пропитана эта комната. Она смутно понимает, что так бывает, когда страдание становится безграничным и человек не способен увидеть в жизни ни проблеска света.

Почему нет здесь Иньяцио, чтобы защитить меня от всего этого?

Франка.

Мысли о ней – приоткрытый рот, горящие страстью глаза, гибкое тело – отвлекают Иньяцио, но лишь на мгновение, как быстро промелькнувший луч солнца. Здесь, в Риме, только серые облака, хмурые чиновники, белые здания министерств.

Перед ним за столом сидит Камилло Финоккьяро Априле, министр почт и телеграфов, невозмутимый человек с тонкими усиками и золотым пенсне на носу, из-за которого глаза его кажутся еще меньше. Будучи уроженцем Палермо, он сражался в отрядах гарибальдийцев, как и бывший премьер-министр Криспи, и, конечно, с особым вниманием относится к тем, кто представляет Сицилию и ее интересы, – в первую очередь к Иньяцио Флорио.

В строгом кабинете, обставленном тяжелой мебелью из красного дерева, стоит густой запах мужского одеколона. Рядом с Иньяцио – руководство «Генерального пароходства»: управляющий Галлотти и директор Лагана. Несмотря на советы Галлотти, Иньяцио не нашел времени побеседовать с Лагана с глазу на глаз, а слухи, которые ходили о нем, были противоречивыми: с одной стороны, казалось, что у него действительно «очень дружеские отношения» с судовладельцами из Лигурии, с другой стороны, никто не отрицал, что он приложил немало усилий, чтобы открыть отделение «Кредито Мобильяре» в Банке Флорио, подняв тем самым престиж дома. Одним словом, не было никаких сомнений в том, что он знал свое дело. В конце концов Иньяцио убедил себя, что разбирается в людях лучше, чем те, кто, подобно Галлотти, претендовал на роль его няньки. Однако напряжение между управляющими ощущалось чуть ли не физически.

Ситуация сложилась крайне непростая. Не было никакой уверенности в том, что правительство продлит договор с «Генеральным пароходством» и компания снова получит субсидии. Слишком многим это не выгодно, в первую очередь лигурийским судоходным компаниям, которые тоже не прочь получить хороший кусок пирога в виде государственных субсидий и, кроме того, имеют сильную политическую поддержку.

Каким образом, интересно, они намерены конкурировать с «Генеральным пароходством»? – спрашивает себя Иньяцио, приглаживая волосы. У него самый большой флот в Италии, почти сотня пароходов.

– Ваш флот – один из самых старых в Средиземноморье: степень его износа очень высока, есть суда, построенные еще во времена вашего деда, светлая ему память. Вы не можете игнорировать сей факт, – говорит Финоккьяро Априле, выгнув бровь.

Иньяцио с досадой машет рукой. Доменико Галлотти откашливается и возражает:

– Пустяки, все можно исправить: небольшой ремонт, несколько новых пароходов, особенно если мы получим субсидии. Но говорить об износе… это чересчур!

– Вы полагаете? – спрашивает министр, в его голосе слышны насмешливые нотки. – Почему же вы до сих пор ничего не предприняли?

Лагана качает головой. Он хочет что-то сказать, но Иньяцио останавливает его:

– Потому что на это нужны средства, как вы сами знаете. «Генеральное пароходство» держится на плаву благодаря субсидиям, они нужны нам для того, чтобы не отставать от французского и австрийского флота, а не затем, чтобы обогащаться. Вот почему я просил помощи в строительстве верфи – чтобы мы сами строили пароходы. У нас есть док, где мы чиним корабли силами рабочих литейного завода «Оретеа». Но в городской казне не нашлось ни гроша, а Рим не откликнулся. Такова печальная судьба этого проекта. С моей стороны, конечно, было огромное желание довести его до конца.

Министр молчит, взгляд его уперся в край стола.

– Помогите нам. Дайте денег, и мы обновим флот, – настаивает Иньяцио. Его голос звучит умоляюще, но глаза горят, а руки, лежащие на коленях, сжаты в кулаки.

– Да, но что мы можем поделать? – бормочет Финоккьяро Априле. – У нас слишком мало голосов, чтобы одобрить продление концессий.

Он встает, идет к окну с недовольным видом, открывает его. В комнату врываются звуки римских улиц: крики, стук колес по мостовой, мелодия органа.

– Вы говорили с Криспи? – тихо спрашивает Финоккьяро Априле.

Криспи.

Мужчины за столом напряженно переглядываются.

Криспи принял Иньяцио в своем кабинете. Сначала он молча рассматривал его, словно сравнивая с его отцом, оценивая, найдет ли он в сыне такого же умного и внимательного собеседника, как Иньяцио-старший. А может, он просто размышлял о течении времени, ведь перед ним стоял внук того самого Флорио, с кем он когда-то имел дело. Он помнил их всех: Винченцо – сурового, прямолинейного; Иньяцио – столь же утонченного, сколь и жесткого. А теперь перед ним предстал этот пока еще малознакомый ему молодой человек, по сути, юнец.

Иньяцио тоже рассматривал человека, совсем не похожего на того умного, энергичного гарибальдийца с дерзким огоньком во взгляде, которого он увидел в Риме много лет назад. Они были в роскошном холле отеля «Англетер», где останавливались главным образом путешественники-иностранцы. Иньяцио вспомнил, как адвокат наклонился, чтобы поцеловать руку его матери; затем отец фамильярно взял Криспи под руку, и они отошли к стоящему в отдалении дивану. Они долго о чем-то разговаривали, пока Иньяцио-младший с матерью и сестрой были на прогулке.

Иньяцио не мог отделаться от мысли, что в этом семидесятилетнем старике с бледным и усталым лицом уже нет достаточной силы, чтобы крепко держать штурвал корабля в бурном, неспокойном море политики.

Не исключено, что он утратил влияние и уже ничего сделать не может.

Криспи предложил Иньяцио сесть и сам с трудом опустился в кресло.

– Вокруг такая неразбериха, дон Иньяцио. Мои враги кричат и возмущаются, атмосфера накалилась, – затянувшись сигарой, заговорил он глухим от никотина голосом. – Но скажу вам вот что: да, сейчас Джолитти и его северные друзья ведут свою игру, но это ненадолго. Они как волки в овечьей шкуре. Думают, что никто не замечает. Как бы не так! Скандал с римским банком – хорошее доказательство того, что невиновных нет. Он покрывал многих, на самом верху, и рано или поздно все тайное станет явным… Но пока, в нынешней ситуации, я мало что могу сделать. Поговорите с Финоккьяро Априле. Он из Палермо. Он вам поможет.

– Я думал об этом, – ответил Иньяцио. – Но сначала хотел узнать ваше мнение. Вы были адвокатом дома Флорио многие годы и хорошо знаете мою семью.

Франческо Криспи прикрыл веки, на его лице появилась довольная улыбка.

– Конечно, знаю, дон Иньяцио. Выступление Феррариса могло нанести репутации вашей семьи большой ущерб. Если бы не я, последствия были бы гораздо хуже. Я позаботился о том, чтобы его слова… скажем так, были забыты.

– Я вам очень признателен.

– Я сделал все, что мог, – Криспи махнул рукой, испещренной коричневыми старческими пятнами. – Теперь очередь Финоккьяро Априле.

Этот разговор Иньяцио пересказал министру.

– Согласен, Криспи сделал все, что мог, – отвечает министр раздраженно. – Вы не хуже меня знаете, что сейчас от него нельзя требовать большего.

– Мы ничего и не требуем. Никто не может сказать, когда падет это правительство. Политические союзы – это всегда тонкий расчет, – пожимает плечами Доменико Галлотти.

Лагана лишь молча кивает.

– К сожалению, у меня связаны руки, – говорит министр. – Слишком много недовольных работой вашей судоходной компании, и…

Иньяцио встает, нетерпеливо расхаживает по кабинету.

– Черт возьми, нам нужны эти субсидии, вы понимаете? Целый город живет на деньги, которые приносит «Генеральное пароходство». Если мы не сможем продлить концессии, как нам быть? – он чуть не срывается на крик, не может скрыть раздражения.

Финоккьяро Априле вздыхает, скрестив руки на груди.

– Понятия не имею. В данный момент я ничем не могу вам помочь. Депутатов с Севера, поддерживающих Джолитти, больше, чем наших, и они выступают единым фронтом.

Министр бросает на Иньяцио красноречивый взгляд.

– Вы, дон Иньяцио, должны разыграть в Палермо карту с вашими рабочими. Пусть сторонники Джилитти испугаются. Вы знаете, что нет ничего убедительнее, чем страх.

Иньяцио понимает. Финоккьяро Априле намекает, что нужно раскрасить и без того непростую реальность в еще более мрачные цвета, создать образ врага, разрушительного экономического кризиса, чтобы взбудоражить общественное мнение.

Идея ему по душе. На губах проступает едва легкая язвительная улыбка.

Финоккьяро Априле откидывается на спинку кресла.

– Демонстрации, вы имеете в виду? – недоумевает Галлотти.

– Забастовки, протесты… – министр разводит руками. – На заводе «Оретеа» у вас очень активные рабочие, в Палермо много союзов трудящихся с вожаками, которые утверждают, что защищают права простых трудяг…

– Агитаторы и бездельники, – ворчит Лагана.

Галлотти бросает на него гневный взгляд.

– Рабочие дорожат своим местом. Если они испугаются, что могут его лишиться, то поднимут шум, – Иньяцио смотрит на Финоккьяро Априле. Тот кивает и добавляет:

– Вы знаете, с кем говорить или кто будет говорить вместо вас. Заставьте их бояться, и пусть весь остров узнает: если порт Палермо остановит работу, рухнет вся экономика Сицилии.

Иньяцио вспоминает, как поступил отец, когда нужно было подготовить почву для слияния с Рубаттино. Это был успешный маневр. Страх есть страх, он был, есть и будет.

В дверь кабинета стучат, в дверном проеме появляется круглое лицо.

– Можно?

В кабинете воцаряется напряженная тишина. Иньяцио отводит взгляд в сторону. Министр Финоккьяро Априле приглашает гостя войти.

– Мы не ждали вас, дон Раффаэле. Это конфиденциальная встреча, – добавляет он, как только дверь за вошедшим закрывается.

– Я так и думал. Вот почему я ждал снаружи. Не хотел проявить к вам неуважение, – учтиво отвечает Раффаэле Палиццоло. – Я здесь как честный сицилиец и как родственник дона Иньяцио. Его жена, донна Франка, – племянница моей сестры, герцогини Вилларозы, вы знаете, не так ли? – Он протягивает Иньяцио руку, тот, немного поколебавшись, ее пожимает. Палиццоло без приглашения садится в кресло рядом с Иньяцио. – В общем, я пришел поддержать вас: Палермо не должен лишиться субсидий.

Напряжение в кабинете становится почти осязаемым. В Палермо знают, что за скользский человек Раффаэле Палиццоло: прислушивается, присматривается и умеет извлечь из услышанного и увиденного выгоду. Пронырливость, безусловно, сослужила ему хорошую службу и в Риме, когда он стал депутатом. Однако не так давно над ним нависла грозная тень, связанная с ужасным преступлением, потрясшим весь город: первого февраля Эмануэле Нотарбартоло, бывший директор Банка Сицилии, честный и уважаемый всеми человек, был убит двадцатью семью ножевыми ударами в поезде, на котором он ехал из Термини-Имерезе в Палермо. Ходили упорные слухи, что к убийству причастен Палиццоло, поскольку у него «рыльце в пуху», иными словами, он причастен к растратам банка, а Нотарбартоло – как говорили люди осведомленные – об этом узнал. Хотя свидетелей убийства не нашлось, присутствующим в кабинете министра было трудно отделаться от ощущения, что рядом с ними стоит преступник.

Первым тишину нарушил Лагана:

– О том и речь. Вопрос только, как этого добиться.

– Послушайте, – говорит Палиццоло, бесцеремонно наклоняясь к столу министра, – как вам известно, в палате депутатов ко мне прислушиваются. Моего вмешательства было бы достаточно.

Министр поднимает голову, поглаживая подбородок. Он смотрит на Палиццоло, и тот кивает, прочитав в глазах министра одобрение. Эти люди сначала сицилийцы, а потом политики, так у них заведено: сперва поставить в известность нужного человека, получить согласие и только потом действовать.

– Что вы намерены предпринять? – спрашивает министр у Палиццоло.

– В Палермо неспокойно. Люди нервничают, хотят определенности, – мрачнеет Палиццоло. Он переводит взгляд на Лагана и Галлотти. – Представьте, что произойдет, если сообщить им, что концессии не продлены? Как минимум на улицах появятся баррикады. А какое правительство обрадуется народному восстанию? Конечно, никакое, и уж точно не это – ему и так хватает забот.

Иньяцио переглядывается с Галлотти: да, Палиццоло наверняка подслушал их разговор.

Лагана смотрит на министра и говорит, не скрывая раздражения:

– Мы как раз говорили об этом перед вашим приходом, дон Раффаэле, но, полагаю, вы уже в курсе. Нужно побудить рабочих «Оретеа» и дока к протесту.

Палиццоло качает головой. Он, конечно, уловил едва завуалированный упрек, однако виду не показывает.

– Забастовки, протесты… Нужно что-то такое, что взбудоражит всех. – Он поворачивается к министру и, не обращая внимание на недоуменное выражение лица Финоккьяро Априле, продолжает, подавшись всем телом вперед: – Вы родились в Палермо, вы понимаете, о чем я. Джолитти не нужен этот пожар. А мы его раздуем.

Иньяцио смотрит на свои руки.

– По сути, вы хотели бы напугать Джолитти, оказать на него давление, чтобы он был вынужден отказать своим сторонникам.

Палиццоло кивает.

– Здесь, в Риме, еще не поняли, что Палермо – это сердце Италии. Все, что решается в Риме, должно пройти через него.

– Что вы на это скажете? – обращается Галлотти к Финоккьяро Априле.

Тот пожимает плечами:

– Конечно, рискованно, но риск может оправдаться. Вы должны действовать осторожно, чтобы не потерять контроль над ситуацией на Сицилии; со своей стороны я буду прилагать все усилия. Мы примем любую помощь, откуда бы она ни пришла, – заключает он. Его голос – как звон колокола в пустой комнате.

Иньяцио благодарно кивает, потом встает, протягивает руку министру.

– «Генеральное пароходство» и Палермо будут вам признательны за содействие. – Иньяцио пристально смотрит на министра. – И особая благодарность – от семьи Флорио.

Камилло Финоккьяро Априле понимает и чуть заметно улыбается.

Франка в нерешительности подносит руку к губам. Глубокий вырез темно-зеленого атласного платья слишком открытый. Франке кажется, что свекровь стоит рядом и тоже смотрит в зеркало. Смотрит с неодобрением. Франка даже слышит ее голос: «Слишком открытое, девочка моя, в твоем-то положении».

В ее положении.

Рука с тяжелыми кольцами опускается на округлившийся живот. Она беременна, на четвертом месяце. Франка улыбается. Конечно, с приходом июньской жары носить ребенка стало тяжелее, но радость помогает превозмочь любую трудность. Иньяцио счастлив, окружает ее вниманием, осыпает роскошными подарками. Вот, например, эти серьги с изумрудами и бриллиантами, как по волшебству, появились на ее туалетном столике на следующий день после того, как она сообщила, что ждет ребенка.

Она надевает серьги, пару браслетов на запястье, зовет Диодату, выбирает шаль. Пожалуй, подойдет французская из шелка цвета слоновой кости. Если накинуть ее на плечи, можно прикрыть декольте.

Иньяцио ждет ее у кареты рядом с большим оливковым деревом. С ним Джованна и донна Чичча. Мать целует сына, похлопывает его по груди.

– Возвращайтесь пораньше, – заботливо говорит она. – Ей надо больше отдыхать.

– Maman, Франка теперь лучше, чем кто-либо, разбирается в кушетках-рекамье. Узнав радостную новость, дамы Палермо соревнуются в том, как бы не дать ей устать. Донна Аделе де Сета особенно в этом преуспела.

Джованна не обращает внимания на шутливый тон сына, она оглядывает Франку с головы до ног. Франка не может привыкнуть к этому строгому, печальному взгляду, поэтому машинально опускает глаза. Свекровь подходит к ней, поправляет шаль.

– Стало жарко, но ты прикройся.

И не только от холода.

– Ne vous inquiétez pas, maman[16], – отвечает Франка, наклоняясь, чтобы поцеловать свекровь в щеку.

Иньяцио помогает ей забраться в карету, его рука за ее спиной незаметно опускается вниз. В карете он притягивает ее к себе, целует.

– Боже мой, какая ты красавица. Беременность делает тебя еще прекраснее, – шепчет он, гладя ее грудь.

Она краснеет, прижимается к нему всем телом. Ей говорили, что, когда она забеременеет, Иньяцио перестанет приходить к ней в постель, чтобы «не навредить ребенку». Как раз наоборот… Но даже его пылкость не дает ей забыть, что на приемах, куда их приглашали, муж часто позволял себе вольности в отношении некоторых дам. Вот почему, несмотря на усталось, она едет с ним – чтобы напомнить всем, и в первую очередь ему самому, что Иньяцио Флорио не холостяк, ищущий развлечений.

На вилле де Сета все гости уже собрались. Среди шепота, сплетен и беглых взглядов дамы Палермо демонстрируют шелка и бриллианты, а их мужья завязывают новые и укрепляют старые знакомства. Спектакль, в котором Иньяцио и Франка играют главные роли. Кажется, что сплетни о них прекратились после известия о беременности Франки. Вернувшись из свадебного путешествия, они посещали все аристократические приемы, но прием на вилле в Оливуцце из-за беременности Франки пришлось отложить. Сезон завершается, ужин у де Сета – один из последних светских раутов, скоро Палермо опустеет: одни уедут на курорты во Францию, в Австрийские или Швейцарские Альпы, другие – на свои загородные виллы. Иньяцио и Франка мечтают отправиться в круиз по Средиземному морю на любимой яхте «Султанша».

Об этом Иньяцио рассказывает Джузеппе Монрою.

– Почему бы и не поехать? – говорит он. – «Султанша» надежна, у судового врача есть все необходимое, если Франке понадобится помощь.

Джузеппе кивает и поднимает свой бокал:

– Все-таки ты ждешь наследника. Осторожность не помешает.

– И ты об этом! Мать решительно против, и… – Иньяцио замолкает, провожая взглядом девушку в розовом платье, которая проходит перед ними в сопровождении пожилой дамы, вероятно матери.

– Кто это? Хотел бы я знать, где их прячут, – смеется Джузеппе.

– Главное, чтобы они выходили в свет… в нужный момент, – заключает Иньяцио.

Он вдруг встает и идет за девушкой, а Джузеппе, смеясь, смотрит ему вслед и качает головой.

Дама внезапно останавливается, встретив знакомую, а девушка поворачивается и смотрит на Иньяцио. Встретившись с ним глазами, она не отводит смущенно взгляд. Он замечает темные миндалевидные глаза, пухлые губы, выпирающую сдобную грудь. Иньяцио думает: интересно, она такая большая или это эффект от корсета, утягивающего фигуру в нужных местах…

Девушка смотрит на него вызывающе дерзко. Иньяцио не по себе, он колеблется. Не мешало бы сначала узнать, кто она такая, говорит он себе. А вдруг она родственница маркизы де Сета, допустим племянница…

В этот момент кто-то проходит мимо и, хлопнув Иньяцио по плечу, шепчет:

– Жена тебя ищет…

Он оборачивается. Навстречу ему пружинистым шагом идет Франка. Она улыбается, берет его за руку, их пальцы переплетаются.

– Дорогой, спрячь меня от донны Аллиаты. Ей не терпится рассказать мне, что произошло во время родов с ней и ее дочерьми, а мне и так страшно. Пригласи меня на танец, пожалуйста: я беременна, а не больна, я могу вальсировать с мужем.

Они идут к центру зала, оркестр играет вальс. Он обхватывает ее за талию, а она смеется, смеется громко, шумно, как ее учили не делать.

Смеется вопреки правилам хорошего тона. Пусть все меня видят, думает Франка, устремив взгляд на дерзкую девушку в розовом платье. Она заметила, как та смотрит на ее мужа, еще бы не заметить! И это ее злит.

А девушка, повернувшись к ним спиной, уходит.

Тогда Франка замечает сидящих вдоль стен матрон и, как бы в ответ на их немой укор, улыбается. Она знает, о чем они думают: женщина в таком положении не должна ходить на балы, не должна танцевать. Но ей все равно. Она кружится в танце, вызывающе смотря на женщин, красота которых увядает. Эти дамы уверены, что Иньяцио скоро найдет ей замену. Потому что так поступают все мужья, когда жена беременна.

У меня есть все, чего у вас нет и, возможно, никогда не было, говорит ее взгляд. Она гладит шею Иньяцио, и это не просто ласка, это жест обладания. Да, думает она, ваши мужья ведут себя так. Иньяцио – нет. Он мой, он меня любит. Только меня.

Июль в Палермо похож на капризного ребенка: теплые ясные дни сменяются жаркими, влажными, когда даже дышать тяжело. Потом налетает сирокко, приносит с собой песок из пустыни, превращает горные вершины в темные пятна на фоне неба цвета слоновой кости.

В этот день, однако, июль решил вести себя хорошо: день ясный, ветерок легкий, так и хочется побыть на свежем воздухе. Франка поэтому распорядилась подать чай в саду, под пальмами рядом с вольером.

Франка ждет Франческу и Эмму ди Виллароза, которые приедут к ней в гости после обеда. Она сидит в гостиной и читает роман Анни Виванти «Шансонетка Марион», который ей одолжила невестка Джулия, но попросила не показывать свекрови, потому что «там есть страницы немного… неприличные». Беременность Франки уже заметна, она постоянно чувствует усталость, а главное, она очень одинока. Иньяцио несправедлив, думает она, нервно перелистывая страницы. Сначала он пообещал ей, что они отправятся в круиз на «Султанше», потом, оправдывая отказ заботой о ней, сказал, что они останутся в Палермо. В итоге он уехал в Африку, заявив, что ему нужен отдых: ожидание продления концессий вымотало его вконец.

Концессии все-таки были продлены еще на пятнадцать лет, то есть до 1908 года «Генеральное пароходство» сохранит монополию на государственные субсидии. Нужного результата удалось достичь благодаря пламенной речи Раффаэле Палиццоло в палате депутатов: «…Мы будем свидетелями того, что в один прекрасный день шесть тысяч семей останутся без хлеба… а это национальная катастрофа!», а также благодаря сплочению горстки сицилийских сенаторов вокруг Криспи, который таким образом продемонстрировал, что он все еще имеет политический вес; и не последнюю роль в решении вопроса сыграла сицилийская «Джорнале ди Сичилия», корреспонденты которой мрачно обрисовали, что ожидает в будущем не только Палермо, но и в целом Сицилию, если концессии не будут возобновлены. Напуганные перспективой остаться без работы, люди выходили на улицы, устраивали шумные манифестации, которые переросли в народное ликование, когда пришли добрые вести. В доке и на литейном заводе «Оретеа» радость была такой, как будто после долгих месяцев засухи наконец пошел дождь. «Генеральное пароходство», в свою очередь, обязалось модернизировать старые пароходы и приобрести три новых.

Дома, в Оливуцце, Иньяцио велел открыть лучшее шампанское, рассказывая Франке, как было дело, подражал голосу то Криспи, то Палиццоло. Франка рассмеялась, когда Иньяцио сказал, что теперь Финоккьяро Априле наконец-то сможет купить тот сарайчик, на который он давно положил глаз. Джованна лишь покачала головой.

Но эйфория быстро прошла после отъезда Иньяцио. И Франка, и Оливуцца впали в молчаливое оцепенение вовсе не из-за жары.

Горничная докладывает, что прибыли кузины, и Франка идет им навстречу.

– Франка, милая, ты все хорошеешь… – Эмма в белом хлопковом платье и соломенной шляпке целует ее в щеки.

Из-за спины Эммы кивает Франческа, сдержанная, серьезная. Она всегда была самой веселой из них троих, все завидовали ее красоте. Но теперь она словно погасла. Раннее вдовство наложило свою печать, она с трудом выбирается из бездны скорби еще и потому, что многие относятся к ней как к женщине глубоко несчастной.

Франка отгоняет эти мысли, открывает стеклянную дверь в сад.

– Идемте. Я приготовила чай в саду. – Голос ее звучит с напускной веселостью. Сестры недоуменно переглядываются.

– Но… мы бы хотели поздороваться с твоей свекровью, – говорит Франческа.

– Потом, не будем ей мешать. Она вышивает в гостиной на своей половине. Мы зайдем к ней позже, – торопливо говорит Франка, хватает Эмму за руку и почти тащит ее по дорожке в сад. В последние дни она не только скучает по Иньяцио – ее одолевают беспокойство, неприятные мысли, ей необходимо двигаться.

В саду Винченцино играет с обручем под ленивым присмотром гувернантки. Перед тем как убежать вприпрыжку, мальчик целует руки сестрам с такой серьезностью, что даже Франческа невольно улыбается.

Франка, как в былые времена, садится между кузинами.

– Как ты? – спрашивает Эмма, взяв ее за руку.

– Ребенок шевелится, приходится спать на боку. А ты? Как ты, душа моя? – спрашивает она Франческу.

– Я? Все хорошо, – отвечает та с легким тосканским акцентом.

Франка сжимает ее руку в черной кружевной перчатке.

– По правде говоря, я бы хотела куда-то сходить, но Иньяцио нет, жарко, и пойти мне одной некуда. Свекровь считает, что я могу ходить только в церковь. Скукота!

Эмма улыбается, протягивает руку к ее животу.

– Можно? – нерешительно спрашивает она.

Франка кивает, берет и руку Франчески и кладет их обе на свой живот.

– Как-то вечером я была у Роберта и Софии Уитакер, – продолжает Эмма. – Там болтали о вас, о тебе и Иньяцио.

Франческа бросает на нее гневный взгляд, но Франка улыбается.

– Что же они придумали на этот раз? Что у Иньяцио новая любовница? Я уже слышала, что на «Султанше» есть испанская певичка. – Франка закатывает глаза. – С ума сойти! Неужели так трудно поверить, что он образумился? Он любит меня и скоро станет отцом.

– В основном Роберт рассуждал о том, как ловко Иньяцио добился продления концессии, а Джузеппе Монрой осыпа́л его похвалами, – говорит Франческа. – И, конечно, сплетничали, не без этого. Вечеринки без пересудов были бы скучны. Но ты лучше меня знаешь, что это просто дым.

Франка кивает, внезапно став серьезной.

– Да, обычно я не обращаю на сплетни внимания. Но, – она понижает голос, – иногда у меня возникает чувство, что я должна контролировать каждый свой шаг и отчитываться не только перед мужем или свекровью, но перед целым городом.

– Учитывая ваше положение, это неизбежно, – вздыхает Франческа. – Главное, что тебе не в чем себя упрекнуть. Ты всегда вела себя образцово.

– Но если ты беременна и хочешь потанцевать с мужем, тебя непременно осудят, – бормочет Франческа.

– Как говорила моя гувернантка, зависть разъедает завистников, как ржавчина железо, – добавляет Эмма.

Франка поворачивает голову и смотрит на вольер.

– Должна вам признаться, я очень разозлилась, что Иньяцио уехал без меня. С другой стороны, я должна заботиться о себе. Не дай бог…

Эмма замахала руками, отгоняя эти мысли, а Франческа обняла Франку за плечи и поцеловала ее.

– Даже не думай об этом, дорогая. И всегда помни, что мужчинам нужна свобода… или хотя бы иллюзия свободы. Тогда они возвращаются домой счастливее, чем прежде. – И по ее лицу пробегает озорная улыбка, впервые за многие месяцы.

Франка улыбается ей, соглашаясь с подругой. Она наливает кузинам чай со льдом, предлагает им печенье. Они смеются и шутят, как в детстве.

И все же мысли не дают Франке покоя. Почему Иньяцио все-таки уехал? Даже мать пыталась отговорить его: не дело это – оставлять жену одну в таком положении. И пусть с концессиями все улажено, нельзя пренебрегать делами.

Так почему?

Джованна смотрит, как Франка с кузинами удаляется от дома по дорожке сада. Она слышала, как подъехал экипаж, слышала голоса, которые становились все слабее.

Ей было бы приятно, если бы они зашли поприветствовать ее, но невестка утащила их прочь. Да, если бы они пришли прямо к ней, она не позволила бы им сидеть в саду в такую жару.

Джованна тарабанит пальцами по подоконнику, и донна Чичча поднимает на нее глаза.

– Что такое? – спрашивает она, делая стежок.

– Мой сын, ему не следовало уезжать, – бормочет Джованна. – Кругом неспокойно. Рабочие того и гляди опять станут бастовать…

Конечно, она мало понимает в делах и в политике – не женское это дело, да и Иньяцио всегда говорит, что не о чем беспокоиться. Мол, их рабочие протестовать не будут, и даже эти их Союзы трудящихся, которые пару месяцев назад провели в Палермо конгресс – конгресс! тоже мне, депутаты! – долго не просуществуют. Но Джованна читает «Джорнале ди Сичилия», как и тогда, когда был жив ее Иньяцио, а новости там тревожные. Пишут об этой запутанной истории с банками, которые разорились, потому что у них кончились деньги… по крайней мере, она так поняла. Иньяцио на это смеясь сказал, что «Кредито Мобильяре» и Банк Флорио – независимые банки, им ничто не угрожает.

Ее беспокоит не только ситуация в Палермо.

Она смотрит в сад, слышит женские голоса, принесенные порывом ветра, видит радостного бегущего Винченцино. Надо признать, Франка ведет себя как примерная жена, хорошо ест, много отдыхает. А вот Иньяцио…

Беспокойство змеей ползет по ее худым ногам, обвивается вокруг талии. Джованна трет лицо руками, разглаживая морщины, которые стали глубже после смерти мужа.

Джованна не замечает, как к ней подходит донна Чичча. Та постарела, ее волосы стали совсем седыми, а лицо, и без того всегда строгое, кажется теперь высеченным из камня.

– Не изводите себя, все в руках Божьих. Неисповедимы пути Господни. Они любят друг друга, и поверьте мне, Иньяцидду не будет делать глупостей.

Донна Чичча может не объяснять, что за глупости она имеет в виду: страсть Иньяцио к женскому полу хорошо известна, он никогда ее не скрывал. Конечно, он женился и, кажется, искренне любит Франку. Но изменился ли он? Или это эйфория первых месяцев брака?

Джованна качает головой, донна Чичча вздыхает и разводит руками, как бы говоря: «Ничего не поделать».

Она тоже любит Иньяцио, на ее глазах он родился, рос, становился взрослым. Мать его баловала, берегла, защищала, он привык к заботе и вниманию.

Но можно ли винить в этом Джованну? Смерть Винченцино стала для нее ударом, от которого она так и не смогла оправиться. Оставшись наедине со своим горем, она всю любовь и заботу отдала Иньяцидду. Ее сын со временем превратился в красивого высокомерного юношу. А после смерти отца еще и безмерно богатого.

Иньяцио привык во всем быть первым. В жизни, в делах, в отношениях с женщинами. Но он скоро станет отцом. Что-то будет дальше? – размышляет донна Чичча, возвращаясь к пяльцам.

Когда Джованна сказала ей, что Иньяцио хочет встретиться с семейством Якона ди Сан-Джулиано в Тоскане, «чтобы объявить о помолвке», донна Чичча почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Иньяцио казался ей еще незрелым, слишком молодым, чтобы вступать в брак. Поэтому, поразмыслив, она решила спросить у духов предков, что ждет этот брак. Люди говорят, что, если к ним обратится человек с чистой душой, без дурных намерений, они дадут ответ и не солгут. Конечно, Джованна всегда была против этих «предрассудков».

И вот однажды летней ночью донна Чичча через сад вышла за ворота виллы и направилась на дорогу, к перекрестку, потому что там, как и на всех перекрестках, встречаются добро и зло, жизнь и смерть, Бог и дьявол. Она прошла мимо дозорного, но тот лишь кивнул ей. Дул резкий, порывистый ветер, и она накинула на голову шаль, чтобы защитить волосы от летевшего песка и листьев. Дойдя до перекрестка, она осенила себя крестным знамением, прочитала Отче наш и Аве Мария, чтобы не прогневить Господа, ведь она хотела поинтересоваться у духов предков о людях живых.

– Души умерших предков, трех повешенных, трех зарезанных, трех утонувших… – зашептала она, потому что эти слова никто не должен был слышать.

И стала ждать. И ответ пришел.

Сначала ей показалось, что она слышит звон колокола, но откуда он доносится, она понять не могла. Потом на одной из улиц появились три кошки. Три самки, судя по их окрасу. Они пересекли перекресток, затем остановились и посмотрели на нее гордо и с безразличием, как умеют только дикие кошки.

Тогда донна Чичча поняла: брак – да, но еще и женщины, много женщин, которые станут помехой. Она побрела назад, опустив голову, безразличная к ветру, который путал ее волосы. Подумав немного, она решила ничего не говорить Джованне.

Потом у донны Чиччи возникло еще одно искушение – снова расспросить духов предков о судьбе ребенка, ожидающего появления на свет, но что-то ее удержало.

Она смотрит на Джованну. Она любит ее как собственную дочь, в каком-то смысле так оно и есть. Ей не было и двадцати лет, когда ее приставили к ней. Сейчас Джованне пятьдесят, а ей семьдесят. Жизнь ее подходит к концу, но она боится не за себя: она знает, что, когда ее не станет, Джованне придется одной встречать невзгоды, которые выпадут на ее долю. Вот о чем сокрушается ее сердце.

На вилле в Оливуцце суматоха: Иньяцио вернулся. Повсюду чемоданы, ящики, сундуки, а еще шкуры животных, которые украсят стены или превратятся в ковры; шкура тигра, например, украсит кают-компанию яхты «Султанша». Стоит июльская жара, запах от шкур животных вызывают у Франки сильную тошноту – она на шестом месяце, и Джованна распоряжается немедленно их убрать.

Иньяцио вернулся из путешествия посвежевшим, полным сил: он ходит по дому, вверх-вниз по лестнице, напевает. За ним едва поспевает Саро, новый камердинер, который занял место Нанни. Иньяцио раздает указания, куда поставить коробки и чемоданы; время от времени он подходит к сидящей в гостиной Франке и целует ее в лоб. Из чемоданов появляются статуэтки, резные деревянные шкатулки, Иньяцио показывает безделушки жене, рассказывая, где и как их купил. Глаза у Франки светятся радостью, она счастлива, что муж снова рядом, разглядывает странные предметы, вдыхая пряный запах дерева.

Ближе к вечеру Иньяцио берет соломенную шляпу и со вздохом говорит:

– Нужно заскочить в контору.

Франка кивает:

– Возвращайся скорее, милый. Хочу послушать о твоей поездке, – говорит она, целуя его.

На пороге стоит Джованна и строго смотрит на Иньяцио, скрестив руки на груди. Она видела, что у ворот остановилась карета Ромуальдо Тригоны, и поняла истинные намерения сына.

– Разве ты не хотел заехать в контору? – с упреком спрашивает она.

Не замедляя шага, Иньяцио лишь машет рукой.

– Конечно, заеду, maman. Только завтра. Ничего не случится. А сейчас меня ждет Ромуальдо, – объясняет он и уходит на встречу с друзьями, которые ждут от него рассказа об африканских приключениях, а ему не терпится узнать, что произошло в Палермо в его отсутствие.

Джованна лишь озадаченно качает головой. Ее муж поспешил бы на пьяцца Марина и не вернулся бы домой, пока не проверил бы каждый журнал, каждую сделку. А вот сын… Что тут поделаешь, Иньяцидду совсем другой. Опустив голову, Джованна идет к себе. Сверху доносится грохот передвигаемых сундуков и звук торопливых шагов. Джованна поднимает глаза к потолку, вздыхает. Бросить жену и бежать к друзьям – плохой знак.

В спальне Иньяцио тесно от обилия сундуков и чемоданов. Обувь, сорочки и галстуки свалены как попало. Саро бросает грязное белье в большую корзину, которая уже настолько переполнена, что Диодата умоляет его остановиться, иначе она не сможет отнести ее в прачечную. Саро отходит в сторону, а Диодата, взвалив корзину на спину, идет к двери, но спотыкается о складку ковра и падает на пол.

– Боже мой, вот незадача! Тебе больно? – Франка и Саро бросаются к горничной. Диодата, красная от смущения, что-то бормочет в свое оправдание, а камердинер собирает разбросанные сорочки.

И вдруг среди белых сорочек мелькает что-то розовое.

Это что-то замечает Франка, и камердинер тоже. Он пытается прикрыть яркое пятно, наступает на него ногой, но тщетно: кончик торчит из-под ботинка.

Кружево.

Франка не сразу понимает, что это. В животе у нее странно похолодело, на секунду перехватило дыхание.

– Отойди-ка, – велит она.

Саро вынужден отступить в сторону.

Франка наклоняется, берет вещь в руки.

Розовый. Шелковый. Прозрачный подъюбник. Ткань, которая больше открывает, чем скрывает. Без сомнений, ее владелица из тех женщины, которые выставляют свои прелести напоказ. И этот запах… Тубероза. Он вызывает у нее отвращение, голова кружится.

Ее качает. Позади нее испуганная Диодата закрывает лицо руками. Саро подвигает кресло, чтобы усадить госпожу, а Франку трясет, как в ознобе.

– Что-то случилось на таможне, донна Франка, – спешит заверить ее камердинер.

Он пытается забрать у нее опасный предмет, но она крепко сжимает ткань в кулаке и смотрит на Саро с изумлением.

– На таможне они открыли все чемоданы, вывалили все вещи, вот почему среди рубашек дона Иньяцио оказалось женское белье. – Саро тянет руку за вещью.

Франка поднимает глаза, смотрит на него и качает головой. Она хотела бы уцепиться за это, как за спасительную соломинку, но не может.

Предчувствие.

Голоса в ее голове как демоны. Голос отца, который всегда был против Иньяцио. Голоса Франчески и Эммы, тихие, но ясные. Голос свекрови, прерываемый тяжелыми вздохами. А затем и целый хор Палермо: шепот сплетниц, прячущихся за своими веерами, матрон, бросающих на нее жалостливые взгляды, насмешливые – молодых дам с дерзким взором; вкрадчивые – мужчин, которые улыбаются ей и подталкивают друг друга локтями, проходя мимо. Голоса высокие, резкие, но все они рассказывают одну историю.

Франка рассматривает подъюбник, который сжимает в руках. У нее никогда не было таких вещей: как у кокотки, порочной женщины, сказала бы ее мать. Она всегда думала, что для Иньяцио достаточно ее красоты и любви. И вот…

Она переводит взгляд на свой живот, который теперь кажется огромным. Руки распухли, лицо округлилось. Она чувствует себя страшной, деформированной. Все прекрасное, что принесла ей беременность, теперь кажется ей признаком необратимых изменений.

Значит, Иньяцио тоже видит меня такой, значит…

И она, забыв, что рядом слуги, закрывает лицо руками и плачет.

– Вон. Вон отсюда! – кричит она срывающимся голосом, не похожим на ее собственный.

Когда Саро и Диодата молча уходят, Франка долго, навзрыд плачет, потрясенная открытием. Ей требуется время, чтобы успокоиться. Потом она со злостью вытирает слезы и, не выпуская из рук розовый шелк, садится в кресло, выпрямляет спину и, плотно сжав губы, смотрит на дверь в ожидании. Она должна знать. Она имеет право.

Там и находит ее Иньяцио, когда возвращается поздно ночью. Он входит в свою спальню, насвистывая, видит, что там все еще царит беспорядок, и задается вопросом – почему. Затем он видит жену, улыбается, идет к ней.

– Франка, любовь моя, что ты здесь делаешь? Тебе нехорошо? И что это за бардак? Я просил Саро, чтобы…

Она просто протягивает руку, в которой сжимает подъюбник.

– Вот это. Чье это?

Иньяцио бледнеет.

– Я не знаю… что это?

– Женские штучки! – кричит Франка, ее голос дрожит. Она рывком встает с кресла. – Это было среди твоих грязных сорочек! Как оно там оказалось, а?

– Но… это какое-то недоразумение. Успокойся, – говорит Иньяцио и отступает назад. – Наверняка в отеле что-то перепутали, или горничная перепутала и положила мне твое белье.

– Что? У меня не было таких вещей с тех пор, как… с тех пор, как… – Голос Франки дрожит.

– Синьора Франка, прошу вас! Я же объяснил вам, путаница на таможне… – настаивает подошедший Саро.

– Ну да, так все и было! – вторит ему Иньяцио. – Они открывали багаж, все выкидывали из чемоданов, была неразбериха.

– Я тебе не верю, – говорит Франка. Ее голос снова дрожит. Она вот-вот расплачется. – Ты… ты… – Она снова протягивает мужу розовую ткань, но теперь ее рука дрожит.

И вдруг она замечает.

Взгляд, которым обменялись Саро и Иньяцио. Взгляд сообщников, лжецов.

Она все понимает.

Розовый шелк падает на пол, Франка поворачивается, хватает с туалетного столика флакон одеколона и бросает в Иньяцио:

– Грязный лжец! Предатель!

Он едва успевает увернуться; флакон падает на пол и разбивается, комната наполняется пряным запахом парфюма. Иньяцио не успевает выпрямиться, как в него летит баночка с бриллиантином и разбивается у ног.

– Что ты делаешь, любовь моя? Ты в своем уме? Успокойся! – Он пытается схватить Франку за руки, но она уворачивается и бьет его в грудь:

– Мерзавец! Как ты мог?

– Ты навредишь ребенку, Франка, успокойся!

– Негодяй! – громко кричит Франка.

Гормоны и гнев завладели ее разумом, к ним добавились страх и стыд. Он изменил ей, и все это знают. Они всегда знали, что он изменял. Унижение невыносимо, ужасно, оно губит все, даже любовь, даже радость материнства.

Стук шагов в коридоре. На пороге стоит Джованна, рядом с ней Винченцино в ночной сорочке.

– Что вы тут делаете, ссоритесь? – весело спрашивает он.

Джованна оставляет мальчика в коридоре, подходит к Франке.

– Что происходит? – спрашивает она низким, строгим голосом.

– Он! – кричит Франка, указывая на мужа. – Он предал меня! Меня, которая носит его ребенка!

Рыдания становятся громче, лицо Франки обезображено гневом. Джованна поворачивается к сыну. Иньяцио хочет что-то сказать, разводит руками, как бы извиняясь, но она останавливает его взглядом, который как пощечина, и говорит:

– Молчи, если не хочешь сделать хуже.

Джованна зовет Саро, который притаился в углу комнаты.

– Иди сюда. Проводи Винченцо в его спальню и оставайся с ним до моего возвращения.

Мальчика уводят, а Франка в слезах падает в кресло. Эти слезы рвут мне сердце, думает Джованна, запирая дверь на ключ. Она тяжело вздыхает, прислонившись спиной к двери. Она знала, что этот момент настанет.

Иньяцио стоит посреди комнаты, руки безвольно висят вдоль тела, он переводит взгляд то на жену, то на мать и всем своим видом показывает, что признает вину и готов понести любое наказание.

Джованна, скрестив руки на груди, пристально смотрит на сына и невестку. С самого начала она чувствовала, что брак Иньяцио и Франки не будет крепким. Они поженились, не представляя себе, что значит терпеть и жертвовать собой ради другого. Они полагали, что «навсегда» означает вместе плыть по широкой и спокойной реке жизни. Когда на самом деле это значит вместе переживать шторма, противостоять ветрам, приливам, обходить мелководье. Все получается, когда оба гребут в одном направлении, смотрят в одну сторону, видят один горизонт.

Она так хотела этого, пожертвовала всем ради идеала любви. Но в конце концов ей пришлось смириться: нередко бывает так, что один любит за обоих. Есть люди, которые не хотят любить или просто не умеют. Она поняла, что любовь может жить, питаемая лишь одним человеком. Поняла, что можно избежать отчаяния, если смириться с ложью. Поняла, что довольствоваться крохами лучше, чем умереть с голоду.

Теперь настал их черед учиться. Понимать, как обходиться тем малым, что их объединяет.

– Мама, скажите ей, что это какая-то ошибка. Клянусь, я никогда бы так не поступил.

– Замолчи!

Пораженный, Иньяцио замирает. Мать никогда не разговаривала с ним в таком тоне. Она всегда была на его стороне, всегда его защищала. Что же происходит?

Джованна наклоняется, брезгливо берет подъюбник двумя пальцами и снова бросает на пол.

– Я всегда подозревала, что вы поженились, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаете. Теперь я в этом уверена.

– Я отдавала себе отчет, maman, – раздраженно отвечает Франка. – А вот он…

– Она устраивает мне сцену из-за ерунды, это просто… – Иньяцио почти кричит.

– Замолчите, вы оба!

Джованна подходит к невестке, берет ее за подбородок.

– Дочь моя, посмотри на меня. Пора тебе понять, что вся тяжесть брака лежит на женских плечах. – Она говорит тихим, ласковым тоном. – Так уж устроено в мире, по крайней мере, пока он не перевернется и мы не наденем брюки. Когда нужно, промолчать, когда нужно, сделать вид, что не замечаешь. Что бы ни случилось, ты его жена. Неважно, что твое сердце обливается кровью: есть кое-что поважнее гордости. Первое – это имя Флорио. А второе – твой сын.

Франка подносит руку к животу, как будто хочет защитить ребенка. Промолчать? Смириться? Страдать молча? Даже ее собственная мать не осмелилась бы сказать ей такое. Ей хочется бунтовать, кричать, что она не позволит попирать свое достоинство, но она поднимает взгляд, смотрит Джованне прямо в глаза и понимает то, что яснее всяких слов.

Джованна говорит не про внешние приличия – она сама всю жизнь прожила с болью, оттого что муж держал ее в стороне от себя, она испытывала унижение, оттого что с ней не считались, как считались бы с мужчиной. Со временем боль притупилась, но не прошла. И Франка чувствует это.

– Я вышла за него замуж, потому что люблю его, maman, вовсе не из-за имени, понимаете? – бормочет Франка, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она выпрямляет спину. – Я хочу уважения, которого заслуживаю.

– Он не сможет дать его тебе, – сухо отвечает Джованна. – Мой сын должен показать всем, что девушки падают к его ногам. Не представляешь, сколько раз отец пытался его образумить. Он любит тебя, это видно, иначе он уже выломал бы дверь и убежал в клуб. Он из тех, кто убегает, – продолжает она, а Иньяцио смотрит на нее, ошеломленный. – Но он здесь, он пытается убедить тебя, что ничего не было, потому что ты – его жена. Но не думай, что он перестанет бегать за юбками, потому что он – твой муж. Он такой, какой есть, ты не в силах изменить его природу.

Иньяцио не может поверить своим ушам. Конечно, Франке полезно напомнить, как она должна себя вести, но он и подумать не мог, что мать такого низкого мнения о нем, что она может так легко сорвать с него маску.

– Нет, нет и еще раз нет! – протестует он, расхаживая по комнате. – Maman, вы повторяете сплетни, которые слышите в городе. Неужели вы им верите? Вы… вы не знаете, что я чувствую… Да и где вам знать? Вы с отцом никогда не любили друг друга. Думаете, я не видел? Не видел, как вы бегали за ним, а он даже не смотрел на вас?

У Джованны перехватывает дыхание, ее бледные щеки розовеют.

– Что ты знаешь обо мне и твоем отце? – Голос у нее хриплый, в нем почти осязаемая горечь. Джованна кладет руку на грудь сына, как будто хочет оттолкнуть его.

В комнате повисает тишина.

– Вы не знаете, что значит прожить с кем-то всю жизнь, – продолжает Джованна. – Вы еще дети, у вас молоко на губах не обсохло. Любовь! – Она смеется, но смех этот – как ножом по стеклу. – Вы говорите «любовь», но не понимаете, что это значит. Вот ты, – Джованна тычет пальцем в грудь сына, – ты ни в чем не знал нужды и ничего не делал, чтобы это заслужить. А она, – продолжает Джованна, указывая на Франку, – эта пигалица выросла под стеклянным колпаком, защищенная от всех и вся. Любовь хороша только в сказках про Орландо и Анджелику, на то они и сказки. А на самом деле любовь – это покаяние и жертва. Ты не способен на отречение, и твоя жена тоже, судя по тому, что она говорит… – Голос Джованны становится тише, теперь она будто бы говорит сама с собой. – Мы с твоим отцом совершили ошибку: не научили тебя, что сначала благо нужно заработать, а потом его сохранить.

Джованна обращается к Франке:

– Ты вышла за него замуж. Он такой, какой есть, и его не переделать. Ты можешь устраивать скандалы, но тогда я первой тебя возненавижу. Или ты станешь сильной и будешь терпеть, потому что он по-своему любит тебя. – Джованна почти шепчет: – Важно только одно. Позволь сказать тебе, как дочери: он всегда должен к тебе возвращаться. Неважно, как и когда. Если хочешь его удержать, он должен знать, что ты всегда простишь. Закрой глаза и уши и, когда он вернется, молчи.

– Простить за все то зло, которое он мне причинил? – Франка тоже говорит почти шепотом. Слезы снова текут по ее лицу. – После того, как я увидела… это? – добавляет она, указывая на пятно розового шелка на полу.

Джованна наклоняется, поднимает подъюбник и прячет его за спиной.

– Его больше нет, – говорит она, неожиданно наклоняется и гладит Франку по голове. – Дочь моя… Ты не знаешь, что значит быть замужем за Флорио. Когда ты это поймешь, то вспомнишь все, что я тебе говорила. А это я немедленно выброшу. Не нужно давать прислуге поводов для сплетен. А ты впредь постарайся не горячиться, – заключает она, кивнув головой в сторону сына.

Иньяцио кивает, бормоча «да, да».

Джованна открывает дверь, выходит из комнаты. Она чувствует себя усталой, измученной, как будто предчувствие, которое сгущалось, как тучи, наконец-то разразилось грозой. Ее страдания возвращаются, чтобы напомнить о себе.

Она идет по коридору. Шелк в ее руках кажется горячим. Ей не терпится избавиться от него, тогда, может быть, вместе с ним уйдут тяжелые воспоминания.

Она любила Иньяцио, своего Иньяцио, слепо, как собака, которая всегда возвращается к хозяину, даже если он ее бьет. И спустя много лет, когда та, другая женщина, возможно, исчезла из его мыслей, он продолжал по-своему любить ее, свою жену, испытывая к ней привязанность, основанную на доверии и участии. Привязанность… но и этого ей было достаточно, она понимала, что Иньяцио не может дать ей ничего другого. Пройдя через боль и слезы, она это поняла.

Остается надеяться, что эти двое тоже что-то поймут о своей судьбе. И примут ее.

Иньяцио, сидя в кабинете отца, просматривает бумаги, накопившиеся за время его отсутствия. Из Марсалы приходят сообщения о том, что урожай будет плохим из-за нашествия виноградной филлоксеры. Он пожимает плечами, хорошо, что пока нет новостей о появлении этого вредителя на виноградниках в окрестностях Трапани, но нужно принять меры предосторожности. Потом читает жалобы от владельцев серных шахт: они просят поспособствовать дальнейшему снижению пошлин. Иньяцио чувствует, как от волнения и нервозности по телу бегут мурашки. Встает, начинает ходить по комнате. Его отец объединил производителей серы и помог им добиться более выгодного налогообложения, но, видимо, этого им недостаточно. Они все равно жалуются на непомерные налоги, на то, что расходы чрезмерно высоки по сравнению с доходами от продажи продукта. Черт бы их побрал…

Иньяцио снова садится за стол, перечитывает бумаги. Нет, итальянский рынок слишком мал для сицилийской серы: возможно, придется сдать в аренду несколько шахт, например, в Раббионе или Боско… Или же обратиться к французам и англичанам. Кстати, англичане разработали более быстрый и дешевый способ производства серы… Надо бы написать Александру Чансу, промышленнику, который получил патент в Великобритании. Возможно, его заинтересует приобретение их производства по выгодной цене.

Слишком много всего нужно учесть, слишком много обращенных к нему вопросов. В который раз Иньяцио удивляется, что отцу удавалось держать все дела под контролем… И тут же говорит себе, что вообще-то ему не в чем себя упрекнуть, он тоже старается работать хорошо. И потом, разве что-то случилось? Ничего серьезного. Он не видит никаких признаков кризиса. Его торговый дом крепок, как дом, построенный на скале, о котором говорится в Евангелии. Более того, у него есть поддержка со стороны «Кредито Мобильяре», с которым заключен взаимовыгодный договор: отделение в Банке Флорио, доля в акциях компании и готовность дать гарантии правительству в том, что компания Иньяцио модернизирует свои суда и купит новые пароходы. Короче говоря, он не на мели.

Конечно, банки еще не оправились от последнего крупного скандала. Начался суд над руководителями «Банка Романа», им предъявлены серьезные обвинения: взяточничество, растраты, махинации с фальшивыми деньгами, незаконное присвоение денежных средств. Поговаривают даже, что у Бернардо Танлонго были найдены векселя за подписью самого короля, которому понадобились деньги на содержание фавориток. Конечно, подобный скандал будет иметь тяжелые последствия, но при чем тут дом Флорио?

Иньяцио снова встает. Он подходит к окну, отодвигает гардины и смотрит на пустынную площадь. Затем резко поворачивается и идет к буфету, где на серебряном подносе стоят бутылки коньяка, арманьяка и бренди, кое-что его собственного производства. Он наливает себе коньяк, смакует его.

Однако беспокойство не ослабевает.

Идиот, говорит он себе и тихонько постукивает ладонью по стене.

Ему следовало быть осторожнее со своими вещами. Но как, черт возьми, женский подъюбник оказался между его сорочками?

Он снова видит ту женщину в холле тунисского отеля. Воспоминание о ней доставляет ему удовольствие: светлые волосы, светлая кожа и холодные голубые глаза, на дне которых сладостные обещания.

Он провел с ней два дня, два безумных дня, они обедали и ужинали в номере, пили шампанское. Он вышел из отеля только один раз, сходил на базар и купил для Франки ожерелье из скрепленных между собой золотых сердец, а для нее – золотой браслет с крупным изумрудом.

Вероятно, когда она переоделась, ее подъюбник оказался среди моих сорочек. В день отъезда я так торопился, что бросил все скопом в чемоданы. Зря я не поручил это Саро. И что же? Почему я должен чувствовать вину за мимолетное приключение? Я даже имени ее не помню.

Иньяцио отпивает еще глоток коньяка. Мало того, что ему приходится нести ответственность за компанию, так еще и жена закатывает истерики. Должна же она понимать, черт возьми, что у него есть свои потребности. Беременные женщины такие хрупкие, будто все они мадонны, размышляет он, кривя губы. А он хочет свободы. Хочет веселиться и делать что вздумается.

Она все равно останется его женой, не так ли? Она – его дом. Королева его сердца. Мать его детей. В конце концов он всегда будет возвращаться к ней. И ей придется его простить.

Иньяцио в костюме-тройке хорошего английского сукна, шелковом галстуке, скрепленном бриллиантовой булавкой, завтракает в столовой с видом на зимний сад на втором этаже виллы в Оливуцце. Ночью шел дождь, и на перилах балюстрады блестят капли воды. Ноябрь стряхнул с себя золото осени и спрятал его под серым покрывалом.

Входит Джованна, закутанная в черную шаль. Она велит камердинеру разжечь огонь в камине и подать ей завтрак: чай с кусочком хлеба. Франки нет. Наверное, еще спит, думает Джованна. И правильно, ведь роды могут начаться со дня на день. Джованна внимательно наблюдала за невесткой в эти дни. Не только за ней, но и за сыном. Он окружил жену вниманием и заботой: дарил цветы, украшения, проводил с ней много времени… Франка была спокойна, в хорошем настроении, но от Джованны не ускользнуло, как она смотрела на Иньяцио: порой грустно, порой строго, почти укоризненно. Ты должна дать ей время, сказала она себе.

Горничная вносит чайник, и вместе с ней входит дворецкий Нино. Он направляется к Иньяцио с подносом, на котором лежит визитная карточка кремового цвета. Когда Иньяцио, увлеченный чтением газеты, наконец ее замечает, сразу хмурится.

– Галлотти? В такой час? – удивляется он. – Хорошо, пусть войдет.

В дверях появляется Доменико Галлотти. У него встревоженный вид, волосы беспорядочно спутаны, галстук повязан небрежно. Иньяцио смотрит на него с недоумением: Галлотти всегда был очень опрятен и отличался сдержанной элегантностью.

– Что случилось, синьор Галлотти? Присаживайтесь. Хотите кофе?

Тот отрицательно качает головой. Иньяцио вдруг кажется, будто вслед за ним с улицы в дом вполз серый туман, рассеялся по углам, наполнил комнату тенями.

– Дон Иньяцио, простите, у меня очень срочные новости и…

Он поворачивается, заметив Джованну, кивает ей в знак приветствия.

– Донна Джованна, простите, я вас не заметил. Доброе утро, – бормочет он и вопросительно смотрит на Иньяцио.

Иньцио машет рукой, как бы говоря: «Моя мать может остаться».

– Садитесь, Галлотти, расскажите, что происходит. Утонул пароход? Случилось землетрясение, пожар? – добавляет он с ироничной улыбкой.

Горничная придвигает стул для управляющего «Генерального пароходства».

Галлотти подают кофе, но он рассеянно смотрит на чашку и проводит рукой по лбу. Это не капли дождя, это капельки пота.

– Нет, дон Иньяцио. Хотя лучше б землетрясение или кораблекрушение…

Иньяцио берет круассан, отрывает кусочек и макает его в кофе.

– В самом деле?

– Да.

Повисает долгая, тяжелая пауза.

Иньяцио внимательно смотрит на управляющего.

– Вчера вечером я встретил Франческо Ла Люмию… Знаете, это один из кассиров в «Кредито Мобильяре», хороший малый. Вырос на моих глазах… Я помог ему устроиться на эту работу, когда умер его отец, мой друг, мы были знакомы с детства. Франческо можно верить, он знает, о чем говорит…

Иньяцио вдруг охватывает волнение, перерастающее в беспокойство.

– Ближе к делу, Галлотти. Что случилось?

– Позвольте, я расскажу вам. Вчера поздно вечером он догнал меня на пьяцца Марина, когда я шел из конторы, и сказал, что есть срочный разговор. Я понял, что должен его выслушать: у парня был такой голос, что я испугался. Мне подумалось, что он попал в какую-то передрягу и нуждается в помощи. Мы вернулись в контору, я предупредил сторожа, что сам потом закрою… На Франческо было страшно смотреть, поверьте. Как только мы вошли в мой кабинет, он разрыдался. Он сказал мне, что… что… – Галлотти вытирает рукой лоб, его пальцы дрожат.

– Святая Мадонна, вы как будто роман пересказываете. Что случилось? – Иньяцио нервно отодвигает чашку, крошки от круассана падают на пол.

Галлотти закрывает лицо руками.

– К концу месяца «Кредито Мобильяре» закроет все свои отделения. В ближайшие дни он объявит о банкротстве.

От удивления Иньяцио не может вымолвить ни слова.

– Как… о банкротстве? – говорит он тихо.

Джованна смотрит то на сына, то на управляющего пароходством. Она ничего не понимает, но напугана. Банкротство? Но при чем здесь они?

– Во всем виноват этот Джачинто Фраскара со своей манией величия! – Галлотти резко вскакивает, срывается на крик. – Он намерен уйти с поста генерального директора банка, он боится. Боится, потому что не знает, как спасти ситуацию. Он вознамерился сделать «Кредито Мобильяре» самым крупным банком. Франческо сказал мне, что, по слухам, они уже давно отказывали в кредитах из-за отсутствия денег, но никто и не предполагал, что ситуация настолько безнадежная. Фраскара просил помощи у всех, от Джолитти до Гальярдо, министра финансов, и даже пытался привлечь Национальный банк… Но проблема в том, что у них больше нет денег! В лучшем случае он добьется введения моратория, не более того.

Иньяцио тоже встает, медленно, словно боясь, что подкосятся ноги, смотрит по сторонам. Он подходит к матери, которая не отрывает от него испуганных глаз, ласково гладит ее по щеке. Идет к окну.

– Я позволил им открыть у нас отделение… – тихо говорит он, его голос дрожит, срывается. – Люди несли свои деньги, потому что, видя вывеску «Кредито Мобильяре», они все равно как будто доверяли свои сбережения Банку Флорио. Я чувствовал, что люди беспокоятся, памятуя о банковском скандале в Риме. Но я не думал, что дело зайдет так далеко. Я был уверен, что мы к этому не причастны… и вот… – Он проводит рукой по лицу. – Люди доверяли нашему имени, имени Флорио. А мы тоже оказались одурачены. Я вложил деньги, наши деньги, в «Кредито Мобильяре», считая его надежным банком…

Тишина, которая следует после его слов, холодна, как зимний ветер. Вот и все, думает Иньяцио.

Словно в ответ его мыслям вдруг налетает ветер, начинается ливень, хлопают двери. Слуги спешат закрыть ставни, но холод уже проник в комнату.

Джованна поворачивается, кивает слугам, чтобы те ушли.

– Теперь люди подумают, что это Флорио присвоили их деньги, и заберут вклады из нашего банка, который ни в чем не виноват. – Голос Джованны звучит в тишине резко, отчетливо. Руки поглаживают скатерть, которую она вышила много лет назад. – Вот что нас ждет.

Галлотти кивает, медленно садится, не сводя с Джованны изумленного взгляда. Никогда бы не подумал, что донна Джованна Флорио разбирается в делах.

Иньяцио расхаживает по комнате, смотрит куда-то невидящим взглядом.

– Я не могу допустить, чтобы наше имя втоптали в грязь из-за этих ненасытных ростовщиков. Я и так поплатился за свое легкомыслие… – Он трет глаза, как будто хочет проснуться от дурного сна. Бьет ладонью по столу, столовое серебро и лиможский фарфор вздрагивают. – Мне говорили, что не стоит слишком доверять им, что это недальновидно с моей стороны, но откуда мне было знать? Откуда я мог знать?

Галлотти смотрит на него и качает головой. «Очевидно, все знали это, кроме вас», – хочет ответить он, но не может. Все равно от этого никакого толку.

Иньяцио закрывает лицо руками.

– Что, что нам делать? – спрашивает он.

В ответ лишь тишина, нарушаемая только треском дров в камине и шумом дождя за окном.

Джованна тяжело дышит, Иньяцио тоже чувствует, что ему как будто не хватает воздуха.

Галлотти встает, с шумом отодвигая стул. Приглаживает волосы.

– Дон Иньяцио, если позволите, я бы поговорил кое с кем, эти люди помогут нам пролить свет на происходящее, – говорит он, немного смущаясь. – Нужно понять, что мы сможем сделать, сколько времени у нас есть.

Иньяцио поднимает голову, делает знак Галлотти, что тот свободен. У него не хватает сил ответить. Галлотти кивком прощается с Джованной.

Она благодарит его, просит сообщать им новости и, как только за ним закрывается дверь, рывком встает, подходит к сыну и трясет его за плечи.

– Хватит. Не бойся, – говорит она ему строго. – Немедленно отправляйся в Банк Флорио. Поговори со служащими, вместе подсчитайте ущерб. Выясни, есть ли у них перед нами долги и сколько. Все бумаги посмотри сам, сам все проверь. – Она замолкает, наклоняется к нему. – Твой отец сделал бы так, – заключает она. – И перестань сидеть с видом побитой собаки. Мы – Флорио, помни об этом. Только это имеет значение.

Иньяцио тяжело вздыхает. Встает, опираясь о стол. Волнение понемногу проходит, Иньяцио снова овладевает собой.

– Хорошо, мама, – говорит он. – Но если Франка…

Джованна кивает, подбадривая его взглядом.

– Не волнуйся. Я пошлю за тобой.

Когда за сыном закрывается дверь, Джованна опускается в кресло. Она вспоминает своего Иньяцио. Если бы он был жив, такого бы не случилось, она уверена. Ее глаза наполняются слезами. Сейчас, как никогда, она чувствует, как им всем не хватает его внутренней силы, его спокойного, холодного взгляда.

– Как нам быть, душа моя? – спрашивает она, смотря в окно. – Как нам быть?

Банк «Кредито Мобильяре» закрывается 29 ноября 1893 года.

Незадолго до этого Франка разрешается от бремени.

Джованнуцца.

Девочка.

Вконце 1893 года ситуация на Сицилии осложняется: 10 декабря в Джардинелло, городке к юго-западу от Палермо, митинг против повышения налогов обернулся трагедией: было убито одиннадцать человек и еще больше ранено. 25 декабря во время манифестации в Леркара-Фридди погибло еще семь человек. Многочисленные протесты, вспыхивающие по всему острову, жестоко подавляются. 4 января 1894 года, когда число жертв уже превысило тысячу человек, Франческо Криспи вводит на Сицилии чрезвычайное положение, назначает королевским уполномоченным по особым делам генерала Роберто Морра ди Лавриано, бывшего мэра Палермо, и наделяет его широкими полномочиями в военной и гражданской сфере. Репрессии, осуществляемые при участии сорока тысяч солдат, – бесчеловечны. Наспех организованные судебные процессы заканчиваются суровыми приговорами, и, как пишет сам генерал в отчете, в результате борьбы с повстанцами уничтожены «личная свобода, неприкосновенность жилища, свобода прессы, право на собрания и организации». Разумеется, Сицилийские фаши (союзы трудящихся) распались, однако экономические и социальные требования, объединяющие рабочих и поденщиков, крестьян и шахтеров серных рудников, и даже городских служащих и преподавателей, вышли далеко за пределы острова (протесты вспыхивают по всей стране – от Апульи до Эмилии, от Анконы до Брешии; в бунтующей Луниджане арестовано 250 человек) и в определенной мере способствовали образованию Социалистической партии итальянских трудящихся, официально учрежденной в 1893 году (13 января 1895 года она преобразуется в Итальянскую социалистическую партию во главе с секретарем Филиппо Турати).

Именно в той ситуации глубокого социального кризиса министр финансов Сидни Соннино 21 февраля 1894 года заявляет в парламенте о необходимости повышения налогов для преодоления экономических трудностей. Министр встречает решительное сопротивление и в конце концов подает в отставку. Однако Криспи не сдается: 4 июня уходит в отставку его третье правительство, а уже 14 июня вновь созданное приступает к своим обязанностям. Благодаря слухам, распространившимся после неудачной попытки покушения на его жизнь анархистом Паоло Легой (16 июня 1894 года), 20 июля Криспи удается убедить парламентариев принять серию экономических мер, среди которых повышение пошлины на зерно, цены на соль и, главное, увеличение подоходного налога на 20 %.

Правительство Криспи пало 10 марта 1896 года, после разгрома Италии в битве при Адуа (1 марта 1896 года), в которой 14 500 итальянских солдат тщетно пытались противостоять стотысячной армии негуса Менелика II (погибших итальянцев без малого 6000 человек). Либеральный депутат Бернардо Арнабольди Гаццанига так обобщит итоги злополучной африканской кампании: «За двенадцать лет колониальной политики мы умудрились… потратить около пятисот миллионов лир впустую… посеяв нищету и недовольство среди народов» (из выступления в палате депутатов 19 мая 1897 года).

На смену Криспи приходит Антонио Старабба ди Рудини, который останется в кресле премьер-министра до 29 июня 1898 года (при четырех разных правительствах). Из-за значительных расходов, понесенных в ходе колониальной кампании, страна окажется в крайне тяжелой экономической ситуации, которая к тому же усложняется неурожаями (в сентябре и октябре 1896 года были зафиксированы разрушительные наводнения, особенно в Пьемонте и Калабрии), совпавшими с повышением стоимости ввозимого зерна, вследствие чего цены на хлеб выросли с 35 до 60 чентезимо за килограмм. Сильное народное недовольство, в котором проявляется гражданское самосознание (в 1895 году в состав парламента вошли 15 депутатов от партии социалистов, среди которых Леонида Биссолати и Филиппо Турати), выливается в протесты, прокатившиеся по всей Италии, начиная с первых месяцев 1898 года (Флоренция, Анкона, Рим, Фоджа, Неаполь), и забастовки, достигшие своего пика 8 мая в Милане на Дуомской площади. Фьоренцо Бава Беккарис, наделенный всеми полномочиями, с двадцатью тысячами солдат под своим командованием, приказывает открыть огонь по демонстрантам, что приводит к гибели не менее сотни человек. Бава Беккарис арестовывает около двух тысяч человек, закрывает четырнадцать периодических изданий и распускает палату труда. Король присвоит ему звание великого офицера Савойского военного ордена «в знак признания Его выдающихся заслуг в развитии прогресса и государственных институтов».

Несмотря ни на что, народные волнения не прекращаются: 9 мая объявлено чрезвычайное положение в Тоскане и в провинции Неаполь, а 11 мая приходит очередь Комо. После отставки ди Рудини главой правительства король назначает генерала Луиджи Пеллу (29 июня 1898 года), который в феврале 1899 года пытается внести законопроект, предполагающий военизацию железнодорожных и почтовых служащих, жесткое ограничение свобод собраний, в том числе прав на забастовки, и введение цензуры прессы. Противоборство левых настолько яростное, что после длительной серии парламентских стычек Пеллу во второй раз слагает с себя полномочия председателя совета министров (14 мая 1899 года – 24 июня 1900 года). На его место назначают Джузеппе Саракко, центриста, который занимает эту должность вплоть до 15 февраля 1901 года.

4 июня 1899 года Умберто I амнистирует всех осужденных по так называемому делу хлебных бунтов, но это не останавливает анархиста Гаэтано Бреши, который 29 июля 1900 года в Монце убивает короля тремя выстрелами из револьвера, заявив: «Я сделал это, чтобы отомстить за павших и истекающих кровью в Милане… Я замышлял убить не человека, а принцип». Бреши будет приговорен к пожизненному сроку 29 августа и скончается – или покончит с собой – 22 мая 1901 года.

Тридцатилетний Виктор Эммануил III вступит на престол 10 августа 1900 года.

Коньяк – это работа земли, дерева, моря и времени. Как и виски. Как и марсала.

Первого мая 1909 года по указу правительства департамент Шаранта на юго-западе Франции был наконец признан единственной подлинной родиной коньяка, хотя разговоры об этом ходили уже с XVII века. Отныне остальной мир должен был довольствоваться производством «простого» бренди. На богатой кальцием и морскими отложениями земле возделываются такие сорта винограда, как уньи блан, или треббьяно, выведенный во Франции в конце XIX века на месте погибших от филлоксеры виноградников; коломбар с нежными желтыми виноградинами и фоль бланш с плотными гроздьями. Чтобы вино стало коньяком, в нем должно быть не менее девяноста процентов этих трех виноградных сортов, чистых или гибридов. В оставшихся десяти процентах могут содержаться такие сорта, как монтиль, семильон, жюрансон блан, блан раме, селект, совиньон.

Но и это еще не все. Вендеммия, сбор винограда, проходит в определенный период: обычно с октября до первых заморозков. И важная часть всего процесса – бочки. Древесина для бочек заготавливается только из дуба лимузенских лесов и леса Тронсе. Клепки сушат на открытом воздухе, после чего скрепляют, но не гвоздями или клеем, искажающими вкус, а железными обручами. Затем уже готовые бочки прожаривают – то есть обжигают изнутри – долго и осторожно. Но прежде чем перелить туда вино, его дистиллируют строго традиционным способом в шарантском перегонном кубе. Причем дважды, сначала при крепости 25–27°, затем – 70–72°.

Только после этого наступает покой. Иначе и быть не может: для всего, что обладает качеством и ценностью, требуется время. Спокойствие. Терпение. Этих ингредиентов нет в рецепте, но именно они – самые главные. Приходится долго-долго ждать, ибо несовершенно то, что родится раньше своего срока.

Для получения коньяка требуется не менее двух лет выдержки, в иных случаях и пятьдесят, а то и больше. В погребах, пропитанных запахом Атлантики, где испарение происходит медленно и с алкоголем смешиваются ароматы дерева и соли, коньяк вбирает в себя характерный вкус ванили, табака, корицы и сухофруктов и приобретает янтарный цвет и шелковистую консистенцию. Конечно с каждым последующим годом его объем уменьшается на три-пять процентов. Но французы знают, что это part des anges, «доля ангелов». Опять же, в погребе есть специальное место, так называемый Парадиз, где хранятся оплетенные лозой бутыли с коньяком пятидесятилетней выдержки и более.

Девочка. Увы.

Улыбка Иньяцио погасла, как только повивальная бабка известила его об этом. Он ответил на поздравления и комплименты лишь кивком. Чуть позже Диодата открыла дверь спальни Франки, впустила его и вложила ему в руки новорожденное дитя с багровым от крика личиком, закутанное в одеяльце, защищающее от ноябрьского холода.

Франка лежала на кровати с закрытыми глазами и сложенными на животе руками. Роды были затяжными.

Он подошел. Услышав его шаги, она открыла глаза.

– Девочка. Я сожалею.

При этих словах, произнесенных печальным тоном, волна нежности захлестнула Иньяцио. Он присел рядом и поцеловал ее в лоб.

– Наша дочь Джованна, – ответил он, вручая ей малышку. Теперь они – семья, а не просто пара, которая пыталась наладить гармонию.

Спустя три месяца Джовануцца вошла в его сердце. Франка была и будет его королевой, а Джовануцца – принцессой.

Мальчик обязательно появится. Это лишь вопрос времени. Дому Флорио нужен наследник. Доктор сказал, что очень скоро он сможет снова посещать спальню жены, и это одна из немногих хороших новостей за последнее время.

Так оно и есть. Январь 1894 года выдался сложным. Мало было праздников, не считая семейных, мало возможностей повеселиться. Приходилось сидеть дома взаперти, в окружении надежной охраны, дабы никто не трогал добропорядочных людей.

В Палермо теперь небезопасно.

В первые дни наступившего года на острове объявили чрезвычайное положение. Из-за беспорядков, устроенных фаши, организациями, состоящими из сельских батраков и рабочих, мужчин и женщин, недовольных в равной мере и тяжелыми налогами, и унижением, с которыми им часто приходится мириться. Переходящие, как вирус, от одних к другим, протесты охватили не только города, но и деревни. И превратились в самые настоящие бунты. В Пьетраперции, Спаккафорно, Салеми, Кампобелло-ди-Мадзаре, Мадзара-дель-Валло, Мизильмери, Кастельветрано, Трапани и Санта-Нинфе люди сожгли заставы, с оружием в руках захватили общественные учреждения и тюрьмы, освободив заключенных.

На острове творились такие бесчинства, что для наведения порядка впору было вводить войска. Эти из Пьемонте, как называли их старики, собрались под командованием генерала Морра ди Лавриано, наделенного всеми полномочиями, наставили ружья и стреляли во всех, не щадя даже женщин. Ничего не сделали, чтобы остановить тех, кто притеснял крестьян и рабочих, доведя их до голода и отчаяния. Напротив, во время каждого протеста были убитые, раненые и арестованные. Последних отдавали под суд. Разочарования следовали одно за другим даже теперь, когда после скандала с римским банком на смену Джолитти пришло правительство под руководством Криспи, сицилийца и бывшего гарибальдийца.

На острове воцарилось тягостное спокойствие, продиктованное страхом арестов и жесточайших приговоров. Права донна Чичча, когда ворчит, что, мол, ихним нельзя было верить и что теперь, получается, они снова живут как при Бурбонах.

Вечер. Слабый свет освещает комнаты и сад. Теплые блики играют в бокале с коньяком, который Иньяцио держал в руках еще несколько мгновений назад. Его терпкий, слабый медвяной аромат заполняет комнату.

В дверь стучат.

– Входите! – Иньяцио отрывается от изучения характеристик «Британии», одномачтовой парусной яхты принца Уэльского, которую достраивают сейчас на верфи в Глазго и против которой его «Валькирия» будет соревноваться в июньской регате «Ченнел».

В приоткрывшуюся дверь просовывается голова Франки:

– Ты готов?

– Нет еще, дорогая. Как там Джовануцца? – спрашивает он, откладывая в сторону бумаги. – Я слышал днем, моя деточка долго плакала. Что случилось?

– Кормилица сказала, что у нее были ужасные колики. Она долго разминала ей животик.

Мысль о мягком, вкусно пахнущем тельце ребенка заполнила ее нежностью, о которой Франка в себе не подозревала. Претерпев такие муки при родах, она боялась, что в ней разовьется чувство неприязни к дочери: слишком сильными были боли, слишком трудно шло восстановление. Но нет, малышка покорила ее одним лишь взглядом, Франка полюбила ее горячей, всеобъемлющей любовью, которая защищала их обеих от внешнего мира и всех его бед.

Франка подходит к Иньяцио. После рождения Джовануцци ее тело стало как будто еще более соблазнительным. Иньяцио не может устоять: обнимает ее, целует в шею.

– Богиня моя, – шепчет он, прикасаясь губами к ее шее.

Франка, смеясь, позволяет ему ласкать себя, даже если Диодата не менее двух часов потратила на ее прическу. Иньяцио слишком напряжен последнее время, а она чувствует, что не может дать ему того утешения, в котором он нуждается. И не хочет, чтобы он искал его в объятиях другой.

Конечно, этот скандал с римским банком наделал столько шума. Целыми днями в его домашний кабинет сплошным потоком шли мужчины с суровыми лицами, и Иньяцио проводил гораздо больше времени, чем обычно, на пьяцца Марина. Франка даже слышала, что после закрытия «Кредито Мобильяре» Иньяцио пришлось выплатить клиентам пять миллионов[17], сумму, которая казалась ей одновременно и огромной, и очень маленькой. Да что она в этом понимала! Счета от парикмахера и портнихи раньше приходили ее матери, а теперь Иньяцио… Она пробовала было поинтересоваться, но Иньяцио и Джованна быстро покончили с ее расспросами, отделавшись общими фразами, смысл которых сводился к одному: «Не волнуйся».

– Нам обязательно надо идти? Может, поднимемся к тебе? – спрашивает он, уткнувшись лицом в ее волосы. Потом просовывает руки к ней под пеньюар, ласкает грудь.

Франка отстраняется и со смехом легонько отталкивает его.

– Никогда не думала, что мне придется уговаривать мужа пойти в театр и на прием! – Прикрывает пеньюар, бросая на него взгляд. – Мне нужно закончить туалет… и тебе тоже.

Иньяцио улыбается.

– Поговорим об этом, когда вернемся, – говорит он ей и отпускает только после поцелуя в запястье.

Днем 4 марта 1894 года экипаж семьи Ланца ди Трабиа останавливается перед входом на виллу в Оливуцце. Из экипажа выходит Пьетро, затем Джулия и, наконец, мужчина с темными волнистыми волосами, широким лбом, живым взглядом и густыми усами. Их встречает мажордом, приглашает подняться по мраморной лестнице, украшенной цветами. Наверху уже ждет Франка. Как только Джулия и Пьетро поднимаются, она протягивает навстречу руки, обменивается с ними поцелуями и приглашает пройти в зимний сад. После чего с улыбкой обращается к мужчине:

– Добро пожаловать, маэстро. Ваше присутствие делает нам честь. – И склоняется в реверансе. – Прошу вас, проходите. Наши гости вас заждались.

Джакомо Пуччини следует за ней, бросая украдкой взгляды на прекрасную фигуру хозяйки дома. Он прибыл в Палермо представить свою оперу «Манон Леско», премьера которой состоялась месяцем раньше в Турине. И город оказал ему самый радушный прием: аплодисменты во время спектакля, постоянные вызовы автора и певцов на авансцену и бурные овации в финале, от которых сотрясался весь Театр Политеама. Франка и Иньяцио познакомились с Пуччини накануне вечером за ужином, устроенном в его честь в палаццо Бутера, и пригласили его к себе на чай – отпраздновать триумф.

Франка замедляет шаг и равняется с гостем.

– Знаете, маэстро, ваша опера «Манон» трогает за душу. Вчера у меня не было смелости признаться вам в этом, но я обливалась горячими слезами.

Пуччини, кажется, смущен. Комплимент, прозвучавший с таким чувством, взволновал его. Он останавливается, берет руку Франки, целует.

– Ваши слова, синьора, стоят дороже всех вчерашних аплодисментов. Я тронут и польщен! – восклицает он.

Франка задумывается, затем произносит на одном дыхании:

– И почему великая музыка заставляет так страдать?!

Распахнув большие темные глаза и склонившись к уху Франки, Пуччини шепчет:

– Потому что она начинается там, где кончаются слова. Как и красота… Уверен, вы понимаете, что я имею в виду.

И снова целует ей руку.

Франка краснеет, улыбается и, взяв Пуччини под руку, продолжает путь в зимний сад.

– Иньяцио!

Нет, ему не показалось, что Джованна негромко, но отчетливо его окликнула.

Она тоже наблюдала эту сцену: целых два раза Пуччини склонился над рукой Франки для поцелуя и даже прошептал ей что-то на ухо. Естественно, такая задушевность привела в ярость Иньяцио, ожидавшего гостя у входа в зимний сад. Она слишком хорошо его знает: ревнивый собственник, и не важно, что он сам не верен жене, – подобно избалованному ребенку, он не привык ни с кем делиться своими игрушками.

Франка и Пуччини уже подошли, и Иньяцио выдавливает из себя улыбку.

– Добро пожаловать, маэстро! – приветствует он его несколько резко. Затем приглашает композитора подойти к Джованне, которая вместе с донной Чиччей занимает беседой компанию пожилых женщин в черном.

Именно Джованна позаботилась об организации этого дневного приема: подобрала цветы, скатерти для стола, серебро, чашки, решила, какие подать чайные смеси в деревянных коробках и какой десерт следует приготовить. Сервировка стола безукоризненна, как на картинке. Она до сих пор мне не доверяет, думает Франка, оглядываясь вокруг.

Чей-то смех отвлекает ее от этих мыслей. Неподражаемая Тина Скалиа Уитакер, жена Джозефа Исаака Уитакера, которого все зовут просто Пип, племянника того самого Бена Ингэма, сыгравшего ключевую роль в жизни Винченцо Флорио, дедушки Иньяцио. Пип и Тина – вероятно, самая заметная пара в Палермо, однако более не похожих друг на друга людей трудно себе представить: пока муж, продолжая семейную традицию, занимается производством и торговлей марсалы, при этом находя время для своего увлечения археологией и орнитологией, Тина, дочь гарибальдийского генерала, образованная и умная женщина, ведет насыщенную светскую жизнь, каждый участник которой становится объектом ее колкостей и сарказма.

Франка оборачивается к женщинам из семьи Уитакер, беседующим на смеси английского и сицилийского, и натыкается на взгляд Тины. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и Франка читает в глазах Тины сочувствие и насмешку. Она знает, что Тина считает ее пустоголовой красоткой, нарядной куклой, выставленной напоказ, не более. Франка сжимает губы, поправляет колье из топазов и жемчуга, словно набираясь сил, и ограничивается приветственным кивком.

Ее отвлекает мужской голос. Голос Иньяцио.

– Театр Политеама роскошен, но акустика там не безупречна, – говорит он Пуччини и гостям. – Предвкушаю скорое открытие Театра Массимо. Говорю это не без гордости, все-таки кровля сего здания – работа нашего семейного литейного цеха.

– А я благодарю покровителя искусств, создающего оперный храм в Палермо… и его литейный цех! – восклицает Пуччини, вызывая смех у всех присутствующих.

Паузу, которая за этим следует, прерывает молодая женщина с серьезным лицом:

– Маэстро… для меня особая честь говорить с вами… Не позволите ли задать вам вопрос?

– Разумеется, – отвечает Пуччини, улыбнувшись.

– Как вы… сочиняете музыку?

– Работа музыканта не похожа ни на какую другую работу, и, главное, она не прерывается ни днем ни ночью, – отвечает Пуччини. – Это больше похоже на… духовное призвание. Даже сейчас, когда я здесь, с вами, в моей голове… в моей душе слагаются, соединяются ноты. Это ручей, который не знает покоя, пока не достигнет реки. К примеру… – Он подходит к роялю, который маленький Винченцо терзает во время уроков музыки дважды в неделю.

Разговоры стихают, чашки ставятся на стол, и даже прислуга замирает на месте.

Посреди всеобщего молчания Франка подходит к инструменту, глядя Пуччини в глаза, как бы подбадривая его.

Пальцы композитора касаются клавиш, и мелодия разом заполняет комнату.

Пуччини играет, поет, и воздух, благоухающий ванилью и чаем, ловит ноты, словно хочет их задержать. Наконец маэстро с раскрасневшимся от волнения лицом останавливается, задержав пальцы на клавишах.

Встает под взрыв аплодисментов и кланяется в сторону Франки.

– Счастлив был сыграть вам фрагмент моей следующей оперы. Вспоминая этот момент, мне будет легче дописать ее до конца.

Франка краснеет, а Иньяцио велит принести шампанского, выпить «за будущий успех маэстро Пуччини, который, как он надеется, вернется в Палермо, и премьера состоится здесь!». Мужчины кивают в знак согласия, а женщины вздыхают, мол, да, музыка и правда божественна.

Но Пуччини после тоста снова подходит к Франке.

– Вы восхитительны. Благодарю вас за такой неожиданный подарок, – произносит она взволнованно.

Вместо ответа Пуччини берет обе ее руки и подносит к губам. Взгляды присутствующих становятся хищными, шепот – язвительным: «Не слишком ли она фамильярничает с этим человеком? Неужели она думает, ей все дозволено?».

– Благодарю вашу семью за то, что открыли мне двери в вашу чудесную обитель, – отвечает он. – И спасибо вам, синьора. Внутри вас горит поразительный свет, драгоценный. Надеюсь, он останется с вами навсегда.

Франка улыбается, но ее глаза на краткий миг увлажняются слезами.

Единственный, кто это замечает, – ее золовка Джулия.

В этот пасмурный день кажется, будто палаццо Бутера, особняк Ланца ди Трабиа, стоит, прислонившись к городской стене, рядом с воротами Порта-Феличе. Здешний зимний сад смотрит на море стального цвета, в котором отражаются серые тучи, столь необычные для начала мая. В воздухе витает аромат сухих листьев, влажной земли и распускающихся цветов. Расположившись в плетеных креслах среди лимонных деревьев и карликовых бананов в горшках, Франка и Джулия могут спокойно поговорить, пока дети Джулии и Винченцо играют поблизости, под присмотром внимательных гувернанток.

– Так что? Зачем ты хотела меня видеть?

Франка сжимает ручку чашки из севрского фарфора, украшенную гербом ди Трабиа. Мысленно спрашивает себя, когда Джулия, эта молодая женщина, посылавшая ей дружеские записки, как только Франка стала частью семьи, успела так измениться, так почерстветь. Но Джулию нельзя осуждать: напряженные отношения со свекровью и смерть малыша Бласко ее ожесточили. Ощутить глубину трагедии Франка может только теперь, когда сама стала матерью.

Где-то рядом, среди деревьев, раздается крик Винченцо, в ответ слышится смех Джузеппе, первенца Джулии. Топот детских ног, стук упавшего мяча. Непривычно осознавать, что эти дети, которым одиннадцать и пять лет соответственно, приходятся друг другу дядей и племянником.

Джулия слегка улыбается, впервые после прихода Франки, затем пристально осмотрит на невестку, как бы приглашая к разговору.

– Мне нужен твой совет, – произносит наконец Франка, – искренний, как от родной сестры.

Золовка удивленно поднимает брови, потом задерживает взгляд на руках Франки. Они дрожат.

Джулия забирает у нее чашку, ставит на стол, откидывается на спинку кресла.

– Почему ты дрожишь? – Она понижает голос: – Ты все еще переживаешь по мелочам, да? Боишься всеобщего осуждения?

Быстро заморгав, Франка удивленно кивает и опускает взгляд на свои пальцы в золотых кольцах.

– Я все думаю, когда же ты поймешь, что надо идти вперед? Пора выбираться из чистилища, в которое ты сама себя посадила.

Франка нервно сцепляет руки на коленях, голос у нее срывается:

– Не считай меня наивной. Иньяцио… Мне всегда казалось, что не я, а он будет в центре пересудов и сплетен. И я научилась не обращать на них внимания: в конце концов, он возвращается ко мне и любит только меня. А оказалось, осуждают именно меня. Я постоянно слышу какие-то замечании и шуточки, когда мы выходим в свет… Вчера вечером, например, у де Сета он до неприличия фривольно вел себя с хозяйкой дома. Я так унизительно себя чувствовала! Дома я тоже как в гостях, могу за весь день не сказать прислуге ни слова, в этом нет нужды: за указаниями все обращаются к твоей матери. Иногда кажется, что и горничные считают меня странной. Твоя мать, что правда, то правда, святая женщина, но она не дает мне и рта раскрыть.

Франка переполняется чувствами, как в половодье река. Из ее груди вырываются рыдания.

– Она всегда найдет в чем меня упрекнуть, и не она одна. Все они, весь город! То тихо говорю, то, наоборот, слишком громко, надеваю не те наряды… не то делаю, неправильно себя веду.

Джулия качает головой, по ее лицу пробегает выражение, которого Франка не понимает. Ее бровь вопросительно приподнимается.

– Ты слишком добрая, дорогая моя Франка. Слишком. Постарайся не обращать внимания на чужие слова, иначе тебя съедят и даже костей не оставят. И мою мать тоже не слушай.

Франка широко раскрывает свои зеленые глаза. Прямые слова Джулии звучат жестко, даже грубо.

– В самом деле? – спрашивает она, всхлипывая.

– Конечно. – Джулия встает, направляется к стеклянным дверям. – Думаешь, я не вижу, в каком ты состоянии?

Она не ждет невестку, и Франке приходится поспешить, чтобы догнать ее.

– Ты теперь донна Франка Флорио. Не смотри на мою овдовевшую мать, которая сейчас только и делает, что заказывает мессы за упокой души моего отца. Ты жена Иньяцио, главы семейства, и должна получать то, на что имеешь право, – первым делом ты вправе требовать уважения. – Она хватает Франку за руки, говорит прямо в лицо. – Когда я вышла замуж, отец внушил мне мысль, что никто никогда не смеет меня унижать. Я должна была уметь защищаться, иначе семья мужа подмяла бы меня под себя. А теперь я то же самое повторяю тебе. – Джулия устремляет на Франку напряженный взгляд. – Я люблю своего брата, но я знаю его: он совсем потерял голову, вокруг него крутится слишком много женщин. Он занят только собой и не понимает, что тебе трудно, что по его милости люди судачат о тебе. Я его знаю, он неплохой, но очень… поверхностный. Ему невдомек, как ты себя чувствуешь, потому что его не волнует, что именно о тебе говорят… Да, родная моя, я тоже знаю, что тебе перемывают косточки.

Джулия берет Франку за подбородок и приподнимает ее побледневшее от стыда лицо. Не обращая внимания на влажные от слез глаза, хватает ее за плечи и встряхивает.

– Послушай меня! Ты сама должна себя защитить. Я прекрасно знаю, что про нас, женщин Флорио, говорят в свете. Что мы проматываем огромное состояние на наряды и драгоценности, что сильными нас делают денежки семьи, а без них мы – пустышки. Что мы бесстыжие и не знаем своего места. – Рука Джулии сжимается в кулак. – Мне безразлично, что про меня говорят, и тебе тоже должно быть все равно. Будешь их слушать – дашь им власть над собой. Жалкие люди, они признаются в собственной зависти! У нас есть все то, чего нет у них, поэтому они и не перестают сплетничать.

Джулия говорит искренне. Беспощадно.

Франка почти ничего не знает о трудностях, с которыми столкнулась золовка. Не представляет, какие унижения терпела Джулия, особенно поначалу, когда свекровь только и делала, что сетовала при всех на ее буржуазное происхождение, и не упускала случая напомнить ей, что их брак с Пьетро был договорным. Что до мужа, то он никогда не вставал на ее защиту и не поддерживал ее. Никак.

Эти годы, однако, научили Джулию не сдаваться, не склонять головы. Они взрастили в ней чувство злости, похожее на то, что всю свою жизнь испытывал ее дед Винченцо. Если ему злость помогала подчинить себе унижавший его город, то Джулии она нужна была, чтобы с нею как с щитом, а затем как с мечом завоевать для себя уважение семьи Ланца ди Трабиа. И теперь, бесспорно, она была хозяйкой в этом доме и в этой семье, что было бы невозможно, если бы она не следовала наставлениям отца, убежденного в том, что ясность ума и самообладание – самые ценные свойства человека. «Слушай голову, а не сердце», – неоднократно повторял он. В глазах мира она представала женщиной высокомерной и грубой, но такой образ она создала намеренно, для самозащиты.

Нет, Франка не может до конца осознать, ценой каких усилий ее золовка стала женщиной решительной, твердой, гордой.

Однако именно это и хочет втолковать ей Джулия: Франка должна завоевать свое место в семье Флорио и в Палермо, потому что другого пути нет. И она сможет сделать это, только если найдет в себе силы и необходимое бесчувствие. Ей следует научиться пренебрегать всем, что заставляет ее страдать. Нужно выстроить защитную стену вокруг души.

Франка смотрит Джулии прямо в глаза, судорожно вытирает слезы со щеки. Размышляет.

Для свекрови быть одной из Флорио означало во всем поддерживать мужа, не давать ни малейшего повода рассердиться или пожаловаться на нее, блистать на светских приемах, быть на высоте при любых обстоятельствах. И если муж ошибался, ее святым долгом было простить его. А для нее Джулия рисует реальность, в которой Иньяцио, по сути, отходит на второй план. Есть только она, Франка, не зависящая – свободная? – от своей роли жены. Прежде всего она должна оставаться самой собой. Должна знать себе цену, ставить себя выше других. Давать отпор. Быть неуязвимой для критики, а если все-таки пропустит удар, то быстро исцелиться.

Франка отпускает руку Джулии, замедляет шаг. Все это так далеко от того, что говорила ей Джованна, от жизненного уклада ее семьи: она всегда была послушной дочерью, верной супругой, а теперь…

– Но я же… хорошо себя вела. Я не возмущалась, не устраивала истерик, когда он… – произносит она с болью в голосе. – Даже когда я узнала, что он мне изменяет, я… Я была хорошей женой, во всяком случае, старалась такой быть.

– Вот в этом и есть ошибка – пытаться всем угодить. Ты не обязана хорошо себя вести. Твоя задача – взять то, что принадлежит тебе по праву, не опасаясь, что тебя осудят. Ты уже не ребенок, чтобы искать одобрения матери. Одного только знатного имени недостаточно. Недостаточно даже родить мужу сына, чтобы завоевать его уважение. И ты не можешь рассчитывать на то, что моя мать по собственной воле вдруг сдаст свои позиции. Она сделает это, когда увидит, что ты доросла до имени, которое носишь, и поверь мне, это будет ни быстро, ни легко. Запомни: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть об этом всю жизнь. – Голос Джулии смягчается, становится ласковым. – В Палермо никто тебе ничего не уступит. – Она кивает в сторону города за стенами палаццо, в направлении виа Кассаро. – В этом городе все, от извозчика до князя, живут только хлебом и завистью. Некоторым легче застрелиться, чем признать себя заурядностью. Когда о тебе злословят, думай о том, что ты Флорио, а они – нет. Если обсуждают твои массивные украшения, подумай, что их драгоценности вполовину дешевле твоих. Если ругают твои наряды, вспомни, что у них нет ни твоей фигуры, ни тем более денег, чтобы носить такие платья. Помни об этом, когда услышишь кривотолки о себе. Всегда держи это в голове и смейся, смейся над ними и их убожеством.

Франка слушает.

Слова Джулии открывают перед ней потайные двери, помогают увидеть мир с другой стороны. Как если бы она впервые посмотрелась в зеркало и обнаружила в себе достоинства, о которых раньше не догадывалась. Перед ней в эту минуту как будто раскрылась жизнь, предлагая бесконечные возможности.

Джулия наблюдает за ней. Как будто читает ее мысли и улыбается. По лицу невестки она видит, что та переживает настоящее озарение, осознает нечто такое, что наконец сделает ее похожей на нее.

– Не бойся. Ты рождена, чтобы стать Флорио. – Она ласково гладит Франку по лицу. – Ты не только красивая, но и умная, и в тебе есть обаяние и грация. В тебе столько силы, что общество не сможет ее не заметить. Не бойся быть самой собой. И запомни: ребенок – это прекрасно, но мальчик – благословение. Тебе нужно как можно скорее снова забеременеть. – Голос становится тише, вкрадчивее. – С мальчиком будет гораздо проще, а ты станешь намного свободнее.

Покидая палаццо Бутера с гувернанткой и маленьким Винченцо, который подскакивает на ходу, все еще возбужденный после игр, Франка испытывает чувство легкости. Смотрит прямо перед собой, не обращая внимания, что небо вот-вот разразится весенним ливнем.

Да. Она была тихой, скромной, терпеливой, покладистой.

Но теперь она должна научиться владеть собой.

Чтобы взять то, что ей принадлежит.

Чтобы стать донной Франкой Флорио.

Мысль настолько новая, что у нее кружится голова.

Она хочет стать самой собой.

Где-то вдалеке гремит гром.

Иньяцио поднимает голову от бумаг, подходит к окну, распахивает его. Сирокко, поднявшийся несколько дней назад, принес с собой серые тучи, наполненные песком, которые нависают над портом Кала и блестящими черными экипажами, двигающимися в сторону набережной Форо-Италико. Мужчины в рединготах, сюртуках для верховой езды, и женщины в платьях из фая, тафты и муслина сходятся в конце виа Кассаро – себя показать и на других посмотреть. Это новый Палермо. В его детских воспоминаниях Палермо – нарядный, благопристойный город. Теперь же он распоясался и обнаглел. Было время, он подглядывал в щели ставней и шушукался в кулуарах. Теперь он пялится на тебя в открытую, готовый позлословить по поводу твоей одежды, экипажа, круга общения. И такая бесцеремонность до глубины души возмущает Иьяцио.

Его взгляд останавливается на прачке, которая несет корзину с кучей белья и тянет за собой босоногого мальчугана. По обеим сторонам улицы все еще стоят лачуги, где ютятся нищие семьи и женщины с потухшими взглядами вечно ждут своих мужей, работающих на фабриках или ушедших в море. Этих людей Палермо предпочитает не видеть, и все. Он сам не хочет их видеть, хотя мать настаивает, чтобы он занялся какой-нибудь благотворительной деятельностью. Да, он хорошо знает, как это важно для престижа семьи. И правда, Флорио организовали столовую для бедняков, и Франка состоит в конгрегации дам Джардинелло и всегда всем помогает, особенно брошенным девушкам… Он, как предприниматель, дает работу и хлеб морякам компании «Генерального пароходства», литейщикам завода «Оретеа», механикам дока. Не говоря уже о многих других, в том числе за пределами Палермо…

Погрузившись в свои мысли, Иньяцио запускает руки в волосы, затем осторожно их убирает, стараясь не растрепать прическу. Любуется собой в отражении оконного стекла: напомаженные усы, гвоздика в петлице, бриллиантовый зажим на аккуратно завязанном галстуке – безупречный образ.

Портят все только эти бумаги на письменном столе, которые надо прочитать и, приняв решение, подписать.

Иногда, когда он остается в кабинете один, ему кажется, он слышит шумы, как будто дом жалуется на мучительную боль. Словно стены за деревянной обшивкой медленно испещряются трещинами. Нелепая мысль, конечно, но ему не по себе.

Иньяцио отходит от окна, оборачивается и смотрит на картину, заказанную отцом у Антонио Лето, на которой изображена винодельня в Марсале. Вода перед зданием зеленоватая, спокойная, свет теплый, бархатный.

Вот этого спокойствия ему сейчас не хватает.

Морю Флорио обязаны своим богатством. С этой мыслью он борется уже несколько недель. От него потребовали радикальной модернизации пассажирских пароходов, таково условие для продления соглашения. Он противился, говорил, что распорядится, откладывал. Однако больше у него нет возможности уклоняться от этого требования.

Но где взять денег? Из-за махинаций «Кредито Мобильяре» – будь он проклят! – Иньяцио был вынужден залезть в денежные депозиты коммерческого дома. Ради спасения имени Флорио он выкупил сберегательные и чековые книжки палермских вкладчиков, заплатив им из собственного кармана и взяв на себя их долги по ценным бумагам. Он предпринял шаги, чтобы подобраться к пассивам «Кредито Мобильяре» и вернуть деньги, помимо части личного капитала, который он вложил, но все тщетно. Да, он сохранил доброе имя семьи, но у него почти не осталось наличности, только ворох никчемных облигаций.

Бумаги, бумаги, бумаги. Только и есть что бумаги.

Выход один: он вынужден просить кредит у Итальянского коммерческого банка, чтобы покрыть текущие расходы. Он, который никогда ничего не просил, должен идти на поклон и выпрашивать. Деньги, доверие, кредит.

И не только. Есть еще кое-что, что его страшно расстраивает, но в чем он никогда никому не признается. Слишком горд, чтобы признаться даже самому себе, какую он совершил ошибку в оценке благонадежности партнера. Многие, начиная с Галлотти и его зятя Пьетро, советовали ему вести себя осмотрительнее и не верить заверениям руководства банка.

А что он?

Иньяцио представил, как бы поступил отец, окажись он в подобной ситуации. Хотя отец никогда бы не попался в подобную ловушку. Не доверился бы слепо другим.

Он чуть ли не с облегчением думает, что отец не узнает о его ошибке, но тут же ощущает горькое разочарование от осознания того, что если бы отец был жив, то отчитал бы его и выставил за дверь.

Невыносимая мысль. Иньяцио ходит по кабинету, перебирает в памяти, кто подтолкнул его к такому решению, кто принимал горячее участие в сделке, – ведь очевидно, что вина не только в нем. И приходит к выводу, что у этой ошибки есть имя и фамилия.

Джованни Лагана.

Джовануцца лопочет, поднимает глазки, смеется. Напротив, сидя на корточках, ее мать протягивает к ней руки. С помощью няни, мадмуазель Кудрэ, малышка делает один шаг, затем другой. Для нее это новый опыт, она очень старается, это видно по ее напряженному взгляду и по тому, как она сжимает губки.

– Иди ко мне, сердечко мое, – подбадривает ее Франка и хлопает в ладоши.

Почувствовав, что малышка сохраняет равновесие, няня отпускает руки. Переваливаясь с ножки на ножку, Джовануцца доходит до матери и смеется, приоткрывая зубки, похожие на маленькие жемчужины.

– Умничка моя! – Франка обнимает ее, покрывает маленькую шейку поцелуями.

– Нельзя сидеть на полу. Это неприлично.

Как привидение, у нее за спиной неожиданно вырастает Джованна.

Непроизвольно Франка прижимает к себе ребенка еще сильнее, глядя на свекровь снизу вверх.

– Я со своей дочерью в ее комнате. Мы играем. Никто на нас не смотрит, – отвечает она невозмутимо.

Джованна переводит взгляд на покрасневшую мадмуазель Кудрэ, которая, еле заметно кивнув, собирается выйти, но Франка просит ее подождать и передает ей в руки Джовануццу.

– Погуляйте с ней, пожалуйста, пусть ребенок подышит свежим воздухом, – говорит она ей по-французски.

– Ты ее балуешь, – произносит Джованна, как только мадмуазель Кудрэ с малышкой выходят. – Девочкам нужна строгость. Больше чем мальчикам.

– Строгость? – восклицает Франка с горькой усмешкой, вставая. – Ваш сын всегда делал то, что хотел, и до сих пор ведет себя как капризный ребенок!

Джованна наклоняет голову, удивленная таким выпадом.

– Что ты имеешь в виду? – отвечает она, раздражаясь.

– Ваш сын, мой муж, – избалованный мальчишка. Он не думает о последствиях своих действий. И не делайте вид, что не знаете, о чем весь Палермо болтает без умолку. С тех пор как в город приехала эта певичка… – Франка морщится, – которая выступает чуть ли не с голой грудью, он каждый день пропадает в варьете «Аламбра», в Форо-Италико. Всегда в первом ряду. А потом ждет ее после выступления.

– А!

И больше ничего.

Франка возмущенно смотрит на свекровь. Та не отводит взгляд.

– Я уже тебе как-то говорила, дочь моя, – отвечает Джованна. – Тебе нужно научиться не обращать внимания на определенные вещи.

– А я и не обращаю. Но это не значит, что он имеет право так себя вести. Так же и у вас нет права вмешиваться в воспитание моей дочери.

Джованна вздрагивает. Она не привыкла, чтобы ей перечили.

– Тебе следует прислушиваться к тем, у кого больше опыта, и как мать, я…

– Мать, которая спокойно смотрит на то, как ее сын нарушает брачное обязательство? Я ни разу не дала повод усомниться в моем уважении к нему и к вашей семье, чтоб вы знали. Но хочу, чтобы моя дочь чувствовала, что ее любят, и с самого начала поняла, как важно отстаивать свое достоинство. А честь имени – уже во вторую очередь.

Джованна ошарашена и не может подобрать слов. Она смотрит на свои морщинистые руки и теребит обручальное кольцо мужа.

– Иной раз достойное имя – это единственное, что позволяет выжить, – бормочет она наконец.

Но Франка уже не слышит ее. Она поспешно выходит, оставив свекровь одну посреди комнаты.

Так и есть, думает Джованна. Имя Флорио – атрибут высокого общественного положения и власти – служило опорой ее браку, было смыслом ее жизни. И таковым оставалось, даже если после смерти Иньяцио внутри нее разверзлась пустота, которую она с трудом заполняла молитвами.

На черное платье падает свет из окна, лишает ее воли. Из парка доносится запах последних цветов и лязг садовых ножниц, обрезающих сухие ветки.

Джованна смотрит на двери, за которыми скрылась Франка.

И думает: тебе еще много чему предстоит научиться, дочь моя.

Франка прислоняет голову к косяку двери, в одной руке она держит ключ, другую положила на грудь, чтобы успокоить сердцебиение. Глубоко дышит.

Из-за открытой двери гардеробной выглядывает Диодата, кивнув:

– Синьора, я нужна вам?

– Нет, спасибо. У меня разболелась голова, и я немного отдохну. Никого ко мне не впускай.

Диодата снова кивает:

– Закрыть двери на балкон?

– Да, пожалуйста.

Оставшись наконец одна, Франка сбрасывает туфли и ложится на кровать, прикрывает глаза рукой. Комната погружена в полумрак. В воздухе витает аромат ее духов. Это ее убежище. Каждый раз, когда кто-то, будь то свекровь, Иньяцио или Палермо, лишает ее спокойствия, ей достаточно зайти в эту комнату, посмотреть на розы на полу и на фрески на потолке, чтобы снова его обрести.

Она не перестает думать о том, что ей сказала Джулия несколько месяцев назад. Что ей нужно набраться сил и поставить себя на первое место. Но как же трудно бороться с теми, кто тебя осуждает, обсуждает, обвиняет. Как же тяжело добиться, чтобы тебя ценили за то, кто ты есть, а не только за то, кем ты предстаешь в глазах света.

Франка погружается в легкий сон, который обволакивает ее, успокаивает и освобождает от тревожных мыслей.

Ее сон, однако, перерывает назойливый шум. Кто-то стучит в дверь.

Она громко вздыхает, переворачивается на другой бок, закрывает голову подушкой.

– Я же сказала меня не беспокоить! – восклицает она.

– Дорогая, это я, Иньяцио. Открой!

Он снова стучит, более настойчиво.

– У меня для тебя сюрприз.

Сюрприз.

Сердце Франки наполняется горечью, от спокойствия, подаренного сном, не остается и следа. Всего лишь год назад при этой фразе она тут же бросилась бы к нему. Но теперь она понимает, что сюрприз – это знак раскаяния, молчаливое признание вины. Таким образом Иньяцио успокаивает совесть: дарит жене драгоценное украшение после того, как изменил ей, удовлетворив прихоть любовницы.

Ей не нужно его раскаяние.

Она встает с постели, идет открывать дверь. Впускает его, не удостоив взгляда. Садится за туалетный столик, вытаскивает шпильки, распускает волосы, расчесывает их.

Иньяцио улыбается ей в зеркале, поглаживая ее шею. Шепчет комплименты и кладет ей на колени кожаный футляр.

– Моей королеве. – Тыльной стороной ладони касается ее щеки. – Открой.

Она вздыхает. Хватает футляр, вертит в пальцах.

– Кто она?

– Что? О чем ты…

Франка перебивает:

– Та певичка, что выступает в «Аламбре» полуголой?

– Боже мой, Франка, как ты можешь такое говорить? – Иньяцио обескуражен. – Я что, не могу сделать подарок жене просто так, без повода? Зачем на меня наговаривать? Тебе это не идет!

Наконец она открывает футляр, видит кольцо с сапфиром-кабошон и бриллиантами. Затем оборачивается и пристально смотрит на Иньяцио.

– Подарок без повода? – спрашивает она ледяным тоном. – Чем больше твои глупости, тем дороже твои подарки, вот где правда. Уже все знают, что ты мне изменил. В очередной раз.

Она борется со слезами. Нет, она не заплачет, не позволит себе.

– Эти распутники из твоего клуба обо всем рассказали своим женам, а они… они передали мне!

Иньяцио делает шаг назад. Его взгляд выражает удивление и досаду.

– И ты слушаешь этих…

– О, не трать время, не отпирайся. Мне известно все до малейших подробностей: о вечерах, проведенных с ней, о тостах в клубе, которые ты поднимал за свою победу. Знаю даже, как ты хвалился приятелям, какая она… уступчивая. От меня ничего не утаили.

Сжимая в руках футляр, она повышает голос:

– И знаешь, что я ответила этим гадюкам после того, как они рассказали мне все это? Что их мужья так хорошо осведомлены, потому что составляли компанию моему!

Иньяцио растерян. Тихо роняет, отвернувшись:

– Ослы и рогоносцы…

Потом снова поворачивается, улыбается, пытается обнять.

Но Франка уворачивается, отталкивает его.

– Сокровище мое, эти женщины занимаются пустой болтовней… Да, я был на нескольких выступлениях, и эта… женщина оказывала мне знаки внимания и дарила улыбки. И больше ничего. – Фыркает: – Многие мужчины завистливы гораздо в большей степени, чем женщины, и придумывают…

– Завистливы? – Франка горько смеется, запрокидывая голову. – Еще бы они тебе не завидовали! Ты укладываешь в постель самых красивых женщин, закидываешь их деньгами… Можно сказать, когда они с тобой, на них, кроме денег, ничего и нет!

– Перестань говорить пошлости! – отбивается Иньяцио.

– Ах, я говорю пошлости? Я? – Франка вскакивает, кидает в мужа кольцо, оно подскакивает на полу. – Мне не нужны подарки, черт побери! Я твоя жена, а не продажная женщина! Убирайся! Убирайся к этой потаскухе, которая ждет тебя, раздвинув ноги!

Иньяцио отходит, подбирает с пола кольцо, потом окидывает взглядом разъяренную Франку.

– С меня хватит! Ты больше доверяешь этим сплетницам, чем собственному мужу, – произносит он негромко, пытаясь придать голосу презрительности. – Я вернусь, когда ты успокоишься.

Франка не двигается, руки опущены, глаза закрыты.

Слышит, как дверь открывается и с силой захлопывается.

Слезы льются по ее покрасневшим щекам. Она плачет и чувствует тяжесть, тревогу в груди, которая разрастается и как будто дышит, точно живая.

Она плачет, но не потому, что он ей изменил. А потому что знает, что простит его. Да, так и будет, и причина не в том, что Джованна советовала прощать его всегда.

Она простит его, потому что любит, любит по-настоящему. И всей душой желает, чтобы ее любовь изменила его, чтобы Иньяцио понял, что никогда не найдет женщину, которая любила бы его так же сильно, как она. Но каждая измена – трещина в сердце, в которую просачиваются разочарование и обида. И тогда Франка плачет еще сильнее и молится, безнадежно молится о том, чтобы эти мучительные чувства не сломили ее.

Наконец быстрым движением она вытирает слезы, поворачивается к зеркалу и смотрит на свое отражение. Не надо было позволять гневу брать верх: сейчас она не в себе и глаза красные. Такая красивая женщина, а лицо искажено злостью.

И что теперь? – спрашивает она себя. Где найти столько сил, чтобы подняться и идти дальше?

Твердые, решительные шаги возвещают о приходе Джованни Лагана в контору к Иньяцио, в отделение «Генерального пароходства» на пьяцца Марина.

Лагана входит с уверенным видом. Не приветствует Иньяцио, который стоит у окна. Нет, он, чуть ли не хлопнув дверью, проходит и без приглашения садится напротив рабочего стола.

– Мне передали, что вы не хотите больше пользоваться моими услугами, – начинает он без предисловий. – Что ж, ваше право. Но не стоило сообщать мне об этом письмом, словно я последний из ваших мужиков с литейного завода. Я этого не заслуживаю, во всяком случае, после всего того, что я сделал для вас и вашей семьи.

У Лагана грозное выражение лица, он не скрывает едва сдерживаемую ярость.

– Я хочу знать почему. Почему вы приняли такое решение? Скажите, прямо глядя мне в глаза.

Иньяцио медленно подходит к столу, садится. Окидывает его в ответ высокомерным взглядом.

– В вас кипит возмущение, а я расстроен. Вы спрашиваете почему. Потому что вы предали доверие мое и моей семьи. Вы гнались за властью и деньгами, а поскольку здесь вы не могли их получить, то искали их у других, выставляя в дурном свете меня и мой торговый дом. Вы добивались этого и когда посоветовали мне довериться банку «Кредито Мобильяре»… Я хорошо помню, как вы убеждали меня в надежности банка, и посмотрите, к чему это привело! Будете отрицать? – Он не дает Лагана времени ответить. – А теперь… Хотите взглянуть на документы, которые мне пришли из Генуи? Письма, написанные вашей рукой! – Тыкает в бежевую папку, одиноко лежащую на столе.

Лагана хватает ее, порывисто открывает, пробегает глазами листы.

– Вы думали, я не узнаю о вашем намерении не проводить модернизацию кораблей, чтобы правительство впоследствии не продлило с нами концессии? – Иньяцио тычет в Лагана пальцем. – Вы не только лицемерный лгун, вы еще и хвастун. Я сам буду решать, проводить модернизацию или нет, я и совет директоров. Вы думали надуть меня, как последнего из дураков? Кем вы себя возомнили?

Лагана, кажется, его не слушает. Роняет листы на стол, встряхивает головой, после чего опускает взгляд на руки: у него толстые пальцы, на коже возрастные пигментные пятна. Иньяцио молчит, ждет, пока его слова произведут эффект. Думает: Лагана понял, что его разоблачили, и сейчас будет просить прощения. Скажет, что невиновен, начнет оправдываться…

Но когда Лагана поднимает глаза, Иньяцио вздрагивает.

Единственное, что выражает его лицо, – отвращение.

– Ваша проблема, дон Иньяцио, в том, что вы верите всему тому, что вам нашептывают люди. Не знаю, по наивности ли это или вы страдаете недостатком ума. Так или иначе, но вы совсем не разбираетесь в делах.

Иньяцио замирает в изумлении.

Из окна доносится скрип колес телег и экипажей по базальтовой мостовой и заполняет тишину комнаты.

– Вы были плохим управляющим, вы предали доверие дома Флорио, а сейчас вы… оскорбляете меня?

В поседевших усах Джованни Лагана твердеет линия губ.

– Да. Вас. Я преданно работал на вашего отца, участвовал во всех его предприятиях, всегда давал ему дельные советы. Моя верность дому Флорио никогда не подвергалась сомнению, вы же обвиняете меня в продажности в угоду нашим конкурентам… на основании чего? Сплетен? Ложных доносов? – Лагана хватает бумаги, комкает их и бросает на пол.

– Вы вели переговоры с нашими соперниками!

Лагана разражается смехом. Мрачным, злым смехом.

– Я понял. Вы – болван! – восклицает он, широко раскрыв глаза от возмущения. – Вы слабый человек, дон Иньяцио. У дома Флорио в кассе не осталось ни гроша, а с пустыми карманами остается только молиться. Вы хоть понимаете, что у вас нет денег, чтобы привести флот в надлежащий вид? Вы должны благодарить меня за то, что я договариваюсь с вашими конкурентами о сокращении убытков, чтобы они не набросились на вас и не сделали из вас отбивную. А вместо этого вы обвиняете меня, того, кто всегда служил вам верой и правдой, кто защищал вас.

Это угроза, думает Иньяцио, сжимая кулаки на подлокотнике кресла, принадлежавшем когда-то отцу. Мошенник хочет напугать меня и… унизить.

Его убежденность в том, что Лагана лжец и манипулятор, лишь укрепляется.

Иньяцио желает выглядеть авторитетно. Ему это необходимо.

– Благодарю вас за все, что вы для нас сделали. Мой отец, будь он жив, тоже поблагодарил бы вас, но, как и я, принял бы суровое решение даже при малейшем сомнении в вашей верности дому Флорио. – Иньяцио сцепляет руки в замок. – Помятуя о ваших заслугах, я все еще отношусь к вам с уважением и предоставляю вам возможность уйти без лишних пререканий, получив щедрый расчет. Сделайте вы первый шаг. Не вынуждайте меня увольнять вас, сообщив всем о причинах, по которым я это делаю.

Лагана бросает на него сочувственный взгляд.

– Вас с вашим отцом роднит только имя. Очень скоро ваше имя потеряет всякое влияние. И вина будет лежать целиком на вас. Не совершайте необдуманных поступков и доверяйте только надежным людям. Это последний совет от меня. Вы не способны ни увидеть, ни понять, какой вред наносите «Генеральному пароходству». Все, что произойдет с домом Флорио, будет результатом ваших решений. – Лагана встает, касается пальцами полей шляпы. – Вы получите мое прошение об отставке завтра же. Я сам не хочу больше на вас работать. Чтобы после стольких лет выставить меня за дверь вот так… Нет, я этого не заслуживаю.

Лагана подается вперед, и на какой-то миг Иньяцио охватывает страх, что он сейчас на него нападет: ярость в глазах как раскаленная лава.

– Но вам придется заплатить мне, и немало, потому что моя работа и моя верность стоят дорого.

Иньяцио не отвечает. Кажется, он слышит, как скрипят стены, словно сдвигаются деревянные панели. А может, это звуки равнодушного Палермо.

Лагана доходит до двери, останавливается на пороге, оборачивается.

– Это еще не конец, синьор Флорио, – произносит он. – Все в жизни имеет свою цену, и неблагодарность в том числе. Придет время, и то, что вы заработали благодаря мне, рассеется как дым.

С силой хлопнув дверью, Лагана уходит.

Все в жизни имеет свою цену. Это так очевидно, раздраженно думает Иньяцио. Может, Лагана хотел выйти сухим из воды? Может, он, Иньяцио, не дорос до своего отца? Это даже не смешно!

В экипаже по дороге домой Иньяцио размышляет над случившимся, не замечая, что солнце уже зашло и резко похолодало. Октябрь принес с собой короткие дни, как будто порывы ветра задумали похитить солнечный свет.

За время, пока открывались ворота виллы в Оливуцце и экипаж поравнялся с большим оливковым деревом, его мысли уже переключились на другое. Ему захотелось смеха, шампанского, музыки, веселой болтовни. Слишком тяжелый был день, чтобы провести вечер дома или где-нибудь в тихом месте. Он спросит у Франки, какие они получили приглашения на сегодня, и выберет из них самое экзотическое.

Иньяцио застает жену в комнате Джовануццы. Вместе с мадемуазель Кудрэ она стоит перед малышкой с серебряной ложечкой в ручке. Франка с улыбкой встречает его.

– Смотри, какая умничка наша дочка, – говорит она ему с гордостью. – Учится самостоятельно держать ложку.

Иньяцио подходит к высокому стульчику. Джовануцца сияет, потом протягивает ручонки, измазывая все вокруг в манной каше.

– Па-па-па-а, – лопочет она.

– Ешь-ешь! – смеется он и показывает на тарелку.

Малышка роняет на пол ложечку и хлопает в ладоши.

На мгновение все тревоги отступают. Лагана, документы, просчеты… все теряет значение. Но только на мгновение. Пока мадемуазель Кудрэ вытирает ротик Джовануцце, Иньяцио шепчет Франке:

– Давай пойдем куда-нибудь сегодня? Мне нужно отвлечься.

Она накручивает прядь на палец.

– Я бы предпочла остаться дома, Иньяцио. Диодата сказала, что снова были протесты и один экипаж закидали камнями. Мне страшно.

– Да нет, это пустая болтовня прислуги. Иди приведи себя в порядок.

Франка мотает головой:

– Прошу тебя, останемся дома. Только сегодня. Мы вечно куда-то уходим, а мне так хочется провести вечер с тобой и малышкой.

– Дома? Мы же не голодные оборванцы, которые не могут позволить себе развлечения и не осмеливаются принять приглашение в приличный дом! – Иньяцио вскидывает голову, отходит к двери. – Не могу поверить, что именно ты мне такое говоришь!

Франка догоняет его в коридоре, берет за руку.

– Что я такого сказала?.. Только один вечер… Я думала, тебе будет приятно…

– А я хочу развеяться! Не могу больше сидеть в четырех стенах!

Франка убирает руку, опускает голову.

– Хочешь нянчиться с ребенком – пожалуйста, раз тебе так нравится, – говорит он и резким шагом идет дальше по коридору. – А я поеду к Ромуальдо, потом в клуб… или еще куда-нибудь, если будет желание. Не жди меня, ложись спать.

– Благословенны глаза, что тебя видят! Ты не показывался целую неделю. У меня есть приглашение на карточный вечер, составишь компанию?

В доме Ромуальдо Тригоны на пьяцца Риволюцьоне нет и доли тех современных новшеств, что есть на вилле в Оливуцце, но Иньяцио любит дышать воздухом свободы, которым наполнены комнаты холостяка. Ромуальдо в своей привычной флегматичной манере одевается перед зеркалом. Повсюду – на кровати, на комоде из красного дерева и на стульях – в беспорядке разбросаны пиджаки и галстуки.

– У тебя больше одежды, чем у женщины, кузен! – воскликнул Иньяцио.

– И это говорит тот, кто у своего портного в Лондоне заказывает пиджаки и костюмы, как на целую армию, – парирует Ромуальдо. Надевает жилет из шелкового дамаста, подбирает к нему красный муаровый галстук и взглядом спрашивает мнение Иньяцио.

– Так ты сольешься с диваном, дружище, – усмехается Иньяцио и предлагает ему сменить галстук: – Лучше вон тот, атласный.

Ромуальдо улыбается шуточному и одновременно такому сердечному обращению и, воспользовавшись советом, завязывает пластрон. Бросает косые взгляды на друга.

– Что с тобой, Иньяцио? На тебе лица нет…

Иньяцио пожимает плечами.

– Неприятности в «Генеральном пароходстве». Да еще с Франкой разругался.

– Обнаружила какой-то грешок? Или ей напели про тебя?

– На этот раз нет. Но она вывела меня из терпения, и я вспылил.

Ромуальдо не спрашивает подробностей. Их ссоры его уже не удивляют.

– Ты думаешь, почему я не женюсь? Так я избавлен от приступов ярости и хлопанья дверьми перед носом.

– Но разве у тебя нет договоренности с…

– …с отцом Джулии Таска ди Куто, да. Но, на мой вкус, она еще совсем ребенок, а я хочу погулять.

Иньяцио откидывает голову на спинку кресла.

– И не говори. Франка устраивает истерику каждый раз, когда узнает о чем-нибудь таком. Хотел выйти с ней сегодня, но ей, видите ли, пришло в голову остаться дома втроем, только мы и малышка. Как тебе? Работать весь день, а потом запереться в четырех стенах, как какие-нибудь босяки?

Ромуальдо причесывается и пожимает плечами.

– Женщина… – заключает он равнодушно, рассматривает линию пробора: идеальная, блестящая от бриллиантина. – У женщин очень быстро пропадает желание развлекаться, им больше нравится заниматься домом и детьми.

– Хорошо, согласен. Но Франке не удастся посадить меня на цепь. – Вздыхает. – Одним словом, она должна понять, что у мужчины имеются свои потребности… И так испокон веков. Если мне нравится весело проводить время и у меня есть любовница, это не значит, что я буду меньше любить свою жену: одно дело Франка, совсем другое – прочие женщины. В конце концов, она ни в чем не нуждается.

– Женщины возомнили, что мужчины должны считаться с ними и признавать за ними правоту… – бормочет Ромуальдо и поводит рукой, будто говоря: безумие.

Иньяцио мотает головой:

– Да нет, просто она боится, что я перестану обращать на нее внимание, и меня это раздражает, потому что своими истериками она меня все равно не изменит. Мне нужны другие женщины. Я хочу развлекаться, хочу, чтобы они меня соблазняли, хочу брать от них все, что они мне предлагают. Тем паче если женщина красива и все ее вожделеют. Не могу смириться, когда мне отказывают. Это грех? Ну что ж, у меня впереди целая жизнь, чтобы раскаиваться и исповедоваться.

– И в самом деле, женщины тебя любят… особенно твои денежки. – Ромуальдо закуривает сигарету и выдыхает дым, посмеиваясь в ухоженные усы. – После всех этих разговоров о женщинах захотелось пройтись. Да ну эти карты! Пойдем лучше в дом Розы. Мне сказали, там появились новые девушки.

Красный бархат, альков, кружевные пеньюары, распахивающиеся, чтобы обнажить гладкие и упругие тела, – все это тут же возникает в воображении Иньяцио вместе с ароматом пудры и духов. Дом Розы – место изысканное, не то что бордели в районе пьяцца Марина или литейного завода «Оретеа». Здесь мужчина может сбросить бремя усталости и тревог, ощутить покой и, почему нет, предаться веселью.

– Ты прав. Пойдем, дружище, – говорит он и вскакивает на ноги.

Ромуальдо тушит сигарету, берет с комода сюртук и посмеивается: много не надо, чтобы поднять настроение Иньяцио.

Иньяцио возвращается на виллу заполночь. От выпитого шампанского его немного пошатывает. На губах играет пьяная улыбка. Вечер выдался хороший, да и девушка, которую он выбрал, была обворожительная – типичная неаполитанская красавица, с глазами как угольки и ротиком как…

– Ты не должен возвращаться так поздно.

Джованна в пеньюаре ждет его наверху красной лестницы.

– Maman, уже поздно, – вздыхает Иньяцио, мгновенно вспыхнув. – Мы не можем это обсудить завтра? У меня голова болит.

Она спускается на несколько ступенек ниже и оказывается прямо перед ним.

– От тебя несет вином и шлюхами, как от развратника, – говорит она с негодованием.

Джованна дрожит от гнева и возмущения. Она не воспитывала сына таким. И не узнаёт его. Ее муж, да благословит его Господь, всегда уважительно относился к ней и к имени, которое носил, а сын, похоже, делает все, чтобы опорочить честь семьи.

– Я не позволю вам так со мной разговаривать, хоть вы и моя мать.

Иньяцио приподнимает руку, чтобы заставить ее отойти, но Джованна стоит как вкопанная. Упершись рукой сыну в грудь, она прожигает его своим безжалостным взглядом.

– Ты ведешь себя безответственно. Я узнала, что ты натворил в судоходной компании. Так грубо вышвырнуть Лагана – серьезная ошибка. Он разозлился, и справедливо, потому что есть вещи, которые требуют особой деликатности. А теперь? Кого ты возьмешь вместо него?

– Это не ваше дело! – Иньяцио почти переходит на крик. – Вы что, собираетесь объяснять мне, как я должен вести себя в конторе? Может, наденете штаны и пойдете работать вместо меня? Идите, сделаете мне одолжение!

Джованна стоит неподвижно. Есть слова, которые требуют быть сказанными, и кроме нее, их некому произнести. В этот момент ей хочется обвинить мужа в том, что он оставил ее одну приглядывать за их инфантильным сыном.

– Ты глубоко заблуждаешься, Иньяцио. Тебе следовало бы быть рядом со своей женой, этим ангелом, а ты кричишь на нее и сбегаешь. Прошло несколько месяцев с тех пор, как у вас родилась дочка, и тебе надо бы подумать о рождении мальчика, а не гулять, как… – Прикрыв рот рукой, чтобы обойтись без оскорблений, она делает паузу. – У тебя жена-красавица, верная и любящая. Вместо того чтобы тратить время и деньги на других женщин, лучше подумай о том, что у тебя уже есть.

Иньяцио багровеет, вдруг протрезвев.

– Вы ко мне и в постель хотите залезть?

– Меня не интересует, чем ты занимаешься. – Голос Джованны как бритва. – Единственное, что меня по-настоящему интересует, так это наша семья и ее будущее.

Она поворачивается к нему спиной и поднимается по ступеням из красного мрамора.

– Ни ты, ни я ничего не значим. Значение имеет только имя Флорио, и ты должен ему соответствовать. А сейчас иди мыться.

Иньяцио остается неподвижно стоять на лестнице с вытаращенными глазами. К горлу вдруг подступает тошнота. Прикрыв рот рукой, он едва успевает выбежать за дверь.

Спустя несколько минут, прислонившись лбом к стене, с мутным взором, в поту и с дрожью в теле, он смотрит на отцовское золотое кольцо на руке. Франка вернула ему его во время свадебного путешествия, сказав, что глава семьи он и он должен его носить.

Отец… Вот кто был настоящим главой семьи. Неприхотливый, внимательный, сдержанный. Он ревностно защищал честь семьи Флорио. Ни разу не унизил свою жену и не выставил за дверь сотрудника, не выслушав его объяснений.

А он? Он кто?

В бальном зале ослепительно светло. Люстры из муранского стекла окрашивают в золото облицовку дверей, зеркала, нависающие над французскими консолями и узорчатую камчатную ткань портьер цвета слоновой кости. Диваны и пуфы ждут гостей, которые прибудут с минуты на минуту.

Из двух бальных залов Франка выбрала этот, хотя он и расположен в более старой части виллы: он просторнее и богаче декорирован. Первый бал палермского сезона 1895 года не первый для нее и Иньяцио, но, быть может, наиболее важный, потому что на него будут равняться все остальные.

На блестящем паркете, уложенном елочкой, шаги Франки почти неслышны, заглушенные звуками небольшого оркестра, настраивающего инструменты: вечер танцев они с Иньяцио откроют вальсом. У стеклянных дверей, выходящих в сад, выстроились, словно королевская гвардия, напыщенные лакеи в ливреях. Франка поднимает глаза на светлый потолок, обрамленный карнизом из позолоченного гипса, и вспоминает, какой крошечной она себя почувствовала, когда впервые вошла в этот царственный зал, и с каким волнением она смотрела на факелы в саду, не говоря уже о больших стеклянных дверях.

Она подходит к террасе: под крышей из кованого железа, покрытой большим белым полотном, расставлены длинные столы для прохладительных напитков. Лимонады и свежие фруктовые соки уже разлиты по графинам из хрусталя Баккара и Богемии. Шампанское и белое вино охлаждаются в серебряных ведрах, таких больших, что в них можно искупать младенца. В широченных подносах, натертых до блеска, отражаются бокалы из тончайшего стекла.

Удовлетворенно кивнув самой себе, Франка возвращается в бальный зал и идет в буфетную, при жизни свекра украшенную фресками Антонио Лето. Там она встречает Нино, который переговаривается с их личным сомелье. Лакеи заканчивают расставлять на столах бутылки лучшей марсалы дома Флорио вместе с коньяком, порто и бренди.

В другой части зала горничная раскладывает серебряные приборы рядом с тарелками и чашками из лиможского фарфора. Завидев хозяйку, девушка краснеет и быстро кланяется.

– Я закончила, синьора, – говорит она в качестве извинения и торопливо исчезает.

Франка сдерживает досадливый вздох, наблюдая за тем, как она удаляется. Во время бальных вечеров служанки обязаны оставаться на кухне. Еще и потому, что у них много работы, поскольку в отличие от других дворянских семей Флорио не нанимают только одного монсу с его помощниками, а располагают целой командой поваров, которые, кроме всего прочего, занимаются и выпечкой. Франка распорядилась приготовить фруктовые тарталетки, слоеные булочки с кремом шантильи, сладкие пироги саварен и со взбитыми сливками, пирог спонгату с ореховой начинкой и торт баварезе. А еще арбузный пудинг, щербет со множеством вкусов и цукаты в вазочках.

На большом столе стоят старинные серебряные кофейники неаполитанского производства, с ручками из черного дерева и слоновой кости; Франка сама выбрала их среди многочисленных сервизов, хранящихся в больших сервантах и буфетах виллы. Она проводит рукой по льняной скатерти из Фландрии, ослепительно белого цвета, выстланной изнутри атласной подкладкой с длинной бахромой до пола, и довольно улыбается. Затем подзывает Нино:

– Я велела, чтобы корзинки с бонбоньерками для праздника были украшены лилиями из оранжереи. Вы позаботились об этом?

Мажордом кивает:

– Так и было сделано, донна Франка. Мы отнесли цветы в ледяную комнату, чтобы они не завяли, а перед подачей мы разложим их в корзинки вместе с подарками для ваших гостей.

– Хорошо. Как только зал заполнится наполовину, начинайте разносить шампанское. Хочу, чтобы гости сразу начали веселиться и танцевать.

Она отходит от мажордома, затем проходит через анфиладу комнат, доходит до ярко-красного зала, где по договоренности с Иньяцио она распорядилась подготовить игровые столы и внушительное количество тосканских сигар. Лакей расставляет бутылки бренди и коньяка Флорио на винном столике, инкрустированном черепашьим панцирем, слоновой костью и перламутром, над которым висит картина Антонио Лето с изображением парусной лодки.

Рядом уже приготовлен зал для дам: в вазах из китайского и японского фарфора на этажерках стоят пышные букеты садовых цветов, лампы в плафонах из восточного набивного шелка льют мягкий свет на великолепные картины, среди которых произведения Франческо де Мура, Маттиа Прети и Франческо Солимены, которые Франка специально отобрала для этой комнаты.

Именно там, в полумраке, на канапе сидит Джованна, черный силуэт которой выделяется на красном бархате. Свекровь смотрит на Франку снизу вверх, улыбается ей.

– Ты все сделала правильно, – говорит она и протягивает ей руку.

Изумленная Франка сжимает ее и присаживается рядом.

– Ты вернула меня во времена, когда мой Иньяцио был жив. Когда комнаты были украшены и в залах танцевали многочисленные гости. – Джованна улыбается. – Моя тетя, княгиня ди Сант-Элия, говорила, что никакой праздник не мог сравниться с нашим. – Приятные воспоминания о прошлом смягчают ее взгляд, она убирает руку. – Иди принимай своих гостей, время пришло.

Проходя через последний зал, Франка приостанавливается перед зеркалом и поправляет прядь волос. Декольтированное атласное платье персикового цвета, украшенное светлым кружевом, сшито для нее Уортом. Пальцами в золотых кольцах она держит веер с перламутровыми вставками. На шее – ее любимый жемчуг.

Да. Все готово.

Семья Таска ди Куто – среди первых прибывших: Джулия, близкая подруга Франки, в сопровождении Алессандро, молодого наследника, и младшей сестры Марии. Таска ди Куто чувствуют себя в Оливуцце как дома, и они одни из немногих, кого Джованна принимает с удовольствием, в память о дружбе, связывающей ее с матерью Джулии, княгиней Джованной Николеттой Филанджери, скончавшейся незадолго до Иньяцио.

Франка приветствует всех, затем берет под руку Джулию:

– Дорогая, а где Ромуальдо?

Джулия неопределенно поводит рукой.

– Мой будущий супруг с Иньяцио встречает Биче и ее супруга Джулио. – Она досадливо морщится. – Ты же знаешь: как только появляется моя сестра, все падают к ее ногам.

Франка не отвечает, но в ее глазах мелькает понимание: даже Иньяцио не может устоять перед очарованием Беатриче Таска ди Куто, супруги Джулио Томази, герцога ди Пальма и будущего князя ди Лампедуза. Еще и потому, что, как говорят, Биче прекрасно умеет «пользоваться своим обаянием».

Но Джулия, прагматичная по характеру, не углубляется в подобные размышления.

– Я бы хотела твоего совета по поводу свадебного платья… Ты не могла бы сходить со мной завтра к швее? Я доверяю только тебе и твоему вкусу.

Франка кивает и пожимает ей руки.

– Но сейчас мне надо передать привет донне Джованне от отца. Не видела ее?

– Она в дамской гостиной. Иди, позже поговорим.

Франка провожает взглядом Джулию, уходящую через двери, обитые стеганым бархатом, после чего приветствует других гостей: сначала свою золовку Джулию и ее супруга Пьетро, затем еще одну дорогую подругу, Стефанину Спадафору, которая, осмотрев ее с ног до головы, не удержалась от возгласа восхищения.

Франка снова улыбается. Ее улыбка, платье и драгоценности – броня, защищающая от страхов, сплетен и зависти. И этим вечером она как никогда крепка. Поэтому первый танец палермского сезона должен стать незабываемым.

– Что с тобой, дружище? Нет настроения? – спрашивает Ромуальдо Тригона, присаживаясь рядом с кузеном.

Тот пожимает плечами:

– Неприятности в делах, сам знаешь.

– Посмотри-ка туда… наши дамы собрались вместе. По-моему, они разбирают нас по косточкам, – посмеивается Ромуальдо и хватает с подноса у проходящего лакея бокал шампанского. Делает глоток, закрывая глаза. А когда их открывает, перед ним стоит Пьетро Ланца ди Трабиа и улыбается, разглядывая его.

– Температура – идеальная! Сколько же телег со льдом ты заказал из Мадоние, Иньяцио?

Но тот даже не слышит его. Задумался, на лбу собрались морщины.

– Иньяцио, только не говори, что тебе перестало нравиться «Перрье-Жуэ»! – смеется Пьетро, и Ромуальдо вслед за ним. – Кажется, я догадался! Тебе не до веселья, потому что ты не можешь флиртовать с другими женщинами при жене, – добавляет он.

Наконец Иньяцио выходит из задумчивости.

– Нет, вовсе нет. – Делает паузу, затем продолжает: – Не могу выбросить из головы эту историю с Лагана и его сыном.

Внезапно посерьезнев, Пьетро обводит взглядом зал. Пары танцуют в быстром темпе мазурку, стук каблуков по паркетному полу такой звонкий, что почти заглушает музыку.

– Не здесь. Пойдем выйдем.

Они выходят на большой балкон, откуда виден сад, где стоят столы с десертом и мороженым. Парк в Оливуцце похож на темное море, усеянное десятками маленьких фонариков, расставленных вдоль дорожек. Тут и там можно различить гуляющие пары в сопровождении дуэний.

– Он выдвинул кандидатом в депутаты сына Аугусто и пытается добиться для себя места в сенате, – разъясняет Иньяцио, когда их никто не слышит. – Хочет пролезть в политику, имеет, мол, на это право, потому что служил дому Флорио и стране. – В его голосе смешиваются горечь и раздражение. – А потом с наглым видом приходит ко мне просить денег, которые я ему должен.

Пьетро смотрит сначала на него, потом на Ромуальдо.

– Подожди-ка, я этого не знал. Что это за история с сенатом?

Ромуальдо ощупывает сюртук, ищет портсигар со спичками.

– Последствие скандала, который устроил твой зять, уволив Лагана, точнее, когда он вышвырнул его из «Генерального пароходства». А теперь Лагана хочет отомстить. – Ромуальдо проводит ладонью по губам. – Он затеял расправу – вот как это называется. – Ромуальдо затягивается, смотрит на небо. – Самую настоящую расправу.

– Хочет денег и устраивает заварушку, – раздраженно добавляет Иньяцио.

Ромуальдо заглядывает в пустой бокал, подает знак лакею, ожидающему в дверях, принести еще.

Пьетро недовольно морщится. Последнее время Ромуальдо слишком много пьет и ведет себя соответствующим образом.

– Он связался с несколькими депутатами, которые потом завалили меня письмами, советуя действовать осторожно. Нет, вы только подумайте, он еще указывает, что мне делать?! Я обещал и выплачу все до гроша, но прежде ему придется попотеть. Впрочем, у меня в кассе и нет таких денег.

– А откуда ты узнал, что он выдвигает кандидатом своего сына? – спрашивает Ромуальдо, оставляя без внимания последнюю фразу. – То есть… слухи ходят, но я думал, это только слухи.

Иньяцио засовывает руки в карманы. Рассматривает свои английские ботинки идеальной формы.

– К сожалению, не только. Абеле Дамиани мне все подтвердил: Лагана пришел к нему, облил меня грязью и попросил его поговорить с Криспи, чтобы тот лично похлопотал за него наверху. Ему даже было неловко рассказывать мне об этом.

Ромуальдо повел рукой.

– Не могу представить себе Дамиани, испытывающего неловкость, но…

– Вечно ты меня перебиваешь!

Пьетро и Ромуальдо замирают. Они впервые видят Иньяцио в такой ярости. Тот приглаживает усы, трет ладони друг о друга.

Пьетро понимает, что ему стало неловко.

– Лагана – акула, Иньяцио. Тебе ли этого не знать, – здраво рассудив, укоряет его зять.

– Хочет стать сенатором… Какое бесстыдство! – шипит Иньяцио. – Крыса помойная. Нельзя позволить ему стать сенатором.

Ромуальдо одним глотком выпивает принесенное ему шампанское.

– А его сын?

– Аугусто Лагана? Он лично познакомил его с Криспи.

Пьетро оглядывается, пододвигает два стула, предлагает Ромуальдо сесть.

– Тебе не следовало бы идти против него, Иньяцио, раз там замешан Криспи.

– Он же был нашим адвокатом. Не думал, что Криспи окажется таким неблагодарным. Но… – Иньяцио запрокидывает голову. Его вдруг привлекают звуки праздника, голосов и смеха, волнами долетающие из открытой двери, – шум мира, который принадлежит ему по праву. Он заслоняется рукой от яркого света зала. Над навесом, украшенным волютами, простирается ночное небо. – Все-таки ему почти восемьдесят, и его жизнь подходит к концу. Запрягать телегу полудохлой лошадью – значит топтаться на одном месте. Нет уж, чтобы двигаться вперед, нужны новые силы.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивленно спрашивает Пьетро.

– Он выдвигает Лагана? А я выдвину Розарио Гарибальди Боско.

– Социалиста? Которого Криспи посадил из-за протестов фаши? – Пьетро округляет глаза.

– Да, его. Среди рабочих и моряков на моих предприятиях многие сочувствуют социалистам. Если они начнут забастовку, это возымеет действие на тех, кто наверху. Я все обдумал. Я же не идиот?!

Пьетро продолжает недоверчиво смотреть на него.

– И ты не боишься сойти за социалиста, как этот Алессандро Таска ди Куто, шальная голова? – Ромуальдо молча разводит руками.

– Я? Бог с тобой! Речь ведь не о политических убеждениях, а о том, кто будет защищать интересы дома Флорио. Криспи и его друзья думают навязать мне свои правила игры, но их методы устарели, события обогнали политику. Сегодня недостаточно иметь деньги и титул, чтобы пройти в парламент. Если сила моей семьи в фабриках и работающих там людях, то я буду искать поддержку в тех, кто заинтересован, чтобы эти предприятия и дальше работали и развивались. – Иньяцио говорит медленно, негромким голосом, чтобы его собеседники поняли, что он не шутит.

– А именно в рабочих, – Ромуальдо приподнимает свой бокал в его сторону.

Иньяцио кивает.

– Если политика – этот рынок, тогда я могу позволить себе выбрать того, кому я окажу поддержку.

Пробило полночь. Женщины постарше собрались в дамской гостиной, чтобы отдохнуть и спокойно поболтать. В ярко-красном зале несколько мужчин, окутанных плотным облаком дыма, играют в карты. Все еще полон гостей бальный зал, где, несмотря на распахнутые окна, очень жарко.

Франка с Эммой ди Виллароза и Джулией Таска ди Куто стоит у входа в буфетную и наблюдает за танцующими. Она знает, чувствует нутром: даже если о приеме и были высказаны критические замечания, они не имели успеха. Все шло идеально: на ее глазах Палермо ел, танцевал, сплетничал и веселился.

– Вечер получился просто великолепный, Франка. Поздравляю!

Франка оборачивается. Перед ней стоит статная и величавая Тина Уитакер со своим мужем Пипом. Весь вечер он одиноко бродил по залам, любуясь коллекцией статуэток из фарфора Каподимонте, и на целых пять минут задержался около работы Филиппо Тальолини, большой фарфоровой группы с Геркулесом, рабом королевы Онфале. Тина же, как всегда, была в центре внимания и продемонстрировала весь свой арсенал метких и колких острот.

– Спасибо, Тина, – ответила Франка, пораженная тем, что такая прямолинейная женщина не добавила ничего другого о бале. – Вы уже попробовали десерт в буфетной?

– Да. Ваш монсу превзошел самого себя. Мороженое с жасмином – настоящий шедевр! Но, к сожалению, нам с мужем пора уходить.

– Правда? Но еще так рано, не пробило и часа! – Франка протестует, хотя знает привычки Тины.

Тина похлопывает ее по руке, в то время как Пип смущенно опускает глаза в пол.

– Вы, Франка, женщина, рожденная для светской жизни. Я же придерживаюсь мнения, что задерживаться в гостях слишком долго – дурной тон.

Франка смиренно разводит руками.

– Что ж, в таком случае позвольте сделать вам подарок в память об этом вечере.

Она незаметно подает знак Нино, стоящему за ее спиной. Тот исчезает и через мгновение появляется с корзинкой из ивовых прутьев, украшенной белыми лилиями. Несколько гостей, заинтересовавшись, подходят ближе.

– Это вам, – говорит Франка, протягивая Тине футляр.

Пипу она вручает продолговатый предмет, завернутый в переливающуюся оберточную бумагу.

– Для дам мы приготовили подвеску от ювелирного дома «Фекаротта», в форме граната, в ознаменование наступающей осени, – объясняет она, пока Тина вынимает из футляра золотую кругляшку с гранатовыми крупинками-зернами. – А для мужчин – серебряный портсигар. – Франка наклоняется к Пипу и говорит ему уже более тихим голосом: – Уверена, вы его оцените.

Джозеф Уитакер краснеет.

Тина закатывает глаза, кладет драгоценность обратно в футляр и опускает его в атласную сумочку.

– Гостеприимство Флорио не знает границ, дорогая Франка. – Затем, пожимая ей руку, отводит взгляд в сторону пар, танцующих мазурку, и вполголоса произносит: – А у этих, видимо, ни дома, ни кровати? – И уходит под руку с Пипом.

Франка вздыхает, за ней Эмма и Джулия. Последняя подмечает:

– Это сильнее ее. Не может обойтись без колкостей.

В этот момент в зал возвращается Иньяцио. Увидев Франку, он манит ее рукой.

Она тоже видит его, улыбается и идет ему навстречу.

Еще один вальс с ним увенчает идеальный вечер.

– Приехал?

– Скоро, скоро… Когда он сойдет на берег, мы понесем его на руках.

– Надо же, прошел все тюрьмы на континенте и выбрался в депутаты! И все благодаря Флорио!

– Наконец-то и хозяева поняли, что к нам, рабочим, надо прислушиваться…

– Вон корабль! Приплыл!

– Да здравствует Розарио Гарибальди Боско! Да здравствует Флорио!

Три утра, а в порту Палермо как будто полдень. Мол и причалы ломятся от рабочих из центральных районов Кастелламаре и Трибунали, встречающих своего депутата. Розарио Гарибальди Боско был осужден два года назад, в феврале 1894 года, по обвинению в руководстве мятежа сторонников Союзов трудящихся, одним из организаторов которых он являлся. Бухгалтер, не рабочий, его руки не испачканы моторным маслом, легкие не пропитаны копотью. За социальную справедливость он боролся с младых ногтей: еще будучи лицеистом, читал безграмотным рабочим агитационные брошюры, позже, работая журналистом, писал длинные статьи, в которых мечтал о Сицилии, где рабочих не будут притеснять хозяева при содействии репрессивного правительства.

Он стал кандидатом в депутаты от левых, сидя в тюрьме, и выиграл целых три этапа выборов, обойдя в том числе и Аугусто Лагана. А когда в 1896 году амнистировали его и его товарищей, смог наконец вернуться в Палермо.

Пароход «Элеттрико», принадлежащий Итальянской судоходной компании, медленно пришвартовывается к берегу. Спустя несколько минут Розарио Гарибальди Боско появляется на верхней площадке трапа. Его встречают аплодисментами, ликующими криками и развевающимися флагами фаши и социалистической партии.

Долгое заключение подточило его здоровье: ему всего тридцать, но выглядит он сильно постаревшим, исхудавшим. С трудом передвигаясь, он сходит на берег, приветствует товарищей, потом долго обнимает отца, который не может сдержать слез.

Пока Гарибальди Боско, сопровождаемый нескончаемой вереницей людей, идет домой, следом за ним направляется неизвестный экипаж и останавливается на близлежащей улице. Проходит еще полчаса, прежде чем толпа расходится и закрываются ставни балкона, на который Гарибальди Боско выходил несколько раз поблагодарить народ за столь теплый прием.

Только теперь Иньяцио и его спутник, лицо которого скрыто широкополой шляпой, выходят из экипажа, открывают калитку дома и поднимаются по каменным ступеням. Когда Иньяцио стучит в дверь, шумные разговоры резко стихают. И Розарио сам открывает дверь.

– Вы? Здесь? – восклицает он с удивлением. В домашней одежде, с крошками печенья на усах. Маленькая девочка обхватила его ногу и не отпускает. Похоже, испугалась.

Розарио берет ее на руки.

– Не бойся, малышка моя. Это не полицейские, – успокаивает он ее с улыбкой. Целует, опускает на пол. – Поди к маме, иди, – подталкивает он девочку, потрепав за плечо. – Скажи ей, что я разговариваю с… друзьями. – Затем обращается к гостям: – Простите, не ожидал вас так скоро увидеть. Входите, – говорит он и ведет их к комнате за закрытой стеклянной дверью.

Розарио зажигает керосиновую лампу, а гости садятся на диван. Иньяцио, испытывая неловкость, начинает первый:

– Мы не хотели, чтобы нас видели. Вы прекрасно понимаете, ни вам, ни нам не пошло бы на пользу, если бы кому-то стало известно об этой встрече, – говорит он с извиняющимся видом. – Верно, Эразмо?

Генуэзец Эразмо Пьяджо, заступивший на должность директора «Генерального пароходства» вместо Джованни Лагана, – суровый, циничный проныра, от которого можно всего ожидать. Он кладет шляпу на колени, приглаживает кончики усов и кивает. Затем смотрит в упор на Розарио, выжидая.

Гарибальди Боско трет руки о штаны, ищет правильные слова.

– Не знаю, как выразить вам свою благодарность. Я узнал, что вы оказали давление, чтобы меня выпустили, что вы помогли моей семье и позволили моим товарищам провести избирательную кампанию в «Оретеа» и в доке. Не было смысла сажать меня и моих товарищей. Военный трибунал не понял того, что если б мы захотели, то устроили бы бунт на всем острове.

– А может, наоборот, прекрасно понял, – замечает Пьяджо ровным тоном.

Розарио кивает и опускает голову.

– Да уж. На этой земле творится слишком много несправедливости, требующей исправления, но государство слепо и глухо. – Он делает паузу. – Но вы хорошо знаете, что социалистическая партия пользуется большой поддержкой.

– Как не знать, – отвечает Иньяцио. – Алессандро Таска ди Куто был арестован за ваши же политические идеи, – уточняет он. В сентябре прошлого года он вынужден был молча выслушивать бесконечные жалобы Ромуальдо, которого долго допрашивала полиция по поводу «подрывной деятельности» шурина. – Я, как вы можете догадаться, не разделяю почти никаких ваших идей. Однако отношу себя к интеллигентным людям и думаю, что с рабочими и крестьянами должны больше считаться. Другими словами, их голос должен быть услышан нашими политиками в Риме.

Взгляд Розарио холодеет.

– Если рабочие почувствуют поддержку, они будут уступчивее, а значит, предприятие будет преуспевать. Это вы имеете в виду?

– Именно, – Иньяцио улыбается. – Мы помогли вам по нескольким причинам, и не в последнюю очередь потому, что нужно было остановить бесчестного человека, чей сын всячески пытается навредить Палермо и пароходству.

– Сын Лагана. Аугусто. Он выдвигался кандидатом в том же избирательном округе, что и я…

– Совершенно верно. Его проигрыш был не только в моих интересах, но и в интересах рабочих. Потому что иначе у Сицилии забрали бы часть морских маршрутов, а значит, заказов на ремонт, которые не дают умереть «Оретеа» и доку.

Пьяджо выпрямляет спину, впивается глазами в Розарио и говорит с твердым спокойствием в голосе:

– Мы просим вас, синьор Боско, стать нашим рупором среди рабочих. Чтобы все правильно поняли, какие преимущества они могут иметь… сотрудничая с нами.

Розарио отвечает не сразу. Садится в кресло, переводит взгляд с Пьяджо на Иньяцио и обратно.

– Я в долгу перед вами, что правда, то правда, – произносит он наконец. – Да, в случае с Лагана ваши интересы совпадают с моими. Но неужели вы думаете, что я и мои товарищи готовы отказаться от наших священных прав в обмен на подачку хозяина?

– Никто же не требует от вас… – начинает Пьяджо.

– Будем говорить начистоту: времена изменились, – раздраженно перебивает его Иньяцио. – Когда-то мы могли полагаться на Криспи, но он постарел, и после разгрома в Адуа врагов у него становится все больше. И я бы особенно не рассчитывал и на нового премьер-министра. Да, ди Рудини родом из Палермо, но в душе он – консерватор. Нет, Сицилия нуждается в людях новой формации, которые будут прислушиваться и к политикам, и к рабочим. И действовать соответствующе. За этим – будущее.

– Криспи всегда и в первую очередь соблюдал интересы тех, кто голосовал за него и заставлял других за него голосовать. – Розарио говорит тихо, но его голос звучит уверенно.

– Так и есть, – Иньяцио разводит руками. – Он многим обязан мне и моей семье, так же как и Флорио – ему. Но он уже отжил свой век, и ему тяжело понять, как и отчего меняется мир. А вы это понимаете и радеете за благополучие нашей земли. Объединив усилия, мы не допустим, чтобы Сицилия прозябала на задворках экономической жизни страны. Вы готовы помочь нам?

«Дорогой Джованни, знаешь, как говорят в моем городе? Если хочешь оказаться в аду, проведи зиму в Мессине, а лето в Палермо. Но я уверен, в Палермо тебе понравится, несмотря на сирокко. – Улыбаясь и поглаживая бороду, Антонио Старабба маркиз ди Рудини заключил: – И ты сослужишь Италии хорошую службу».

Граф Джованни Кодронки Арджели тогда улыбнулся в ответ премьер-министру. Но за учтивой улыбкой скрывалось понимание того, что этот высочайший пост – королевского чрезвычайного префекта по общественной безопасности на Сицилии – в действительности подразумевал под собой выполнение деликатнейшей миссии, сопряженной с трудностями и риском.

Да, потому что остров стал настоящей пороховой бочкой. Массовые беспорядки, организуемые фаши и прочими союзами; тотальная коррупция, крупные махинации. Ди Рудини понимал, что нужно будет пересмотреть отчеты, реорганизовать систему налогов и сборов, проверить административные учреждения и заменить коррумпированных чиновников. И осуществить все это сможет политик, невосприимчивый к влиянию и давлению извне и не преследующий личные интересы, – человек, у которого развязаны руки. Не сицилиец, одним словом. И серьезный, осторожный, рассудительный Джованни Кодронки – мэр своего родного города Имолы на протяжении целых восьми лет – идеальный кандидат.

Неплохо было бы также ослабить влияние Криспи, одновременно ограничив распространение социалистических идей. В общем, усилить позицию правых на острове.

Амбициозный план, и чтобы его реализовать, нужны влиятельные сторонники. Незаурядные личности.

Такие, как Иньяцио Флорио.

Именно его и пригласили на аудиенцию к префекту в начале июня 1896 года. Этой встречи Иньяцио ждал с того момента, как поговорил с Розарио Гарибальди Боско. Держать под контролем, насколько это возможно, рабочих с их требованиями – лишь первый шаг. Надо было убедить правительство, что единственно возможный путь для сдерживания протестов и мятежей – обеспечение людей работой, причем с избытком. Он долго обсуждал это с Пьяджо, но в конечном счете наиболее эффективным решением проблемы ему по-прежнему казалось строительство корабельной верфи, объединение ее с доком и увеличение существующего дебаркадера. Идея, провалившаяся три года назад из-за нехватки денег в городской казне.

Кодронки заставил его ждать. Заставил ждать два месяца. Но сейчас Иньяцио сидит напротив него в его личном кабинете в королевском дворце. Перед ним – уверенный в себе, крепкий, полнощекий мужчина с пышными седоватыми усами, кажется, знающий Палермо как свои пять пальцев.

Из открытых окон доносится шум города: крики рыночных торговцев, играющих детей, звуки шарманки. Мужчины выпили кофе, обменялись любезностями. После чего секретарь унес чашки и оставил их вдвоем, закрыв за собой дверь.

Ди Рудини был прав по поводу лета в Палермо: Джованни Кодронки вытирает капли пота со своего широкого лба.

– Что ж, – говорит он, – мне лично пришелся по нраву ваш план, дон Иньяцио. Строительство и ремонт пароходов обеспечили бы людей долгосрочной работой, что, в свою очередь, способствовало бы сохранению общественного спокойствия.

Иньяцио, забросив ногу на ногу и сложив руки на коленях, кивает.

– Я рад, что вы со мной согласны, – говорит он и подается вперед. – Палермо нуждается в стабильности: кризис обозлил людей и заставил поверить всяким дударям, рассказывающим сказки о неслыханных зарплатах, одинаковых для всех. Рабочие моего цеха…

– …в «Оретеа».

– Именно. Они бастуют, потому что им годами не повышают зарплату, а также, и это главная причина, из-за массовых увольнений. Но поверьте мне, по-другому не получается: как предприниматель я забочусь о своем предприятии. Мы не можем содержать всех. – Иньяцио морщит лоб, театрально вздыхает. – Они думают, что на Сицилии можно заработать такие же деньжищи, как и на Севере, как будто у нас такие же дороги, такие же госзаказы. Но правда в том, что здесь не крутятся деньги. Если бы не предприятия Флорио и еще несколько других, остров бы уже опустел, все уехали бы работать в Америку или еще куда-нибудь. С другой стороны, правительство должно понимать, что увеличение числа безработных чревато опасными последствиями: есть риск, что какие-нибудь горячие головы при удобном случае воспользуются недовольством народа в своих целях.

– Да-да, конечно. – Левая рука Кодронки лежит на подлокотнике, а пальцами правой он барабанит по лежащей перед ним папке. – Думаю, верфь лишила бы этих злодеев рычагов влияния. На что очень надеется правительство, в особенности премьер-министр, он из Палермо, как и вы. Я лично горячо поддерживаю вашу идею, однако… – Он выпрямляется в кресле, сцепляет пальцы в замок. – Вы лучше меня знаете, что итальянское кораблестроение в настоящий момент переживает не лучшие времена: Ливорно и Генуя испытывают большие трудности и заказы на постройку кораблей часто отправляются за границу, в Англию…

– Работа порождает работу, синьор префект, вам хорошо это известно. От «Генерального пароходства» требуют усовершенствования национальных судов, но на собственной верфи мы сможем ремонтировать их сами, а не отдавать наши корабли в Геную или даже в Саутгэмптон или в Клайд и не оставлять их там на неопределенный срок. И да, будем говорить начистоту: не секрет, что генуэзцы отбивают хлеб у Палермо и постоянно стремятся стать нам поперек пути. Если же нам удастся наладить строительство кораблей здесь, мы создадим новые рабочие места и получим заказы и для дока, и для литейного цеха. На это нам нужны государственные средства: дом Флорио готов вложить в это предприятие много, но не всё. Мы можем оснастить судостроительную верфь, но нам нужны налоговые послабления и возможность использовать землю, которая сейчас находится в государственной собственности и граничит с табачной мануфактурой.

Кодронки кивает, покусывает губу.

– Вы ведь знаете, что сторонники Криспи не поддержат ваш проект, верно? – спрашивает он осторожно. – И что даже внутри правительства мы столкнемся с препятствиями…

Иньяцио откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на животе.

– Время Криспи прошло, синьор префект. Это уже не тот человек, которого уважал мой отец… – Он понижает голос, произносит равнодушно: – Нам уже давно не по пути. У нас сегодня другие потребности. Если мы обеспечим работой литейщиков, плотников и каменщиков, то выбьем почву из-под ног у социалистов и анархистов, которые больше не смогут воспользоваться народными настроениями для развязывания беспорядков. Мы должны дать дорогу новому поколению, дальновидным людям, которых волнует экономическое развитие Сицилии и которые понимают, что это развитие невозможно без сотрудничества между государством и частными предприятими.

Опытный политик Кодронки умеет читать между строк. Он кивает.

– Вы промышленник и финансист и знаете, как поставить на службу обществу интеллект и ресурсы. Другими словами, вам не безразлично его будущее, – заявляет Кодронки.

Иньяцио улыбается ленивой, самодовольной улыбкой светского человека.

– Финансы и политика должны работать в согласии, – подтверждает он. – Задача таких людей, как мы, осуществить это.

– Мамочки, здесь все вверх дном! – восклицает Джулия, обнимая невестку.

Франка встретила ее у лестницы, ведущей в сад, в окружении садовников и слуг, суетливо наводящих порядок после визита императора Германии и Пруссии Вильгельма II, императрицы Аугусты Виктории и их сыновей, Вильгельма и Эйтель Фридриха. Позавчера королевская семья была приглашена в дом Флорио на чай.

– И правда, выдалась трудная неделя: надо было подготовить виллу, составить меню, соблюсти протокол… К счастью, все прошло гладко. Кайзеру особенно понравились миндальные пирожные, императрица долго любовалась попугаями в вольере и большими пальмами юкка, а Винченцино долго разговаривал с маленьким Вильгельмом, его ровесником… – Франка улыбается. – Он наделал кучу грамматических ошибок, но его немецкое произношение – идеально.

– Выглядишь усталой, – замечает Джулия, как всегда откровенно.

– Немного, да, – соглашается Франка. – Но мне так хотелось поговорить с кем-нибудь, кто… – Она смотрит на свои ноги. – Кто не расскажет всему Палермо, что мои туфли в пыли, потому что я не успела переобуться…

Джулия смеется.

– Ах вот зачем я тебе нужна! Тогда пойдем прогуляемся по саду. Чтобы и у меня запылились туфли.

Она берет Франку под руку, и они отправляются на прогулку. Солнце садится, еще чуть-чуть, и тени окутают парк.

– Кстати, и у Уитакеров вчера все прошло превосходно! – весело восклицает Джулия. – Тина прислала мне записку и все рассказала.

– Да, она и мне написала. Ей очень хотелось отметить, что кайзер высоко оценил ее музыкальное выступление, – сказала Франка, поигрывая жемчужной нитью на шее.

Джулия замечает этот жест, сжимает ей руку:

– Новые?

Франка опускает голову и кивает.

– Иньяцио опять неприлично себя вел? – спрашивает Джулия вполголоса. – Ты поэтому меня позвала?

– Нет… то есть да. Он подарил мне этот жемчуг, и ты знаешь, что это значит… – Франка делает паузу, ее молчание полно боли. – Говорят, жемчуг – к слезам. Я никогда не хотела в это верить. По-моему, жемчуг – самое красивое, что есть на свете. Но вынуждена признать, что примета верная. Я даже не знаю, кто на этот раз его… избранница. – Франка вздыхает, выпрямляет спину. – Да уж, теперь я понимаю, что такое брак. Даже у Ромуальдо есть любовница, хоть он и женился совсем недавно.

Джулия пожимает плечами.

– К сожалению, Ромуальдо и мой брат одного поля ягоды. – Она останавливается, смотрит Франке в глаза. – Ты научилась владеть собой, но все равно расстраиваешься, я понимаю.

Джулия обнимает невестку. Ей бы очень хотелось строго поговорить с братом, чтобы он образумился, объяснить ему раз и навсегда, что он обижает Франку, но она знает, что в этом нет никакого смысла.

Поэтому она разжимает объятия и резко меняет тему:

– Теперь, когда и кайзер похвалил ее голос, нам придется в сотый раз выслушивать историю про Вагнера, которого привело в восторг исполнение Тиной отрывка из «Лоэнгрина». Но ее можно понять: щедрая природа наделила ее голосом и остроумием, но не красотой…

Франка злорадно улыбается:

– К счастью, ее дочери гораздо привлекательнее и не стремятся проявлять себя на музыкальном поприще.

Обе хихикают и какое-то время идут молча по саду. Тишину нарушает лишь голос маленького Винченцино: он катается на велосипеде под присмотром донны Чиччи и Джованны. Они подходят к ним: Джулия хочет поприветствовать мать и брата.

Вдруг, сразу за изгородью, среди деревьев Франка замечает человека. Крестьянина в коричневом пиджаке и поношенных ботинках. Глядя на нее, он подносит руку к шляпе в знак приветствия и тут же исчезает.

Франка морщит лоб и останавливается.

– Так уж необходимо, чтобы эти люди здесь расхаживали? – спрашивает она у Джованны.

Та смотрит на мужчину за деревьями, уже превратившегося в темный силуэт. Опускает глаза, кивает, сжав губы.

– Ты права. Скажу Саро поговорить с ними, чтобы не ходили здесь… – бормочет она. – Но всегда спокойнее, когда они поблизости: мало ли, что может случиться. – Она смотрит на сына и, уходя на виллу, велит: – Никуда не убегай!

Мальчик ждет, пока мать отойдет подальше, и убегает по садовой дорожке к вольеру.

– Винченцо, вернись! – кричит ему вдогонку Джулия.

Взмахнув рукой, он исчезает за кустом роз.

Джулия безнадежно разводит руками.

– Мать будет недовольна. Винченцо страшно избалован, никого не слушается. В прошлый раз он сказал мне, что хочет пострелять в попугаев и что…

Франка ее не слушает. Человека не видно, но она знает, что он все еще там. Чувствует на себе его пристальный взгляд из-за деревьев, ощущает его присутствие.

– Cet homme m’inquiète et m’effraie[19].

– Согласна. Мне тоже не нравятся все эти деревенские мужики вокруг, а что делать? – говорит Джулия. – И здесь, и в деревне, в Трабии и в Багерии постоянно кто-то за тобой следит. Пьетро в ужасе от кражи детей.

– Понимаю… – Франка оглядывается, не хочет, чтобы ее услышали. – Знаешь эту историю с недавним похищением Одри, дочери Джосса, старшего брата Пипа Уитакера? Ему пришлось заплатить, и немало, чтобы ее вернули. Какой ужас!

Джулия кивает:

– Да, слышала. Бедная звездочка, ей, наверное, в первое время снились кошмары. Я слышала про Фавориту. Кажется, на них налетели вчетвером и избили конюха, который ее сопровождал. Если бы такое случилось с моими детьми, не знаю, что бы я сделала.

– Заплатила бы, как поступил Джосс. С него потребовали сто тысяч лир, и он отдал их беспрекословно. Префект попытался вмешаться, но Уитакеры держали язык за зубами. Были страшно напуганы и предпочли не поднимать шума.

Из вольера доносится клекот орла, за ним возглас Винченцино. Джулия хмурится:

– Боже мой! Если бы они украли моего брата, мать умерла бы.

Франка обнимает золовку.

– Такого не случится, – успокаивает она, но голос ее звучит не слишком уверенно.

Франка помнит, как много лет назад она отчитала Франческо Ното, главного садовника, за плохо подстриженные розы, которые ей доставили из Англии. Иньяцио подождал, пока Франка вернется в дом, отвел ее в сторону и, обняв, прошептал:

– Любимая, будь добра, всегда относись с уважением к этому человеку и к его брату Пьетро, привратнику. Они… друзья, которые помогают охранять наше спокойствие.

Только тогда Франка заметила, что, кто бы ни обращался к этим двум, все выказывали им почтение. Все. Франка не стала проявлять излишнее любопытство: хоть и жила под стеклянным колпаком, но некоторое представление о жизни она все же имела.

Вскоре из виллы выходит Саро, слуга Иньяцио, и быстрым шагом направляется к конюшне. Он нервничает и приветствует ее бегло.

Несколькими секундами позже на террасе виллы показывается Джованна и кивает.

Франка кивает в ответ. Берет Джулию под руку и зовет Винченцино домой.

Повернувшись спиной к саду, Франка уходит. Не хочет ничего видеть.

10 августа 1897 года выдалось светлым и теплым. Палермо дремлет вполглаза, а свет зари уже властно просачивается сквозь ставни и приоткрытые двери.

Горничная бежит через анфиладу залов, гостиных и комнат на первом этаже виллы в Оливуцце. Дрожит, спотыкается, оборачивается к Джованне, следующей за ней с каменным лицом, прямой спиной, со стиснутыми кулаками. Она идет, и в зеркалах, кажется, отражается энергичная девушка, вошедшая в этот дом тридцать лет назад, а не пожилая, усталая и несчастная женщина, какой она является сейчас.

Горничная почти вбегает в буфетную и показывает на один из сервантов с распахнутыми дверцами.

– Поглядите! – восклицает она испуганно.

Пусто. В серванте пусто.

Исчезли серебряные подносы, кувшины, чайники. Нет большой глубокой вазы из чеканного серебра, которую она покупала в Неаполе, когда еще жив был ее первенец Винченцо. Цветы, которые в ней стояли, валяются под столом из красного дерева, на полу, покрытом грязными следами.

– Чего еще недостает? – шипит Джованна.

Прикрыв рот рукой, служанка указывает в сторону следующей комнаты.

– Две вазы, забыла, как они называются по-французски, для фруктов… – От испуга и смущения она теряется. Не дай бог, если донна Джованна подумает, что она в этом замешана.

– Вазы-эперне? – Голос Джованны срывается. Она поднимает глаза в потолок, словно надеется увидеть там полную картину того, что случилось этой ночью. Пытаясь унять гнев, глубоко дышит. Затем спрашивает уже ровным голосом:

– Где Нино?

Как будто услышав, что его зовут, мажордом появляется на пороге обеденного зала. Джованна безгранично доверяет этому человеку, который долго служил на Фавиньяне в их палаццо рядом с тоннарой и уже четыре года работает в Оливуцце. Сейчас, как никогда, она нуждается в его спокойствии, в его внимательном взгляде, от которого ничто не ускользает.

– Здесь я, донна Джованна, – подходит он. – Вроде бы не хватает французских алебастровых ваз и нескольких золотых табакерок вашего сына. – Он прокашливается, на лице выражение возмущения и страха. – И это еще не все. Игрушки синьорины Джовануццы тоже украли. Следы от башмаков тянутся по всему коридору.

Джованна чувствует, как в груди вдруг перехватывает дыхание.

Малышка.

Воры пробрались даже в их спальни. В их интимную жизнь.

Кража в доме Флорио.

Презрение – вот что это. Выпад против их авторитета. Воры в ее доме. Воры, которые крадут ее вещи, те, что она выбирала, хранила. Воспоминания, а не просто предметы, как, например, две старинные алебастровые вазы, которые они вместе с Иньяцио купили в Париже у одного антиквара на площади Вогезов.

Как они посмели? Джованна оглядывается и ощущает неприятное чувство, помимо страха. Помимо негодования.

Тошноту.

Она смотрит на грязные следы – немытые ноги, думает она с отвращением, – на пятна от пальцев на блестящей столешнице из красного дерева, на истоптанные цветы. Словно эти следы оставлены на ней – на ее теле, на ее одежде.

– Уберитесь здесь, – приказывает она служанке. – Уберитесь! – повторяет громче, не пытаясь скрыть гнев. – А вы, Нино, сделайте подробный список всех исчезнувших вещей. Возьмите в помощь горничных. Мне надо знать, что украли эти негодяи!

Она поворачивается, выходит из комнаты, спускается по лестнице, ведущей в сад. Свежий воздух не приносит облегчения, наоборот. Она замечает грязные следы на ступенях – знак того, что воры вошли и вышли отсюда.

Надо бы рассказать Иньяцио, но он еще спит. Не так давно вернулся из круиза по Эгейскому морю, плавал на своей новой яхте, которая носит старинное название Фавиньяны: «Аэгуза». Заслуженные каникулы. Созданная год назад стараниями Иньяцио Англо-сицилийская компания по добыче серы с участием английских и ряда французских промышленников наконец начала приносить очень хороший доход. Недавно к тому же Натаниэл Ротшильд посетил Палермо на своей яхте «Велья»; нескончаемые приемы, визиты, прогулки по городу и рабочие встречи. Когда высокий гость наконец уехал, Иньяцио всей семье предложил отправиться в круиз. Но Джованне не захотелось уезжать из Палермо. Она решила, пусть дети отдохнут без нее, тем более что пожилая женщина будет только мешать. И она осталась здесь в компании одной лишь донны Чиччи.

Она никогда не боялась оставаться одна в Оливуцце. Никогда за все эти годы.

Джованна входит в зеленую гостиную и останавливается посреди комнаты, где она любит проводить время. Подходит к комоду, проводит пальцами по фотографиям мужа, берет и ставит на место какие-то предметы, как будто желает удостовериться, что они все еще там, потом переводит взгляд на руки. Кожа в пигментных пятнах, высохшие, скрюченные пальцы. Она поднимает глаза: на столе стоит корзинка с шитьем, свечи в серебряных подсвечниках, лежит требник, распятие из слоновой кости и маленький спичечный коробок из позолоченного серебра. В угловом шкафу-витрине – несколько фарфоровых статуэток. На столике у дивана – хрустальная ваза со свежими цветами и фотографии ее Винченцино и Иньяцио в серебряных рамках. Все цело.

Это был мир, в котором она спасалась от тревог, здесь она ничего не боялась. Имя Флорио всегда звучало грозно и властно. Служило надежной защитой.

Теперь же оно растоптано, как те цветы под столом.

Вот что ее напугало на самом деле.

Разбудив Иньяцио, Джованна идет в комнату невестки. Когда входит, Франка мгновенно поднимает голову. Диодата рассказала, что случилось, и она не в силах совладать со своим страхом. Служанка помогла ей надеть домашнее платье и вышла, бормоча оскорбления в адрес тех «гнусных каналий, у которых ни Бога, ни семьи».

Постель усыпана драгоценностями: Франка вытряхнула их из золотой сумки, желая удостовериться, что все ее сокровища на месте. Многие из украшений – подарки Иньяцио: золотые и платиновые браслеты, кольца, колье с бриллиантами, сапфирами и изумрудами. И жемчуг, много жемчуга, сверкающего на утреннем солнце. Рядом на кровати сидит Джовануцца с зелеными глазами и темными распущенными волосами, все еще в ночной рубашке, и примеряет на свои тоненькие пальчики кольца: ей они велики, а потому падают обратно на кровать.

– У меня ничего не взяли, – говорит Франка, обнимая дочку. – Забрали только игрушки из комнаты… Господи боже мой! А если бы с ней случилось то же, что с Одри Уитакер…

Взгляд Джованны блуждает по майолике с лепестками роз. Ей самой эта комната никогда не нравилась, а Франке она подходит как нельзя лучше.

– Ничего не случилось, – ровным тоном заключает Джованна.

И смотрит ей прямо в лицо взглядом красноречивее слов.

Франка просит увести дочь.

– Иньяцио не вызовет полицию, правда же? – тихо спрашивает она.

Джованна вскидывает голову:

– Полиции здесь не место.

Нельзя доверять полицейским: это чужие чиновники, и они ничего не знают о Палермо. Заходят в дом, заводят разговоры на своем певучем наречии. Задают неожиданные вопросы и переворачивают все так, что из жертвы ты превращаешься в виноватого. Некоторые вопросы можно решить быстрее, без бюрократического словоблудия.

– Иньяцио уже разговаривает с Ното. Мы дадим денег, и никакая полиция не нужна. – Голос хриплый, как камень, который трется о камень. Строгий тон едва скрывает злость, которая кроется в ее фразах. – Мы платим ему жалованье, он должен работать на нас, а он чем занимается?

– Как такое могло случиться? – кричит Иньяцио в ярости, бьет кулаком по столу, так что звякает чернильница, ручки катятся по рабочему столу. Затем резко понижает голос: – Мы платим вам за охрану, вам и вашему брату, и не гроши какие-нибудь… А оказывается, какие-то людишки могут забраться в мой дом и подчистую обокрасть его?

Франческо Ното – острое лицо и волосы, зачесанные назад, – мнет шляпу в руках. Похоже, он ощущает скорее неловкость, чем огорчение, даже, возможно, недовольство: он не привык, чтобы на него кричали.

– Дон Иньяцио, мне обидно, что вы со мной так разговариваете. Меня никогда нельзя было заподозрить…

– Однако вы обязаны были не допустить, чтобы какая-то свора бродячих псов забралась в мой дом и обчистила меня и мою мать. Залезли даже в комнату моего ребенка! А если в следующий раз они заберут ее или моего брата? Не можете выполнять свою работу, просто скажите! В мире полно людей, которые могут вас заменить.

Взгляд Ното исподлобья становится колким, в нем появляется предостерегающее выражение.

– Следите за своими словами, дон Иньяцио. Мы всегда относились к вам с уважением.

Но Иньяцио, кажется, не замечает угрозу в голосе. Или намеренно ее игнорирует.

– В народе говорят: уважен хочешь быть – умей других уважать. Вы лучше меня знаете, что людей ценят по их поступкам, дон Ческо. А вы все где были?

Ното медлит с ответом. Но его молчание вызвано отнюдь не растерянностью, а тем, что он подбирает правильные слова.

– Вас оскорбили по нашему недосмотру, за это я прошу прощения. Мы с братом позаботимся, чтобы вам вернули все, что у вас забрали, до последней булавки. К такому благородному синьору, как вы, не могут забираться воры в дом и тревожить вашу жену и мать, святую женщину. – Ното поднимает глаза и в упор смотрит на Иньяцио. – Мы сделаем все, чтобы ни один человек не побеспокоил больше ни вас, ни вашу семью.

Эти слова для Иньяцио, как дождь для раскаленной земли, все равно что клятвенное обещание. Учащенное дыхание выравнивается.

– Надеюсь, так и будет, синьор Ното.

Синьор Ното, уже не дон Ческо. Весьма недвусмысленный сигнал.

Франческо Ното прикрывает глаза в знак согласия.

– Считайте, все сделано. Будьте покойны.

Приступ кашля. Потом еще.

– Не нравится мне это, – вздыхает Джованна и перебирает пальцами четки. Обычно она читает молитву вместе с донной Чиччей, но сейчас она одна, потому что донна Чичча осталась в постели. С недавних пор она страдает от боли в ногах, часто довольно сильной.

Сидя на скамеечке, Джовануцца играет со своей любимой фарфоровой куклой Фанни – подарок тети Джулии – на ласковом солнце теплого октябрьского дня. Худенькая, бледная, она не переставая надсадно кашляет. Долгие дни, проведенные на Фавиньяне, и круиз по Эгейскому морю после не поправили ее здоровье. Джованна встревожена.

Надо бы снова обсудить это с Франкой, надо что-то предпринять. Хорошо бы повторить лечение дегтярными таблетками из приморской сосны, которые доставляли им прямо из Парижа и после приема которых, казалось, наступило небольшое облегчение. Но чего только они не делали, лишь бы заставить ее их проглотить: Джовануцца сопротивлялась, сжимала губки, а однажды даже стошнила на юбку няни.

Ее невестка ушла с Джулией Тригоной к модистке. После они вроде бы собирались пойти к ее дочери в палаццо Бутера, на обед. Надо ждать вечера, чтобы с ней поговорить. Что ж, придется мириться с тем, что ее считают чересчур тревожной старухой.

Может, лучше завести Джовануццу в дом, волнуется Джованна, но ей не хочется: день сегодня мягкий и душистый; ароматы цветов юкки смешиваются с ароматом жасмина, все еще цветущего вдоль ограды виллы. Солнце нам обеим идет на пользу, думает она, нежно поглаживая личико девочки.

Джовануцца снова кашляет. Но, оторвавшись от куклы всего на несколько секунд, снова надевает на Фанни платьице, точь-в-точь как то, что ей подарила мать, только миниатюрное.

Неподалеку Винченцино пробует с помощью слуги забраться на новый велосипед. Наконец у него получается, и он счастливо смеется.

Иногда Джованна видит в нем другого Винченцино, своего первенца, который вот уже восемнадцать лет покоится рядом со своим отцом и дедом в капелле на кладбище Санта-Мария ди Джезу.

Она скучает по нему. Она скучает по всем своим мертвым. В эти дни, когда свет уподобляется меду и запахи сада насыщают воздух, ей кажется, что она снова слышит их голоса, принесенные ветром: осипший от болезни голос матери, умершей больше двадцати пяти лет назад, детский голос сына, так и не успевший переломиться в бас, как бывает у подростков, голос Иньяцио – спокойный и уверенный.

По его голосу она скучает больше всего. Скучает по его теплу, рукам, движениям. Порой ей кажется, что она до сих пор чувствует на себе его взгляд и слышит его смех. Она хранит его одежду на антресоли и иногда поднимается туда, открывает сундуки, перебирает ткани, вдыхает их запах, ищет следы, приметы. Но память, увы, как и ткани, уже выцвела.

Прошло шесть лет со дня его смерти. За эти годы, полные горя, сердце у Джованны сжалось под ребрами, высохло, как пергамент. Любовь перестала мучить ее только после того, как превратилась в воспоминание, хозяйкой которого является она одна.

Это несправедливо, говорит она себе, вытаскивая из рукава носовой платок. Он должен быть здесь, со мной, со всеми нами.

Если бы Иньяцио был жив, ему было бы сейчас пятьдесят девять лет. Идеальный возраст, чтобы все еще оставаться властелином дома Флорио и в то же время освободиться хотя бы частично от работы и наслаждаться жизнью рядом с ней. При нем Иньяцциду обрел бы опыт, образумился… повзрослел. Она вздыхает. Ее сыну двадцать девять лет, но он легкомысленный и незрелый, как мальчишка.

Топот ножек. Джованна поднимает глаза. Перед ней стоит Джовануцца, смотрит на нее своими зелеными глазами, в точности как у матери, только более нежными и чистыми.

– Что ты делаешь, Ома? – спрашивает она.

За ее спиной няня-немка собирает игрушки. Это прихоть Франки, она бы предпочла няню-англичанку.

– Молюсь, – отвечает Джованна, приподнимая четки.

– Зачем?

– Иной раз молиться – это воскрешать воспоминания. Единственный способ удерживать рядом с собой людей, которых любил больше всего в жизни и которых больше нет.

Джовануцца с любопытством смотрит на нее. Не понимает, но своей детской интуицией чувствует, что бабушке грустно, очень грустно. Она берет ее руку.

– Но я-то здесь, меня не надо вспоминать. Kommst du?[20] – спрашивает она.

Джованна кивает.

– Иду, моя малышка. – Затем, выпустив маленькую ручку внучки из своей, добавляет: – Иди ты вперед и позови Винченцино.

Девочка убегает, крепко прижимая к груди Фанни, и громко зовет своего дядю, от которого ее отделяют какие-то десять лет.

Джованна поднимает голову и смотрит на дом. После смерти Иньяцио вилла казалась ей слишком большой, словно без него эти просторные помещения сделались ненужными. Лишь со временем она научилась находить им применение или хотя бы не чувствовать себя подавленно в этих стенах. Пробегая взглядом по фасаду, Джованна останавливает глаза на окне спальни супруга.

Там вдруг что-то промелькнуло. Тень.

Она осеняет себя крестом, затем отрывает взгляд от окна и продолжает путь с опущенной головой. Одна.

Ее призраки, как обычно, не отпускают ее.

Все та же тревога за внучку не дает покоя Джованне и несколько дней спустя. С печальным лицом она ходит по комнатам в пеньюаре и шали, со старыми четками в руках. Она уже мало спит, как случается со старыми людьми, и сон ее беспокойный, измученный тревогами и воспоминаниями.

Из кухни доносится звякание столовых приборов и голоса служанок, готовящихся к уборке комнат. Несмотря на ее возражения: «Воздух этого города ей вреден, не говоря о влажности…» – Франка настаивает на своем и собирается взять Джовануццу с собой в Венецию. Иньяцио в Риме, вместе с Винченцо, по работе. По налоговым делам, сказал он ей.

Медленными шагами Джованна идет к кухне: сегодня она устраивает чаепитие для избранных знатных дам. Хочет вовлечь их в благотворительную деятельность, главным образом вызвать в них интерес к школе по вышиванию, которую она открыла для девушек. Монсу приготовит вафли по-бельгийски с повидлом из крыжовника, маффины по-английски и булочки с маслом и апельсиновым повидлом.

Вдруг что-то заставляет ее остановиться. Она возвращается назад, оглядывается вокруг, хлопает глазами.

Похищенные в начале августа алебастровые вазы, те самые, что она покупала с мужем в Париже, стоят перед ней, где стояли, на той именно полке, куда она поставила их больше двадцати лет назад.

Джованна застывает в нерешительности. Она растеряна, можно сказать, напугана. Через минуту подходит ближе, трогает их.

Никаких сомнений. Они настоящие. Это ее вазы.

Она поддается порыву, и ноги сами бегут по шахматному полу, скользят по паркету бального зала, доходят до буфетной. Джованна открывает серванты, комоды, шкафы, выдвигает ящики, распахивает дверцы. Недоверчиво трогает серебро, не веря своим глазам: блестящее, кристально чистое. Хватает кофейник, переворачивает его – губы трясутся от волнения, – ищет клеймо мастера Антонио Альвино, неаполитанского ювелира. Вот оно, его не спутать ни с чем. Джованна медленно прикрывает стеклянные дверцы серванта и кивает сама себе.

Напоследок идет в комнату Джовануццы. В корзинке на полу – игрушки малышки.

Все, что было украдено, возвращено на свои места.

Франческо Ното выполнил обещание.

Джованна берет колокольчик, чтобы вызвать Нино. Но тут же кладет его обратно. Нет смысла, думает. Никто из слуг ничего не расскажет. Лишь приятно удивятся, оттого что вопрос решен.

Джованну переполняют эмоции, она чувствует потребность выйти на свежий воздух. Она проходит всего несколько шагов по аллее парка, когда у пальмы замечает мужчину. Это главный садовник, и он явно дожидается ее.

Франческо Ното снимает шляпу, еле заметно кланяется.

– Донна Джованна, ассаббириника, Бог в помощь…

Она кивает в ответ.

– Я должна поблагодарить вас от своего имени и имени моей семьи, дон Франческо, – тихо произносит она, подходя ближе. Подол ее черного плаща касается пыльных ботинок Франческо.

– Приятно слышать. – Но он не смотрит на нее, глазами ищет брата Пьетро, привратника, который должен быть где-то в саду. – Это сделали двое из поселка, два извозчика. Они просят у вас прощения за свой поступок.

– Кто? Как зовут?

– Винченцо Ло Порто и Джузеппе Карузо. Они больше не появятся в Оливуцце.

Джованна снова кивает. Этого ей достаточно.

Однако Джованна не знает, как было улажено дело.

Ей неведомо, что семьи Ло Порто и Карузо безнадежно ищут своих мужчин, которых да, выгнали из Оливуццы, но они не уехали в Америку или в Тунис, как кто-то говорит.

В окрестностях виллы об этом знают все: нельзя идти против братьев Ното, порочить их перед семьей Флорио и думать, что это сойдет с рук.

Конечно, братья Ното тоже наделали достаточно глупостей, когда, например, попросили у старшего брата Пипа Джоса Уитакера подарок, которым не поделились потом с Ло Порто и Карузо, своими друзьями.

А разве можно так вести себя с друзьями?

Кто-то говорит, что двое извозчиков решились обокрасть Флорио, чтобы поквитаться с братьями Ното. Другие – что эти двое хотели опорочить репутацию Ното. Слухов ходило много…

Но вот сами братья Ното подобного хамства стерпеть не могли.

Нет, Джованна всего этого не знает и знать не желает.

И все-таки ей приходится узнать, в конце ноября, когда она садится в экипаж, который должен отвезти ее в монастырь Суоре-делла-Карита-пер-ла-Тредичина почтить память святой Лючии вместе с донной Чиччей, еще более сгорбившейся, еще более медлительной. В момент, когда слуга помогает ей подняться в экипаж, около нее появляются две женщины в темных шалях, защищавших их от ветра трамонтаны.

– Донна Джованна! Синьора, вы должны выслушать нас! – кричит та, что помоложе. Волосы собраны в простой пучок, скромное, но чистое платье. Кожа на скулах натянута, глаза большие, голодные, темные от боли. – Должны, – повторяет она, хватаясь за окошко кареты.

Пойманная врасплох, Джованна отступает на шаг назад.

– Что вы хотите от меня? Кто вы? – спрашивает она грубым тоном.

– Мы – жены Джузеппе Карузо и Винченцо Ло Порто, – отвечает другая, с виду ровесница Джованны, но на самом деле намного моложе ее: женщину состарили горе и позор. На ней платье, которое, вероятно, с чужого плеча, потому что оно ей и широко, и коротко.

– Не подумайте, донна Джованна, мы – женщины, матери, как и вы. У нас дети, но их нечем кормить.

Джованна каменеет.

– Вы пришли просить у меня денег, чтобы растить своих детей, которые хотят есть? Обвиняйте своих мужей, спрашивайте с них. Им надо было хорошо подумать, прежде чем врываться в мой дом и красть вещи! А они еще и сбежали, как трусы.

Жена Винченцо Ло Порто подходит ближе.

– Мой муж никуда не сбежал, – шепчет она; глаза красны от слез. – Я не могу ни поставить ему свечку, ни принести цветка. Из-за вас я осталась без мужа.

Джованна так и стоит, не двигаясь. Чувствует, что донна Чичча застыла позади нее, ощущает ее тяжелое дыхание.

Тогда она переводит взгляд на жену Джузеппе Карузо, прижавшую руки к животу. Та кивает.

– Мой свекр тоже так думает: он требует справедливости, сказал, дойдет до Рима, если ему не скажут, куда делся его сын. Нам подбросили убитую собаку под дверь дома, – шепчет она и в отчаянье хватает Джованну за запястье. – Теперь вы понимаете?

– Вы знаете, что другие люди собирались украсть у вас гораздо больше, чем пару серебряных вилок? – Жена Ло Порто подходит к Джованне почти вплотную. – Хотели похитить вашего сына или внучку. Такое уже случалось, вы знаете…

Для Джованны это уже чересчур. Она отстраняется, отталкивает женщину.

– Отойдите! – требует она.

В этот момент извозчик хватает одну женщину за руки, оттаскивает ее назад. Джованна, пользуясь замешательством, успевает сесть в экипаж, хотя другая женщина пытается ухватить ее за одежду. Донна Чичча бьет ее по руке.

– Поехали! – велит Джованна и кладет руку на грудь, чтобы успокоить дыхание и унять сердце. – Едем, едем скорее! – повторяет она громче, в то время как обе женщины кричат и изо всех сил колотят по окошку.

Наконец экипаж трогается с места. Крики заглушаются шумом громыхающих по булыжной мостовой колес и тяжелым дыханием донны Чиччи.

У Джованны слова комом застряли в горле. Она прижимает к груди руки в черных перчатках.

– Вы знали об этом? – спрашивает донна Чичча.

Джованна ищет утешения в спешно произнесенной молитве Аве Мария, но не находит. Чувство вины и подступающая тошнота вызывают боль в желудке.

– Нет.

– Вы заметили, как они одеты?

Она коротко кивает и смотрит в окно, ничего не видя.

Черные платья. Две женщины были одеты в траур. Как вдовы.

И вдовами они станут официально спустя несколько недель после того, как будут найдены трупы их мужей в пещере, в селении за городом.

Они были убиты через несколько дней после кражи. И никогда не покидали Палермо.

Дело об извозчиках дойдет до ушей начальника полиции, который приедет с Севера через год. Этот бескомпромиссный человек привык жестко наказывать своих врагов, как он это сделал несколько лет назад, когда отправил за решетку двести членов «Братства Фавары», душегубов, ответственных за многочисленные убийства.

Правительство поручит ему покончить с мафией, преступной организацией, которая у всех на языке и которой всякий раз удается ускользнуть от правосудия. Ему придется копаться в грязи, где смешались политическая власть и беззаконие, и раз от раза убеждаться, что вся система себя скомпрометировала. Система, где преступники служат сенаторам, аристократам и влиятельным лицам, «которые охраняют и защищают их, чтобы те, в свою очередь, также охраняли и защищали их», как напишет начальник полиции в своем подробнейшем отчете. Стало быть, ему доложат, что Флорио обокрали. Он попытается допросить донну Джованну, но безуспешно. Попробует поговорить с Уитакерами, чтобы прояснить обстоятельства похищения Одри с целью вымогательства, но в ответ получит только молчание.

Много чего поймет про мафию этот светлобородый человек по имени Эрманно Санджорджи. Разберется в ее устройстве: в системе кланов, в капо, смотрящих каждый за своим районом, в солдатах и клятве верности… Структура, которая на протяжении почти ста лет останется неизменной, судя по признаниям «босса двух миров», Томмазо Бушетты, сделанным сначала судье Джованни Фальконе, во время секретного допроса, длившегося несколько месяцев, затем во время первого настоящего процесса против мафии, шедшего в общей сложности шесть лет, с 1986 по 1992 год. На мафии будет лежать вина за убийства того же Фальконе и Паоло Борселлино, его соратника, через четыре и шесть месяцев соответственно после окончания процесса.

Да, Эрманно Санджорджи много чего поймет про мафию.

Но доказательств будет ничтожно мало.

Март 1898 года замер в нерешительности и продвигается вперед неуверенными шажками, как ребенок. И в солнечные дни часто дует ледяной ветер, треплет сад в Оливуцце, раскачивая верхушки деревьев.

Из окна малого зала, что рядом со спальней, Франка смотрит на тени пальм и слушает шум листвы. Он напоминает ей плеск моря о борт яхты «Аэгуза» и круиз, который Иньяцио организовал прошлым летом по восточной части Средиземноморья. Воскрешает в памяти суровую красоту островов Эгейского моря, прозрачные воды турецкого берега. Тончайшее очарование Константинополя. Улочки Корфу, по которым она ходили и хохотала вместе с Джулией, а Джовануцца бежала за ними вприпрыжку в сопровождении няни. Ветер, в котором чувствовался аромат душицы и розмарина…

Она вздыхает, на сердце тяжело от воспоминаний. Как бы ей хотелось еще раз полюбоваться эгейскими закатами, выпить еще один бокал греческого «Никтери», «вина ночи», названного так из-за винограда, который собирают до зари. Почувствовать на себе руки Иньяцио, обнимающие только ее и больше никого.

Но она не может, не в том положении.

Поглаживает живот. До родов остается совсем немного.

Мать святая Анна, сделай так, чтобы родился мальчик. Эта молитва сопровождает ее с тех пор, как она узнала, что забеременела. Мальчик для дома Флорио, для меня. Для Иньяцио, который, может, перестанет тогда искать в других местах то, что я сама могу ему дать.

Потому что так оно и есть. Иньяцио продолжает коллекционировать женщин: лишь бы они были молоды и красивы, и не важно, дворянки они или проститутки. Чудо, что он не подхватил какую-нибудь болезнь: очевидно, он осторожен на сей счет.

С другой стороны, зачем из этого делать секрет, если в Палермо среди их знакомых нет верных друг другу супругов? И злясь и мучаясь одновременно, Франка вновь думает о том, чем с ней поделилась несколько недель назад Джулия, жена Ромуальдо Тригоны: у ее мужа уже есть постоянная любовница, и она решила, что не будет больше молча на это смотреть. Не важно, что подумают люди, она хочет жить так, как хочет она, то есть любить и быть счастливой.

И тем не менее люди всегда находят новый способ ранить друг друга.

Последний раз это произошло несколько дней назад. К счастью, пришла Маруцца…

Недавно у Франки появилась компаньонка, графиня Маруцца Бардесоно, женщина средних лет с острыми чертами лица и строгим видом. Она выросла в состоятельной семье, но со смертью брата осталась одна и без средств к существованию. Кто-то сказал Франке, что Маруцца ищет работу, и она встретилась с ней скорее из чувства долга, чем по необходимости. И была сражена ее изысканными манерами, образованностью, исходившей от нее уверенностью, и тут же предложила ей место. И пока ни разу об этом не пожалела.

В тот день Маруцца пришла в комнату к Франке вернуть ей ее томик «Амулета», последнего романа Нееры, писательницы, которую они обе очень любят. И нашла ее в слезах: Франка сидела за туалетным столиком, уронив голову на руки, в которых был зажат листок. На полу в порыве гнева разбросаны расчески, щетки, флаконы, кремы и духи.

– Что с вами, донна Франка? Вам плохо? – спросила она, положив книгу на кровать.

Продолжая рыдать, Франка подала ей листок.

По мере чтения письма лицо Маруццы багровело.

– Какие бессовестные люди! – воскликнула она. – Анонимные письма – орудие подлецов… да еще посылать их беременной женщине? Как не стыдно?!

– Я не знаю, кто эти женщины, с кем он встречается, и знать не хочу, – пробормотала Франка сквозь слезы. – Я терплю это, потому что знаю, что он любит только меня и вернется ко мне. – Она встала и пристально посмотрела Маруцце в глаза. – Но в последнее время я все чаще стала задумываться, а не лучше ли мне уйти? Вдвоем с дочкой?

Маруцца взяла ее за руки.

– Донна Франка, мы с вами уже немного знакомы. Могу я говорить с вами откровенно?

Франка кивнула.

– У вас есть все, что может пожелать себе женщина. Здоровье, красота, дочь – чистый ангел. И… вот это все, – широким жестом она обвела спальню рукой. – Вы снова готовитесь стать матерью, вы не забыли?

– Но…

– Мы все одиноки, донна Франка, мужчины и женщины. Деньги, титулы или общественное положение не имеют значения. Мы все ищем того, чего у нас нет, чего нам не хватает. Но мужчине сразу дано оружие, чтобы вести сражения. Женщина же должна добывать себе оружие и платить за него дорогую цену. Вам повезло, оружия у вас предостаточно, и вы даже научились им пользоваться. У многих женщин его просто нет. Все это не заслуживает вашего внимания, как и та, что написала это письмо.

Нахмурив лоб, Франка посмотрела на листок, словно ища подтверждения последним словам Маруццы.

– Конечно, это написала женщина, – продолжила Маруцца. – Видите ли, некоторые женщины и не ищут себе оружия, поскольку иначе им пришлось бы слишком многое изменить в себе, в первую очередь образ мыслей. Пришлось бы перестать верить в сказки. Как пишет Неера… – Маруцца взяла с кровати книгу, пролистала ее, дойдя до нужной страницы. – «Не обладая решимостью и волей отыскать то, в чем их главное преимущество, они хватаются за самый удобный и ближайший стереотип», – прочитала она. – Им страшно жить, поэтому они превращаются в людишек, которые всего боятся и чувствуют себя сильными только тогда, когда судят других. Но горечь, которую они испытывают, превращается в желчь, душит их, и им надо излить ее любым способом, в том числе с помощью таких писем, как это. Они несчастные люди, донна Франка. Да, они завидуют вашим деньгам, платьям, драгоценностям… Но поверьте мне, они нападают на вас только потому, что понимают, какая вы женщина. Вы – смелая. Зная, как ведет себя ваш муж, вы не отплачиваете ему той же монетой, ходите с поднятой головой, не прячетесь, не позволяете никому унизить ваше достоинство. Вы знаете, какое имя вы носите.

Франка снова села на стул.

– То есть вы считаете, мне следует пожалеть ту, что написала это письмо?

– Безусловно. К тому же есть и другие женщины…

– Другие?

– Распутные, которых ваш муж осыпает драгоценностями. У них небольшой арсенал… но они прекрасно умеют пользоваться тем, что у них есть.

Маруцца засмеялась, но невесело.

– Представьте себе, они тоже достойны сожаления. Им кажется, что их ценят, но они даже не отдают себе отчета, что мужчины используют их для собственного развлечения и никак иначе. Любовницы на несколько недель, их оставляют без всякого сожаления, выбрасывают, как старых кукол.

Франка не может скрыть удивления, которое эти слова – такие неприятные, но такие верные – вызвали в ней. Она мысленно сопоставила образ Маруццы с образом Джулии, ее золовки. Две совершенно разные женщины сказали ей одно и то же: растение с крепкими корнями, она не должна бояться расти, тянуться к небу своими ветвями. Ей судьбой предназначено развиваться, становиться сильнее и сильнее.

И все-таки.

– Но почему же до сих пор так больно, после стольких лет? – спросила она скорее себя, чем Маруццу.

Маруцца вздохнула и ответила с горькой улыбкой:

– Любовь, донна Франка, неблагодарное животное: она готова откусить руку, что его кормит, и лижет ту, что бьет. Чтобы любить всю жизнь, любить по-настоящему, надо стереть память.

Острая боль в спине. Такая резкая, что ее всю передернуло.

Франка чуть не подскакивает в кресле в малом зале, переводит дыхание. Неужели схватки? – думает она. Она тянет руку к колокольчику, зовет служанку, которая мгновенно появляется на пороге.

– Слушаю, донна Франка.

– Позови графиню Бардесоно, пожалуйста. Передай ей, чтобы она пришла прямо сейчас.

Новый приступ боли. С того разговора об анонимном письме, месяц назад, их связь с Маруццей стала крепче, ближе. Франка инстинктивно позвала ее, а не свекровь.

На лестнице слышны быстрые шаги. Открывается дверь. Франка поднимает голову, встречается с ласковым взглядом Маруццы. И в ту же секунду сгибается и насилу сдерживает стон. Бледнеет, тяжело дышит.

Маруцца щупает ее лоб, затем убирает руку.

– Началось? Хотите, я позову доктора? Вашу мать?

Вашу мать, а не донну Джованну. Определенно, Маруцца ее понимает.

– Акушерку и доктора… и мою мать, да. Она может погостить у нас несколько дне…

Резкая боль пронзает живот. Пальцы Франки сжимают запястье Маруццы.

– Слишком рано, – тихо говорит она с легкой паникой в глазах. – Они начались так внезапно…

Маруцца поводит рукой.

– Второй ребенок всегда рождается быстрее первого. Хотите, я позову вашего мужа?

Иньяцио. Франка хочет, чтобы он был рядом. Если бы он ждал исхода родов здесь, в доме, это придало бы ей сил. Где он сейчас? На заседании «Генерального пароходства» или гуляет? Он ушел, ничего не сказав. Попрощался с ней, поцеловал на ходу, слегка прикоснувшись губами, и она едва успела разглядеть его, как всегда безукоризненно одетого, с гвоздикой в петлице.

– Узнайте у Саро, где он, – отвечает она.

Опершись рукой на руку Маруццы и положа правую на поясницу, Франка встает и делает несколько шагов. Кровать подготовлена, одежда – в шкафу. Через окно проникает мягкий свет, все погрузилось в тишину, застыло в ожидании. На комоде стоят белые цветы, и от их запаха ее тошнит.

– Пусть их унесут, – просит она Маруццу, показывая на цветы.

Новая схватка: сильная боль, идущая от низа до верха живота. Никаких сомнений, второй ребенок готовится появиться на свет.

Сосредоточиться. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ощутить ускорение крови в венах, тогда как саму ее волнами накрывают боли, отступающие лишь затем, чтобы обрушиться с еще большей жестокостью. Тело сопротивляется, открывается. Мозг перестает работать, потому что не в силах вытерпеть эти всплески, это чувство, что живот вот-вот разорвется надвое.

Затем, с последними толчками, приходит успокоение. Что-то вроде тупого смирения. Я умираю, думает Франка, которая вся в поту, в крови и в отошедших водах, и уже желает себе смерти, потому что вконец измотана и не может больше терпеть эти мучения. Она встряхивает головой, всхлипывает.

– Больше не могу, – шепчет она матери, которая держит ее за руку. – Не получается.

Костанца, тоже вся в испарине, сжимает ее руку, вытирает ей пот.

– Конечно можешь, – подбадривает она. – Джованну же ты родила. С ней тоже было нелегко, помнишь?

Склоненная меж ее ног акушерка издает звук, похожий не то на смех, не то на фырканье.

– Синьорина Джованна лежала не так. Мне пришлось ее разворачивать! Этот лежит правильно, но слишком уж большой. Тужьтесь, и да поможет нам святая Анна!

Франка не отвечает. Чувствует приближающуюся схватку. Сгибается вперед, подавив позыв к рвоте. Сейчас ей надо освободиться, позволить, чтобы ее создание появилось на свет. Она тужится.

– Хватит… отдыхайте… – Акушерка кладет ей руку на живот, выпрямляет спину. Поглаживает ей руку. – Ребенок выходит. По моей команде тужьтесь и замрите! Сейчас!

Франка кричит. Чувствует, как что-то выскальзывает из нее, как будто печень или селезенка. Протягивает руку, но, обессиленная, она не в состоянии спросить, узнать. Закрыв глаза, она падает на подушки.

Кончено. В любом случае. Все кончено.

Несколько невероятно долгих секунд.

Затем крик новорожденного.

Она открывает глаза, видит мать. Счастливая, Костанца плачет и смеется одновременно, руками прикрыв рот, кивает:

– Мальчик!

Он все еще соединен с ней пуповиной, весь в крови, в беловатой пленке плодного пузыря. Но это – мальчик, здоровый, живой, у него большие глаза, ротик скривился от плача, в котором заключена вся боль первого дыхания.

Мальчик. Наследник.

– Мальчик! – крик раздается по всему дому.

Джованна известила Иньяцио, ожидающего в зале на первом этаже вместе с Ромуальдо Тригоной, Джулией и зятем Пьетро. Много лет, может с самого детства, Иньяцио не видел на лице матери такой светлой улыбки, как тогда, когда она сказала ему:

– Мальчик, сынок! Наконец!

Иньяцио немедленно велит принести шампанского, просит всех слуг взять себе по бокалу. Сам поднимает фужер, обнимает друзей и родственников, воздевает руки к небу. Няня привела Джовануццу к отцу, чтобы отпраздновать событие. Он берет ее на руки, кружит в воздухе и целует в лоб, потом целует свою сестру Джулию.

Он счастлив. Пять лет спустя наконец родился наследник. Финансовые проблемы? Трудности в судоходной компании? Деньги, которых вечно не хватает? Все это от него далеко! Требования рабочих литейного завода? Какое они имеют значение? Теперь есть еще один Иньяцио… потому что именно так его будут звать. Как и его отец, он будет дальше славить их фамилию.

После очередного фужера шампанского он вызывает Саро.

Тот останавливается на пороге, кланяется.

– Самые добрые пожелания, дон Иньяцио.

Сияющий Иньяцио подходит к нему, хватает его за плечи, смотрит ему в глаза.

– Принеси мне марсалу. Но не нашу обычную, а бутылки моего деда, которые стоят в самом дальнем углу погреба. Пошли кого-нибудь за ними и принеси наверх, да побыстрее.

Саро смотрит на него изумленными глазами и уходит. Иньяцио оглядывается вокруг, берет широкую серебряную чашу в центре стола, переворачивает ее, вывалив композицию из сухих цветов на стол, и, стуча по ней, как по барабану, проходит через всю виллу до красной лестницы, которая ведет на его с Франкой половину.

Ромуальдо, посмеиваясь, поднимается вслед за ним по лестнице. Пьетро в недоумении, но он не успевает поставить ногу на первую ступеньку, как его останавливают Джованна и Джулия, которая держит Джованнуццу на руках.

– Что это на уме у моего брата? – растерянно спрашивает Джулия.

Пьетро разводит руками:

– Кто ж его знает? Он приказал Саро принести марсалу.

Джованна качает головой, закатывает глаза к потолку:

– Никто не знает, что пришло ему в голову…

Джулия вручает Джовануццу гувернантке, подхватывает юбку и энергичным шагом поднимается вверх по лестнице, следом за ней мать. Не хватало еще, чтобы Франка упала в обморок от его изощренной изобретательности, думает Джулия. Она-то знает, что значит перенести роды. Мужчины об этом не имеют ни малейшего представления. Обе женщины идут по коридору и останавливаются посреди зимнего сада. Внезапно позади себя они слышат тяжелое дыхание и звяканье стекла. С запыленными бутылками в руках появляется Саро.

– Что ты делаешь? – Джованна возмущена.

– Дон Иньяцио сказал мне… – Саро переводит дыхание.

– Саро! – Голос Иньяцио гремит по всей вилле. – Саро, где ты? – С блестящими от возбуждения глазами он выглядывает из комнаты Франки, подает ему знак зайти и исчезает внутри.

Необычная процессия возобновляет свой путь и оказывается перед Франкой: она сидит на кровати, бледная и измученная, но с улыбкой на губах. Ее мать держит на руках младенца и ждет, когда кормилица приготовит для него пеленки.

Иньяцио хватает бутылки и выливает марсалу в серебряную чашу на туалетном столике. Комната наполняется резким запахом алкоголя, который смешивается с соленым запахом пота и более тонким, железистым – крови.

После чего Иньяцио поворачивается к теще и протягивает к ней руки. Констанца не знает, как поступить, смотрит на дочь, но Франка смеется, кивает: она догадалась и счастлива. Джулия тоже догадалась и хватает брата за руку.

– Подожди! – кричит она со смехом.

Джулия берет графин с водой, подготовленный для купания, и выливает воду в чашу, под перепуганными взглядами всех остальных.

– Надо разбавить марсалу, иначе ты ему навредишь! Он же только родился.

Голенький новорожденный в руках отца открывает глазки. Иньяцио замирает на секунду, смотрит на него – на существо со сморщенным личиком и красноватой кожей. Это его сын. Его и его обожаемой Франки.

На одной руке он осторожно опускает ребенка, держит его над чашей, зачерпывает ладонью другой руки вино, разбавленное водой, и мочит ему головку. После чего опускает ребенка в чашу.

За его спиной раздаются возмущенные возгласы.

– Да что же это такое? Не крестить же ты его собрался?! – кричит Джованна, потому что такой род крещения для нее сродни богохульству.

Джулия прикрывает рукой рот, не зная, смеяться ей или сердиться. Джовануцца стоит позади тети и наблюдает за этой сценой вытаращенными глазами.

Но Иньяцио никого не видит и не слышит. Ищет Франку взглядом. Она хохочет и хлопает в ладоши. Нежное выражение ее лица он запомнит на всю жизнь.

Да, жизнь, за которой он никак не может угнаться, потому что она уже давно ускользает от него. Смерть преследует его с того момента, как его дед почил едва ли не в день его рождения. Позже умер брат Винченцо. Еще позже – отец. Он пытался забыть эту боль в объятиях Франки, и не только.

Он искал забвения в любви многих, слишком многих женщин. А еще предавался развлечениям и совершал безумные поступки, благо его несметное богатство все это позволяло.

Но только сейчас на душе у него становится немного спокойнее. Потому что в его руках – новая жизнь. Будущее его и дома Флорио.

Младенец широко раскрывает глаза, резко кричит, и Иньяцио проводит ему по губам пальцем, смоченным в вине.

– Вот этот вкус ты должен запомнить. Этот – а уж потом молока. – Иньяцио прижимает сына к груди, не заботясь о том, что и сам будет пахнуть марсалой. – Она сделала нас теми, кто мы есть: Флорио.

– Дон Иньяцио… рабочие пришли.

В кабинет вошел Саро и теперь сквозь оконные занавески вглядывается в толпу во дворе. Иньяцио за письменным столом обменивается удивленным взглядом с Эразмо Пьяджо, сидящим в кресле напротив, встает и из-за спины слуги тоже осторожно заглядывает в окно, вслед за ним – директор «Генерального пароходства». И в самом деле, с десяток рабочих стоит у входа и разговаривает с Пьетро Ното, привратником.

– Зачем они пришли? – ворчит Иньяцио.

– Представления не имею! Может, хотят узнать, почему приостановилась стройка? – предполагает Пьяджо.

Иньяцио возвращается на место.

– Пойди объясни им, что с тех пор, как Кодронки в прошлом июле ушел с поста, дела еще больше осложнились. Остается уповать только на то, что Общество судостроения, доков и механических заводов Сицилии, которое мы решили создать, улучшит ситуацию, – говорит он, постукивая указательным пальцем по бумагам на столе. Внезапно вскакивает. – Надеюсь, они не собираются просить повышения зарплаты. Как они только смеют после того, что случилось в январе! Придется снова поговорить с Гарибальди Боско: он единственный, кто может их успокоить. Надоели эти постоянные протесты!

– Они пришли поздравить с рождением малыша.

На пороге стоит Джованна. Она появилась бесшумно и с упреком смотрит на сына.

– Я распорядилась их впустить, – объясняет она, потом обращается к Саро: – Пусть принесут еще стулья, поставят на стол блюда с печеньем и вино. Они работают у нас, и мы обязаны оказать им гостеприимство, – добавляет она, предваряя возражения сына, у которого от удивления вытянулось лицо. – Твой отец поступил бы именно так, – тихо говорит она. И уходя, с горечью думает о том, что ее Иньяцио лично бы сообщил о рождении ребенка рабочим «Оретеа», как, впрочем, и поступил, когда родился Винченцо.

Немного погодя по коридорам виллы уже громыхают тяжелые шаги рабочих, оставляя пыль на коврах и следы на паркете. Мужчины в праздничной одежде вертят головой, оробев от огромных картин, изысканных цветочных композиций, от золота и лепнины, но главное, от самой виллы без конца и края. Они не ожидали, что их впустят, привратник сказал, что передаст их добрые пожелания дону Иньяцио, и велел им возвращаться домой. А потом вышла донна Джованна, вдова главного хозяина – упокой Господи душу важного синьора, – и запросто сказала: «Добро пожаловать. Проходите». И направилась к бывшему кабинету своего мужа, который теперь принадлежит Иньяцио.

Они проходят мимо зеленой гостиной и донны Чиччи, дремлющей в кресле с открытым ртом. Кто-то гыкает, но тут же замолкает, увидев портрет Иньяцио в серебряной раме. Тогда все притихают и, остановившись, крестятся.

Джованна наблюдает за ними и чувствует, как увлажняются ее глаза. Один уже немолодой рабочий с большими седыми усами бросает на нее быстрый взгляд.

– Он был настоящим отцом для всех нас. Господь призвал его слишком рано, – произносит он.

Она коротко кивает, поворачивается и идет дальше в сторону кабинета. Иньяцио встречает рабочих на пороге вместе с Пьяджо. На письменном столе рядом со стопками бумаг и папок стоят бутылки вина и блюда с печеньем. Тут же льняные салфетки с вышитыми инициалами Иньяцио и Франки.

Рабочие располагаются вдоль стен кабинета, и самый старший из них, тот, что с седыми усами, подходит к Иньяцио:

– Доброго вам здравия, мы здесь, чтобы выразить вам наш… наши…

– …поздравления, – подсказывает ему молодой рабочий из дальнего угла. У него умные глаза, и одет он с виду лучше всех.

– Да-да, поздравления. Рождение малыша – это радость не только для вас, но и для всего дома Флорио, и мы очень рады, что вы решили назвать его так же, как и хозяина, вашего отца, пусть Господь о нем позаботится.

– Аминь, – шепчет Джованна из другого угла комнаты.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли прямо сюда. – Иньяцио комкает слова, засовывает большие пальцы в карманы жилета. – Могу я предложить вам небольшое угощение? Вы же добирались сюда пешком.

– Пешком и под конвоем, – снова вмешивается молодой, и ни от кого не укрылась нотка сарказма в его голосе.

Пьяджо вскидывает брови, подходит к окну: на краю широкого двора стоит небольшая группа карабинеров. И когда мужчины подходят к столу за бокалом вина и печеньем, он обращается к молодому человеку:

– А вы…

– Никола Амодео. Токарь в «Оретеа».

– Что ж, синьор Амодео, по-моему, конвой – необходимая мера предосторожности, учитывая январские протесты у здания «Генерального пароходства».

Пьяджо хватило минуты, чтобы понять, что перед ним непростой рабочий. Высоко держит голову и решил заявить о себе. Член профсоюза или того хуже.

– Знаете, мы тоже тогда встали перед болезненным выбором. В увольнении людей ничего приятного нет, но пока не начались судостроительные работы, литейный завод не может позволить себе держать больше человек, чем требуется.

К ним подходит Иньяцио.

– Вы не понимаете, каким страшным был январь для бедных людей в Палермо. – Амодео качает головой. – Увольнения подмастерьев стало тяжелым ударом. Они всего лишь попросили повышения зарплаты, потому что на все выросли цены, начиная с хлеба, а вместо этого их выставили за дверь, да еще и сдали в полицию. И сейчас никто не хочет брать их на работу, потому что думают, что они анархисты.

– Да нет! Вы преувеличиваете! – восклицает Пьяджо. – Жестоко обращались только с буйными участниками, с самыми неблагодарными, которые устроили пикеты. К тому же вы сами говорите, цены растут на все и повсеместно. Взять хотя бы налоги.

Он подает знак лакею, который подходит с подносом, на котором стоят рюмки с марсалой.

– Если бы вы были на нашем месте, вы поступили бы так же. Наказать нескольких человек было необходимо, для того чтобы показать, кто здесь главный.

Амодео отказывается от вина.

– Вы уволили их, не дав им возможности объясниться, – парирует он сухо.

– А что мы должны были делать после протестов, которые они устроили? Принять их назад? – вмешивается Иньяцио. – Отдельные молодчики похожи на мышей в амбаре: не заметишь, как они всё погрызут.

Амодео опускает голову.

– Вы, дон Иньяцио, не понимаете, что люди голодают, сильно голодают, а голод опасен. Среди тех, кто участвовал в протесте, были не только мы, рабочие из литейного цеха или с дока, но и плотники, каменщики, резчики… Были люди из Трибунали, Монте-ди-Пьета, Кастелламаре, даже из Дзисы и Акуа-дей-Корсари. Палермо нужны рабочие места.

– Вы думаете, я не знаю? – Иньяцио повышает голос и недовольно кривит губы. – Пока был Кодронки, дело судостроительной верфи продвигалось вперед. Казалось, вот-вот и работы начнутся. Я даже в Рим ездил просить, проталкивать, ускорить… Теперь все застопорилось в министерстве, о деньгах нечего и говорить, и никто не хочет для нас стараться. Кроме того, протесты вспыхивают по всей Италии, у правительства помимо нас есть о чем думать. Как понимаете, от нас ничего не зависит!

Рабочий снова качает головой, печально улыбается:

– Нет, дон Иньяцио, зависит и от вас.

– Я…

Джованна прерывает Иньяцио, коснувшись его руки. Он оборачивается.

– Пришла Франка с дитем. Подойди к ней, – говорит она.

Иньяцио переводит взгляд. На пороге стоит его жена под руку с Маруццей. За ними няня, которая прижимает к себе кружевной сверток с их ребенком.

Рабочие приветствуют их, аплодируют, осыпают благословениями – пусть Господь всегда будет рядом и защищает вас – и комплиментами малыша и мать.

Франка до сих пор бледная, думает Иньяцио. Прошло всего несколько дней со дня родов, она еще не пришла в себя. Прилив теплоты согревает ему душу. Надо будет организовать летом путешествие для всей семьи, лучше в их личном вагон-салоне, чтобы чувствовать себя комфортно и наслаждаться всеми удобствами. Да, они снова поедут в Париж и, возможно, в Германию, говорит он себе и от этой мысли впервые за день улыбается.

Главное, уехать из Палермо, подальше от всей этой нищеты.

Иньяцио нервно ходит взад-вперед, пытаясь подавить злость.

Обеденный зал на втором этаже виллы никогда не был его любимой комнатой. Слишком громоздкая и мрачная мебель из красного дерева, очень уж массивные и несовременные серебряные канделябры. И ему никогда не нравились два старинных кораллово-медных павлина с распущенными хвостами на каминной полке, как, впрочем, и гигантский каминный экран. Но прошел год со дня рождения Иньяцио, которого все зовут Беби-Бой, и они с Франкой возвращаются в центр светской жизни в Палермо. А значит, должны принимать со всеми почестями и ненавистных лично ему людей, вот как сегодня вечером.

Он останавливается у стола.

– Яйца а-ля Монтебелло. На ужин? После театра? – фыркает он, просматривая меню.

В этот момент входит Франка в черном кружевном платье и шелковом палантине молочного цвета. На ней нет ожерелий, только два браслета и жемчужные сережки, которые Иньяцио подарил ей во время свадебного путешествия. Ее талия снова стала тонкой. Самые дорогие кремы – начиная с «Велутин Шарль Фея», заканчивая колд-кремом «Пино-э-Мейер», – холодные купания для тонуса кожи, регулярные массажи помогли ей, и теперь она думает провести в Париже косметическую процедуру, для «фарфоризации» лица, с помощью жидкой эмали. Хотя ей и сказали, что эта процедура болезненная и ей в ее двадцать шесть еще рано.

– Ты должен знать, дорогой мой, что д’Аннунцио обожает яйца, – произносит она вкрадчивым голосом. – Но как видишь, здесь есть и лангуст под соусом тартар, спаржа в белковом соусе и на десерт торт «Праздник желудка». – Франка оборачивается, вздыхает. – Какой очаровательный и неординарный человек… Знаешь, мы с ним долго разговаривали во время антракта между третьим и четвертым актом.

– Значит, когда его освистали, он пришел к тебе.

– Что ты такое говоришь! Это был успех! Восемь раз вызывали на поклоны только в первом акте… Шумели эти глупые студенты на галерке. Мне сказали, они даже стеклянные двери разбили. Кроме того, сочинения Габриеле всегда смелые и широко обсуждаются. И чудесная «Джоконда» – не исключение. Конечно, если бы не такие знаменитости, как Дузе и Дзаккони, которые…

– Ты его даже по имени называешь, – перебивает ее Иньяцио ледяным тоном. – Бабник, он ни одной юбки не пропускает и даже не стесняется этого.

Франка поправляет лиф платья, сдувает невидимую соринку.

– Вы чутьем распознаете своих, не правда ли?

Она подзывает лакея и отдает ему палантин, чтобы передал Диодате.

Иньяцио таращится на жену.

– У тебя слишком глубокое декольте!

Франка бросает на него взгляд, в котором соединились холод и сомнение.

– Надо полагать, ты впервые говоришь женщине подобные вещи. Или ты советуешь то же самое и… своим подругам?

– Да при чем здесь это? Все знают, что д’Аннунцио мужчина слишком чувствительный к красивым женщинам! – восклицает он, подходя к ней. – А ты красивая, и ему не терпится занести тебя в свой список любовных побед. О! Не отрицай этого! Я заметил, как ты смотрела на него сегодня вечером, как ты говорила с ним…

– Вижу, тебе знакомо поведение мужчины-охотника.

Лицо Иньяцио мрачнеет.

– Хватить шутить, Франка.

Она досадливо машет рукой.

– Он попросил у меня «талисман» для своей новой театральной пьесы, и я ему обещала подарить что-нибудь. Может, кусочек коралла… Кстати, если бы ты был более внимателен, то заметил бы, что мы стояли втроем с Жюли Кларети, художественным критиком.

– Директором «Комеди Франсэз»? Держу пари, он педераст, как многие театральные деятели. Франка, я не шучу: держись подальше от д’Аннунцио. – Иньяцио сжимает ее запястье.

Она отстраняется.

– Я все знаю о тебе. Все. Знаю, сколько ты тратишь на своих любовниц, куда вы ходите, знаю, какими духами они пользуются, потому что я чувствую их на тебе. Сплетни про тебя известны мне заранее, и я уже давно не обращаю на них внимания. А ты сейчас изображаешь ревнивца только потому, что я разговаривала с мужчиной на глазах у всего театра? Не смеши меня!

– Я не хочу, чтобы весь Палермо считал меня рогоносцем.

Франка громко смеется, запрокинув голову.

– Какая прелесть! Вот что испытываешь, оказавшись однажды на месте другого человека! Глядя, как другие желают то, что есть у тебя, но до чего тебе нет дела. – Она проводит рукой по шее, пальцы скользят ниже, в декольте платья. – По-твоему, что о тебе думают другие мужчины, когда ты при них увиваешься за их женами, как последний кретин?

– Что ты себе позволяешь? – Иньяцио багровеет.

– Я твоя жена, поэтому и позволяю. Ладно, на сегодня хватит. Или ты хочешь выставить себя на всеобщее посмешище?

Их прерывает тактичное, но настойчивое покашливание. В дверях стоит дворецкий Нино.

– Приехала семья графа Тригоны и месье Кларети. Могу я их проводить?

Франка приподнимает подол юбки.

– Я сама их встречу, – заявляет она и, кинув на Иньяцио последний ледяной взгляд, проходит перед ним своим пружинистым шагом и выходит из комнаты.

– Твоя жена сегодня блистательна, дружище. Все это заметили, начиная с нашего поэта. Он больше любовался ею, чем смотрел пьесу, – шепчет Ромуальдо, указывая подбородком на Франку, в этот момент оживленно обсуждающую что-то на французском с Джулией и месье Кларети.

Джузеппе Монрой смеется в тонкие усы.

– Лучше молчи. Не видишь, как наш Иньяцидду нервничает?

– Пустоголовые болваны – вот вы кто, – шипит Иньяцио.

– Но говорят, Дузе знает… как держать его в узде. – Джузеппе хватает бутылку шампанского и наливает сам себе на глазах у испуганного лакея. – Что за женщина! Какие глаза, будто огнем обжигают! А какая осанка, грудь!

В этот момент в коридоре слышатся шаги, мужские голоса и глубокий гортанный женский смех. Франка и Джулия обмениваются взглядами, подходят к двери. Первым входит Габриеле д’Аннунцио, в своей манере – с распростертыми руками. Отыскивает глазами Франку, хватает ее за руки, подносит их сначала к губам, затем к сердцу.

– Донна Франка, ваш дом служит достойным обрамлением вашему великолепию.

– Благодарю вас, маэстро, – отвечает она с улыбкой, затем указывает на Джулию: – Могу я представить вам графиню Джулию Тригону, мою близкую подругу?

Джулия, в ярко-красном платье, приседает в шуточном реверансе.

Д’Аннунцио смеется, кланяется в ответ.

– Enchanté[21], мадам. Воистину, Палермо может называть себя счастливейшим из городов, ибо красота его дочерей соперничает со сладострастной Актеей, нимфой побережья. Вы грациозны и воздушны, как дуновение эфира, как полуденное дыхание Средиземноморья.

– Полно, прекратите нам льстить! – восклицает Франка. – Или наши мужья, ревнивые мужчины, посчитают своим долгом вызвать вас на дуэль.

– И они будут не первыми, – гремит д’Аннунцио. – Я уже не раз слышал зов смерти…

С порога обеденного зала с ироничной и вместе с тем горькой улыбкой за сценой наблюдает дама в атласном плаще с капюшоном светло-серого цвета, вышитом стеклярусом с плавным переходом от белых цилиндриков к серебряным. Потом она подходит к Франке:

– Это сильнее Габриеле. В присутствии красивой женщины он должен выставить себя на показ.

Протягивает ей руку:

– Элеонора Дузе. Приятно познакомиться с вами, донна Франка.

Франка на секунду теряется. Вблизи, без театрального грима, с черными длинными волосами, рассыпанными по плечам, Дузе не просто красива и чувственна – она магнетически притягательна. Грациозные движения в сочетании с безупречным телом… Ее красота столь совершенна, что кажется нереальной.

– Это мне выпала честь и удовольствие познакомиться с вами, – отвечает она наконец. – Присутствовать на спектакле в вашем исполнении сегодня вечером – большая удача. Вы не только озвучили душевные терзания Сильвии, но вам удалось передать нечто более сложное – ее физические страдания. Одними лишь глазами.

– Только чувственная женщина знает, насколько тесно связаны любовь и страдание, – отвечает ей Дузе.

Франка улыбается и жестом приглашает ее располагаться. В этот момент в дверях появляется запыхавшийся мужчина с мягкими и одновременно волевыми чертами лица и живым взглядом.

– О, вот и мой Скульптор! – восклицает д’Аннунцио.

Эрмете Дзаккони, который в «Джоконде» исполняет роль скульптора Лучо Сетталы, мужа Сильвии, кланяется Франке, пожимает ей руку.

– Донна Франка, мое почтение, – приветствует он ее. – Простите мое опоздание, но после спектакля мне всегда требуется немного отдыха…

– Понимаю вас, синьор Дзаккони. Ваш персонаж обладает такой… внутренней силой, что я не могла сдержать слез.

– Надеюсь, ваши слезы были не от ужаса! – восклицает подбежавший к ним д’Аннунцио, который берет руку Франки и обращает к ней нарочито кроткий взгляд.

– От самого подлинного волнения, я вам ручаюсь, маэстро.

Он целует ей руку и улыбается.

Иньяцио ищет взглядом Франку, чтобы молча выразить ей свой упрек, но она поворачивается к нему спиной и взмахом руки приглашает всех за стол.

Как только все занимают свои места – Франка и Иньяцио во главе стола по разные стороны, поэт по правую руку от Франки и Дузе справа от Иньяцио, – слуги приносят блюда под серебряными крышками клош. Комната наполняется ароматом яиц и свежеиспеченного хлеба.

– Яйца а-ля Монтебелло? Да вы балуете меня! – восклицает д’Аннунцио и, не отрывая глаз от Франки, смакует кусочек.

Иньяцио кипит от ярости. Джузеппе обменивается взглядом с Ромуальдо, который только посмеивается.

Во время перемены блюд, между лангустом и спаржей, д’Аннунцио, скрестив руки под подбородком, смотрит на Франку.

– У вас лебединая шея, моя синьора. Эти серьги укорачивают ее и отвлекают от вашей непревзойденной красоты, – говорит он и машет рукой в сторону ее длинных серег «Картье». – Ну же, снимите их!

– Вы так думаете?

– Да.

Послушавшись, Франка снимает одну серьгу и смотрится в блестящую поверхность серебряного графина перед собой. Д’Аннунцио придвигается к ней ближе, чуть не касается ее щеки.

– Вот видите? Вы должны носить только колье и корсаж, чтобы подчеркнуть линию вашей шеи.

Франка кивает. Снимает другую сережку, снова смотрит на себя.

– Вы правы, – соглашается она, любуясь своим отражением.

С другой стороны стола разъяренный Иньяцио думает только о том, чтобы побыстрее оказаться наедине со своей женой. Нет, он не потерпит такого поведения. Он убежден, что Франка пользуется вниманием д’Аннунцио, чтобы отомстить ему. Она об этом еще пожалеет! Неужели она думает, что только она имеет право устраивать подобные сцены?

Иньяцио отвлекается от своих мыслей, только когда встречает взгляд Ромуальдо, который дает ему понять, что его раздражение стало всем заметно. Тогда он распоряжается разлить всем белого вина «Пино» и встает.

– Хочу поднять бокал за наших гостей и за их успех… – произносит он. – И в частности, за синьору Дузе, чей талант превосходит даже ее очарование.

Актриса обращает к нему благодарную улыбку, потом переводит взгляд на хозяйку дома.

– Для женщины признание ее ума так же важно, как и признание ее красоты. Вы не находите, донна Франка?

Франка соглашается:

– Мужчины нередко думают, что наша чувственность скорее ограничение, чем преимущество, что это из-за нее мы оказываемся в подчиненном положении. Однако мы все видим и понимаем, но часто предпочитаем кое-какие вещи обходить молчанием, а они, кажется, этого не замечают.

Джулия Тригона опускает голову, не сводя глаз с вышивки на льняной скатерти, негромко произносит:

– Или того хуже, мнят, что положение мужей и отцов ставит их выше любых ограничений и позволяет им на глазах у всех унижать и оскорблять собственных жен.

Ромуальдо Тригона бледнеет и опускает глаза в тарелку.

– Моя муза не должна задохнуться в густой мгле обыденности. – Д’Аннунцио смотрит на Элеонору, поднимает в ее сторону бокал. – И потому я отказался от бесчисленных ежедневных мелочей и предпочитаю жить вне их, без сетей и ловушек, в которые обычное общество, как наше с вами, затягивает личность. Для меня свобода священна и ценна одинаково как для мужчины, так и для женщины.

Дузе качает головой, кладет вилку на стол.

– Но это означает уклониться от всякого обязательства, возникающего из отношений. Другими словами, это отказ брать на себя моральную ответственность за собственный выбор.

– Напротив, почитать личную свободу как высшую ценность – значит принимать всю ответственность, которая вытекает из выбора. – Поэт указывает в сторону директора «Комеди Франсез». – Месье Кларети сможет точно подтвердить, что во Франции благодаря разрешению на развод брачные узы перестали быть вечной пыткой… Не есть ли это проявление восхитительной независимости мысли!

Кларети кивает, вытирает губы салфеткой.

– Я далек от того, чтобы отрицать важность брака, – говорит он ровным тоном. – И тем не менее считаю, что артисты должны избегать постоянных привязанностей. Искусство требует свободы еще и потому, что часто приводит к внутренним переменам, которые могут причинить страдания ближнему.

– Парадоксально, но театр снимает маску лицемерия с человеческих взаимоотношений, – вмешивается в разговор Дзаккони. – Словами поэта ты можешь позволить себе говорить все – и тут же себя опровергнуть.

– Полноте, не будем преувеличивать! Брак – основа добродетельного общества. У каждого своя роль, воспитываются дети, обозначена граница между дозволенным и недозволенным. Отрицать значение брака – чистое сумасбродство, – резким тоном говорит Иньяцио, не спуская глаз с Франки.

Она удивленно вскидывает брови:

– В самом деле? – Она ставит бокал на стол, поглаживает его ножку. – По-моему, за нас говорят наши поступки, а не слова или заявления. Это вопрос достоинства, самоуважения и порядочности, потому что часто форма и сущность совпадают. Вы, синьор Дзаккони, называете это лицемерием, но я предпочитаю считать это истинным уважением к другому, начиная с собственной семьи и имени, которое носишь.

Элеонора Дузе внимательно смотрит на Франку. Затем ее губы медленно складываются в улыбку. Она поднимает бокал в ее сторону:

– Как с вами не согласиться, донна Франка?

Франка вспомнит тот вечер и те слова через несколько лет, в темном зале синематографа, глядя на пожилую женщину, хрупкую и волевую, играющую роль матери, которая находит взрослого, брошенного когда-то сына. В глубоких морщинах, в седых волосах она будет напрасно искать ту Дузе, которую знала и которой восхищалась. И задумается, не превратилась ли в итоге ее душа вместе с телом в пепел, по названию того фильма?

Потому что от судьбы не уйти даже самым стойким и умным женщинам. Франка это хорошо знала.

Зима, которая встречала наступление нового века, в Палермо выдалась мягкой. И город, названный журналистом «Коррьере делла сера» «самым красивым в Италии», празднует это, выставив себя на всеобщее обозрение, обнажая наконец свою помпезную сущность. Виллы и небольшие палаццо с изящными коваными оградами и ухоженными садами вырастают на месте Национальной выставки 1891 года, тихие улочки расходятся от новой, широкой виа Либерта, напоминающей один из парижских бульваров. Именно с французской столицы берет пример Палермо, это заметно по разрисованным стеклянным вывескам магазинов, брошам и кольцам в стиле «Картье», выставленным в ювелирных лавках, по модным ателье, вдохновленным журналами La Mode Illustrée или Mode Parisienne[22], или же, что очевидно, по растущему количеству варьете, наполненных светом и зеркалами, с большими барными стойками из цинка и бархатными креслами вокруг столиков. Рядом со старинной кондитерской Гули, конфетной лавкой «Кавалер Бруно» или кафе «Сицилия», где мужчины обсуждают политику и дела, открываются чайные салоны для женщин: залы, разрисованные цветами и декорированные мебелью в восточном или арабском стиле, где синьоры могут выпить чаю или насладиться гранитой с сиропом или щербетом, не беспокоясь, что им будут досаждать светские хлыщи. Театр Массимо наконец достроен, но до сих пор закрыт; он все еще считается третьим по величине театром в Европе после Парижской и Венской оперы, а палермитанцы пока могут развлекаться и вести светскую жизнь в купальнях, возникающих повсюду в Акуасанте, Саммуццо, Аренелле.

И как раз на полпути между Палермо и Аренеллой, где находятся «Четыре пика» – семья Флорио посещает ее довольно редко, – расположена вилла, принадлежавшая когда-то семье Домвилл, особняк в неоготическом стиле, который Иньяцио купил и полностью перестроил. Он переименовал ее в «Виллу Иджеа» и намеревается сделать из нее самый модный санаторий в Европе – комплекс зданий с просторными, открытыми помещениями, залитыми солнечным светом, с комнатами, выходящими в сад, и, соответственно, на море. Позади здания возвышается гора Пеллегрино, откуда веет запахом земли, руты и душицы. Здесь повсюду разнообразные краски и ароматы – необычные и тонизирующие.

– And this is the terrace: 3000 square meters… Almost 32 300 square feet[23], – объясняет Иньяцио. – Сейчас зима, и тем не менее температура на улице очень приятная, и бальзамический воздух полезен для лечения болезней легких и бронхов.

Иньяцио следит за реакцией своих гостей, стоя перед огромной террасой и великолепным заливом Палермо, освещенным январским солнцем. Мужчины кивают, обсуждают что-то между собой приглушенными голосами, но пребывают в нерешительности. И все же он гордится своим приобретением, и он потратил значительную сумму, чтобы привезти этих одиннадцать английских докторов на Сицилию на церемонию торжественного открытия виллы. Разве могут они не оценить прекрасных перспектив?

– Вероятно, вы заметили, что полы покрыты натуральным линолеумом. Здание отапливается небольшими каминами и печами, облицованными майоликой. Особое внимание уделено противопожарной защите…

– С позволения дона Иньяцио, хотел бы добавить, что флигели для обеззараживания и прачечные, а также лаборатории расположены на значительном расстоянии от главного здания, чтобы не мешать комфортному проживанию пациентов и обеспечить наилучший лечебный эффект.

Эти слова произнес худощавый мужчина с глазами черного цвета и большими седыми усами – Винченцо Червелло, профессор медицины и фармакологии университета Палермо, в будущем главный врач «Виллы Иджеа», где он применит свой инновационный метод лечения легочных больных: будет держать пациентов по два-три часа в день в комнате под парами формальдегида с хлоралгидратом и йодоформом. Лечение столь же новаторское, сколь и спорное: прибывшая группа английских медиков слушала его объяснения с очевидным удивлением и несколько раз задавала провокационные вопросы. Однако Червелло всякий раз весьма успешно защищал эффективность своего метода.

– Обустройство комнат, как вы видели, мы продумали до мелочей, чтобы постояльцам было у нас удобно и уютно, – заканчивает Иньяцио. – А сейчас, господа, у вас есть несколько свободных часов. Если желаете посетить город, в вашем распоряжении экипажи. Я буду безмерно рад видеть вас сегодня вечером на гала-ужине.

На лицах мужчин наконец появляются улыбки. Некоторые оборачиваются, всматриваются в сад. С минуту все молчат. Потом самый молодой из группы робко спрашивает:

– А ваша жена… Она будет там?

Иньяцио улыбается, сжав зубы.

– Of course[24]. Моя жена горит желанием познакомиться с вами, господа.

Доктора уходят, одобрительно переговариваясь.

Облегченно вздохнув, Иньяцио опирается на балюстраду, выходящую на море.

– Слава богу, закончилось. Вы уверены, что они не дошли до помещений на втором этаже? – шепчет он профессору Червелло.

– Совершенно уверен. Кроме того, они видели только главный столовый зал и посетили всего одну лабораторию и одну палату для проведения терапии.

Иньяцио кивает. Ремонтные работы все еще далеки от завершения, пройдут недели, прежде чем санаторий сможет принять пациентов. Как обычно, задержка случилась по вине ленивых рабочих, не прибывших вовремя материалов и бюрократических проволочек в выдаче разрешений. Ко всему прочему, содержание комплекса уже сейчас, до открытия, обходится ему очень дорого, как проницательно предположил один из гостей, беседуя с Иньяцио в приватной обстановке за бокалом бренди в один из вечеров накануне. Оставалось лишь дипломатично улыбнуться ему в ответ.

Но не важно. Этим светилам надо представить все в лучшем виде и продемонстрировать, что «Вилла Иджеа» готова к открытию. Тогда они посоветуют своим постоянным пациентам эту фешенебельную лечебницу, поцелованную солнцем и морем и оснащенную самым современным оборудованием. А действенный метод профессора Червелло довершит остальное.

Когда Иньяцио с профессором возвращаются в особняк, из глубины коридора им навстречу выбегает парнишка, работник по дому.

– Тише, черт побери! – резко отчитывает его Иньяцио. – Здесь должны царить спокойствие и тишина!

– Извиняюсь, дон Иньяцио. Но пришла телеграмма, и…

Иньяцио вырывает ее у него из руки и жестом просит отойти. Мальчишка уходит чуть ли не на цыпочках.

Иньяцио пробегает глазами сообщение, отрывается от телеграммы, жмет руку профессору Червелло.

– Боже, благодарю тебя! Он не приедет! Министр Баччелли не сможет присутствовать на торжественном открытии «Виллы Иджеа». Просит отложить!

Профессор Червелло улыбается, не веря такому счастью, прикрывает рот рукой.

– У нас есть время закончить работы! И открыться весной…

Они жмут друг другу руки.

– Какая удача! Я объявлю об этом сегодня на гала-ужине. О, я напущу страдальческий вид, принесу глубочайшие извинения…

– Что бы вы ни сказали, насколько я понял, немногие будут вас слушать. По-моему, главная цель этих англичан – познакомиться с вашей женой, – говорит профессор Червелло, осмелев от этой новости.

Иньяцио комкает телеграмму, засовывает ее в карман.

– Ну и пусть смотрят на мою Франку. В любом случае они сразу заметят.

– Заметят что? – с любопытством спрашивает Червелло.

Иньяцио улыбается.

– Что моя жена снова беременна.

– Дорогой мой Этторе! – восклицает Франка.

Этторе Де Мария Берглер с тонкой сигаретой в зубах стоит с мисочкой в руке и собирается смешать разные оттенки зеленого. Но, заслышав голос, тут же поднимает голову и с улыбкой поворачивается. В этот момент у обоих в памяти всплывает давняя весна и портрет углем, когда она еще была наивной молоденькой барышней, убежденной, что для Иньяцио не существует других женщин, кроме нее. Он протягивает к ней руку, испачканную краской, целует ей пальцы.

– Донна Франка, как я рад вас видеть! Хотите посмотреть, как продвигается работа?

Она кивает и скрещивает руки на животе.

Ее третий ребенок родится через пару месяцев: после обожаемой Джовануццы и Беби-Боя еще один мальчик осчастливил бы ее. К этому времени зал должен быть готов, в нем они будут принимать гостей по случаю крестин малыша.

– Ну что ж, мы укладываемся в срок. Микеле Кортеджани и Луиджи Ди Джованни даже немного опережают меня.

Франка запрокидывает голову и смотрит на двух мужчин, которые, сидя на строительных лесах, наносят последние мазки на венок из роз.

– Доброго здоровья, синьор Кортеджани! Здравствуйте, синьор Ди Джованни!

– Наше почтение, донна Франка, – отвечают оба.

На потолке над ней танцуют нимфы в прозрачных туниках.

– Чудесно, – тихо произносит она и делает оборот вокруг себя, любуясь оживающими фресками. – Что-то волшебное есть… в этих небесных созданиях.

– Я убежден, что искусство – это и есть волшебство, в которое просто надо поверить. Не находите?

Она кивает, вздохнув. С ней дружат писатели и живописцы, и ей хорошо известно, как им важно, чтобы аура таинственности окружала каждое произведение. Хотя она и научилась распознавать в артистах их большие и маленькие страсти, ограниченность и страхи, находя последние даже в письмах, полученных от Пуччини и д’Аннунцио.

– Да уж. Вы, художники, люди всесильные, но вместе с тем и нежные.

Берглер поднимает брови, вытаскивает из кармана платок, вытирает капли пота.

– Проблема сегодняшнего дня в отсутствии деликатности. Есть люди, которые видели всего лишь одну картину или слышали единственную оперу в жизни и считают себя вправе набрасываться на артиста с яростной критикой. – Он передает мисочку ученику и просит его смешать цвета; затем вытирает руки тряпкой. – Пойдемте прогуляемся по саду, – произносит он наконец с улыбкой. – Апрель стоит мягкий, и я бы не хотел, чтобы вы переутомлялись.

Они проходят по коридору, спускаются по извилистой лестнице и выходят на большую террасу с видом на море, где установлены кованые скамейки и стол. Франка садится, вздохнув с облегчением. Усталость от беременности дает о себе знать.

Но Берглер этого не замечает.

– Весь ваш облик такой… лучистый! – восклицает он. – Ах, как бы я хотел сейчас рисовать вас на этом весеннем солнце!

– Вы бесконечно добры ко мне, – отвечает Франка.

Художник прав: за последние месяцы в Иньяцио снова проснулась страстная любовь к ней, и слухи о его «похождениях» поутихли. Сказывается ее вновь обретенное спокойствие. Она почти не вспоминает о других женщинах, они могут даже принимать заигрывания Иньяцио, но мать его детей – она. Все эти женщины подбирают крошки с ее праздничного стола. Но главное, Франка собой гордится: выглядит она всегда прекрасно.

– Ну что? Как вы поживаете?

– Малыш шевелится, как сущий дьяволенок, – говорит Франка, поглаживая живот. Ребенок, будто все слыша, отвечает ей пинком в бок живота.

– К его рождению мы все завершим. Чувствуете запах пропитки, масла, клея и, самый сильный, дерева? Это от мебели работы вашего дорогого друга Эрнесто Базиле. Комод только что доставили носильщики с фабрики Витторио Дюкро, он все еще не распакован. Если хотите, позднее покажу вам. Вот увидите, немного погодя здесь будет как в саду весной.

– Или как там, где сбываются мечты и замирает время, – говорит Франка, улыбаясь. Потому что именно так она себе его представляет, престижный отель, рассчитанный на мировую аристократию, с видом на мыс Монте-Пеллегрино, который, как писал Гёте, «так прекрасен, что словами не скажешь». Пристанище для исцеления мыслей и тела.

Это была ее идея.

Когда Иньяцио понял, что «Вилла Иджеа» никогда не станет первоклассным санаторием, как он задумывал, – слишком много бюрократических преград, расходов и сомнений в эффективности метода лечения профессора Червелло, – он замкнулся в себе, долго молчал, злился, и выходил из этого состояния, только чтобы наброситься с оскорблениями на свою судьбу-злодейку и сетовать, что ему не повезло родиться на таком отсталом острове.

Франка дала ему время излить душу. И однажды вечером с напускной грустью вспомнила о поездках в Санкт-Мориц, Ниццу и Канны, о прекрасно проведенном там времени, и мечтательно сказала о том, как было бы хорошо устроить здесь, в Палермо, такую же роскошную гостиницу, как те, в которых они обычно останавливались…

Иньяцио посмотрел на нее круглыми глазами и воскликнул:

– Ну конечно! Франка, дорогая, в самом деле! К черту санаторий! Наша «Вилла Иджеа» станет самым роскошным отелем в Европе!

Сгреб ее в охапку и расцеловал.

Вместе с их добрым другом Эрнесто Базиле они целыми днями обсуждали, каким, по их представлениям, должно быть это место: от меблировки номеров и залов до кортов для лаун-тенниса, которым Иньяцио страстно увлекся; от просторного сада с мостиками и лесенками до телеграфной станции. В распоряжении гостей будут лодки и даже, возможно, одна из яхт Флорио; кухней – тут Франка была непреклонна – должен заправлять французский шеф-повар, который наберет себе земляков-помощников; из Франции же должны быть и метрдотель, и сомелье. Благодаря мягкому сицилийскому климату отель мог бы быть открыт круглогодично, даже зимой. Один английский медик тогда на встрече сказал Иньяцио: «Сицилийский январь похож на жаркий июнь у нас в Англии!» – и пошел купаться в море вместе с другими своими коллегами.

Франка и Иньяцио стали друг другу союзниками, какими никогда не были прежде. Она советовала и объясняла, он прислушивался. Она почувствовала себя – и до сих пор чувствует – частью этого проекта. К тому же она любит это место за городом, любит запахи его цветов и водорослей и то, как солнце отражается в море и озаряет берег, покрывая его золотом и бронзой. Очень любит, поэтому решила оставить целый этаж на «Вилле Иджеа» для себя, Иньяцио и детей.

Пальцы пробегают по золотому колье с кораллами из городка Шакка.

– Знаете, я очень хочу переехать сюда как можно скорее. Оливуцца стала напоминать порт… там теперь беспрестанная суматоха, то слуги, то гости ходят туда-обратно! Сейчас, как никогда, мне нужен покой.

– Понимаю! Кроме того, неужели есть место лучше этого, что носит имя греческой богини здоровья Гигиея?

Франка смеется.

– Ах! Если будет девочка, Иньяцио хотел бы ее так и назвать. Но я очень хочу мальчика.

– Будет так, как пожелает судьба. Главное, чтобы ребенок родился здоровым. А ваша свекровь донна Джованна как себя чувствует?

– Хорошо. Благодарю вас. Она решила остаться в Оливуцце, – добавляет Франка, хотя художник ее об этом не спрашивал. Но радость по поводу того, что свекровь остается со своим младшим сыном на вилле, столь велика, что Франке не удается ее скрыть, и она выдает себя не только взглядом, но и словами. Семь лет прошло с тех пор, как Джованна приехала в Оливуццу, но она так и не поменяла свой образ жизни, проводя время в молитвах и за вышивкой, тоскуя и горюя. Кажется, печаль въелась в стены ее комнат, боль сгустилась в такую тьму, что никакой свет ее не рассеет.

Нет уж, гораздо лучше солнце, жизнь и тепло, которыми дышит эта вилла.

– Несколько дней назад я слышал, как ваш муж разговаривал с Эрнесто о постройке еще одного дома в парке Оливуццы для вашего деверя, – начал художник.

– Ах да, недавно у него появилась такая идея. Я от нее не в восторге, потому что мне жалко сад: его перевернут вверх дном, а еще разрушат часовню. Но что поделаешь: когда речь заходит о его брате, он не слушает ни меня, ни мать. Винченцо уже семнадцать, и он захотел для себя больше места и свободы, – объясняет она, делая ударение на последних словах.

Удержавшись от колкости, художник дипломатично улыбается. В действительности, вокруг юного Флорио и так много пространства, а уж о свободе и говорить не приходится. Его страсть к автомобилям, в которых, по его словам, он знает каждый болт и ремень, не знает границ, так же как и романтический пыл: его коллекция покоренных женских сердец не уступает коллекции брата. Как два таких повесы родились от двух таких благонравных людей, как Иньяцио и Джованна Флорио, остается загадкой, говорит себе Берглер, но остерегается высказать свою мысль вслух.

Он встает.

– Мне жаль, но я должен вернуться к работе, донна Франка. Могу я вам кое в чем признаться перед уходом? Я не сомневаюсь, что «Вилла Иджеа» станет местом, не имеющим равных, на зависть всем. Не уверен, что санаторий мог бы стать таковым. К счастью, ваш муж передумал…

– Только люди без фантазии не меняют планов. И глупцы, – отвечает Франка с улыбкой. – И да, я с вами согласна. Возможно, я полна оптимизма, потому что жду ребенка, но, как и вы, я убеждена: «Вилла Иджеа» откроет миру незаурядную красоту Палермо.

В это апрельское воскресенье солнце светит уже ярко и разгоняет тени деревьев на пьяцца Марина, а теплый юго-западный ветер поднимает тучи пыли на вымощенной каменными плитами, балатами, виа Кассаро. Ранним утром Иньяцио заехал на «Виллу Иджеа» обсудить с бригадиром отделку балюстрады террасы. Он с удовольствием задержался бы, чтобы погулять по саду, но ему нужно было подготовиться к важной встрече.

Поэтому сейчас он сидит в конторе «Генерального пароходства» и перечитывает набросок статьи, которую послал почти год назад в газету «Джорнале ди Сичилия». Длинный, детальный список всего того, что необходимо сделать для преодоления постоянно возникающих трудностей в жизни острова. В «Проекте Сицилии», так была названа статья, он советовал перейти с экстенсивного земледелия на интенсивное, построить маслодельный завод, возобновить добычу серы, в качестве эксперимента высадить сорго и свеклу, вновь разбить виноградники, которые погубила филлоксера, убедить земледельцев, что необходимы преобразования в сельском хозяйстве и ускорение законодательных реформ… Таков был план действий Сицилийского аграрного консорциума, очень нужного ему и восемнадцати тысячам дворян, интеллектуалов и политиков, объединенных общей целью: дождаться момента, когда можно будет заняться модернизацией экономики острова.

Однако щедрое на слова правительство не спешило раскошеливаться. Проект сдулся. Впрочем, из пепла разочарования возникла другая идея, которой он тут же зажегся: издание газеты.

Иньяцио хорошо подумал. В статьях можно выгодно представить интересы дома Флорио. Да и вообще, газета стала необходимым инструментом давления на публичное мнение. Например, сейчас самое время критиковать решения правительства, которое вызывало у всех недовольство, потому что облагало налогами, не предоставляя льгот. Когда политики понимают, что обычные люди больше не на их стороне и даже против них, им не остается ничего другого, как сменить линию поведения.

Наконец, газета – лучший способ показать всем, каким могло бы быть будущее.

Газета дала бы слово и несогласию, и надежде.

Дала бы слово ему.

Время его отца прошло, когда человек в одиночку мог изменить судьбу целого города. К тому же рядом с отцом много лет был Криспи, защищавший его. Звезда Криспи зашла, как зашла и звезда ди Рудини, сейчас правительство возглавляет Луиджи Пеллу, который ничего не знает о Сицилии и думает, что решит все проблемы за счет карабинеров и их ружей. Иньяцио раздраженно поморщился. Несколько дней назад, 8 апреля, Пеллу даже заблокировал субсидии для постройки судов, тем самым поставив под угрозу работу по завершению строительства верфи. С этими политиками с Севера нельзя больше деликатничать, они не понимают многих вещей. Надо призвать армию и бороться, спустить их с небес на землю. Привлечь народ, думает он со злостью.

Иньяцио поднимает глаза, осматривается вокруг. В здании тишина. Не слышно ни шороха, ни скрипа. Даже стены сегодня молчат.

Кто-то стучит в дверь. На пороге появляется элегантно одетый крупный мужчина с густыми темными бакенбардами.

– Проходите, дорогой ди Рудини, проходите!

Карло Старабба ди Рудини – старший сын бывшего премьер-министра.

– Ну что, вы готовы? – спрашивает его Иньяцио.

– Для меня это честь в первую очередь. Стать владельцем собственной газеты – не шутка. Директор ждет нас у себя, верно?

– Да, Морелло должен был уже подойти. – Иньяцио кивает и обращает его внимание на реестр морских портов на стене, с изображением калабрийского берега и Мессинского пролива. – Знаете, он родом из Баньяра-Калабры, как и мой прадедушка. Какие странные совпадения!

– Я думал, он из Рима. Он писал для «Трибуны», не так ли?

– Да-да. Хорошо, нам пора.

Прохладная темнота экипажа успокаивает. Иньяцио теребит бриллиантовые запонки – два крупных камня, сверкающих на запястье, – сдерживает вздох, прячет напряжение в скрещенных пальцах.

– А ваш отец как себя чувствует?

– Ничего, спасибо. Все время злится на Пеллу, – отвечает ди Рудини, пожимая плечами.

– И я его понимаю, имеет право. Вы знаете, я убежденный сторонник вашего отца, он всегда находил во мне верного союзника, – отвечает Иньяцио. – Хорошо понимаю, почему он разошелся во взглядах с правительством, одержимым унификацией, которая точно никак не благоприятствует Сицилии и всему Югу в целом. Как будто Сицилия – то же самое, что Пьемонт или Тоскана! Мы выжили при Бурбонах, но не можем освободиться от гнусных договоров и таможенных сборов, навязанных нам правительством Рима… тогда как предприятия Севера, надо полагать, избавлены от оков!

Карло ди Рудини кривит губы в горькой ухмылке:

– Когда отец был в правительстве, он всегда защищал интересы Юга, и особенно Сицилии. Наша нация еще слишком молода и сформирована разными правительствами. Объединение произошло слишком быстро. Италия, дорогой дон Иньяцио, родилась уже разобщенной, – разочарованно произносит он. – Отцы-основатели Италии сорок лет назад не приняли во внимание, насколько различаются между собой Север и Юг, и мы сейчас расплачиваемся за их ошибки.

Иньяцио кивает:

– Так и есть, после объединения Сицилию и сицилийцев отодвинули в сторону, как старый ботинок. Никаких планов, никакого обновления, сплошные обвинения в том, что мы проедаем деньги, как бедные сироты, что мы… народишко, – чуть ли не выплевывает он слово. – Так что еще и поэтому я основал Аграрный консорциум – потому что верил, что можно сделать что-то конкретное, отвечающее насущным потребностям. В других краях землевладельцы – это политическая сила, к которой прислушиваются и которую поддерживают, а здесь у нас они выглядят как несчастные простофили.

Ди Рудини недоверчиво поглядывает на собеседника. Дотации дом Флорио всегда получал в избытке и в поддержке политиков никогда не испытывал недостатка, взять хотя бы морские концессии и прочее. Иньяцидду Флорио, однако, не обладает ни авторитетом деда, ни характером отца. Вне сомнения, он человек доброй воли и полон светлых идей, но в нем нет постоянства, он как тряпочный флажок, флюгер, который повернется туда, куда подует ветер. Да и в производстве он точно не блещет новаторством: ему следовало бы больше средств вкладывать в такие предприятия, как «Оретеа», которые отстают, не поспевают за предприятиями Северной Италии. Как бы то ни было, признавая за ним особую тягу к светским удовольствиям, ди Рудини знает, что это человек влиятельный, богатый, обладающий обширными связями. Именно поэтому он позволил втянуть себя в издание газеты.

Иньяцио, будто читая его мысли, подается вперед, сжимает его руку.

– Уверен, мы наделаем шуму. Объективная информация станет основным принципом нашей газеты. Я задействую свои контакты за границей, чтобы добывать новости со всех концов света, мы пригласим солидных авторов: Колайанни, Луиджи Капуану… даже великий д’Аннунцио заверил меня, что будет с нами сотрудничать. «Джорнале ди Сичилия» сделала много, но настал момент, когда надо, чтобы кто-то всерьез взялся защищать интересы сицилийцев. В этом мнении все сходятся. Даже Филиппо Ло Ветере, социалист, а не дворянин, восседающий на троне: нет никакого смысла собственникам воевать с крестьянами, говорит он. Никто, кроме нас самих, нам не поможет.

Иньяцио хочет добавить, что читателей можно привлечь, предложив в качестве поощрения за подписку вазы или посуду с фарфоровой мануфактуры Флорио, но не успевает: экипаж останавливается на виа Чинторинаи, у редакции газеты, первый номер которой выйдет именно сегодня и проложит путь следующим выпускам. Искренне и смело газета будет рассказывать многим поколениям палермитанцев о горькой жизни их города. За ее редакционными письменными столами зажгутся яркие звезды сицилийской и итальянской журналистики. И прежде чем закроется, она не раз станет свидетелем гибели своих журналистов от рук мафии.

«Л’Ора».

Ежедневник политической жизни Сицилии.

Костанца Иджеа Флорио появится на свет 4 июня 1900 года. В семье ее будут называть просто Иджеа и воспримут как зарок счастья в новом веке.

Но в этот раз радость не разделят рабочие дома Флорио. Никто из них не придет на виллу в Оливуцце отпраздновать рождение ребенка. Какой праздник, когда нет работы.

В период с июня по ноябрь правительство приостанавливает выдачу субсидий на постройку новых кораблей. Эта мера наносит ущерб корабельным верфям Севера – правда, они уже обеспечены заказами – и буквально ставит на колени судостроение Юга, в первую очередь верфь в Палермо, все еще недостроенную. Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство» прерывает работы, Иньяцио вынужден уволить сотни рабочих.

В ситуации, которая еще больше осложняется после покушения, в результате которого погибает король Умберто I, нет смысла обращаться в Рим, откуда шлют лишь пустые заверения и сигналы тревоги по поводу вероятного мятежа, а значит, нужно следить за возможными провокаторами и в случае необходимости арестовывать их немедленно. Палермо лишают даже нищенского подаяния: префект подает прошение на выдачу пособий для бедствующих семей, но его отклоняют. В итоге префект сам забирает прошение, испугавшись своей смелости.

Количество безработных растет, в начале 1901 года их насчитывается почти две тысячи. Растут и городские налоги – неумелая попытка властей сбалансировать хронически дефицитный бюджет.

И на волне долгого, нескончаемого голода, глубочайшего отчаяния, гулкой тревоги то и дело разносится эхом единственная фраза, которую нашептывают все, от рабочих «Оретеа» до служащих, ремесленников, грузчиков и моряков корабельной верфи. Фраза, звучащая безжалостным обвинением: «Иньяцио Флорио – лжец».

Судоверфь принесет городу благосостояние, заверял он. Экономика получит новый импульс, утверждал он. У всех будут хлеб и работа, обещал он.

А в конечном счете Палермо пребывает в бездействии и лишь издалека смотрит на гигантскую незаконченную стройку, технически устаревшую еще до введения в работу.

И виноват во всем Иньяцио Флорио.

Рассвет 27 февраля 1901 года пришел с ознобом, с шалями, наброшенными на плечи, с белыми пятнами снега на верхушках гор и свинцовым небом. Только в феврале на Сицилии бывает по-настоящему холодно.

И этот холод пробирает виллу в Оливуцце, просачивается сквозь стены и окна, утепленные кусками шерсти, чтобы не дуло, и, несмотря на теплые грелки, добирается до Иньяцио, укрытого одеялами.

Для него непривычно просыпаться так рано. Да он, можно сказать, и не спал. Ему тридцать, но сегодня утром он чувствует себя в два раза старше.

Дрожа, он встает с постели, надевает халат и идет в кабинет. Просит подать ему кофе и коньяк и велит не беспокоить.

Смотрит на стопку папок на письменном столе: листы бумаги, к которым он не хочет прикасаться. И тем не менее они здесь, и ему придется вникнуть в расчеты. Долги банкам, прежде всего Итальянскому коммерческому, который ссудил ему денег на улаживание проблемы с «Кредито Мобильяре». В качестве гарантии он вынужден был заложить часть акций «Генерального пароходства».

А теперь он узнал, что заказы на военные корабли, на которые он рассчитывал после прекращения правительством выплат на строительство гражданских, отдали верфям в Неаполе и Генуе. Палермо и Флорио вычеркнули. Им не досталось ничего, даже крошек со стола.

Поэтому сейчас его акции подешевели, сильно подешевели, и банки хотят других залогов, других гарантий.

Иньяцио звонит в колокольчик.

– Вызовите Морелло в редакцию газеты, срочно! – приказывает он слуге, появившемуся в дверях.

Потом садится за стол, испытывая ощущение, будто почва уходит у него из-под ног и не за что ухватиться, чтобы не упасть.

Внезапно слышит какой-то шум, похожий на слабый стон.

Вот он, этот скрип, предвестник крушения.

Иньяцио стучит кулаком по столу. Если б только он навел справки и убедился в надежности банка «Кредито Мобильяре» несколько лет назад, вместо того чтобы вкладывать туда капиталы. Надо было слушать тех, кто советовал ему держаться от него подальше, когда разгорелся скандал с «Банка Романа». Не следовало возмещать потери вкладчиков из собственного кармана…

Вот уже восемь лет дом Флорио расхлебывает последствия тех решений.

Помощь из Рима мизерная, и, как он уже понял, будет еще меньше. Политика стала бесконечной подковерной игрой, а союзы – временными и некрепкими. В правительстве постоянно меняются лица – на смену Луиджи Пеллу пришел немолодой уже Джузеппе Саракко, а несколько дней назад вместо него назначен Джузеппе Дзанарделли, еще один чиновник с Севера, – и теперь почти невозможно завязывать долгие и выгодные отношения с министром или замминистра, чья деятельность сводится к тому, чтобы взять все, что плохо лежит, и защитить интересы собственные и тех, кто оказывает им услуги.

Да, вся политическая власть уже в руках промышленников Севера. У них фабрики, судоверфи и передовая металлургическая промышленность. Они имеют возможность загрузить в поезда свои товары и мгновенно доставить их куда угодно. И плевать они хотели на сложности морских перевозок.

На какое-то мгновение у Иньяцио сводит желудок, будто вместо воздуха в легкие попал железный порошок. И тут же он выталкивает его с хрипом, похожим не то на сдавленный крик, не то на всхлипывание.

Как мы дошли до такого? Как я дошел до такого? – спрашивает он себя. Его взгляд останавливается на полотне с изображением «Валькирии»: эту картину он заказал незадолго до продажи яхты. Она напоминает ему о счастливых моментах вольной, беспечной жизни, в которой были регаты, турниры и лаун-теннис. От тех времен мало что осталось: праздники, естественно, и маленькие… шалости, которые он иногда себе позволяет.

Он всегда любил жизнь, спорт, приключения, а теперь вынужден безвылазно сидеть за столом, как и его отец, и пытаться найти выход из безвыходного положения, в чем никто, никто, похоже, не хочет ему помочь. Даже Алессандро Таска ди Куто, ставший влиятельной фигурой среди социалистов, не намерен войти в его положение. В последнюю их встречу сказал ему, что из-за его гигантомании судьба верфи была предрешена, а рабочие заплатили за последствия его безответственных действий. Под конец, уже в дверях, бросил упрек: «Люди боятся все потерять, Иньяцио. А из страха рождается хаос. Запомни это». И ушел не попрощавшись.

Люди?

Это я боюсь все потерять.

Потому что судоверфь Палермо может остаться недостроенной.

А он может обанкротиться.

– Нет, – говорит он вполголоса и хлопает ладонями по столу. – Не бывать этому.

Надо действовать. Но как? У кого просить помощи?

Как они посмели нанести подобное оскорбление мне? Семье Флорио?

28 февраля 1901 года в газете «Л’Ора» выходит передовица за авторством Растиньяка – псевдоним Винченцо Морелло – под очень выразительным названием: «Забытая».

Итак, Сицилия забыта!.. К Палермо у государства особое отношение, поэтому оно лишило его благ, которыми пользуются или еще воспользуются другие области… В законах и постановлениях вечно забытой остается именно Сицилия, тогда как на острове, в отличие от других областей, разразился тяжелейший кризис, тогда как предприятия Палермо давно стоят.

Статья усилила страхи города, которому отказано во всем: в славе его прошлого, в возможности на что-то расчитывать в настоящем, в надежде на развитие в будущем.

В таких обстоятельствах Палермо поднимает голову. И делает это со злостью и яростью, которые да, вызваны страхом, но в первую очередь и чувством попранного достоинства.

Результатом стала первая настоящая городская забастовка. Не забастовка рабочих литейного завода «Оретеа» или судоверфи, нет. В этой участвуют батраки, кучера, портные, рыбаки, цирюльники, садовники, продавцы овощей и фруктов, каменщики, пекари, краснодеревщики, хотя организатором является комитет профсоюзных объединений округа Моло, где расположена корабельная верфь… Потому что все знают, что, если верфь Флорио не заработает, рухнет все. А правительство разве волнует, что в Палермо нет ни хлеба, ни работы? Чиновники заботятся только о себе. Как обычно.

Виа Кассаро заполняется народом. Женщины и дети во главе шествий, идут вместе с рабочими. Проходят мимо «Генерального пароходства», доходят до королевского дворца. С каждой улицей, с каждым перекрестком поток людей ширится, превращаясь в полноводную реку. Карабинеры патрулируют улицы, выслеживают руководителей забастовки. Полиция устраивает облавы на рабочих, членов профсоюзов.

Но жители Палермо выражают свое несогласие: кричат, препираются и от плевков переходят к кулакам, от пинков – к ломам, и забастовка превращается в стычки с силами правопорядка, которые нападают на манифестантов, а те штурмуют казармы и магазины, разоряют склады и мародерствуют, потому что таковы правила, потому что голод – это голод, а страх – это страх.

Нас смешали с грязью, думают палермитанцы, мы – никто, нас можно усмирить с помощью кнута, посадить в тюрьму как преступников, в нас можно стрелять. И тогда столкновения обостряются, злость усиливается: стрелков-берсальеров, идущих в штыковую атаку, забрасывают камнями; афишные щиты складывают штабелями и поджигают; появляются кинжалы, сабли, пистолеты. Профсоюзы, начавшие протесты, теперь опасаются, что не смогут сдержать народный гнев.

И в конечном итоге после нового заявления Дзанарделли, полного пустых заверений и несбыточных обещаний, профсоюзы, испугавшись, капитулируют и объявляют конец забастовки.

Однако ничего не меняется.

3 марта 1901 года Иньяцио, мрачный и уставший, смотрит в окно редакции «Л’Ора». На протяжение двух дней город трясло: казалось, еще чуть-чуть, и он взорвется. Иньяцио ощущал растущую на улицах напряженность, тревогу, которые, будучи в отчаянии, испытывал сам. Был свидетелем драк и проклинал про себя социалистов, а также и римских политиков с их официальными телеграммами: от Криспи – бессмысленную и высокопарную, как и ее отправитель, и такие же от Джованни Джолитти, министра внутренних дел, и Дзанарделли. Мало того, глава правительства послал телеграмму ему лично, с просьбой использовать свое влияние, чтобы усмирить зверя.

Сейчас он со мной разговаривает, сейчас, когда испугался, сказал он себе.

Морелло делает последние правки своей статьи, затем подходит к нему.

– Людей арестовывают десятками. Если в Риме не хотят понять, что здесь на самом деле происходит, и продолжают репрессии, значит, они – преступники. Убитые будут на совести Джолитти и Дзанарделли, – говорит он и достает из кармана пиджака портсигар.

Иньяцио дает ему прикурить, отказывается от предложенной сигары.

– И еще один мой… друг принес мне телеграмму, которую два палермских депутата, Пьетро Бонанно и Витторио Эмануэле Орландо, послали Дзанарделли, где обвиняют вас в подстрекательстве забастовки. Якобы у вас личные затруднения и вы пошли на шантаж. А я выступаю вашим сообщником. – Морелло качает головой. – Я много чего видел, дон Иньяцио, со времен «Трибуны», и о многом говорил открыто, без страха. – Он выдыхает клуб дыма, отходит от окна, садится в кожаное кресло напротив рабочего стола. – В чем только меня ни обвиняли: и что служу власти, и что препятствую законному порядку, – говорит он с озорством в голосе. – Глупости. Я испытываю гордость, оттого что меня считают подстрекателем забастовки, а не стыд или страх, как желали бы эти двое.

– Вопреки клеветникам Бонанно и Орландо, парламентарии Палермо стоят на стороне забастовки и выступают против изъятия государственных заказов: барон Кьярамонте Бордонаро, князь Кампореале и, разумеется, мой зять Пьетро. Бедные и богатые объединились. Город сплочен, как никогда.

Медленными шагами Иньяцио подходит к креслу напротив Морелло и устало падает в него. В воздухе витает теплый аромат сигары.

– Даже префект де Сета пытался выступить в защиту требований забастовщиков… – добавляет Морелло.

– А начальник полиции решил занять противоположную позицию. Государство ополчилось против самого себя, вот так… И еще меня обвиняют в спекуляциях с общественными деньгами и в «гигантомании», как выразился Таска ди Куто. – Иньяцио недовольно взмахивает рукой, нервно стучит ногой по полу. На улице поднимаются и сразу стихают яростные крики. – Даже если это и правда, проблема не во мне и не в моих убытках, а в рабочих, которых мы вынуждены увольнять, потому что не имеет смысла их содержать, когда нет работы. Меня возмущает, что Флорио считают причиной всех бед после того, что мы сделали, что я сделал для этого города… А я убежден, что эти негодяи и мерзавцы из «Джорнале ди Сичилия» подхватят подобный вздор.

– Они выполняют свою работу, дон Иньяцио, как я – свою. – Вздернутые брови Морелло говорят сами за себя. – Подумайте лучше, как использовать происходящее в своих интересах. У вас есть влиятельное имя и поддержка большинства палермских политиков. Не всех, конечно, поскольку социалисты и эти двое ведут свою игру, но тем не менее. Надавите на кого следует, действуйте незамедлительно. В Риме будут вынуждены пойти на уступки, если не хотят, чтобы вспыхнула гражданская война. Народ снова вам поверит. Клеветники будут вынуждены отказаться от своих слов. И рабочие увидят, что хозяин заставил всех себя уважать.

Иньяцио кивает. Однако страх комом подкатывает к горлу. Ибо он уже не знает, насколько влиятельно его имя в Риме, ибо давно о нем не вспоминают критики, и газеты о нем не пишут!

Вас с вашим отцом роднит только имя. Очень скоро ваше имя потеряет всякое влияние. И вина будет лежать целиком на вас. Так пророчил ему несколько лет назад Лагана.

Иньяцио сглатывает комок в горле. Этот день, как ни тяжело ему сознавать, настал.

– А такое?

– Что ж, темно-зеленый бархат подходит к твоим глазам, Кеккина, но платье, мне кажется… тебе не идет. – Очаровательная Франческа излучает самоуверенность. Боль от потери Америго утихла, и несколько лет назад она вновь вышла замуж. Теперь она живет между Палермо, Флоренцией и Парижем вместе с мужем Максимильеном Гримо, графом д’Орсэ.

– Подожди… – вмешивается Стефанина Спадафора. Недавно она вышла замуж за Джулио Чезаре Пайно, но прервала подготовку к свадебному путешествию, чтобы помочь Франке в ее сложном выборе. Она затянулась через мундштук из черного дерева и выпустила дым. – Да, Франческа права, оно не подходит, – произносит она наконец.

– Моя дорогая, ты собираешься позировать одному из самых известных художников в Италии, если не Европы. Нельзя же выглядеть как монашка. – Джулия Тригона со скучающим видом сидит на краю кровати, подперев голову рукой. Юбка доходит до лодыжки, обрисовывая ее стройные длинные ноги.

В сорочке и пеньюаре Франка держит перед собой платье на вытянутой руке и красноречивым взглядом указывает подругам на декольте, но Стефанина машет рукой: нет, и не настаивай, не то. Затем Франка встает и по расписанной лепестками роз майолике проходит через всю комнату к столику с флаконами туалетной воды. Открывает один из них.

– Какое приятное сочетание острых ноток! Что это за духи?

Франка, не поворачиваясь, кивает. Это «Марешалла» из флорентийской аптеки «Санта-Мария Новелла», подарок матери, объясняет она, в задумчивости меряя комнату шагами под взглядами ангелочков-путти на потолке.

– Может, гранатовое красное? – предлагает Франческа, снимая туфли и усаживаясь в кресло, которое освободила Стефанина. – Можешь себе позволить. У тебя восхитительная фигура, несмотря на три беременности.

– Нет, это было бы слишком просто, – отвечает Франка. – Нужно что-то… – говорит и стучит подушечками пальцев по губам.

Она подходит к большому шифоньеру слева от кровати, открывает его и начинает перебирать платья. Да, нужно что-то такое, что бы всех удивило. Что напоминало бы всем, что она Непревзойденная, как назвал ее д’Аннунцио, и что ни одна женщина не может с ней соперничать, даже такая, как Лина Кавальери, которую муж привез в Палермо, даже несмотря на забастовки и манифестации, перевернувшие вверх дном весь город.

Подумать только, Иньяцио обеспокоен. Ну да, сейчас он в Риме, уехал переговариваться с сицилийскими министрами и политиками по поводу верфи, стройка которой все еще тянется. Но когда вернется – и при этой мысли Франка чувствует острую обиду, – тут же помчится в Театр Массимо на репетицию «Богемы», а не к своей семье или рабочим в «Оретеа».

Он даже имел наглость оправдываться перед отъездом:

«Мне, как импресарио, следует проследить, чтобы все было в порядке».

Дурак.

Франка барабанит пальцами по створке шифоньера. Неужели он в самом деле думает, что ей ничего не известно? Она даже как-то ему сказала: «Я всегда все знаю, Иньяцио». Ему давно пора понять, что чем больше хочешь сохранить что-то в тайне, тем меньше возможности это сделать, особенно такому хвастуну, как он.

Ей достаточно какой-нибудь мелочи – нового английского костюма, неотложных дел по вечерам, чрезмерного внимания к уходу за усами, – чтобы понять, что на горизонте замаячила интрижка, очередная содержанка.

Что же касается людей, продолжающих шушукаться и зубоскалить, то Франка уже давно поняла, что сплетня похожа на вечно голодное животное: если не находит свежее мясо, доедает падаль. Поэтому она или бросает им ироничный ответ, наблюдая за тем, как они рвут его на части, или выставляет напоказ новое украшение, прекрасно зная, что они будут пытаться угадать, как выглядит другое.

Иньяцио ведет себя столь же нагло, сколь и предсказуемо: после очередного приключения он предстает перед ней с подарком – кольцом с сапфирами, платиновым браслетом, бриллиантовым колье, часто очень похожим на тот, что он подарил своей недавней пассии.

Драгоценности прибавляются постоянно: иной раз в разгар увлечения, другой – когда роман уже закончился. Она даже научилась определять, что значила для Иньяцио та или иная женщина, с которой он ей изменил. По ценности подаренного ей предмета. Но его угрызения совести, уверена она, легки, как пепел.

Однако с Линой Кавальери – другая история.

Лина, дочь швеи, продавщица фиалок, укладчица газет, завоевавшая сначала Рим и Неаполь, затем варьете «Фоли-Бержер» в Париже и «Эмпайр» в Лондоне. У нее звонкий голос, что есть, того не отнять, но главное, она невероятно красива: чистое, невинное личико, на котором горят черные глаза, и тело грешницы, развязное и чувственное. Мужчины сходят по ней с ума. Франка слышала, как однажды ей понадобилось целых восемь экипажей, чтобы увезти цветы, которыми ее забросали. И эта женщина знает, как пользоваться их помешательством: за ее ангельской внешностью – Лина всегда выходит без грима и без драгоценностей – скрывается железная воля. Год назад Лина решила стать оперной певицей. Она спела в Лиссабоне в «Паяцах» и потерпела такое фиаско, что любая другая на ее месте, сгорая от стыда, незаметно исчезла бы с подмостков. Любая, но только не она. Лина смело продолжила выступления и сейчас – после полных залов в театрах Варшавы и Неаполя – приехала в Палермо, боготворимая, манящая, желанная.

Иньяцио впервые выставляет напоказ свою любовницу перед всем городом, сталкивая ее лицом к лицу с Франкой. Что-то похожее было несколько лет назад, когда постель с ним делила Августина Каролина дель Кармен Отеро Иглесиас, которую все знали как просто Красотка Отеро. Еще одна певица и танцовщица без роду без племени, женщина, которая умела бесстыдно и с изрядной долей цинизма пользоваться своим телом. Иньяцио не удержался и похвастался новой любовной победой – и своими щедрыми подарками – клубным друзьям, опустившись даже до непристойных подробностей, которые дошли до ушей Франки, заставив ее содрогнуться от возмущения.

Но то – его обычное поведение самовлюбленного самца.

А это – оскорбление.

Несколько лет назад Франка страдала бы, заливалась слезами, умирала бы от унижения. Но она изменилась и научилась превращать боль в злобу. Она открыла для себя могущественную власть ярости, силу, растущую от осознания собственной значимости. Она не будет больше мучиться от стыда, не будет доискиваться, в чем была ее ошибка. Она научилась думать только о себе и защищаться от боли, которую он ей причиняет. Странное чувство – смесь ревности и любви, унижения и огорчения – испытывает она сейчас к Иньяцио. И глубокое сожаление о том, кем они были друг для друга раньше и что было уничтожено.

Нет, Иньяцио не дурак. Он всего лишь эгоист, неспособный любить по-настоящему.

С этой мыслью отпали последние сомнения, и Франка согласилась позировать Джованни Больдини, признанному и самому обсуждаемому портретисту современности. Художник, запечатлевший немало знатных дам из европейского высшего общества, у них в гостях: Иньяцио пригласил его в Оливуццу, чтобы он написал и портрет Франки. Со свойственным ему высокомерием Иньяцио попросил Больдини выставить портрет в Венеции на летней выставке.

Франка встряхивает головой, размышляя над неспособностью Иньяцио задумываться о последствиях своих решений и вникать в суть вещей: он думает лишь о социальном престиже и зависти, которую вызовет столь очаровательная женщина, его жена. Ему невдомек, что Больдини пишет так, словно оголяет душу, он изображает женщин, сотворенных из плоти и желаний. Его женщины – это женщины, только что получившие удовольствие от любовного акта.

Она не хотела бы предстать перед миром такой – обнаженной, уязвимой. И в то же время испытывает искушение согласиться, показать, какой она может быть. Чувственной. Страстной.

Горит желанием явить свету и мужу себя настоящую.

Она хватает кремовое платье, осматривает его, вешает обратно.

В этот момент кто-то стучит в дверь. Входит Джованнуцца вместе с гувернанткой и двумя мопсами, которые не бегут, а словно перекатываются позади нее.

– Maman, пришел художник? Можно я тоже посмотрю? – спрашивает Джовануцца, не отрывая глаз от платьев. Зачарованно протягивает руку, касается тканей. – Красивые… – шепчет.

Франка не отвечает. Она рассматривает платье, висящее в самом дальнем углу шифоньера, платье, которое она еще ни разу не надевала, потому что Иньяцио считает его слишком вызывающим.

Он. Ревнует. Впору было бы посмеяться, если бы эта мысль не вызывала в ней бешенство.

– Maman? – настаивает девочка умоляющим тоном.

Гувернантка пытается выпроводить собачек, которые принялись лизать обувь молодых женщин.

– Нет, сокровище мое. Это не для маленьких девочек. – Франка с довольной улыбкой поворачивается и гладит дочь по голове. – Я попрошу написать твой портрет, когда ты немного подрастешь. А сейчас geh und spiel im anderen Zimmer[25], – добавляет она.

Джованнуцца обиженно фыркает.

– Им ведь можно… – протестует она, указывая на обеих женщин.

– Они – взрослые, Джованнуцца. Нельзя так говорить, взрослых надо уважать.

Опустив голову и сжав губы, Джованнуцца выходит, ни с кем не прощаясь, даже с Франческой, которая всегда ее балует.

Франческа же и заступается за ребенка:

– Джованнуцца могла и остаться…

– Нет. – Франка медленно шагает по комнате, берет из пепельницы мундштук с сигаретой, делает затяжку. Эта привычка появилась у нее во время последнего путешествия во Францию. Курение ее успокаивает.

Подруги смотрят на нее в ожидании.

Джулия Тригона замечает в ее лице что-то, чего другие не видят. Она, которая, как и Франка, страдает из-за поведения неверного мужа, напряженно шепчет:

– Что ты задумала?

Франка не отвечает. Снимает пеньюар, остается в панталонах и сорочке, смотрит на себя в зеркало. Затем подходит к шифоньеру и с помощью Диодаты достает то самое «вызывающее» платье.

Среди подруг пробегает удивленный шепоток. Черное кружевное платье из панбархата в складках, подчеркивающих тонкую талию, сшито, кажется, так, чтобы сделать ее еще выше, придать ей королевский вид; нижнее бюстье призвано подчеркнуть ее длинную шею и сделать платье простым, скрыть декольте.

Франка берет в руки бюстье, внимательно разглядывает его, бросает на кровать.

Нет.

Не желает она быть солидной синьорой из хорошего общества. Хочет, чтобы с нее не сводили глаз.

Изучает себя в зеркале. Встряхивает головой, и распущенные черные волосы скользят волной по плечам. Что-то ей в себе не нравится.

Тогда Франка опускает лиф платья, освобождая тело от ткани, снимает сорочку. Ее грудь – белая, полная грудь девушки, а не женщины с тремя детьми. Стефанина подается вперед, громко смеется.

– Прямо так? – спрашивает она, вытаращив глаза.

Тогда как Франческа подносит ладони ко рту:

– Mon Dieu![26]

Джулия хихикает.

– Иньяцциду хватит удар, когда он вернется в Палермо, – говорит она. Но подразумевает: он этого заслуживает.

Франка не обращает внимания на их шутки, натягивает лиф и просит Диодату застегнуть пуговички.

Она почти не может дышать. Но это то, что ей надо. Это ее способ борьбы со слепой глупостью Иньяцио. И завистью палермитанцев.

Это не платье, это доспехи.

Сидя на кровати, Джулия смотрит на нее со смутной улыбкой.

– Конечно, если хочешь вогнать своего мужа в краску на четверть часа, это платье подходит. Знаешь, что о тебе скажут, так ведь?

Диодата принимается за прическу, и Франка пожимает плечами.

– Он попросил Больдини сделать мой портрет. Придется в таком случае принять и мой выбор туалета, – отвечает она, крася губы; указывает на дверцу тумбочки: – Подай, пожалуйста, сумку с драгоценностями.

Джулия берет тяжелую сумку, ставит ее на кровать, заваленную шелками платьев, и открывает ее.

По лицам трех подруг пробегает вспышка зависти. Никто из них не может похвастаться похожей коллекцией колец, колье и браслетов, таких массивных и таких изысканных.

Прикрыв веки, Франка мысленно отделяет подарки Иньяцио – украшения, за которыми кроются женские имена, – от вещиц, которые она тщательно, с любовью выбирала сама. После детей они – самое дорогое, что у нее есть. Эти драгоценности – подтверждение того, кем является Франка Флорио в глазах света: она красивая, богатая и влиятельная женщина.

Франка подходит, перебирает футляры и велюровые мешочки. Вот они, ее жемчуга. Пробегает по ним пальцами, лаская их. Затем соединяет одну жемчужную нить с другой, прикрепляет подвеску с двумя одинаковыми жемчужинами размером с черешню. Надевает на шею: жемчуга ниспадают по черному платью серебристо-белым потоком.

Франка последний раз смотрится в зеркало. Старается успокоить дыхание.

– Идем.

Низкорослый, коренастый, с неприятным голосом, Джованни Больдини выбрал небольшой уединенный зал со светлыми стенами, залитый косыми лучами света, которые должны оттенить янтарную кожу хозяйки дома. Солнечный свет бурного марта, наполненный зеленью и весной, теплый, как воздух, проникает в комнату через полуоткрытую ставню. Вокруг кресла из темной камчатной ткани на полу расстелен огромный персидский ковер.

Подруги сопровождают Франку, разговаривая вполголоса, рассаживаются, а она просит горничную их не беспокоить. Дверь закрывается. Художник, уже загрунтовавший холст, смотрит на нее несколько минут, скрестив руки на груди.

– Честное слово, донна Франка, вы похожи на видение, – произносит он с легким французским акцентом, поскольку вот уже лет тридцать живет в Париже.

Она улыбается, но только глазами.

– Я не посоветовалась с вами насчет платья. Такое подойдет?

Франка раскрывает руки, чтобы он ею полюбовался, но художник останавливает ее.

– Почти… – Больдини берет ее за запястье, словно сейчас начнет танцевать. – Хочется добавить еще немного света.

Он отступает на шаг назад, уперев руки в боки. Франка пытается угадать, какой он ее себе представляет, догадывается и приходит в смущение.

– Еще одно ожерелье? – спрашивает подошедшая Стефанина.

Больдини кивает, чуть не подпрыгивая.

– Да, что-нибудь, что добавит света декольте… брошь или кулон.

Франка кладет руку на плечо подруги.

– Помнишь золотые браслеты, которые я купила в Стамбуле? Принеси их, пожалуйста. И платиновую брошь-орхидею с бриллиантами, ту, что Иньяцио подарил мне на первую годовщину свадьбы.

Стефанина исчезает за дверью, а Джулия и Франческа усаживаются в кресла. Больдини думает, водит Франку по комнате, ищет наилучшее освещение, подносит жемчуга к ее лицу и выпускает их из рук, обматывает бусы вокруг шеи и разматывает и через какое-то время начинает бормотать фразы на смеси феррарского диалекта и французского. Забавно видеть мужчину такого низкого роста рядом с ней, стройной красавицей.

– М-м-м… непросто, однако, подобрать для вас правильный ракурс. Вы такая… – Он делает жест, который мог бы показаться вульгарным, но в его интерпретации он выражает восхищение.

Вскоре возвращается Стефанина с украшениями, и Франка их надевает. Браслеты – нет, не подходят: их закрывает рукав платья. Лучше брошь, которая придает еще больше блеска бархатным складкам.

Больдини подходит к большому холсту. В портрете будут соблюдены пропорции, и Франка появится во весь рост. Он спускает очки на кончик носа, начинает намечать контуры фигуры, но, дойдя до линии плеч, замирает с кисточкой в руке. Смотрит на Франческу.

– Извините, синьора… Вы не могли бы одолжить донне Франке вашу шаль?

– Мою… О да, конечно, пожалуйста!

Франческа со смехом передает шаль Франке, та не понимает, что с ней делать, и тоже смеется.

Больдини, без тени улыбки, просит ее накинуть шаль, чтобы белый цвет материи осветлил обнаженные плечи. Ее черные волосы блестят в весенних лучах солнца, когда Франка то накидывает на себя шаль, то запахивается в нее.

В какой-то момент Франка поворачивает голову, не расслышав, что сказала Джулия, и тогда художник останавливает ее.

– Вот так! Стойте так! – приказывает он, широко раскрыв глаза. Поднимается на подставку, которой пользуется во время работы, и порывисто делает длинные мазки, пытаясь поймать свет.

Франка слушается, захваченная врасплох, – рот слегка приоткрыт, задумчивый взгляд, выставленная вперед нога словно продолжает чувственный изгиб тела.

Она еще не знает, что в данный момент рождается картина, которая превратит ее в легенду.

Роспуск второго правительства Пеллу (24 июня 1900 года) знаменует и завершение эпохи, в которой доминировали политики-«реакционеры», такие как Криспи (скончался 11 августа 1901 года) и ди Рудини. Новый король поручает сформировать правительство представителю левых либералов Джузеппе Дзанарделли, который, будучи министром юстиции в первом кабинете Криспи, разработал новый уголовный кодекс (1889 год), упразднив смертную казнь и утвердив право на забастовки (ранее считавшиеся преступлением). Дзанарделли назначает на пост министра внутренних дел Джованни Джолитти, отказавшегося применять репрессии против бастующих в забастовках 1901 года (более 1500 на производстве и в сельском хозяйстве), 1902 года (тысячи во всех отраслях) и даже во время первой всеобщей итальянской забастовки (15–20 сентября 1904 года), убежденный в том, что «растущее движение народных масс… непобедимо, поскольку является общим для всех цивилизованных стран и опирается на принцип равенства между людьми» (из речи в палате депутатов 4 февраля 1901 года). 1 декабря 1903 года Джолитти становится во главе кабинета министров (Дзанарделли уходит в отставку 3 ноября и умирает полтора месяца спустя) и представляет в парламенте свое правительство, утверждая, что «необходимо приступить к социальным, экономическим и финансовым реформам», ибо «улучшение условий жизни менее зажиточных классов общества зависит прежде всего от роста экономического благосостояния страны». Так начинается «эпоха Джолитти», когда правительство выполняло роль посредника в экономической и политической сферах, стремясь к укреплению либерального государства при поддержке католических организаций и социалистов. С первыми Джолитти ведет себя терпеливо и настойчиво, желая де-факто отменить, пусть и не официально, папское указание Non Expedit, запрещающее участие католиков в политической жизни Италии. Со вторыми ищет диалог, и даже ведет долгие переговоры с Филиппо Турати. Однако коалиционное правительство с участием социалистов так никогда и не увидит свет.

Джолитти может рассчитывать и на благоприятную экономическую ситуацию, которой сопутствует всемирный экономический подъем, начавшийся в 1896 году, и которая в Италии улучшается еще и благодаря государственным заказам, продолжающейся протекционистской политике (особенно в металлургической и текстильной промышленности), увеличению количества рабочих рук (вследствие демографического роста) и иностранным инвестициям в банковском секторе. Уже в 1894 году создается Итальянский коммерческий банк с немецким, швейцарским и австрийским капиталами, который устанавливает все более тесные отношения с миром предпринимателей. Развитие экономики, отнюдь не в ущерб сельскому хозяйству, идет преимущественно в «промышленном треугольнике» (Турин, Милан, Генуя) и фактически не затрагивает Юг Италии, проблемы которого всегда решались отдельно от других областей и исключительно посредством «особых законов», которые в итоге оказывались недейственными. Одним из последствий такой экономической политики стало увеличение миграционного потока, начавшееся после объединения Италии. Количество эмигрантов, составлявшее в период с 1896 по 1900 год триста тысяч человек, увеличилось до пятисот тысяч к 1901–1904 годам (из них 60 % выбирают Американский континент).

28 июня 1902 года Италия с Дзанарделли во главе кабинета министров, Германия и Австро-Венгрия в четвертый раз продлевают Тройственный союз (уже возобновлявшийся в 1887 и 1891 годах), дополнив его декларацией, в которой Австро-Венгрия подтверждает, что не в ее интересах препятствовать возможной итальянской операции в Триполитании (западная территория современной Ливии). Уже забыта злополучная колониальная кампания Криспи, и Италия собирается занять важную для себя область, с которой у нее налажен торговый обмен. На этом фоне улучшаются и взаимоотношения с Францией: после подписания соглашения, завершившего в 1898 году «таможенную войну», итальянский министр иностранных дел Джулио Принетти и французский посол Камиль Баррер достигают договоренности, согласно которой Италия гарантирует дипломатическую поддержку Франции в Марокко, а Франция со своей стороны не препятствует итальянской интервенции в Триполитанию.

20 июля 1903 года в возрасте девяноста трех лет умирает папа Лев XIII. 4 августа ему на смену приходит патриарх Венеции, кардинал Джузеппе Сарто под именем Пия X. 11 июня 1905 года энцикликой «Твердое намерение» Пий X позволяет католикам – в случае «жесткой необходимости для спасения души» – не следовать предписанию Non Expedit, ибо им следует «осторожно и обстоятельно подготовиться к политической жизни, как только они будут призваны к участию в ней».

Высотой чуть более десяти сантиметров, белую, украшенную полосами с цветочным орнаментом, эту вазу, хранящуюся теперь в соборе Сан-Марко в Венеции, привез из Китая Марко Поло в 1295 году. Но главное, она – наглядное свидетельство страсти, которая еще в период неолита охватила Восток, а позже овладела и всем миром. Фарфор. Долгие века этот деликатный и прочный материал, порой столь тонкий, что сквозь него видны «искрящие воды», как писал Абу Зайд аль-Сирафи еще в 851 году, остается загадкой для западного мира. Например, Марко Поло пишет, что люди, которые изготавливают чашки и тарелки, «собирают определенную землю, как в шахтах рудников, насыпают из нее большие горы и оставляют на ветру, под дождем и солнцем на тридцать-сорок лет, не прикасаясь к ней». Еще в 1557 году гуманист и естествоиспытатель Юлий Цезарь Скалигер утверждал, что «те, кто производит [фарфор], используют яичную скорлупу и мелко размолотые ракушки, очищенные от пыли и вымоченные в воде… Те, кто изготавливает вазы, зарывают их в землю [и не] выкапывают, пока не истекут сто лет». Именно в этот период под покровительством Франческо I Медичи во Флоренции начинают создавать «нежный фарфор», не из смеси каолина и полевого шпата, а с добавлением 15–20 % белой глины и кварца. С виду похожие на фарфоровые, предметы, изготовленные таким образом, гораздо более хрупкие (и действительно, в мире сохранилось всего шестьдесят четыре изделия) и менее качественные. Как бы то ни было, спустя какое-то время сначала португальцы, затем голландцы начинают ввозить в Европу фарфор «настоящий», тут же ставший столь востребованным и столь дорогостоящим, что его прозвали «белым золотом».

В поиске секретной формулы фарфора граф Эренфрид Вальтер фон Чирнхауз в начале XVIII века также пробует сочетать некоторые химические вещества, среди которых и каолин. Но безрезультатно. Тогда король Август II принуждает алхимика Иоганна Фридриха Бёттгера присоединиться к его исследованиям. В 1708 году их эксперименты завершаются успехом, теперь и Запад наконец может производить «свой» фарфор. После смерти фон Чирнхауза, последовавшей через короткое время, король перемещает лабораторию Бёттгера в замок Альбрехтсбурга, что неподалеку от города Мейсена, и в 1710 году фабрика уже работает на полную мощь. Благодаря скульптору по фарфору Иоганну Иоахиму Кендлеру, возглавлявшему модельную мастерскую, изделия мейсенской мануфактуры становятся ценнейшими произведениями искусства (фарфоровый сервиз Мейсен – один из свадебных подарков Елизавете II).

Фарфор перестает быть загадкой, а потому превращается в весьма доходный товар. Так, в течение нескольких лет появляются мануфактуры хёхстского фарфора (прославившегося фигурками Иоганна Петера Мельхиора), венского (расписанного в стиле барокко), севрского (с характерным эмалевым покрытием цвета «розовый Помпадур», названным так в честь покровительницы фабрики и фаворитки короля Людовика XV), лиможского (появившегося благодаря открытию под Лиможем месторождений каолиновой глины) и многие другие, в том числе мануфактуры датского фарфора, при изготовлении которого используется особый оттенок синего кобальта, и, конечно, английские мануфактуры. В Англии Джозайа Спод создает костяной фарфор bone china, с добавлением золы костей животных в фарфоровую смесь, отчего фарфор становится невероятно легким и прозрачным.

В Италии в 1735 году маркиз Карло Джинори открывает фабрику в Дочче (она принадлежала семье до 1896 года и специализировалась на производстве столовых сервизов и предметов домашнего обихода), а в 1743 году Карл III Бурбон и его супруга Мария Амалия Саксонская создают Королевскую мануфактуру Каподимонте, чей фарфор, благодаря открытию залежей каолина в Калабрии, превзойдет в художественной выразительности и изысканности немецкий и французский. Основными изделиями искусных скульпторов-модельеров в Каподимонте являются небольшие скульптурные группы уникального молочного оттенка.

С Французской революцией и последующими общественными потрясениями завершается первая славная эпоха европейского фарфора. С исчезновением королевских дворов, финансово и морально поддерживавших фарфоровые мануфактуры, воцаряется закон прибыли, который отодвигает на второй план искусство, а на первый ставит его практическое применение. Однако конец у этой истории не такой грустный, как может показаться. То, что фарфор давно уже стал предметом повседневного пользования, придает, возможно, еще больше очарования его главной загадке, которую Эдмунд де Ваал[27] выразил в своем романе «Белая дорога»: «Фарфор белый и плотный, но при этом пропускает свет. Как такое возможно?»

Этим вечером Палермо флиртует в поисках любви: чувственный и завистливый, сощурив глаза, в которых скрыто ехидство, он сегодня желает на людей посмотреть и себя показать. Поэтому и старается произвести впечатление на женщин, облаченных в приталенные платья или в наряды с мягкими линиями, без жесткого корсета, как диктует новая французская мода. Веера из перьев, кружевные перчатки, перламутровые бинокли, сверкающие украшения, улыбки, воздушные поцелуи, комплименты.

А Театр Массимо, в буквальном смысле, служит подмостками для игры чувств, которые в ослепительном свете софитов, пусть и скрытые под маской изысканного лицемерия, становятся явными.

Однако из всех представлений, разыгрывающихся в партере и ложах – тайные знаки любовников, демонстрация матерями дочерей на выданье, обсуждения последних сплетен, недовольные взгляды, напоминающие о просроченных долгах, – действо 15 апреля 1901 года, пожалуй, самое любопытное, зрители в предвкушении спектакля, который может стать драмой или… заурядной пьеской.

Что-то сейчас будет, думает архитектор Эрнесто Базиле с пенсне на орлином носу. Он сидит в партере рядом с женой и, как обычно, до начала любого представления завороженно любуется официозной красотой зала, который сам спроектировал. Он переводит взгляд на сцену и замечает Иньяцио, на мгновение выглянувшего из-за занавеса. Архитектор тут же ищет глазами ложу Флорио: все еще пустая.

Любовница Иньяцио Флорио впервые выступает в Палермо и вот-вот должна предстать перед публикой в «Богеме», разумеется, в роли Мими. А Франка Флорио не пропускает ни одной премьеры.

Свет гаснет. Под шорох женских платьев зрители расходятся по своим местам, пока оркестранты открывают партитуры и первая скрипка дает ноту ля для настройки инструментов.

Вдруг по залу проносится гул. В ложе Флорио появился Винченцо. Ему уже восемнадцать, его обольстительный и насмешливый вид и развязное поведение сводят женщин с ума. Он редко появляется в театре, поскольку предпочитает спорт. У Театра Массимо стоит его «Фиат» мощностью в двенадцать лошадиных сил, на котором он гоняет по городу, поднимая облака пыли и возмущая прохожих.

Пока молодой человек с любопытством оглядывается вокруг, в ложу входит Джованна в черных шелках. Ее лоб слегка нахмурен, губы сжаты. Винченцо целует ее в щеку, пропускает к креслу впереди себя и усаживается сам.

Гул голосов усиливается. Кто-то делает вид, что разговаривает с соседом, а сам косится на ложу, другие смотрят наверх без всякого стеснения.

Огромный занавес – Джузеппе Шути изобразил на нем коронационный кортеж короля Рожера II – слегка шевелится, как будто дышит.

Франка возникает, кажется, из ниоткуда, в роскошном платье кораллового цвета. На мгновение она замирает, пробегает глазами по партеру, не обращая внимания на любопытные взгляды. Улыбается Винченцо, придвинувшему ей кресло, и садится рядом со свекровью. Учтивое, спокойное выражение лица почти бесстрастно. Глаза ожидательно устремлены на сцену. Словно сегодня вечером «Богему» играют только для нее.

Палермо замолкает.

Даже дирижер оркестра, уже вставший на подиум, кажется, ждет только ее сигнала. Хлопок ладонями в глубине сцены вызывает робкие аплодисменты. Дирижер кланяется. Занавес открывается.

Иньяцио смотрит на нее из-за кулис.

Чувствует прилив злости и раздражения. Еще бы, он надеялся, что Франка найдет благовидный предлог не явиться, но она здесь. Это откровенный вызов, он в этом уверен.

Скорее даже месть.

Они сильно поссорились по его возвращении из Рима. Все из-за этого безумного художника и ее вульгарного портрета, где Франка похожа на танцовщицу из кабаре. Проклятый Больдини рассмотрел в его жене то, на что только муж имеет право смотреть, ее длинные ноги например, которые он даже запечатлел на холсте в присутствии этих сплетниц: Стефанины Пайно, Франчески Гримо д’Орсэ и Джулии Тригоны. Но терпение лопнуло, когда Франка с невозмутимым видом сказала ему по-французски, что она считает свой портрет «очаровательной картиной». Вот бесстыжая!

Иньяцио бьет ладонью по стене и нервно шагает взад-вперед, едва не сталкиваясь с рабочими сцены и костюмершей с охапкой одежды в руках.

– Что с тобой, Иньяцио? Ты пришел подбодрить меня, а сам… – Подошедшая Лина Кавальери касается его руки.

Он глубоко вздыхает:

– Ну что ты! Все пройдет великолепно, ты очаруешь их всех, так же как очаровала меня.

Эта женщина взбудоражила ему душу, не говоря уж о крови. Только увидев, он захотел уложить ее в постель, и ему это удалось. Капризы Лины, конечно, обходятся ему слишком дорого, и он вынужден ездить за ней по всей Италии, но она стоит всех трат.

– О, знаю-знаю, – отвечает Лина, поправляя на плечах платок, деталь сценического костюма. Потом расстегивает пуговицу на блузе, обнажая молочного цвета кожу, бросает на Иньяцио одновременно невинный и чувственный взгляд. Переплетает свои пальцы с его и дает ему поцеловать руку. Затем запрокидывает голову и смотрит на ложи. – Твоя жена здесь?

Иньяцио кивает:

– Она не пропускает ни одной премьеры.

– Предполагаю, она знает…

Он медлит, прежде чем ответить:

– Эта женщина умеет держаться в светском обществе, – спокойным тоном произносит он, искусно скрывая гнев.

– Надеюсь, – отвечает Лина, но ее темные глаза наполняются тревогой.

Иньяцио гладит ее по лицу.

– Все это не важно. Помни одно: ты в одном из красивейших театров Европы, и люди мечтают услышать твое пение.

Лина хотела было ответить, что люди пришли только лишь затем, чтобы поглазеть на нее, а не послушать, но не успевает: заведующий сценой делает ей знак. Иньяцио нежно подталкивает ее и смотрит, как она выходит на сцену.

Скорее обнищавшая дворянка, чем скромная, невинная белошвейка. Ее проникновенный сценический образ затмевает даже тенора Алессандро Бончи, виртуоза, любимца публики. Лина поет как будто не душой, а плотью, чувственность восполняет ее слабый голос. Грациозно двигается, улыбается Родольфо так, словно он единственный мужчина на свете, и даже вгоняет его в краску.

Свистеть начинают в конце арии Мими.

Один раз, два, десять, сто.

Оркестр в панике. Партер вздрагивает, зрители оторопело переглядываются. Некоторые вскакивают со своих мест, аплодируют, но на галерке не смолкают выкрики и оскорбления, с которыми сливаются протестующие возгласы из лож. Среди свистов, криков и хлопков мечутся капельдинеры, судорожно пытаясь восстановить спокойствие в зрительном зале, угрожают самым развязным выставить их за дверь. Но все напрасно.

В общей суматохе Лина, нахмурив брови, поворачивается к Иньяцио. Окаменевший от ужаса Бончи стоит с потерянным взглядом, все еще сжимая ее руку.

Иньяцио пробует ободрить Лину из-за кулисы, но в голове бьется одна пронзительная мысль: Палермо снова отказывается признать его правоту. Еще ни одного артиста – никогда! – не принимали так враждебно. Неужели этот город не понимает, какой чести его удостоили? Заполучить к себе Лину Кавальери стремятся театры и дворы по всей Европе, за ней гоняются импресарио, познакомиться с ней почитают за счастье герцоги и влиятельные магнаты, а эти палермитанцы что творят?

Они ее освистывают.

Иньяцио чувствует в воздухе неприязнь. Она источает сухой запах серного колчедана, который воспламенился, как порох, и перевернул все вверх дном. Признаться, он постарался, чтобы Лину встретили шумными аплодисментами: передал приличные деньги театральным капельдинерам, заплатил клакерам…

Но он не единственный, кому в голову пришла эта идея.

Иньяцио ошеломлен. Он делает шаг вперед, находит глазами свою ложу. Винченцо хихикает, прикрывая ладонью рот, мать от смущения смотрит в пол. Франка с непроницаемым видом глядит на сцену, по ее губам скользит тень улыбки.

Иньяцио ведет глаза по линии ее взгляда, как по струне. На другом конце – глаза Лины.

Вздрогнув, он понимает, что присутствует при битве двух львиц за власть над территорией, на молчаливой войне двух жестоких существ, оценивающих силы друг друга, безразличных к тому, что происходит вокруг них.

Франка.

Это она спустила на Лину лавину из криков и свистов. О нет, не лично, в этом не было необходимости. У нее так много друзей и поклонников, желающих ей угодить, что достаточно одного ее слова, чтобы они устроили настоящее светопреставление.

И чтобы дать всем понять, кто здесь главный.

Иньяцио стоит все так же неподвижно, когда оркестр наконец снова начинает играть. Скоро закончится первая картина, и ему придется утешать Лину. Это совсем не сложно: слезы и упреки не в ее характере. Она смелая женщина, сама проложила себе дорогу в жизни, раздавая тумаки направо и налево, но и немало получая в ответ. Бесстрашие и самоуверенность восхищает Иньяцио в Лине.

Однако до сегодняшнего вечера он не подозревал, какой сложный путь прошла его жена за все эти годы. Да, конечно, она уважаемая женщина, верная супруга, мать семейства, но не в этом дело.

А дело в том, что в их браке он оказался слабым звеном.

Каким он всегда и был.

Большой зал суда присяжных в Болонье переполнен, туман сигаретного дыма застилает лица присутствующих. С тростью и шляпой в руке в зал входит Иньяцио, осматривается вокруг. Впереди стоят длинные скамьи для журналистов и адвокатов, выше судебной скамьи расположены галереи для широкой публики. По залу прокатывается гул, люди устремляют на него любопытные взгляды: многие его узнали.

– Синьор Флорио, пожалуйста, сюда, – секретарь делает знак следовать за ним, и Иньяцио неуверенно идет, стараясь смотреть на судей, а не на клетку, в которой между двумя жандармами на деревянной скамье сидит Раффаэле Палиццоло. Но глаза двух мужчин на мгновение встречаются, и Иньяцио вздрагивает: Палиццоло сильно осунулся и похудел, его элегантная, несмотря на обстоятельства, одежда болтается на нем мешком. Однако взгляд его спокоен, спина прямая. В знак приветствия Палиццоло чуть опускает голову и едва заметно улыбается.

Восемь лет прошло с убийства Эмануэле Нотарбартоло: восемь лет правосудие пыталось не увязнуть в зыбучих песках ложных следов, недосказанности и лживых показаний. Два года назад в Милане прошел путаный судебный процесс, доведенный до абсурда, в ходе которого обвинялись два железнодорожника: они ехали в поезде, в котором убили Нотарбартоло, а потому должны были быть соучастниками преступления. Но во время того процесса среди свидетелей оказался сын жертвы, Леопольдо, который, проявив исключительную смелость, нарисовал мрачный портрет Палермо, заложника личных связей, города, чьи жители готовы на все, даже на убийства, дабы сохранить свои привилегии, и указал на Палиццоло как на заказчика убийства его отца. После разразившегося скандала расследование было продолжено, и 8 декабря 1899 года начальник полиции Эрманно Санджорджи арестовал Палиццоло. Спустя несколько дней миланский процесс был приостановлен. И возобновлен в Болонье через два месяца, 9 сентября 1901 года.

Иньяцио садится на скамью для свидетелей, закидывает ногу на ногу и кладет руки на колени. Он испытывает внутренний дискомфорт, от которого трудно освободиться. До настоящего момента ему удавалось держать под контролем чувство неловкости, вызванное данной ситуацией, но здесь, в зале суда, это не так-то легко. Он никогда не сталкивался с правосудием, но главное, не может смириться с тем, что его имя – вместе со многими другими именами представителей высшего палермского общества – связывают с этим делом. Он так нервничает, что накануне даже поссорился с Линой, которая предложила ему вместе поехать в Болонью, пообещав, разумеется, и близко не подходить к зданию суда.

Председатель суда Джованни Баттиста Фриготто первый задает вопрос:

– Вы синьор Флорио Иньяцио, сын покойного Иньяцио?

Иньяцио кивает.

– И ваша профессия…

Иньяцио прокашливается:

– Я промышленник.

Председатель поднимает брови от удивления:

– Разве магазин не находится в вашей собственности?

– Да, старое семейное торговое предприятие. Я также владею винодельней, где производится марсала, Итальянской судоходной компанией «Генеральное пароходство» и…

– Мы пригласили вас сюда из Палермо не для того, чтобы заслушивать отчет о вашем благосостоянии, – сухо перебивает Фриготто и смотрит на Иньяцио как на разбогатевшего босяка, который не умеет вести себя в суде.

– Вы сами спросили меня о моей деятельности, которая, по сути, общеизвестна, – раздраженно отвечает Иньяцио.

– Возможно, в ваших краях и известна, синьор Флорио. Мы находимся в Болонье, и здесь не все знают, кто вы и чем занимаетесь в жизни.

Публика начинает шуметь, слышатся даже издевательские смешки. В толпе Иньяцио замечает знакомого журналиста из Катании, тот переговаривается с коллегой с усмешкой на губах, однако, поймав взгляд Иньяцио, тут же опускает голову и записывает что-то в записную книжку.

– Итак, синьор Флорио… Вас вызвали сюда в качестве свидетеля защиты. Вам знаком обвиняемый Раффаэле Палиццоло?

Иньяцио кивает.

– Говорите, синьор.

Покашливание.

– Да.

Иньяцио поворачивается, смотрит на Палиццоло. Тот кротко улыбается, как бы извиняясь за причиненное ему неудобство, но в его глазах сквозит предостережение, уловить которое может только сицилиец, и по спине Иньяцио пробегает дрожь. Он переводит взгляд на председателя, который, в отличие от Палиццоло, смотрит строго, вероятно, чтобы обескуражить допрашиваемого.

– Синьор Флорио, вы когда-нибудь слышали о мафии?

При этом вопросе Иньяцио чуть ли не подскакивает на месте.

– Нет.

– Повторяю вопрос: вы когда-либо слышали о преступной организации, именуемой мафией?

– А я повторяю вам свой ответ: нет.

Фриготто морщится.

– Странно, в полицейских депешах, которые приходят из Палермо, написано, что вы, как и многие другие, пользуетесь… услугами определенных людей для обеспечения безопасности вашего имущества. И что эти люди входят в преступное сообщество, к которому, возможно, принадлежит и обвиняемый. А именно к мафии.

Иньяцио беспокойно ерзает на стуле.

– Речь идет о местных работниках, которых я нанимаю из тех мест, где проживаю сам. Это честнейшие и почтеннейшие люди. Что касается депутата Палиццоло…

– Синьора Палиццоло, – поправляет его Фриготто.

– …он очень уважаемый человек в Палермо, всегда готовый помочь тому, кто оказался в трудной ситуации.

– Напоминаю вам, что вы под присягой, синьор Флорио.

Иньяцио скрещивает руки на груди.

– Мне хорошо это известно. Моя семья давно знакома с Раффаэле Палиццоло, к тому же он приходится родственником моей жене и…

– …из кожи вон лез, чтобы добиться для вас благосклонности в парламенте. Ну же, не притворяйтесь оскорбленным! Всем известно, что вы, сицилийцы, всегда помогаете друг другу, и не важно, имеете ли вы дело с честными людьми или с мошенниками.

По залу пробегает волна ропота. Репортеры с Юга возражают против таких домыслов, даже один из адвокатов пострадавшей стороны, Джузеппе Маркезано, громко выражает свое недовольство.

Приободренный Иньяцио подается всем телом вперед:

– Знаете, синьор председатель, такому «торговцу», как я, приходится заботиться о будущем своих предприятий, и нужно обладать громким голосом, чтобы донести свои просьбы до ведомств. Депутат Палиццоло всегда принимал близко к сердцу нужды Сицилии…

– И Флорио! – раздается выкрик из публики.

Иньяцио резко оборачивается и узнает в крикнувшем репортера из палермской «Баттальи», социалистической газеты Алессандро Таска ди Куто.

Встает Маркезано:

– Синьор Флорио, мы вызвали вас для выяснения конкретного вопроса. Правда ли, что Раффаэле Палиццоло предложил вам купить недвижимость, именуемую «Вилла Джентиле», с целью строительства там домов для ваших рабочих?

Иньяцио морщит лоб.

– Да, но я не согласился.

– Почему?

– Не помню.

– Если бы Палиццоло попросил у вас в долг значительную сумму, вы бы ему ее дали?

– Если бы ею располагал, конечно. Как я уже сказал, я хорошо знаю этого синьора, к тому же мы родственники…

– Вы считаете, Палиццоло мог бы совершить убийство или быть его заказчиком?

Иньяцио округляет глаза.

– Нет, я совершенно уверен, что нет! – выкрикивает он. – Если уж на то пошло, его имя в этом ужасном деле прозвучало только во время того странного процесса в Милане, поэтому…

– Спасибо, – перебивает его Маркезано. – Синьор председатель, у меня больше нет вопросов.

– Вы можете идти, синьор Флорио, – говорит Фриготто, даже не смотря в его сторону.

Выйдя из суда присяжных, Иньцио попадает в густой туман, которого он не замечает, настолько велико его раздражение. Широкими шагами он пересекает площадь, ритмично постукивая тростью. Как этот судья смеет так со мной обращаться? Что он вообще понимает в моих делах? – зло думает он. Чтобы что-то понимать, надо жить на Сицилии, есть ее соль, глотать ее пыль. Чтобы удержаться на сицилийской земле, надо нападать, а не защищаться, иначе загрызут… Он резко останавливается, глубоко вдыхает холодный воздух. Замечает наконец, что туман превратил здания, прохожих и экипажи в призраков. Горестно вздыхает. Нет, ничего-то вы, северяне, не знаете. Считаете себя святыми и до сих пор не поняли, что в рай можно попасть только после того, как познаешь грех. А на Сицилии грех, от которого никому не уйти, – это знать, да помалкивать.

– Донна Франка… – Горничная стоит на пороге, рукой опираясь на дверной косяк. – Простите за беспокойство, но ваша дочь плохо себя чувствует. Она вся горит.

Франка сидит за туалетным столиком в своей спальне на «Вилле Иджеа» и складывает в сумку украшения, которые надевала накануне вечером на ужин у Ланца ди Маццарино. Она не доверяет горничным, даже Диодате. Предпочитает сама заботиться о своих драгоценностях.

В комнате повсюду разбросаны чемоданы и баулы. Камеристка приводит в порядок дневные и вечерние платья, пеньюары и туфли. Недавно вернувшись из Туниса, где они провели июль, завтра Франка, ее мать, Джованна и дети уезжают в Баварию. До того, в мае, они ездили на Фавиньяну – посмотреть на маттанцу вместе с семьей Тригона, Джулио и Биче ди Пальма, братом герцога Чиччо Лампедуза, Карло ди Рудини, Франческой Гримо д’Орсэ и другими родственниками и друзьями, в частности кузенами д’Ондес и Этторе Де Мария Берглер. Они провели очень приятные дни: гуляли по острову, катались на яхте и вели долгие ленивые разговоры за ужином.

Во всяком случае, так продолжалось до визита императрицы Евгении, вдовы Наполеона III. Печальная и приветливая, эта пожилая женщина завоевала всеобщую любовь. Она наблюдала за маттанцей с большим интересом, время от времени удивленно вскрикивая. Франка, естественно, до мелочей продумала ее пребывание, организовав в том числе превосходный ужин, после которого получила множество похвал. Но главное, императрица поздравила ее с недавним присвоением титула фрейлины королевы Елены.

Иньяцио же, не имевший дворянского происхождения, не был назначен придворным короля, что немало его разозлило. И эта злость добавилась к той, что он испытал после завершения суда над Палиццоло, которого приговорили к тридцати годам тюрьмы. Ко всему прочему, ему пришлось отсрочить свой приезд на Фавиньяну из-за участия в торжественной церемонии по случаю годовщины смерти Франческо Криспи, настигшей того год назад, 11 августа 1901 года. Под палящим солнцем Иньяцио вместе с кортежем представителей палаты депутатов и сенаторов доехал до кладбища капуцинов и должен был не только выслушивать бесконечные памятные речи, но и присутствовать при выставлении недавно забальзамированных останков.

Мумией ты стал и мумией останешься, подумал тогда Иьяцио, бросив на него последний взгляд, и вытер пот.

Затем в подавленном настроении он прибыл на Фавиньяну и отвел душу, увиваясь вокруг Биче на глазах ее мужа и Франки. Биче, разумеется, не отвергла его знаков внимания.

Как обычно, Франка сделала вид, что ее это не волнует. Признание ее придворной дамой давало повод гордиться собой и вместе с тем наполняло приятным мстительным чувством по отношению к Иньяцио. Она теперь не только красивая жена и мать наследника одной из самых богатых европейских семей – теперь она с полным правом могла принимать у себя королевских особ, пользоваться их симпатией и уважением. Какая разница, одной любовницей больше, одной меньше!

Перед отъездом императрица хотела попрощаться и с детьми. Франка с нежностью вспоминает заспанные личики Джованнуццы, Беби-Боя и малыша Джузеппе Томази, сына Биче, одетых по всем правилам этикета в семь утра, чтобы предстать перед королевой, до того как она поднимется на свою яхту. Иджеа осталась спать в своей колыбели.

Франка резко поднимает голову от украшений.

– Кто плохо себя чувствует? Иджеа или Джованнуцца? – спрашивает она с ноткой огорчения в голосе. Если одна из ее дочерей плохо себя чувствует, им придется отложить отъезд минимум на несколько дней, а ей так хочется сбежать от палермской жары. И от Иньяцио, чье присутствие в данный момент она еле выдерживает. Ей необходимы свежий воздух, люди, веселье.

– Синьорина Джованнуцца. – Горничная в ожидании сцепляет пальцы в замок, нервничает.

– Иду.

Франка проходит через комнаты в пеньюаре, шелк обвивается вокруг ее щиколоток, звук шагов приглушается коврами. Она входит в комнату Джованнуццы. Девочка лежит в постели, щеки красные от высокой температуры, опухшие веки прикрыты. Глядя на нее, Франка в который раз думает, что дочь выглядит старше своих восьми лет, быть может, из-за своего грустного личика, которое было у нее всегда, а может, потому что тоненькая и рослая, как и она.

– Maman, – хриплым голосом шепчет Джованнуцца и тянет к ней ручку.

– Любимая моя, что у тебя болит?

– М-м-м… У меня сильно болит голова, – отвечает она. – И я хочу пить… – добавляет по-немецки.

Франка ищет глазами на тумбочке бутылку воды. Гувернантка торопливо подходит к столу в центре комнаты, наливает воду в стакан, подает ей, встает у изножья кровати.

Франка помогает Джованнуцце подняться на подушки. Девочка делает глоток, надрывно кашляет и выплевывает жидкость на постель.

– У меня все болит, мама, – говорит она и жалобно плачет.

Франка вытирает ей лицо платком, гладит ее. Горячая. Очень.

В груди поднимается тревога. Здоровье Джованнуццы всегда было источником беспокойства, но эта лихорадка не похожа на прошлые.

– Вызовите доктора. Не нашего. Он слишком долго будет до нас добираться. Из гостиницы, – говорит она гувернантке. Потом целует дочку, крепко обнимает. – Я с тобой, – убаюкивает она ее. – Hab keine Angst, mein Schatz…[28] – произносит она. – Не бойся, любовь моя…

Доктор – строгий, худой мужчина с большим опытом за плечами – приходит спустя несколько минут. Франка успела переодеться и теперь с растущей тревогой наблюдает за осмотром ребенка. Доктор улыбается Джованнуцце, обращается с ней с большой осторожностью, но его лицо выдает напряжение.

Они выходят из комнаты, стоят за дверью. К ним подходит Маруцца.

– Что с ней? – спрашивает Франка, теребя платок.

– Боюсь, у нее тифозный жар, – отвечает доктор. – Глаза опухшие, высокая температура, замедленные рефлексы… Все признаки воспалительного процесса.

Франка испуганно закрывает руками рот, смотрит на закрытую дверь.

– Что… как она могла заразиться?

Доктор разводит руками.

– Она могла выпить зараженной воды или съесть что-то заразное. Кто знает? Нет смысла задаваться вопросом, как это случилось. Лучше изолируйте ее от остальных и часто обтирайте. Скажите служанкам кипятить белье, на котором она спит.

Маруцца сжимает руку Франки, которая не сводит с врача испуганных глаз.

– Я позабочусь об этом, – говорит она ей.

– Я сделаю ей кровопускание, чтобы облегчить головную боль, и разведу двадцать пять капель настойки йода в стакане молока…

Франка не слушает его. Несмотря на жару, она будто покрылась слоем льда.

– Моя девочка, – бормочет она. – Джованнуцца моя… – И гладит дверь, словно ее ласка дойдет до дочери.

Доктор опускает глаза.

– Должен сразу предупредить вас, донна Франка: с этой болезнью сложно бороться. Мой совет: найдите для девочки более прохладное место, где нет морской влажности, чтобы облегчить ей дыхание.

Франка берет себя в руки, прочищает горло:

– Она не может путешествовать, верно?

Доктор качает головой.

– А… если мы увезем ее из Палермо на нашу виллу в Сан-Лоренцо?

– Да, так было бы лучше. – Он улыбается ей, пожимает руку. – Держите меня в курсе.

Джованнуццу перевозят с «Виллы Иджеа» на виллу на холмах в автомобиле. За рулем сидит Винченцо и шутит с ней, стараясь развеселить. Эта девчушка с большими темными глазами занимает в его сердце особое место, и она тоже всегда отвечала любовью на чувства своего доброго дяди. Теперь же, закутанная в несколько одеял, Джованнуцца лишь слабо улыбается. Большую часть пути она проваливается в удушливое забытье и иногда постанывает, прижимает к себе свою любимую Фанни в розовом платье. На полдороге она засыпает. Франка поправляет на ней одеяло, забирает куклу.

Что с тобой? Что случилось, доченька моя? – думает она, и ее сердце сжимается в тисках тревоги.

Фыркнув и подняв облако пыли, автомобиль останавливается перед входом на виллу.

– Здесь тебе станет лучше, – говорит Винченцо Джованнуцце, беря ее на руки, чтобы занести в дом. – Как только ты поправишься, мы поедем кататься. Мы помчимся так быстро, что у тебя слетит шляпка, доедем до мыса Галло посмотреть на рыбаков, возвращающихся с моря.

– Спасибо, дядюшка, – говорит она, протягивает ручку и дергает его за тонкие усы – игра, в которую они играют с тех пор, как она научилась забираться к нему на колени. Затем она поворачивается, ищет глазами мать, и Франка подходит к ней.

– Что тебе принести, солнышко мое?

– Фанни…

Франка поворачивается к Маруцце, которая держит еще одно одеяло и корзинку с игрушками, откуда высовывается фарфоровая кукла. Передает ее Джованнуцце, девочка крепко ее обнимает.

– Фанни тоже очень сильно замерзла… – шепчет она.

Вышедшие их встречать служанки услышали голос Джованнуццы и, не дожидаясь указаний, побежали греть для ребенка постель.

Тем же вечером Иньяцио открывает дверь комнаты, отведенную для Джованнуццы. Тяжелый аромат бальзамического масла, который должен был облегчить дыхание дочери, бьет наотмашь его по лицу.

Личико маленькой девочки – красное пятно на подушке. Лицо Франки как мраморное.

Иньяцио подходит к Джованнуцце, наклоняется, целует ее, и она с трудом приоткрывает глаза.

– Daddy, папочка, – говорит она ему. – Мне так плохо…

– Знаю, душа моя, – отвечает он, прислоняя ладонь к ее щеке, которую тут же отводит, такая она горячая.

Иньяцио поднимает голову, смотрит на Франку. Она сидит на другой стороне кровати и отвечает ему взглядом, полным страха. Впервые за долгое время просит у него помощи, чтобы заживить раны, открывшиеся в ее сердце. Вне всякого сомнения, Франка хотела бы оказаться на месте дочери, чтобы не видеть ее страданий.

Вопрос, который читает Иньяцио в ее глазах, приводит в ужас и его самого. С минуту они молча смотрят друг на друга. Потом он знаком просит ее выйти из комнаты, и Франка выходит вслед за ним.

Как только за ними закрывается дверь, она заливается слезами.

– Все очень плохо, Иньяцио, и я не знаю, что делать. Господи, помоги нам…

Иньяцио не отвечает. Прижимает ее к себе, гладит по волосам. Давно забытый жест, когда-то жест любви, а теперь лишь утешающий, но он хотя бы ненадолго успокаивает обоих. Франка со вздохом прижимается к его груди.

– Я боюсь, – на одном дыхании произносит она.

Я тоже, думает он, не в силах говорить. Потому что этот запах напомнил ему комнату, в которой умер его брат Винченцо и позже скончался отец. Вот что жжет его желудок, отнимает дар речи – кислый запах тела, которое пытается защититься от болезни, застыв в неподвижности, слишком уж похожей на смерть.

То, что его дочь может умереть, что ее судьба напоминает судьбу его младшего брата, этого он никак не может постичь.

На следующий день, когда Джованнуцца то проваливается в глубокое забытье, то периодически бредит, Иньяцио прибегает к своему испытанному оружию: власти и деньгам.

Он вызывает Аугусто Мурри, преподавателя клинической медицины Болонского университета, гениального медика, автора фундаментальных трудов о лихорадке и черепно-мозговых повреждениях, почитаемого в Италии и во всем мире. По общему мнению – друзей, знакомых, медиков – лучшего специалиста. Единственного, кто способен ее спасти.

Поэтому, когда вся семья собирается на вилле в Сан-Лоренцо, Иньяцио помогает ему добраться до Палермо. Предоставляет специальный вагон до Неаполя, оттуда – корабль до Сицилии. И, наконец, автомобиль – до виллы.

Палермо в ожидании. Ребенок болеет, невинная душа. Размолвки, зависть, злословия отложены на потом: приходят слуги за новостями для своих хозяев, приносят записки с пожеланиями скорейшего выздоровления или сообщают, что за Джованнуццу читают молитвы. Но вести все хуже. Ребенок все чаще теряет сознание, не ест, почти никого не узнает, только мать и бабушку, чье имя она носит.

Когда приезжает доктор Мурри, Джованнуца уже несколько часов не приходит в сознание. Франка сидит у ее кровати. Бледная, пряди черных волос в беспорядке падают на лицо, с опухшими от слез глазами и грязным платком в руках. Много раз она пыталась разбудить дочь, чтобы она сделала хотя бы несколько глотков молока, смачивала ее потрескавшиеся губы холодной водой, но дочка, ее дочка больше не реагирует.

Шестидесятилетний Аугусто Мурри ходит, слегка согнувшись вперед. И излучает спокойную уверенность. Лысеющий господин с густыми седыми усами, подкрученными кверху. Знаком просит Франку выйти, но она лишь задерживает на нем взгляд и выпрямляется на стуле. К ней подходит Иньяцио.

Они не сдвинутся с места.

Тогда Мурри прослушивает легкие ребенка, проверяет реакцию, пробует разбудить ее. И чувствует комок в горле, когда встречает взгляд родителей, о которых он, кажется, что-то читал в светской хронике. Но путешествия, драгоценности, сказочные праздники ничего больше не стоят. Они теперь обычные родители, отец и мать, объединенные съедающим их страхом.

После осмотра, пока горничные перестилают постель, пожилой медик взмахом руки просит их выйти вместе с ним. В коридоре их ждут Джованна и Констанца, две бабушки с четками в руках. С ними Маруцца.

Доктор прочищает горло. Говорит медленно, не поднимая глаз.

– Мне жаль, господа. По моему мнению, это не тиф. – Он выдерживает долгую тяжелую паузу. – Это менингит.

– Нет!

Франка шатается. Прежде чем Иньяцио успевает ее поддержать, Констанца обхватывает дочь за талию, чтобы та не упала. Маруцца придерживает Франку с другой стороны. Три женщины стоят плечом к плечу, не произнося ни слова. Слезы бесшумно текут по бескровному лицу обмершей Франки.

Это слово камнем упало в глубину ее сознания. Менингит, менингит, менингит… Она дрожит, и мать еще крепче обнимает ее, обливаясь слезами.

Иньяцио цепенеет, как будто он попал в воронку, в которую затягивает воздух, людей, вещи, даже свет.

– Но тогда… – говорит он и замолкает, не в силах продолжить. Смотрит в окно, выходящее в сад, и на какой-то миг будто видит своего отца: тот идет с Винченцо по своей любимой апельсиновой роще.

Голос доктора приводит его в чувства.

– Мы назначим все необходимое лечение, – произносит Мурри решительным голосом. – Мы еще поборемся и сделаем все возможное, чтобы облегчить ее страдания. Как не бывает двух одинаковых вещей, так и не бывает двух одинаковых больных, посему за маленькой Джованной необходимо вести тщательное непрерывное наблюдение. Вместе с тем буду с вами честен: вероятность выздоровления очень низкая. Даже если она поправится, она может перестать говорить или двигаться. – Он смотрит на Франку, которая вот-вот лишится чувств. – Вы должны крепиться, синьора. Вас ждут тяжелые дни.

Франко протягивает руку, ищет руку Иньяцио, находит.

Ей необходимо чувствовать, что он рядом, отец ее дочери. Несмотря на то что произошло за все эти годы, она хочет быть уверена, что они все еще одна семья. Что они могут пройти еще одну часть пути бок о бок. Что их любовь не совсем угасла. Что они встретят эту боль вместе. Что он не оставит ее одну в самый тяжелый момент. Что бездна, которая прямо сейчас разверзается под их ногами, не поглотит их.

Тонкая нить надежды остается, и она хватается за нее. Болезнь может иметь последствия? Они переживут, это ее не беспокоит. Она неотступно будет рядом, поможет Джовануцце стать женщиной, о чем она как мать всегда и мечтала.

Франка не хочет и не может понять, что грань между самообманом и надеждой тончайшая и что любовь в союзе с отчаянием способна породить самую болезненную ложь.

На рассвете 14 августа 1902 года Франка, только-только задремавшая рядом с Джованнуццей, просыпается. Из сада доносится пение птичек, приветствующих день, и мягкий ласковый свет струится сквозь белые занавески.

В комнате свежо. Тонкий запах травы перебивает аромат благовоний. Девочка, повернувшись к ней спиной, не шевелится. Тихо лежит на боку, черные косички раскинуты на подушке. Франка заглядывает ей в лицо через плечо, дотрагивается до нее: она как будто не такая горячая и, кажется, краснота спала. Гувернантка дремлет на стуле, и спит весь дом, погруженный в тишину.

Лечение помогает, мелькает в голове у Франки. Хоть бы жар отступил, и Джованнуцца проснулась. И не важно, что она не сможет нормально ходить и говорить. Они найдут лучших докторов, отвезут ее во Францию или Англию. Будут надолго уезжать на Фавиньяну, где она будет дышать морским воздухом и лечиться, вдалеке от любопытных взглядов. Главное, чтобы она была жива. Жива.

Франка снова протягивает руку, кладет на ее щеку.

И только теперь понимает, что ее девочка не посвежела, а остыла. Что она не бледная, а неестественно серая. Что все мечты, желания, надежды, которыми она тешила себя, разбились. Что Джованнуца никогда не станет взрослой, что Франка не увидит ее в свадебном платье и не будет держать ее за руку во время родов.

Фарфоровая кукла Фанни закатилась под кровать. Франка поднимает ее, вкладывает в ручки ребенка. Снова гладит Джованнуццу по щечке, шепчет: «Я люблю тебя», а в ответ – тишина, ее малышка больше никогда не забросит руки ей на шею и не скажет: «Я тоже, мамочка!»

Сердце раскалывается, и боль захлестывает, душит.

Джованна Флорио, ее дочь, умерла.

И только тогда Франка кричит.

В последующие после похорон Джованнуцы черные дни Иньяцио пытается поддержать Франку, и единственный способ, который он может предложить, это увезти ее из Палермо, подальше от тех мест, где жива память об их первом ребенке. Но когда он спросил, куда бы она хотела уехать – в Лондон? Париж? Баварию? может, в Египет? – Франка посмотрела на него долгим отсутствующим взглядом и проговорила лишь:

– На Фавиньяну.

Поэтому они поднялись на борт «Вирджинии», лопастного пароходика, перевозившего пассажиров на остров, и оказались одни в огромном палаццо близ порта, недалеко от тоннары. Франка выходит из дома рано утром и возвращается только к вечеру. Говорит, что идет «прогуляться», но к вечеру так утомляется, что часто ложится спать без ужина. Иньяцио заполняет дни чтением писем, которые приходят из Палермо и касаются дел в «Оретеа». Но ему тревожно.

Однажды утром он решает за ней проследить.

Фигура жены, стройность которой подчеркивает черное платье, удаляется, как призрак, по дорожкам, ведущим в горы, за тоннару. Франка идет, размахивает руками, изредка смеется. Временами останавливается, смотрит на море, возвращается назад. Снова и снова.

И только когда подходит ближе, Иньяцио понимает: она общается с Джованнуццей, говорит, что мама ее любит, что куклы ждут ее, что следующим летом они все вместе поедут купаться, что она подарит ей шелковое платье на день ее рождения. Зовет вполголоса, как раньше, когда малышка играла в прятки с детьми их гостей.

Франка хотела приехать на Фавиньяну, потому что здесь она была счастлива с Джовануццей.

Это ее способ – безнадежный, мучительный – ощущать свою дочь рядом.

Иньяцио возвращается в дом с тяжелым сердцем и со слезами, щиплющими ему глаза. Смерть не только отняла у него дочь, она отнимает у него и спокойствие, и красоту его жены, но он этого не допустит, нет, не допустит. Слишком много у него уже украли, и он даже думать не хочет, что будет, если Франка сойдет с ума. Лучше, в тысячу раз лучше будет вернуться в город.

Но, вернувшись в Оливуццу, Франка на несколько часов закрывается в комнате дочери. Приказывает не беспокоить ее. Не хочет, чтобы одежду убирали из шифоньера. Там до сих пор витает запах дочери, смесь талька и фиалок, а на туалетном столике все еще лежат ее щетки. Закрыв глаза, представляет Джованнуццу, слышит, как она ходит по комнате своей легкой походкой. Садится на кровать, положив одну руку на подушку, а другой прижав к себе фарфоровую куклу. Не Фанни. Фанни лежит вместе с дочерью. В гробу.

В таком состоянии находит ее свекровь, навестив их октябрьским днем. Джованна велела детям помолиться за сестренку, «которая улетела на небо к ангелам», потом немного поиграла с ними: с Беби-Боем, ему исполнилось четыре с половиной года, и с Иджеа, ей два с половиной. Они очень страдают из-за того, что мама не с ними, капризничают и никак не могут угомониться.

Джованна молча присаживается рядом с Франкой. Обе в черном: одна – застывшая, с прямой спиной, в новом для себя горе, разъедающем ее, другая – сгорбленная под грузом лет. Франка опускает глаза, сильнее прижимает к себе куклу. Не хочет слышать, что жизнь не закончилась, что она должна найти силы, что у нее двое детей, и надо подумать о них, и что, как бы то ни было, но у нее могут быть еще дети… Ей об этом многие говорили, начиная с Джулии и Маруццы. В результате этих разговоров злость засела в ней еще глубже.

Потому что нельзя умирать в восемь лет. И не рожают ребенка взамен другого.

В одной руке Джованна держит свои кораллово-серебряные четки, другой прижимает к груди фотографию. Показывает его Франке.

– Думаю, ты никогда не видела этой фотографии моего маленького Винченцино. Ему было двенадцать лет. – На фотографии ребенок в костюме мушкетера, с мягкими, кроткими глазами. – Он был очень красивым малышом. Душа моя, он был таким ласковым. Мой мальчик должен был вырасти, чтобы стать главой этой семьи, и муж, мир праху его, заставлял его учиться, всегда его поощрял. Но он был слишком хрупким, слишком… – Ее голос срывается.

Франка поднимает глаза, поворачивается.

Смотреть на Джованну – то же, что смотреться в зеркало.

Она слушает ее, хоть и против желания. Ее боль, думает Франка, особенная и принадлежит только ей одной. Она кладет куклу на кровать, спрашивает:

– Как вы жили потом?

– Как будто с меня содрали кожу. – Джованна протягивает руку, гладит лицо куклы, будто личико внучки. – Лучше бы Господь забрал меня, а не ее. Я постарела, и жизнь моя подошла к концу. Но она… она же совсем дитя.

Джованна поднимает голову. В лице этой пожилой женщины, с посеревшей кожей и морщинистыми щеками, Франка угадывает тягости жизни, лишенной любви и нежности, сопряженные с покорностью судьбе, которая, возможно, намного болезненнее страдания. И понимает, что никогда не видела, чтобы свекровь по-настоящему улыбалась, разве что когда она проводила время с внуками. В особенности с Джованнуццей.

– Ты никогда не перестанешь о ней думать. Обо всем том, что она могла бы сделать, но никогда уже не сделает, о том, что не увидишь, как она взрослеет, не узнаешь, какой бы она стала. Будешь спрашивать себя, что она сейчас делает, и не сразу вспомнишь, что ее больше нет. Будешь смотреть на одежду, игрушки… вещи, которые хотела бы ей купить, и вспомнишь, что ей уже ничего не понадобится. Эта неисцелимая рана, и она не затянется, потому что для тебя твоя дочь навсегда останется живой.

– Так, значит, это никогда не закончится? – выдыхает Франка.

Джованна тоже отвечает ей на одном дыхании:

– Никогда. Мой муж умер, и только Бог знает, как сильно я его любила… Но сын – это невыносимая боль. – Она поднимает руку перед собой, сжимает в кулак. – Будто из тебя вырвали сердце.

Будто из тебя вырвали сердце. Да, именно так она себя и чувствует. Франка вспоминает роды, когда малышка вышла из нее. Не исключено, что уже тогда она начала ее терять.

Свекровь хлопает ее по плечу и встает. Мягко говорит, что Франку ждут к ужину. Она может не выходить во время визитов соболезнования, но не может не есть и не поддерживать в себе жизнь ради тех, кто еще остался.

Франка кивает, мол, хорошо, она спустится на ужин. Но когда остается одна, медленно ложится на кровать, сворачивается калачиком. Лампа, которую свекровь оставила включенной, освещает ее заостренный профиль. Она проводит рукой по глазам. Ей хотелось бы ослепнуть, оглохнуть, не делать больше ничего ни для кого. Она хотела бы состариться, как Джованна, состариться и покориться, чтобы не чувствовать ничего, кроме разве боли в теле, неспособного сопротивляться течению времени. Но ей лишь двадцать девять лет, и у нее отобрали ребенка, которому она отдала всю свою любовь. И ей придется идти дальше.

– Извините, дон Иньяцио… – Слуга ждет на пороге зеленой гостиной. – Князь ди Куто прибыл. Может он войти?

Иньяцио резко отрывает голову от бумаг, которые только что читал. Он совсем забыл об этом деле. Проводит по уставшему лицу рукой.

– Разумеется.

Через несколько минут появляется Алессандро Таска ди Куто, останавливается в проеме двери, теребит поля шляпы и не сводит глаз с Беби-Боя. Малыш сидит на ковре и играет с игрушечным поездом.

– Входи. Спасибо, что пришел, – говорит Иньяцио, вставая с дивана.

Алессандро подходит.

– Приношу тебе свои соболезнования. Я уже говорил с твоей тещей и хотел повидаться с женой…

– Франка все еще очень слаба и никого не принимает, – тусклым голосом отвечает Иньяцио и проводит рукой по светлым кудряшкам сына, который сразу поднимает голову и протягивает ручки. Он сегодня более беспокойный, чем обычно, и ищет любой способ привлечь внимание отца, от которого не отходит ни на шаг.

– Знаю, – быстро отвечает Алессандро. – Моя сестра Джулия мне сказала. Именно поэтому я так долго не приходил, прошу за это прощения.

Иньяцио поворачивается к столику, на котором лежит стопка документов, хлопает ладонью по верхней папке, с надписью КАПРЕРА, затем произносит:

– Пойдем прогуляемся, пусть малыш побегает по саду. Да и тебе тоже приятнее будет… на свежем воздухе.

Алессандро кривит лицо, но ничего не отвечает: уже привык к подобным колкостям. Он пять месяцев отсидел в тюрьме «Уччардоне» за распространение клеветы на бывшего мэра Палермо, Эмануэля Патерно́, которого он обвинил в плохом руководстве городской администрацией. Обвинительный приговор вызвал многочисленные манифестации в знак солидарности с «красным принцем», как его окрестили из-за социалистических взглядов.

– Ну же, Беби-Бой, пойдем на улицу! – говорит Иньяцио ребенку, который тут же хватает его за руку и тащит в сторону стеклянной двери.

Выйдя в сад, Беби-Бой бежит вперед, кричит, что хочет покататься на велосипеде, который подарил ему дядя Винченцо. Кивком головы Иньяцио просит слугу присмотреть за сыном.

Несколько минут Алессандро и Иньяцио идут в тишине, небо вымазано серыми тучами. Алессандро начинает первым.

– Я рад, что хотя бы ты приходишь в себя, – говорит он.

– Пытаюсь. – Иньяцио отводит взгляд от каменной скамьи перед вольером, где Джованнуцца часто сидела с матерью. – Да и дел невпроворот. Работа дома Флорио не остановилась.

– Да уж, дела не ждут, к сожалению. Слышал, ты начал строить новый пароход «Капрера»… Когда думаешь спустить его на воду?

А «красный принц» хорошо осведомлен, думает Иньяцио раздраженно. Но не собирается откровенничать. И, само собой, не хочет рассказывать всем и каждому о напряженных отношениях, сложившихся между ним и Эразмо Пьяджо, как и о том, что доверие к генуэзскому управляющему пошатнулось из-за его слишком активных – или излишних? – интересов на Севере… Сердце «Генерального пароходства» в Палермо, и в Палермо оно и должно остаться.

– Надеюсь, в следующем году, – отвечает он наконец. – Но сначала надо уладить… некоторые вопросы.

– А у консорциума цитрусовых как идут дела? Знаю, ты заключил выгодные сделки на продажу.

– Недостаточные, чтобы покрыть расходы… Но это второстепенное дело, во всяком случае для меня. Больше всего я хочу, чтобы стройка верфи завершилась: «Капрера» послужит доказательством того, что мы не уступаем тосканским и лигурийским судоверфям. Но как же сложно убедить тех, кто не хочет тебя слушать… Рим в первую очередь, естественно.

– Рабочие настроены не слишком оптимистично. После прошлогодних увольнений…

– Когда это закончится? – вскипает Иньяцио. – Вы не устали твердить об одном и том же? Или вам нечем заняться вечерами в этой вашей палате труда, о которой вы, социалисты, так мечтали?

Алессандро злится.

– Ты прекрасно знаешь, что больше всех о палате труда «мечтал», как ты говоришь, Гарибальди Боско. Который, между прочим, не настроен ни против тебя, ни против дома Флорио. Даже наоборот…

– Да уж, зато ты уверен, что во всем, что не работает на Сицилии, виноваты такие предприниматели, как я, которые не могут придумать ничего дельного, и что достаточно объединить и организовать обычных людей, чтобы все изменилось. Ты об этом писал и талдычил без конца в «Батталье».

– Не можешь пережить, что другая газета разоблачает ложь вашей «Л’Ора» пусть даже раз в неделю? Я часто спрашиваю себя, что ты такого сделал, чтобы вынудить Морелли вернуться обратно в «Трибуну», и зачем поручил управление газетой этому сарду Медардо Риччо…

В этот момент металлический грохот прорезает тишину сада. Попугаи в вольере поднимают шум, и небольшая стайка голубей взлетает с пальмы. На дорожке в облаке пыли возникает черный автомобиль и останавливается перед ними.

Винченцо в льняной кепке и противопыльных очках выходит из машины и пожимает руку Алессандро. Если он и уловил напряжение между гостем и братом, то не подает вида.

– Только что был на станции. Наконец-то все готово для отъезда.

Иньяцио морщит лоб:

– Куда ты едешь?

– На Лазурный Берег. Палермо мне наскучил. А в Оливуцце, после того что случилось с малышкой, стало совсем тоскливо.

Алессандро не удерживается от улыбки, грустной и ироничной одновременно. Даже глубокий траур не может изменить привычек молодого бонвивана Флорио.

Иньяцио указывает на что-то за спиной брата.

– А стройкой кто будет заниматься? – спрашивает он раздраженно.

Винченцо проводит рукой по волосам, приглаживая их, оборачивается и смотрит на здание, возвышающееся среди нагромождения досок, камней, кирпичей и ведер с известкой. С двумя извилистыми лестницами и чугунными кружевами, украшающими балконы и крышу с башенкой, оно больше похоже на сказочный дворец, чем на виллу.

– Ах да, моя славная вилла! – восклицает он. – Базиле превзошел самого себя, не находишь? – обращается он к Алессандро. – Хотя я, очевидно, не облегчил ему жизнь… – И посмеивается. – Мне хотелось чего-нибудь похожего на барочный замок, но с элементами романтического стиля, типичного не только для Юга, но и для Севера… Не говоря уже об интерьерах: я попросил, чтобы можно было прямо из гаража, не выходя на улицу, подняться на верхний этаж, и он удовлетворил мою просьбу! Надо признать, ему действительно удалось создать необычное архитектурное сооружение, какое я и хотел. – Винченцо с гордостью смотрит на виллу. – Работы практически закончены, не думаю, что я понадоблюсь тем людям на строительных лесах.

– На деньги, которые потрачены на это здание, можно было бы целый год кормить десятки семей… тех людей, – бурчит Алессандро.

– Вполне вероятно. Но, положа руку на сердце, мне до них нет никакого дела, – отвечает Винченцо и улыбается при виде возмущенного лица князя.

– Ничего не меняется. Вечный ребенок, – вздыхает Иньяцио.

– Такова жизнь: гнаться за новыми удовольствиями, когда прежние надоели. – Винченцо снова смотрит на брата. – А я не собираюсь упустить ни одного из них.

После того как Алессандро Таска ди Куто попрощался, Иньяцио вернулся домой, раздумывая над последней фразой брата. Этот повеса прав. Возможно, ему надо создать вокруг Франки атмосферу легкости. Побольше улыбок, веселья вокруг. Он в этом еще раз убеждается, когда приходит на ее половину, погруженную в полумрак, мучительно напоминающий тот, в котором тонут комнаты его матери. Как будто стены взмокли от печали и больного дыхания.

В этом доме жизнь стала в тягость.

Лазурный Берег, солнце, море, тепло, друзья… Поначалу, он в этом уверен, Франка будет сопротивляться. Тогда он напишет Ротшильдам, которые обычно зимуют на Французской Ривьере, и попросит их помочь уговорить ее. Да, понадобится время, но в конце концов у него получится: они сядут в собственный поезд, приедут в городок Больё-сюр-Мер, поселятся в гостинице, которая очень нравится Франке, в отеле «Метрополь», и проведут там рождественские праздники.

Ему тоже нужно возвращаться к жизни.

Убаюканная движением поезда, Франка уснула на синем бархатном диванчике, положив голову на плечо Иньяцио. Уже несколько дней она не отходит от него, будто единственное, что может облегчить ее горе, – это связь с мужем. Даже в постели она не может заснуть, не обнявшись с ним. Иньяцио смущен. Он всегда плохо понимал, что чувствуют женщины. Он знает, как предвосхищать их желания, распознавать капризы, умеет понять их чувственные порывы, предугадать плохое настроение, но уловить их потребность в любви – нет. Любовь выражается языком, ему незнакомым.

Но он предчувствует, что утрата Джованнуццы, первенца, скрепившего их семью, угрожает разверзнуть между ними пропасть. Невозможно примириться с этой мыслью. Это стало бы еще одним доказательством его слабости, очередным провалом. Личным, не публичным, естественно, и он с отчаянием хватается за те опоры, которые у него есть. А Франка и в горе и в радости – его опора. И тогда он отвечает на ее желание любви. Встречается с ней, посвящает ей время, уделяет внимание, проявляет нежность. Д’Аннунцио совершенно прав: моя жена уникальная женщина, думает он. Страдания не лишили ее ни красоты, ни изящества. И он любит ее, несмотря ни на что. По-своему, но любит.

Так, как-то вечером спустя несколько дней после их приезда в отель «Метрополь» Иньяцио наблюдает за ней, чего давно не случалось. Франка сидит за туалетным столиком. Отпустила Диодату и сама вынимает шпильки из волос. Шалевый ворот пеньюара слегка прикрывает затылок. Лицо серьезное, взгляд спокойный, задумчивый. Они поужинали в номере вдвоем, и Франка даже съела целую тарелку рыбного супа, впервые за долгое время. Он подходит к ней сзади, кладет руки ей на плечи, нежно гладит, приспускает пеньюар до локтей. Там, где скользят его пальцы, ее кожа покрывается мурашками. Франка приоткрывает рот, замирает, рука сжимает гребенку.

Иньяцио медлит, затем прикасается губами к ее шее.

Давно он не испытывал такого желания, какое испытывает сейчас.

Франка дрожит. Испугалась? Иньяцио не знает. Опытный соблазнитель, он не понимает, как вести себя с этим хрупким созданием, собственной женой. Он поднимает руку, прикасается к ее лицу, и она с закрытыми глазами отдается его ласке. Неуверенно, словно боится дать себе волю. Поворачивается, ищет его губы, позволяет ему прогнать любовью боль смерти. И вдохнуть в нее немного жизни.

После того вечера Франка чуть успокоилась. Они несколько раз прокатились с Винченцо, у которого, правда, скверная привычка слишком быстро ездить на своем обожаемом автомобиле, и провели последние дни года с детьми: Беби-Бой решил попробовать шампанское, после чего скорчил такую рожицу, что всех насмешил. Иджеа, вцепившись в мать, наблюдала за фейерверком круглыми глазами. Несколько раз вскрикнув от страха, она перестала пугаться, засмеялась и захлопала в ладошки.

Сейчас они в саду «Метрополя», в огромном парке с пальмами и цитрусовыми деревьями, доходящими почти до самого моря. Январь. Солнечный день. Франка читает, устроившись в шезлонге, ее черное, отороченное кружевом платье облегает ноги. Беби-Бой гоняет голубей, Иньяцио разгуливает поблизости с вераскопом в руке. Подарок Винченцо, который несколько месяцев назад увлекся фотографией. Иньяцио надеется таким образом вызвать улыбку на лице жены.

Франка время от времени отрывает глаза от книги и наблюдает за мужем, который все больше хмурит брови, оттого что никак не может решиться сделать снимок. Ни с того ни с сего Беби-Бой хватает его за ногу и вопит, что он тоже хочет татаглафитески аппалат. С тех пор как Джованнуццы нет с ними, он стал легковозбудимым и часто капризничает. Иньяцио какое-то время дает ему прокричаться, но когда сын валится на траву и начинает бить кулаками по земле, срывается на него. Даже мгновенно подскочившая Франка не может его успокоить. В конце концов, нетерпеливо фыркнув, Иньяцио зовет няню, чтобы она увела Беби-Боя, чтобы он не мешал другим гостям. Прибегает девушка со светлыми косичками, подпрыгивающими на бегу.

– Займитесь им, пожалуйста. Думаю, он голоден… – просит Франка по-французски.

– Он только недавно поел, мадам Флорио. Но мало спал… – Молодая француженка склоняется и берет за ручку Беби-Боя. – Что случилось, ангел мой? Пойдем съедим чего-нибудь вкусненького? – И уводит ребенка, который продолжает дико орать и вырываться у нее из рук.

Франка возвращается на свое место, Иньяцио садится рядом, берет ее руку. Большие зеленые глаза выдают легкое беспокойство, но приступ отчаяния, кажется, прошел.

Быть может, пропасть между нами затянулась, думает Иньяцио. Может, у нас есть еще надежда. Он часто повторяет себе это, стараясь не засматриваться на очаровательных гостий отеля.

Франка просит его придвинуться к ней поближе.

– Мы получили приглашение от Ротшильдов на сегодняшний вечер, – говорит она. – Ужин и партия в карты только для близких друзей.

– Ты хотела бы пойти, Франка, дорогая? Ты можешь?

– Только если ты тоже этого хочешь.

Он целует ее в лоб и кивает. После первых спокойных лет брака Франка постепенно перестала его слушаться. Порой она делала что-то назло ему, как с портретом Больдини. Он чувствовал, что она отдаляется, но ничего не предпринял, чтобы ее удержать. Напротив, заменил ее женщинами, которые казались ему более страстными, более свободными, более… свежими. Как и его брат, он вечно нуждался в новых, сильных эмоциях, не хотел сковывать себя какими бы ни было узами. Теперь-то он понимает, что, кроме любви, Франка всегда испытывала к нему еще одно чувство: уважение. Уважение, в котором свет упорно ему отказывает, или, правильнее сказать, ценит только его имя и богатство. Что бы он ни сказал и ни сделал, Франка стояла и стоит выше всякой гнусности. В отличие от других и несмотря ни на что, она доверяла ему и доверяет до сих пор, хотя он был таким жестоким, таким… неблагодарным по отношению к ней.

С этими мыслями Иньяцио уходит писать ответ Ротшильдам, принимая их приглашение.

Немного отойдя, оборачивается. И встречает в ее взгляде любовь, которую он боялся, что потерял навсегда.

Этим вечером Франка надела простое черное платье и длинную нитку жемчуга. Пока Диодата укладывает ее волосы, она ловит в зеркале взгляд Иньяцио и читает в нем восхищение, греющее ей душу.

Перед уходом они заглядывают в комнату, служащую детской. Сонная Иджеа на ковре играет с куклой, не может заснуть, потому что Беби-Бой продолжает капризничать. Бросает игрушки на пол, отказывается надевать ночную сорочку, кричит, требует идти к морю, вырывается из рук няни, хватается за ноги матери. Франка наклоняется к нему, обнимает, пытается успокоить, но ребенок не слушается.

– Ну все. Хватит, Иньяцино! – вмешивается отец.

Ребенок заливается слезами. Няня с красным лицом берет его на руки, ласково утешает. После чего, сокрушенная, обращается к Франке:

– Он даже от еды отказался, не знаю…

Франка качает головой.

– Попробуйте рассказать ему сказку. Обычно ему нравится. – Она наклоняется к Иджеа, целует ее. – Нам пора идти. Уже поздно.

Иньяцио выходит за ней, предлагает ей руку, и они молча идут по роскошным коридорам «Метрополя» и спускаются по лестнице под восхищенными взглядами гостей отеля. Иньяцио напряжен, но Франка сохраняет безучастный вид. Уже в машине Иньяцио берет ее руку и чувствует, какая она холодная. Тогда только он понимает, что она нервничает не меньше его.

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

Франка кивает, переплетает свои пальцы с его и сжимает их.

Нежность, полузабытая теплота, согревающая ему сердце, все еще с ними, пламя еще не угасло. Они снова обрели друг друга. Стали сильнее, чем прежде.

Вечер проходит спокойно, за болтовней и сплетнями. Все обсуждают громкий скандал дня: принцесса Луиза-Антуанетта Гамбургская, супруга наследного принца королевства Саксонии, мать шестерых и беременная седьмым ребенком, сбежала с Андрэ Жироном, очаровательным воспитателем ее старшего сына, вызвав большой переполох во всех европейских императорских дворах. После ужина, пока Франка с другими женщинами играла в популярную карточную игру фараон, Иньяцио вместе с другими мужчинами пошел в курительную комнату. Здесь темой беседы стала дуэль, произошедшая две недели назад в Ницце, в саду виллы графа Рогозинского: два французских фехтмейстера заявили о превосходстве своей фехтовальной школы, и два оскорбленных итальянских фехтмейстера бросили им вызов. Иньяцио забросали вопросами, ибо все знают, что Винченцо одолжил дуэлянтам и секундантам автомобили и тем самым помог скрыться от полиции, которая пыталась помешать дуэли. Но он не в курсе закулисной стороны дела и уклоняется от ответов, заверяя всех, что единственные состязания, которые его интересуют, – парусные регаты.

Почти полночь, когда появляется слуга из «Метрополя». Он останавливается в дверях, задыхается, руки трясутся. Спрашивает Флорио, говорит, что они срочно должны вернуться в отель.

Выходит Иньяцио, хмурит брови:

– В чем дело?

Слуга трясет головой:

– Возвращайтесь в отель, пожалуйста, месье Флорио. Быстрее, поторопитесь! – чуть не кричит он. И, произнеся последние слова, тотчас исчезает.

Франка, которая тем временем подошла к Иньяцио, смотрит на него в растерянности.

– Но… что случилось?

– Не знаю, – отвечает он.

Гости и хозяева дома обеспокоенно собираются вокруг них, пока они ждут автомобиль, который должен отвезти их в «Метрополь».

В машине оба едут в полном молчании. Иньяцио перебирает в уме, гадает, что могло бы случиться: Винченцо попал в аварию? В Оливуцце произошла кража или пожар? А вдруг что-то случилось с матерью, уже пожилой и физически слабой? Какая мука знать, что она одна и далеко… А может, что-то стряслось с каким-нибудь из его предприятий? Да нет, ведь глубокая ночь…

Чем ближе они подъезжают к отелю, тем сильнее их тревога. Иньяцио теребит кольцо отца, сжимает и разжимает кулаки. Рядом Франка, бледная как мел, нервно сжимает перчатки.

Когда они выходят из автомобиля, им навстречу по длинной красной дорожке бежит управляющий «Метрополем». Хватает Иньяцио за руки, что-то говорит ему.

Большую часть этих слов он не сможет вспомнить даже спустя годы. Бывают такие болезненные воспоминания, которые хранятся в глубине души, укрытые милостивой завесой тьмы даже от тех, кому они принадлежат.

Несчастье.

– Какое несчастье? – переспрашивает он.

Франку бросает в дрожь.

– Страшное несчастье, месье Флорио! Врач пришел очень быстро, мы пытались привести его в чувства, но…

– Кого? – кричит он, но слышит звук своего голоса словно со стороны, глаза застилает черный туман, голос пропадает.

Обмякшее тело Франки медленно оседает на пол, но у него нет сил ее поддержать.

Хватая ртом воздух, он все же повторяет вопрос:

– Кого? – и бежит впереди управляющего.

Перед ним вырастает няня Беби-Боя, которую он с трудом узнает, но видит, что она кричит и рыдает.

Он с силой отталкивает ее, няня падает на пол.

Беби-Бой.

Иньяцино.

Иньяцио бежит вперед, обгоняя слуг, взбегает по лестнице, сердце разрывается в груди.

Длинный коридор, красный ковер, дрожащий свет, распахнутая дверь, какой-то человек и полицейский у кровати.

Его сын.

Не двигается.

Иньяцио, шатаясь, подходит к кровати, падает на колени, протягивает руку. У ребенка открыты глаза, из уголка рта тянется струйка слюны. Лежит в ночной сорочке, волосы разбросаны по подушке.

Иньяцио трясет его.

– Беби-Бой, – слышит он собственный голос как будто издалека. – Беби-Бой… Иньяцино…

Кладет свою онемевшую руку на его плечико.

Все. Все кончено.

Умер не только его сын. Умерло будущее дома Флорио.

Флорио возвращаются в Палермо с белым гробиком. Беби-Бой будет покоиться рядом с сестренкой, умершей меньше шести месяцев назад, под сенью кипарисов кладбища Санта-Мария ди Джезу. Унеся с собой тайну, которая так никогда и не будет раскрыта. В медицинском заключении написано: остановилось сердце. Но слюнка в уголке губ…

Иньяцио не захотел делать вскрытие.

– Давайте обойдемся без подобного надругательства, – слабо проговорил он, когда судебный доктор спросил у него разрешения. Упал? Няня дала ему смертельную дозу снотворного, потому что устала или хотела пойти на любовное свидание? Мысли похожи на колючую проволоку, только тронь – поранишься. Он не хочет больше об этом думать.

Все равно ничего не изменишь.

Все равно его сын мертв.

Все равно он не может помочь даже самому себе.

Остановилось сердце. Два сердца: его и мое, думает Иньяцио в своем кабинете глубокой ночью, открывая бутылку коньяка. Одну из последних. Ему пришлось прекратить производство и коньяка, и столовых вин. С одной стороны, слишком большие затраты, с другой – гибель от филлоксеры виноградников Западной Сицилии поставило на колени винодельню Марсалы. Не только у него, у Уитакеров такая же беда.

Трещины растут. Треск усилился. Он слышит этот оглушительный звук в голове.

Иньяцио хлопает ладонью по стопке бумаг на столе, роняет голову на стол. Утыкается лбом в сложенные на столе руки, глаза закрыты, стук сердца в висках.

Хотел бы заплакать, но не может.

Какой во всем этом смысл? – спрашивает он себя. Зачем упорствовать, если никто не сможет продолжить его борьбу? Что останется, если наследию деда и отца суждено исчезнуть вместе с ним? За что зацепиться его семье сейчас? Сын – ветвь, которая тянется ввысь к небу. Но, обломившись, новым ростком она не сменяется.

Таким чувствует себя Иньяцио – сухим деревом.

В последующие за смертью Беби-Боя дни в безмолвном, безжизненном доме Иньяцио много думает о том, что, может, лучше признать поражение. Прекратить борьбу.

Он облачился в гнев, как в плащ. Страдание и угрызения совести нарушают его сон. Впервые он боится, что не сможет убежать из этого дома, в котором количество призраков превышает число живых.

Пустота, темнота, тишина. Небытие казалось ему притягательным состоянием и уж точно не таким жестоким, как то безвременье, в которое погрузилась вилла в Оливуцце. Его чуть ли не пьянила эта возможность – взять и исчезнуть, не сказав никому ни слова. Но потом Иньяцио подумал, что все, включая Франку, посчитают его трусом, слюнтяем, неспособным побороться за то малое, что у него еще осталось. Слабаком, в отличие от его деда и отца.

И тогда он вернулся к жизни. Или нет: позволил себе жить дальше.

Проходит несколько недель.

Безжизненных, безмолвных, бессмысленных.

А затем, похоже, кто-то на небе заметил Франку и Иньяцио и решил, что они достаточно настрадались.

Пожалуй, так оно и было. Потому что случилось чудо.

Франка снова забеременела.

Сначала она не поверила, но потом обрадовалась большой, нечаянной и потому совершенной радостью. Они обнимаются, смеясь и плача одновременно, обнимают единственную оставшуюся дочь, маленькую Иджеа.

Может, у нас еще получится стать счастливой семьей, говорит себе Иньяцио. Может, судьба дарит нам еще один шанс.

– Путешествие в Венецию?

– Скорее длительное пребывание, чем путешествие, собственно говоря.

– Донна Франка, вы слишком ослаблены. Не советую вам никаких поездок, особенно в вашем положении. Вы всего на пятом месяце, и…

– Я буду осторожна. Постараюсь часто не выходить из гостиницы и буду много отдыхать. А мама с Маруццей за мной присмотрят. Обещаю вам вести себя хорошо, доктор. Умоляю вас…

Врач качает головой. В конце концов мягкая улыбка появляется на его строгих губах.

– Ну хорошо. Однако прошу вас…

Только Иньяцио могла прийти идея пожить в Венеции. Он верил, что если уехать подальше от того места, где ты страдаешь, то страданию наступит конец. Правда в том, что он действительно сильно настрадался в тягостной атмосфере Оливуццы, а еще ему нужен был повод, чтобы хоть на время оставить дела.

Поэтому – Венеция.

В роскошном отеле «Даниэли», окруженная близкими людьми, Франка почувствовала себя лучше, да и Иньяцио стало немного легче. Вместе с ними приехали Стефанина Пайно, сестры Виллароза со своими мужьями, Джулия Тригона и Джулия, сестра Иньяцио, не считая, естественно, Костанцы и Маруццы.

Месяцы покоя. Франка совершает недолгие прогулки в компании подруг или матери, позволяет себе экскурсии по воде в гондоле. Любуется Венецией, отражающейся в воде, восхищается штукатуркой цвета охры, чередующейся с известняком, привезенным с Карстового плато, и мрамором на окнах. Периодически берет за руку Иньяцио, дарит ему тень усталой улыбки, в то время как их отражения скользят в темной воде каналов. По вечерам играет в карты в своем уютном номере. Часто из своих палаццо к ним в гости приходят близнецы Вера и Маддалена Пападополи, дочери сенатора Николо, богатейшего банкира греческого происхождения, страстно увлекающегося нумизматикой.

У Костанцы две эти женщины тут же вызывают подозрение: очень красивые, с высокими скулами и высокомерным взглядом, уверенные в себе, раскованные. Она знает, чего опасаться, так как все эти годы молча наблюдает за семейной жизнью дочери. Ее зять слишком легко теряет голову из-за таких женщин. Не нравятся они мне, каждый раз повторяет она про себя, видя, как они с королевским видом поднимаются по лестнице «Даниэли».

Но Франку смешат их рассказы, она ценит их блестящее умение вести остроумную беседу. Обе очень любезны: приносят ей букеты цветов, ароматное веронское печенье дзалети, которое надо размачивать в десертном вине, или венецианское печенье буссолаи, только что испеченное их поваром.

Как-то днем, в конце сентября, Костанца одевается для выхода. Она редко позволяет себе прогулки, так как во время их добровольно-принудительного отдыха из-за венецианской влажности у нее обострились боли в спине и ногах. Франка спит: одна рука на животе, другая вытянута на подушке. Костанца подтыкает ей одеяло под матрац, как в детстве, просит Диодату ее не беспокоить.

Прихрамывая на одну ногу, Констанца идет в книжную лавку в Старые Прокурации, на пьяцца Сан-Марко. Франка попросила купить «Элиас Портолу», роман Грации Деледды, который все хвалят.

Костанца увидела его в начале торговой улочки Мерчерие, под башней с часами. Он сидел на пьяцца Сан-Марко за столиком в кафе рядом с женщиной, настолько красивой и элегантной, что кажется, она была рождена, чтобы вызывать восхищение: медного оттенка волосы, молочная кожа, умные, проницательные глаза, полные губы. Иньяцио не сводит с нее восторженного взгляда, и не он один. Наклоняется к ней, щекочет ей ухо с золотой, украшенной кораллом сережкой, снова наклоняется и целует ей руку. Женщина смеется тонким смехом, исполненным радости и чувственности. Взъерошив волосы Иньяцио, она быстро проводит рукой в перчатке по его щеке, опускает глаза и прячет улыбку.

Костанца столбенеет. Мимо проходят люди, толкают ее, но она не в силах сдвинуться с места. Опирается на пилястр, ищет поддержку в твердом камне. Глубоко потрясенная, она едва сдерживает тошноту.

Наглость Иньяцио переходит всякие границы. Его беременная жена, переживающая смерть двоих детей, находится здесь, в нескольких шагах от него, а он волочится за женщиной. На глазах у всех.

Иньяцио поднимает взгляд, замечает ее. И, моментально побледнев, опускает голову, выпускает руку женщины.

И тогда Костанца Якона Нотарбартоло ди Виллароза, баронесса Сан-Джулиано, впервые делает то, чего никогда не делала за все свои шестьдесят лет жизни: не отводя взгляда от Иньяцио, чуть поворачивает голову в сторону и плюет на мостовую.

Костанце не понадобилось много времени, чтобы узнать, что женщину зовут Анна Морозини, что для всех она «догаресса», жена дожа, потому что с тех пор, как ее муж переехал в Париж, она поселилась в палаццо Да Мула и установила на парадной лестнице герб Морозини с шапкой дожа в форме рога. Она полноправная королева венецианского светского общества: ее балы – события, которые нельзя пропустить, ее званые вечера – грандиозны, в залах ее палаццо собираются политики и интеллектуалы, от кайзера до вездесущего д’Аннунцио. Аннина во многом похожа на Франку: у нее такие же притягательные зеленые глаза и точеное тело, она тоже обладает статусом придворной дамы. Но вместе с тем эта светская львица и полная ее противоположность: свободная, жизнелюбивая, веселая, беззастенчивая.

Она пленила Иньяцио.

Не важно, что подсказало Франке, шутка ли сестер-близнецов Пападополи, или фраза, услышанная во время прогулки, или неосторожность Иньяцио, который по утрам напевает перед зеркалом и с особой тщательностью приводит в порядок свою бородку, но где-то в середине октября она узнаёт о новой любовной связи мужа.

По возвращении с очередной прогулки Констанца застает ее в домашнем пеньюаре. Франка сидит в кресле и массирует круглый упругий живот.

– Даже смерть сына его не остановила… – говорит вполголоса Франка, с трудом сдерживая слезы. – Он только что ушел, и знаете, что он мне сказал? «Пойду покатаюсь на лодке с друзьями». С друзьями! Я устроила скандал, сказала, чтобы он оставил свою ложь при себе, что мне известно о его романе с Морозини, что у него хватает стыда изменять мне в открытую. Он даже не ответил. Убежал, хлопнув дверью. Только и умеет, что сбегать.

Костанца обнимает дочь.

– Крепись, – шепчет она ей на ухо, прижимая к груди. – Он мужчина, а ты женщина. Ты все понимаешь и должна держаться, но не ради него, а ради ребенка. Ты же знаешь, какой он… не стоит из-за него огорчаться, все равно ничего не изменить. Пусть делает что хочет. – Она обхватывает лицо дочери руками, смотрит ей в глаза. – Женщины сильнее мужчин, любовь моя. Сильнее всех, потому что знают все про жизнь и смерть и не боятся с ними столкнуться.

Но Франка сейчас как стекло, которое вот-вот разобьется. Она обнимает мать в ответ, но грудь теснит от злости, боли и разочарования. В очередной раз Иньяцио предал ее доверие и сбежал, оставив ее один на один с воспоминаниями и тоской по умершим детям. Сбежал из этой комнаты, от нее, от семьи. Франка не может больше этого вынести, нет сил, только не после того, что случилось, и не после обещания всегда быть рядом, поддерживать ее. Она всегда утешала себя тем, что Иньяцио любит ее по-своему, но сейчас ей мало такой любви.

Лежа в постели из-за болей внизу живота и в спине, Франка смотрит из окна на церковь Санта-Мария делла Салюте и молится, чтобы родился мальчик. Чтобы он родился здоровым. Чтобы Иньяцио образумился. Чтобы ее жизнь перестала катиться вниз, потому что она больше не может сопротивляться, у нее нет больше сил.

Потому что единственное, чего бы ей хотелось, – это немного любви и покоя.

И она посылает мужу записку. Давясь желчью и проглатывая унижение, она пишет сообщение и посылает его в палаццо Да Мула. Просит его приехать к ней, провести остаток дня вместе, она не хочет быть одна и устала находиться в обществе лишь только матери и Маруццы.

В конце концов, муж несет ответственность перед женой.

По возвращении слуга, опустив глаза, подает ей нераспечатанный конверт.

– Мне передали, что… синьор Флорио ушел… с графиней кататься на лодке.

Франка берет конверт, прощается с молодым человеком кивком головы. Оставшись одна, бросает записку в горящий камин.

День замкнулся в себе, идя навстречу вечерней мгле. Золотой октябрьский свет согревает стены и терракотовые кирпичи Венеции, прежде чем их поглотит ночной туман, поднимающийся от вод каналов. Франка ходит по комнате под взволнованными взглядами матери и Маруццы. Чтобы отвлечь ее, они обсуждают реакцию публики на ее портрет: Больдини выставил его в Венеции на Биеннале, надеясь на благожелательный прием, однако встретил жесткую критику. Франка пожимает плечами, мол, ей этот портрет все еще нравится. Она умалчивает, что ей нравится образ самой себя, навсегда запечатленный на этой картине, – красивой, обольстительной, уверенной в себе женщины. Когда она чувствовала себя такой в последний раз?

Позже Франка прощается с матерью и Маруццей. С ней все будет хорошо, заверяет она. Да, она ляжет спать, непременно.

Только вот…

Потолок роскошного номера в «Даниэли» с веселыми ангелочками-путти в голубом небе вызывает у нее раздражение. Свет, проникающий из окон, превращает эти фигурки в маленьких чертят, которые смеются над ее наивностью и слабостью. Потому что именно такой она стала, такой она себя чувствует. Хрупкой.

А ночью во всей своей пронзительной ясности к ней приходят тяжелые мысли, и ей приходится взглянуть правде в лицо и признать, что жизнь ее пошла не тем путем, что она совершила слишком много ошибок. Брак с ненадежным мужчиной, по сути, с мальчишкой, не желающим взрослеть. Чрезмерный интерес к светской жизни – к одежде, драгоценностям, сплетням, путешествиям – увлек ее настолько, что она забыла о том, что действительно важно. Время, украденное у детей праздниками и приемами, наивная мысль о том, что у нее в распоряжении еще все дни и годы, чтобы посвятить их семье. Но время истекло, а тех детей больше нет. И чувство вины ложится камнем на сердце.

Она надеялась, что ее сильная любовь проникнет в душу Иньяцио и воцарится в ней. Она полагала, что дети в надежных руках нянь и гувернанток и не особенно нуждаются в ней. И потом, она была занята – бог мой! – исполнением светских обязанностей, ведь быть донной Франкой Флорио – это своего рода работа! Однако этих доводов мало для отпущения грехов, в котором нуждается ее душа. Сколько же ложных оправданий придумывает человек, чтобы облегчить сердце, думает она сейчас, и угрызения совести комом подступают к горлу. А иначе его раздавило бы насмерть.

Она сцепляет руки на животе, и слезы подступают к глазам. С тобой я не повторю тех же ошибок, обещает она ребенку, который шевелится внутри нее.

– Я буду всегда рядом, – шепчет она ему.

Так она и засыпает, свернувшись калачиком на кровати, в ожидании. Поворот ключа в замочной скважине вырывает ее из сна. Франка бросает взгляд на часы на прикроватном столике: три.

Иньяцио осторожно проходит по комнате, оставляя за собой шлейф аромата ирисов.

Франка включает свет.

– Хорошо покатался на лодке? – Глаза Франки сужаются, режут лезвием. – Не сомневаюсь. С графиней Морозини сложно заскучать. Об этом все говорят.

Иньяцио, который возится с золотыми запонками, аж подскакивает. Одна запонка падает на пол, он наклоняется за ней, проклиная сплетников, которые не могут держать язык за зубами. Он-то надеялся оттянуть неизбежную ссору на утро. И уже заприметил в витрине ювелирного дома «Миссиалья» прекрасную подвеску с изумрудом…

– Люди несут всякий вздор, Франка, дорогая. Я еще утром хотел тебе рассказать, но не было смысла, ты так нервничала… Согласен, графиня Морозини очень красивая, да, и с кем только не знакома в Венеции. Куда не пойдешь, везде она. Сегодня она предложила нам свою лодку – покататься в лагуне. – Иньяцио подворачивает рукава рубашки, садится рядом с ней на кровать, нежно прикасается к ее лицу. – Я привез тебя сюда, чтобы ты немного успокоилась. Неужели ты правда думаешь, что я настолько бесчувственный, чтобы так поступать с тобой?

Франка отстраняется, скривив лицо.

– Будь добр, пойди помойся. На тебе остался ее запах. – И, уперевшись рукой в грудь, отталкивает его.

Иньяцио не выносит, когда его загоняют в ловушку. Он хватает Франку за запястье, заставляет посмотреть на него.

– Хватит! Мне что, нельзя немного развлечься? Я должен встречаться только с мужчинами?

Франка больше не может сдержать слез.

– Ты! – она снова толкает его в грудь. – Тебе не важно, как я себя чувствую! – кричит она. – Мы потеряли двоих детей, я беременна, а ты только и делаешь, что… что…

Он хватает ее за руки, встряхивает.

– Что ты такое говоришь? Любимая моя, прошу тебя…

– Ты никогда не изменишься, да? Это выше твоих сил. Ты всегда ото всюду бежишь. От ответственности, от страха, даже от меня, потому что не умеешь переносить боль, да? Ты трус…

– Как ты смеешь? – Иньяцио обескуражен.

Франка права. Слова жены бьют в самое больное место, прямиком попадают в ту серую часть души, куда он боится заглядывать. И к чувству досады на самого себя примешивается чувство вины, потому что, черт побери, так оно и есть.

– Да, ты – трус, – повторяет вполголоса Франка.

Это констатация факта, не допускающая возражений.

Иньяцио вскакивает, отходит. Желудок жжет, быть может, из-за слишком большого количества выпитого шампанского, а может, из-за ее слов, которые режут его на части. Он старается не заглядывать в этот уголок своей совести. А если случается, то у него наготове навязшее в зубах вечное оправдание: он мужчина, физическое влечение – естественно, а его жена никогда ни в чем не нуждалась, и при всем при том он всегда к ней внимателен… ну, почти всегда. К тому же так поступают все, почему он должен вести себя иначе? Сукины дети! За что они так со мной? Не понимают разве, что могут навредить ребенку? Безголовые!

Франка плачет навзрыд.

– Знаешь, какой я себя чувствую? Униженной! Забытой и брошенной, потому что я ношу твоего ребенка! – кричит она, стиснув простыню. Потом с трудом поднимается с кровати, подходит к нему, тогда как он, распахнув руки, хочет успокоить ее, обнять.

– Забудь эту женщину! – с глазами, полными гнева, Франка тычет в него пальцем. – Ее и других, если они есть, и прекрати устраивать спектакли! Я больше ничего не хочу о ней слышать. Обещай мне, Иньяцио. Обещай это мне и своему ребенку!

Внезапно Иньяцио пугается: никогда еще он не видел Франку в таком бешенстве во время ссоры, – и опасается за ее здоровье. Он берет ее дрожащие руки, кивает в знак согласия.

– Обещаю тебе. Только успокойся, прошу тебя! – Целует ее глаза. – Ложись спать. – Целует ее пальцы, осторожно обнимает ее. – Ты устала, любимая моя… – говорит он ей. – Врач велел тебе больше отдыхать и не расстраиваться…

В ответ лишь рыдания.

Они ложатся: он в одежде, она в пеньюаре. Засыпают.

Утром Франка проснется от сильной боли в животе. Она узнает ее сразу – это схватки.

Но ранние, слишком ранние.

Джакобина Флорио родится 14 октября 1903 года, почти на два месяца раньше положенного срока.

Роды пройдут сложно. Новорожденная – худая, синюшная.

Девочка умрет тем же вечером спустя несколько часов, после агонии.

Тишина.

Франка поднимает голову, щурит глаза. Свет слишком сильный, простыни слишком грубые.

Не сразу понимает, где она. Потому что давит в груди. Потому что она одна.

Но это длится лишь мгновенье. Память возвращается, дыхание замирает в горле.

Через приоткрытое окно доносится легкий плеск волн в порту. Комната в палаццо Фавиньяны простая, монашеская келья по сравнению с покоями в Оливуцце или «Виллы Иджеа».

Диодата, Маруцца и гувернантка бесшумно переходят из комнаты в комнату, стараясь ее не беспокоить, но приглядывая за ней, как велел дон Иньяцио.

– Не отходите от нее, – сказал он Маруцце, когда прощался с ними, после того как перевез их на остров на «Вирджинии». – Моя жена… очень расстроена. Следите, чтобы она не наделала глупостей.

Они разговаривали вполголоса, но она все слышала.

Не такая уж глупая мысль, подумала Франка равнодушно. Наоборот. Это принесло бы ей облегчение. Покой.

Она хватает пеньюар, надевает его, встряхивает головой, и волосы волнами падают на плечи. Она ходит по комнате. На туалетном столике среди щеток и украшений стоит флакон с успокоительным на основе опия. Его позолоченная тень вытянулась на мраморной поверхности и уткнулась в тень полупустого стакана с водой. Рядом – баночка из слоновой кости с кокаином, назначенным врачом от хронической усталости и депрессии.

Франка горько смеется.

Как будто щепотка порошка и капли могут избавить от душевных терзаний.

Трое умерших детей за год с небольшим…

Франка переставляет лекарства и туалетные принадлежности, находит мундштук и сигарету. Курит медленно, прищуривая зеленые глаза, в которых отражается бирюзовое море Фавиньяны.

Сегодня необычно прозрачный день для февраля. Прозрачный и холодный. Но что ей холод внешний, если внутренний поглощает всё: силы, свет, голод, жажду.

Может, она умерла, но не знает об этом? Мало того, она не может больше плакать, забыла, как это делается. Слезы застревают в ресницах, отказываются падать, словно застывают. Нет, неправда, говорит она себе, туша сигарету в пепельнице, полной окурков. Если бы она была мертва, она бы так не страдала.

А может, и в самом деле ее уже нет среди живых, и это ее ад.

Франка зовет Диодату.

Пьет кофе, но без печенья. Она очень похудела за последние недели, и не нужно особых усилий, чтобы затянуть корсет. Иньяцио пишет ей, посылает телеграммы, спрашивает, как она… но больше не может находиться вместе с ней, и она, очевидно, тоже не хочет видеть его рядом с собой. С Беби-Боем, ее Иньяцино, они потеряли радость и будущее. И если без радости можно как-то жить, то без будущего – никак. С Джакобиной умерла надежда.

Что-то надломилось.

Франка берет шаль и шляпу, обе черные. На шее медальон с портретами детей.

Над островом кружит легкий, но холодный ветер. Встречные жители острова разглядывают ее, кто-то из женщин кланяется. Франка ни на кого не смотрит. Идет по дорожке, которая доходит до здания городского управления и дальше, извиваясь, ведет к морю. Один и тот же путь, каждый день, те же медленные шаги.

Она идет, и подол платья пачкается в пыли, окрашивается в белую позолоту туфа. Рядом с тоннарой мужчины снимают шапки, здороваются. Их она удостаивает кивка.

Взгляды работяг полны сострадания, Франка ощущает их сочувствие, но ей все равно. Она больше ничего не испытывает, ни раздражения, ни злости. В ее душе черная выжженная земля, и вряд ли на ней когда-нибудь возродится жизнь.

Франка обходит тоннару, откуда доносятся звуки и запахи работы: стук молотков, шуршание сетей, едкий дым смоляных печей для нагрева килей. До начала маттанцы еще несколько месяцев, но и рыбаки, и снасти уже начинают готовиться к хлопотным майским дням после Страстной пятницы. С тех пор как они с Иньяцио женаты, они ни разу не пропустили этот странный праздник жизни и смерти, когда запах моря смешивается с запахом тунца.

Она сворачивает за угол, выходит к небольшой бухте с грядой скал, нисходящих к порту. Здесь чистая вода и глубокое дно. Справа – место швартовки для судов, все еще стоящих в доках.

Вода.

Такая голубая и такая прозрачная.

Наверное, очень холодная, думает Франка, пока спускается по камням, чтобы ее потрогать. Она спокойна, и плеск волн у подножия скал успокаивает ее еще больше.

Как было бы хорошо, если бы она не чувствовала боли. Этого давления в груди, которое никогда не ослабевает. Если б только она могла отстраниться от жизни, освободиться от злости, зависти, ревности, тревоги. Тогда она перестала бы испытывать и радость тоже, ну и что?

Что есть жизнь без любви? Без детского смеха? Без мужского тепла?

И потом, какую пользу ей принесли чувства? Жизнь к ней скупа. Судьба подарила ей красоту, богатство, удачу, но удача обернулась против нее. Она встретила большую любовь, а в ответ получила только измены. Стала богатой, но самые дорогие сокровища, своих детей, потеряла. Она вызывала зависть и восхищение, а теперь – лишь жалость и сочувствие.

Счастье – это призрачное пламя, иллюзия, что-то, что создает только видимость реальности. А жизнь – плутовка, вот в чем правда. Обещает, заманивает удовольствиями, а потом отнимает их самым мучительным образом.

Поэтому Франка больше не верит в жизнь.

Она смотрит на свои голые пальцы, без украшений. Осталось только обручальное кольцо. Иногда в час скорби она мысленно возвращается к белоснежным могильным плитам и траурным венкам с ландышами из шелка по обеим сторонам могил. Вспоминает муслиновую ткань, в которую были завернуты дети. Снова видит детали их одежды, холодные и прямые ручки. Умерев, они унесли с собой саму жизнь.

Франка смотрит на море. Это несправедливо, думает она. Если судьба преследует ее, почему она не взяла ее жизнь взамен детских. Зачем забрала три невинные души?

Франка словно ощущает на себе тяжесть проклятия, древнего заклинания, которое наконец ее настигло. Но она не собирается и дальше терпеть муки. Если жизнь ополчилась против нее, она ее остановит. Выйдет из игры.

Франка идет вперед, к морю.

Она прекрасно понимает, к чему это может привести. И мысль о конце успокаивает, согревает душу, облегчает боль.

От ледяной воды перехватит дыхание. От соли будет щипать и слепить глаза, жечь горло. Она попробует вырваться наверх, но намокшая, отяжелевшая одежда потащит ее на дно. У нее заболит грудь, ей, конечно, станет страшно, но потом холод окутает ее, потянет вглубь, обняв так, как обнимает только мать, которая несет своего ребенка в колыбель.

Да. Смерть может стать матерью.

Ей рассказывали, что тонущие перед самым концом испытывают что-то вроде странной благодати, глубокого умиротворения. Может, это именно то, что чувствовал ее отец восемь лет назад, когда утонул в море в Ливорно. Но не Джованнуцца, которую до смерти убаюкала температура. И не Иньяцино, маленькое сердечко которого внезапно остановилось. Не Джакобина, у которой не было даже возможности открыть глазки. Когда Франка думает о своих трех детях, первое, что она вспоминает, – как маленькое тельце, прижатое к ее телу, холодеет и холодеет, хотя она и пытается его отогреть.

Холод. Как много в ней холода. Он теперь навсегда останется у нее внутри.

Может, и впрямь это последняя моя надежда? – думает она, делая еще шаг вперед. Снимает шляпу, сбрасывает шаль. Они ей больше не понадобятся, говорит она себе. И прогоняет мысль, что то, что она собирается совершить, – смертный грех и что будет скандал.

Не все ли равно?

Ей даже дышать трудно. Она всего лишь хочет перестать страдать. Исчезнуть.

– Мой сын умер, когда ему было тринадцать. Утонул вместе со своим отцом. Они уплыли ловить рыбу и больше не вернулись.

Голос долетел до нее, когда морская вода уже намочила ее сапожки.

Франка оборачивается. За ней, наверху, стоит старуха в траурном одеянии и кутается в шерстяную шаль. Говорит, глядя вдаль. Маленькая, ростом с ребенка, но голос звучит сильно и ясно.

– Ваш сын?..

– Вся моя жизнь была в нем, единственный мальчик среди моих детей. Муж оставил меня с дочерьми, и мне надо было о них заботиться. Они меня только и остановили. – Женщина с трудом идет по камням. – Господь дал, Господь взял.

Франка едва сдерживает рыдания. Досадливо встряхивает головой. Как эта незнакомка с ней разговаривает? Что она себе позволяет? Дети Франки – не дети рыбака! Франка хотела было ответить, что ее никто не может понять, что вся ее жизнь и семья рушатся, но подступивший к горлу комок мешает говорить.

Старуха смотрит на нее с интересом.

– Такова судьба, – продолжает она огрубевшим от старости голосом. – От нее не уйдешь.

Франка чувствует себя обнаженной. Отводит мокрые от слез глаза. Эта незнакомка как будто поняла ее замысел и заставляет взглянуть правде в глаза. Потому что нельзя вот так взять и сбежать от ответственности.

– Девочка моя… – бормочет Франка.

Иджеа осталась в Палермо с гувернанткой и свекровью. Она представляет ее в пустынных комнатах огромной виллы. Прикрывает рот руками и на этот раз не может сдержать рыданий. И плачет. Долго. До тех пор, пока воротничок платья не становится мокрым от слез, пока она не изливает всю свою боль, которая никак не могла найти способ выйти наружу. Оплакивает себя, навсегда потерянную любовь своих детей, оплакивает то, чего не было и никогда не будет, свой брак, в который она так верила и который ее опустошил. Плачет, потому что чувствует себя именем, предметом, а не человеком.

И уходит с моря. Но всегда теперь будет слышать его призыв.

Когда несколько недель спустя Франка возвращается в Оливуццу, Палермо следит за ней с подозрением и жалостью одновременно. Наблюдает за ней, выискивает в ее лице следы горя. Город хочет знать, хочет видеть.

И она выставляет себя на всеобщее обозрение. Демонстрирует себя во всем великолепии по случаю нового приезда кайзера с супругой: надевает свои легендарные жемчуга, приглашает императорскую чету на уже законченную виллу своего деверя и фотографируется с ними у подножия великолепной лестницы, созданной Эрнесто Базиле. Принимает на «Вилле Иджеа» принца Филиппа Саксен-Кобург-Готского, в честь которого устраивает незабываемый прием. Как и в честь Вандербильтов, богатейшей семьи Америки, приплывшей в Палермо на своей яхте «Варион». Вместе с Джованной, которая не сдерживает слез, и в окружении рабочих, которые ради такого события приехали из Марсалы, участвует в открытии памятника Иньяцио Флорио – статуи в полный рост, выполненной Бенедетто Чивилетти. Присутствует при спуске на воду «Капреры», первого парохода, построенного на верфи. Вместе со всем городом отмечает возвращение домой Раффаэле Палиццоло, освобожденного кассационным судом за недостатком улик в деле о заказном убийстве Эмануэле Нотарбартоло. И по случаю большого праздника святой Розалии превращает корабль Итальянской судоходной компании в настоящий плавучий сад, с которого гости наблюдают за фейерверком.

Ни одного провала, ни одного неосторожного слова, ни намека на боль, которая выжгла ей душу. Разве что лучезарный взгляд ее глаз теперь стал отчужденным.

Как будто больше ничто ее не трогает. Как будто она и в самом деле утонула.

Третий кабинет Джолитти начал свою работу 29 мая 1906 года и ушел в отставку 11 декабря 1909 года. Первым делом «долгое правительство», как его потом назовут, провело реформы в социальной сфере. Еще раньше, в 1902 году, был принят закон Каркано (запрет на использование труда несовершеннолетних младше двенадцати лет, сокращение рабочего дня до двенадцати часов для женщин, учреждение декретного отпуска). В 1904 году вводится обязательное страхование рабочих от несчастных случаев на производстве, а в 1907 году женщинам запрещается работать в ночное время и предоставляется право на «отдых не менее 24 часов подряд каждую неделю» всем работникам. Позже, в 1910 году, учреждается «материнская касса». Увеличение свобод привело к созданию 29 сентября 1906 года Всеобщей конфедерации труда, насчитывающей двести пятьдесят тысяч членов, а 5 мая 1910 года – Всеобщей конфедерации промышленности.

С целью развития экономики Джолитти принимает ряд мер: национализирует железные дороги (15 июня 1905 года) и частично телефонную связь (1907 год). Но самые заметные результаты дает «большой пересчет» доходов (1906 год), проведенный министром финансов Луиджи Луццатти, международным банковским консорциумом и Банком Италии (в лице его генерального директора Бональдо Стрингера): 4 % чистой прибыли по облигациям государственного займа (доходящей приблизительно до 8 миллиардов лир, то есть свыше 32 миллиардов евро) были понижены до 3,75 % (1 июля 1907 года) и в дальнейшем до 3,5 % (1 июля 1912 года). Экономия на выплатах процентов составила в 1907 году около 20 миллионов. Платежный баланс государства имеет положительное сальдо, международная репутация Италии укрепляется, и лира оценивается даже выше золота.

По окончании международного экономического кризиса 1907 года, вызванного необдуманными спекулятивными операциями предыдущих лет и преодоленного в Италии благодаря соглашению между правительством и Банком Италии, Джолитти приходится столкнуться с одной из самых страшных трагедий в итальянской истории: 28 декабря 1908 года в 5:20 утра в результате землетрясения магнитудой 7,2 были разрушены Мессина и Реджо-Калабрия и опустошена территория площадью около шести тысяч квадратных километров, погибло от восьмидесяти до ста тысяч человек. Правительство обвиняют в том, что оно недостаточно быстро оказывает помощь, в то время как король Виктор Эммануил III и королева Елена Черногорская прибывают в Реджо-Калабрию уже 30 декабря и предпринимают конкретные действия, чтобы помочь людям. На реконструкцию областей, разрушенных землетрясением, 8 января 1909 года было выделено тридцать миллионов лир.

Выиграв выборы 7 марта 1909 года, в результате которых представители католических организаций впервые входят в состав парламента, Джолитти уходит в отставку 2 декабря – возможно, из-за обвинений, которые Гаэтано Сальвемини, социалист, симпатизировавший Южной Италии, выдвигает сначала в статье газеты «Аванти!» (14 марта 1909 года), затем в очерке «Мафиозный министр» (1910 год). По мнению Сальвемини, Южная Италия отстает от Северной исключительно по вине Джолитти, который путем обмана и махинаций на выборах удерживает власть.

Тем не менее 30 марта 1911 года Джолитти формирует свое четвертое правительство, сменившееся лишь 21 марта 1914 года. А 29 сентября 1911 года Италия объявляет войну Оттоманской империи и вторгается в Триполитанию и Киренаику (Восточная Ливия), дав волю своим колониальным амбициям. В этот раз африканская кампания – опирающаяся на родине на либералов, католиков и националистов и представленная как завоевание своего рода Эльдорадо – оканчивается успехом: 11 октября Триполи был взят итальянцами, а 18-го пал Бенгази. Согласно Лозаннскому мирному договору (от 18 октября 1912 года) Ливия, или «большая песочница», по меткому определению Гаэтано Сальверини, становится территорией итальянского влияния.

Ландыш, или мугетто по-итальянски, – растение нежное, с белыми крошечными цветками в форме колокольчика. Свое французское название мюге он получил благодаря специфическому запаху мюскад, или «мускат», пряности «с запахом мха». Об этом не преминул упомянуть и д’Аннунцио. В пьесе «Железо» его Мортелла произносит: «Как ты свежа! От тебя веет проливным дождем, медной гильзой и ландышем».

Ландыш – растение, согласно легенде, рожденное от слез: слез Евы, изгнанной из Эдема, или слез Богородицы у Святого Креста, превратившихся в ландыши. А еще от слез Фрейи, которые скандинавская богиня плодородия и войны, пленница небесного города Асгарда, проливает, тоскуя по весне на родной земле.

Ландыш – растение, которое приносит удачу, по крайней мере во Франции. Первого мая 1561 года Карлу IX преподнесли веточку ландыша в качестве приветственного дара, и с тех пор король решил, что каждый год в тот же день будет дарить ландыши придворным дамам. Затерянная в глубинах истории традиция возрождается в мае 1900 года в Париже: дома высокой моды организуют праздник и дарят ландыши своим работницам и клиенткам. А 24 апреля 1941 года маршал Петен, учредив первого мая государственный «праздник труда и солидарности трудящихся», заменяет белую розу, символ международного дня рабочих с 1891 года, на ландыш. До сих пор во Франции, в особенности в Париже, 1 мая отмечают День ландыша и дарят друг другу этот весенний цветок. Кристиан Диор превратил ландыш в цветок-символ и даже посвятил ему в 1954 году коллекцию весна-лето.

Ландыш – растение, которое ассоциируется с девственно-чистой любовью и потому используется в букетах невест. Лишь недавно выяснилось, что у этой традиции есть научное обоснование: запах ландыша схож с запахом ароматического альдегида буржональ, используемого в парфюмерии. Буржональ не только в два раза увеличивает скорость сперматозоидов млекопитающих, он еще обладает и притягательной силой. Это единственный известный запах, к которому мужчины имеют более высокую чувствительность, чем женщины.

Ландыш – растение полезное. Уже в середине XVI века сиенский ученый Пьетро Андреа Маттиоли в своих заметках к труду Диоскорида утверждает, что ландыш полезен для укрепления сердца, особенно при тахикардии. В конце XIX века французский медик Жермен Сэ подтверждает благотворное влияние цветка на сердце и выявляет его мочегонные свойства.

Ландыш – растение коварное. При случайном попадании в желудок он может вызывать помутнение сознания, нарушение сердцебиения и сильные боли в области живота на протяжении нескольких дней.

Ландыш – растение столь же красивое и нежное, сколь опасное. Точно такое же, как любовь.

Силуэт гор Мадоние четко вырисовывается на светлом утреннем небе. Стирая темноту, солнце карабкается на вершины, раскрашивает их в цвет золота. С моря дует свежий ветер и несет с собой солоноватый запах травы.

Но этот запах не может перебить другие, более сильные запахи, новые для этих земель, расположенных между морем и селениями.

Моторное масло. Топливо. Выхлопные газы.

Ветер разносит фразы, ободряющие слова, ругательства, выкрикиваемые на английском, французском, немецком. На итальянском с сильным северным выговором. И над всем этим ворчит, кашляет, рокочет неслаженный оркестр моторов.

Механики. Пилоты. Автомобили.

Еще только пять утра, но равнина Кампофеличе у подножия гор Мадоние уже заполнена людьми. Прибыли специальные поезда из Палермо, Катании, Мессины, и кто-то даже провел ночь под открытым небом, лишь бы попасть сюда. Толпа в нетерпении напирает на дощатый забор, не защищающий ее ни от пыли столбом, ни от града камней, вылетающих из-под колес автомобилей, мчащихся со скоростью почти пятьдесят километров в час.

С одной стороны ровной поверхности, вдоль участка дороги, залитого гудроном, рядом с телеграфом установлена деревянная трибуна для судей и журналистов. Напротив – еще одна, украшенная фестонами и флажками, для самых важных гостей. Возбуждение осязаемо и здесь, среди тех, кого мало интересуют соревнования: женщины прежде всего пришли показать себя и посмотреть на других. Многие мужчины с подозрением поглядывают на грохочущие и опасные машины. Но все точно знают, что не могут пропустить событие, о котором столько говорят в Италии и за рубежом.

Событие. Потому что Винченцо Флорио считает и всегда считал эти гонки настоящим событием. Прекрасная возможность продемонстрировать автомобили, самоутвердиться, получить новый опыт. Ему самому, его семье, всей Сицилии. Раз будущее не торопится на его остров, он решил привезти его сам. Флорио к такому не привыкать. Дед, имя которого он носит, делал то же самое.

Винченцо шел к цели, не отступая перед трудностями: распорядился разровнять поля и привести в порядок проселочные дороги и горные тропы погонщиков, оплатив работы из своего кармана. Приказал обработать битумом края трассы, чтобы пыль не ухудшала пилотам обзор. Заплатил пастухам, чтобы они гнали своих овец подальше от дороги, и кое-каким «почтенным» людям, чтобы с автомобилями и их командами ничего плохого не случилось. Устроил так, чтобы вдоль всего маршрута стояли карабинеры, полицейские и даже команда берсальеров на велосипедах для доставки сообщений. Доверил измерение времени хронометристам из миланского автомобильного клуба. Пригласил кинооператора снимать начало гонки и ее финал. Организовал киоск с «тотализатором» для ставок. Отдал в распоряжение пилотам и механикам роскошный пароход «Умберто I», чтобы они могли по окончании соревнований быстро добраться сначала до Генуи, затем до Милана, где будет проходить Золотой кубок – еще одна важная гонка. И теперь он готов отметить свой успех медалями, кубками и вазами, созданными великим французским ювелиром Лаликом, автором приза для победителя – золотого номерного знака «Тарга Флорио».

В это событие он вовлек всю семью; даже Франку вместе с другими синьорами провез на автомобиле по трассе, чтобы показать им горы Мадоние в своей суровой красоте. В первую очередь Винченцо воззвал к умению Франки устраивать светские приемы, и ему все-таки удалось пробить ее броню равнодушия. Праздники, ужины, закуски, прогулки – все было организовано Франкой со свойственным ей изяществом. Сложнее было привлечь Иньяцио, этого, по сути, лентяя, у которого только женщины на уме. Но так как он стремится во всем быть первым, Винченцо сделал ставку на его постоянное желание порисоваться. В итоге, побрюзжав и поныв, брат все же дал ему необходимую сумму на это предприятие. И ему удалось даже – правда, без особого труда, потому что она его обожает, – утянуть в этот бешеный водоворот маленькую Иджеа, объявившую ему, что она хочет стать «пилотом», когда вырастет.

Винченцо – прирожденный манипулятор, о чем прекрасно знает не только он, но и его близкие, которые мирятся с этим свойством его характера со снисходительной улыбкой.

Итак, Винченцо с довольным видом, одетый по-спортивному, в английских туфлях, прохаживается в данный момент среди пилотов и механиков. Он стал красивым мужчиной: тонкие черты лица, усики подчеркивают правильно очерченный нос и мягкие, чувственные губы, которые часто расплываются в улыбке.

Час от часу солнце палит все сильнее, автомобили готовятся к старту. Эти автомобили отличаются от тех, что уже в большом количестве колесят по Палермо: те больше похожи на конные экипажи с сиденьями диванного типа и рулем, напоминающим штурвал корабля. Эти же – компактные, точеные. Даже видя их стоящими без движения, Винченцо чувствует, как по телу у него пробегают мурашки.

Кивком он приветствует Винченцо Ланчу, который уже сидит за рулем своего «Фиата», подходит к мужчине с густыми усами, в комбинезоне и кожаном шлеме, оживленно обсуждающему что-то по-французски с механиком и указывающему на педали.

Винченцо улыбается.

– Avez-vous encore des problèmes, Monsieur Bablot?[29] – спрашивает он его.

Поль Бабло поворачивается, вытирает грязную, испачканную в моторном масле руку о комбинезон и протягивает ее Винченцо для рукопожатия.

– Как сказать… путешествие было не из легких. Из-за влажности двигатель глохнет, и мы в который раз его налаживаем. Признаться, эта ваша гонка – нешуточное испытание, месье Флорио. И маршрут тоже довольно… необычный.

– Мы продумывали ее вдвоем с графом Изнелло, по примеру автогонок Гордона Беннета. Нам хотелось спроектировать такую трассу, чтобы она показала не только возможности автомобилей, но и мастерство пилотов. И такой маршрут, чтобы зрители могли в разных местах наблюдать за проездом машин. Здесь никогда не видели такого скопления автомобилей… Уверен, есть крестьяне, которые вообще никогда не видели автомашину. Это будет незабываемо! Хорошо, что вам удалось до нас добраться. Только подумайте о тех, кто не смог даже выехать…

Винченцо раздосадованно улыбается и бросает взгляд на компанию мужчин в спортивных одеждах, скептически рассматривающих автомобили. Кто-то из них громко разговаривает на французском, даже не пытаясь скрыть своего недовольства. А что поделаешь? – думает он. Из-за забастовки «Генерального пароходства» в Генуе автомобили застряли в порту, их доставили слишком поздно, и не хватило времени на их проверку по всем правилам. А посему из основных участников пробега многие превратились в простых зрителей.

– Мы столько сил вложили в эту гонку, а в результате оказались в зависимости у… нескольких голодранцев без рода без племени, – раздраженно говорит Винченцо. – В Италии, к сожалению, ко всему относятся без уважения. Эти соревнования могли бы встряхнуть Сицилию, вытащить ее из прошлого, перенести в будущее, но это никому не нужно, черт побери!

Бабло пожимает плечами.

– Понимаю ваше разочарование, но по мне, так чем меньше конкурентов, тем лучше! – восклицает он, залезая в машину. – Хотя, откровенно говоря, я не особо беспокоюсь: мою «Берлие» ни с чем не сравнить! – Он машет механику, чтобы тот убрал руки от цилиндров, газует, и двигатель рычит ему в ответ.

Винченцо согласно кивает, прощается с Бабло и подходит к другой машине. «Гочкис», тридцать пять лошадиных сил, на радиаторе которой написана цифра «2». В ней, склонившись к педалям, сидит женщина, ее черные волосы собраны в пучок. Вдруг легко и непринужденно женщина выпрыгивает из автомобиля и проверяет радиатор, вытирая руки о фартук, надетый поверх платья, доходящего ей до щиколоток. Только спустя несколько минут Винченцо понимает, что это не платье, а очень широкие брюки.

Все участники гонок знают и уважают мадам Мотан Ле Блон и привыкли видеть ее вместе с мужем Юбером Ле Блоном. Уникальная пара, которую объединяет безудержная страсть к машинам.

Но здесь на женщину-механика не могут не обратить внимания.

Так и есть: когда Винченцо подходит к ней, до его ушей долетает фраза на сицилийском, сдобренная ироничным смешком:

– Ого, да эта женщина горбатится, как мужик!

Нахмурившись, Винченцо оборачивается, но уже нельзя понять, кто это произнес. Переведя взгляд на мадам Ле Блон, он видит улыбку на ее лице.

– Я их слышу, даже если не понимаю, – негромко говорит ему она, пожимая плечами. – Красноречивые взгляды не нуждаются в объяснениях. У них не укладывается в голове, как это так – что женщина копается в моторе, вместо того чтобы сидеть дома и заниматься детьми. – Она снимает фартук, надевает платок и завязывает его под подбородком. – Если бы их болтовня сильно мне докучала, я бы давно уже все бросила. Но я так счастлива, что участвую в гонках вместе с мужем, что никто и ничто не помешает мне этим заниматься. Наоборот, скажу вам вот что… – Мадам Ле Блон немного понижает голос, подходит к нему ближе; от нее пахнет потом, машинным маслом и лавандовым мылом. – Я умею водить не хуже, чем он, и даже лучше. Я уже водила паровой автомобиль «Серполле» в Ницце. И это было чудесно.

– Моя жена не боится скорости и действительно прекрасно чувствует машину. Она легко обгонит многих моих знакомых пилотов… – Юбер Ле Блон подходит к жене, кладет руку ей на плечо и нежно целует в щеку.

Винченцо приветствует его и целует руку мадам Ле Блон, думая, что и он не отказался бы посоревноваться с этой дамой.

– Синьор Флорио, мы почти готовы.

Голос принадлежит молодому человеку с густыми бровями и усами и с темными проницательными глазами. Однажды Винченцо в шутку спросил Алессандро Каньо, не кормила ли его, случайно, кормилица моторным маслом вместо молока, так страстно он любит автомобили. Как и Винченцо, ему двадцать три года, и он участвует в гонках уже лет пять, до того поработав механиком и набив руку в автомастерской Луиджи Стореро в Турине, а затем на заводе ФИАТ Джованни Аньелли, у которого он еще и служит личным водителем. Как механик, он участвовал в 1903 году в «гонке смерти» Париж – Мадрид, остановленной в Бордо из-за слишком большого количества аварий, в одной из которых погиб Марсель Рено. В 1904 и 1905 годах он отличился в Кубке Гордона Беннетта, а недавно выиграл престижную горную гонку в Мон-Венту.

– Добрый день, синьор Каньо! Правда, что в Турине про вас сочинили песню?

Каньо смущается.

– На самом деле в ней поется и про Феличе Наццаро, и про Ланчу…

– И про вашу «Италу», так ведь?

– «Итала» сегодня у меня сама будет петь, вот увидите, каким соловьем она зальется, – отвечает Каньо, нахлобучивая берет на голову.

Винченцо громко смеется и машет рукой, прощаясь. Поворачивается к трибунам, ищет глазами Франку и брата. Они остановились вместе с семьями Трабиа и Тригона в «Гранд-отеле Терме» в Термини-Имерезе. В элегантном здании отеля, спроектированном Дамиани Альмейдой, разместились пилоты и высокое палермское общество. Не найдя своих, Винченцо фыркает и качает головой. Они еще не приехали, а ему хотелось перекинуться парой слов хотя бы с Иньяцио, разделить с ним этот момент.

Вдруг среди автомобилей мелькает розовое пятно, оно то появляется, то исчезает в толпе пилотов и механиков. Удивившись, он следит за ним глазами. Только когда пятно останавливается рядом с автомобилем «Берлие» месье Бабло, Винченцо ее узнаёт.

– Аннина! – кричит он.

Анна Аллиата ди Монтереале – для всех просто Аннина – младшая сестра одной из ближайших подруг Франки, Марии Кончетты Ваннуччи, княгини ди Петрулла. Она на два года младше Винченцо, и они знакомы с детства.

Молодая женщина оборачивается, узнаёт его, идет ему навстречу со шляпкой в руке, с раскрасневшимися щеками и горящими от восторга глазами.

– Аннина, ты что здесь делаешь? Ты испачкаешься!

– Подумаешь! Мне так нравятся эти автомобили, здесь так весело! Я тоже хочу купить себе машину! – Она опускает глаза на кружевной обор платья, обрызганный грязью, и на сапожки в масляных пятнах, качает головой. – Но maman говорит, это не для женщин. – Фыркает. – Какие глупости!

Винченцо не знает, как ей правильно ответить. Прежде они с Анниной обменивались лишь несколькими словами во время балов и ужинов, так сказать, в формальной обстановке. Он всегда знал, что она девушка жизнерадостная и умная, но страсть, которую он увидел на ее лице, для него настоящее открытие.

– Твоя мать переживает за тебя, – смущенно предполагает он. – С тех пор как она осталась вдовой, ей пришлось заботиться обо всей семье…

– Да нет, вовсе не это. Просто она мыслит… по-старому. – Во взгляде Аннины появляется недовольство. – Ей надо бы уже понять, что прошло время четверки лошадей и прогулочных экипажей. Будущее уже здесь.

– Нелегко расставаться с прошлым и принимать новое время, – отвечает Винченцо, вспомнив о своей матери. Она осталась в Оливуцце, заявив, что ей надо побыть с донной Чиччей, которая почти не встает с постели. Но он-то знает, что она ни за что бы не приехала сюда.

В этот момент Винченцо замечает в толпе кого-то из своих помощников по организации гонки. Вероятно, они ищут его. Он тут же поворачивается к ним спиной. Только не сейчас, думает. Не в данный момент.

– Знаешь, сначала мама сердилась на меня за то, что, когда я катался по аллеям Оливуццы, я портил ее сад и до смерти пугал ее птиц в вольере. Но она пожилая женщина, ее можно понять. Но Иньяцио ведь не старый, а он много раз говорил, что у меня ветер в голове. Все дело в том, что он трусит, родился трусом. Представь себе, он даже верхом не ездит, потому что боится слишком большой скорости.

Аннина смеется и хитро смотрит на него.

– Но небольшой ветерок в твоей голове гуляет, правда?

Он улыбается.

– Небольшой, – отвечает непривычно искренне. Но не признается, что от быстрой езды у него кровь вскипает в жилах, скорость помогает ему почувствовать себя живым, кружит голову. И что ее смех вызывает в нем те же чувства.

– Дон Винченцо! – Широкими шагами к нему идет механик. – Мы вас искали, синьор.

Винченцо кивает, мол, сейчас он подойдет. Снова поворачивается к Аннине:

– Иди на трибуну. Твоя мать наверняка волнуется…

– Хорошо. Но обещай, что прокатишь меня на каком-нибудь из своих автомобилей.

– Обещаю. До скорой встречи, – улыбается он ей.

Аннина поворачивается, делает шаг, оборачивается, кладет свою руку в перчатке на руку Винченцо. Говорит тихо, но ее звенящий чистый голос не перекроет никакой рокот машин?

– Сегодня я еще раз убедилась, что не стоит ждать, когда сбудутся мечты. Надо самому идти им навстречу. Надо мечтать масштабно. Спасибо, ты показал мне, что человек может воплощать в жизнь свои желания.

Иньяцио следит за подготовкой к соревнованиям с трибуны, в английском пальто, купленном год назад. В этом году он не обновлял гардероб. С одной стороны, не было времени, с другой – он не хочет накапливать счета сверх тех, что уже лежат у него на столе: мать, Франка и даже Иджеа – шестилетний ребенок, это надо же! – только и делают, что скупают шляпки, платья, перчатки, туфли и сумки по всей Европе. Он много раз просил Франку сократить расходы, но она только выслушивала его с безразличным видом, не удостаивая и взгляда.

Только однажды она ему ответила:

– Думаю, других женщин ты не просишь экономить на украшениях и гостиницах.

Она произнесла это спокойно, без гнева, окинув его таким ледяным взглядом, что ему стало неловко.

В ответ он пробубнил лишь: «Что за чушь!», отчего ему до сих пор стыдно.

Холод, исходящий от Франки, усугубляет и без того давящую тяжесть жизни. Чего стоит одна эта проклятая верфь, на которую он возлагал столько надежд. Ее достроили, да, но отсутствие государственных заказов, уменьшение субсидий и забастовки выбивают почву из-под ног. В конце концов он вынужден был уступить свои акции Общества судостроительной верфи, доков и механических заводов Сицилии генуэзцу Аттилио Одеро, владельцу верфей в районах Сестри-Поненте и Фоче в Генуе. И даже после этого он не смог выплатить долги – в частности, те два миллиона, которые должен Итальянскому коммерческому банку именно за верфь, – так что пришлось уволить рабочих и служащих и на верфи, и в «Оретеа». Дошло даже до того, что он просил, чтобы ему вернули какие-то долги… он, которого раньше никогда не заботили такие мелочи.

На политическом фронте ситуация была еще хуже: Джолитти имел большое влияние, даже слишком большое, и преследовал интересы, шедшие вразрез с интересами Юга Италии и «Генерального пароходства». Очень скоро нужно будет обсуждать продление морских концессий, а это как тяжелый подъем в гору в окружении врагов, таких, например, как Эразмо Пьяджо, который на поверку оказался низким корыстолюбцем, как и все прочие. Иньяцио вынудил его уволиться, и тот ушел, хлопнув дверью, поклявшись, что заставит его заплатить за свое высокомерие. Почти так же, как Лагана.

И еще винодельня…

При этой мысли спина напрягается, во рту становится сухо. Сидящий рядом с ним Ромуальдо поворачивается в его сторону. Слишком уж он его хорошо знает, чтобы не заметить его плохого настроения.

– Что с тобой? – спрашивает он.

– Неприятности, – отвечает Иньяцио и пожимает плечами.

Но Ромуальдо не удовлетворяет его ответ, сказанный таким тоном. Он хватает Иньяцио за руку, ведет к выходу с трибун, где потише. Они знакомы с детства, можно обойтись без церемоний.

– Какие? – спрашивает он.

– Винодельня, – вздохает Иньяцио и кидает на друга взгляд, полный огорчения, сожаления и стыда.

Мрачные мысли уже несколько дней не дают ему покоя, с середины апреля, если говорить точно, когда ему пришлось подписать передачу фирменной марки со львом.

Винодельня была одним из первых семейных предприятий, основанная тем его дедом, который умер, когда он появился на свет. Отец никогда не довел бы дело до такого состояния. Вот уже пятнадцать лет, как его нет, но Иньяцио отчетливо слышит слова упрека и разочарования, которыми отец осыпал бы его, чувствует на себе укоризненный взгляд, которым он пригвоздил бы его к позорному столбу. Отец никогда не испытывал бы недостатка ни в деньгах, ни в уважении, ни в почтении.

У отца никогда бы не запросили «бóльших гарантий».

– Винодельня? Что это значит? – удивленно спрашивает Ромуальдо.

– Когда-то я подписал договор о продаже недвижимости винодельни и других построек Марсалы и создал «Флорио и Ко°» с несколькими компаньонами, Итальянское акционерное винодельческое общество, чтобы выручить немного денег, распределить издержки и чуть-чуть выдохнуть. Ты же помнишь? Так вот, в прошлом месяце я продал помещения в Алькамо, Балестрате и Кастелламаре, в том числе для производства коньяка, все равно они стоят впустую. – Иньяцио делает паузу, облизывает губы. – Нам не принадлежит там больше ни один кирпич, только акции. И несмотря на это, проценты по займам съедают меня заживо. Заживо!

Ромуальдо невольно замечает на лице друга глубокие морщины, которых никогда не видел прежде.

– Я думал, ты все еще собственник винодельни, но оказывается…

– Нет, нет. Я им все отдал, кроме завода в Марсале, который я сдавал в аренду. А теперь я лишился и этого. Оставил себе только небольшое здание и готовую для продажи марсалу. – Иньяцио вздыхает. – Мне нужны деньги. Деньги и время. Знаешь, что случилось вчера? Я получил письмо от «Фекаротты» с просьбой поторопиться с платежом. И это уже второе письмо. Я поверить не мог.

– «Фекаротта»? Ты купил ей кольцо? – спрашивает Ромуальдо, указывая подбородком в сторону Франки.

Иньяцио мотает головой:

– Нет. Биче, – шепчет он и отводит глаза. – Эта женщина сводит меня с ума.

Биче. Беатриче Таска ди Куто.

Ромуальдо цедит ругательство сквозь зубы.

– С Таска ди Куто опасно иметь дело. Позволь тебе это сказать, я сам женат на одной из них, – твердо говорит он. – Дружище, что ты можешь поделать, если тебе приходится всех содержать? Винодельческое общество дало тебе передышку, но, конечно, тебе пришлось идти на компромиссы… Разве ты виноват, что винный рынок в таком плачевном состоянии? – Он кладет свою руку на руку друга. – Сначала филлоксера, потом кризис, акцизы на алкоголь…

– Это был удар под дых. Они многие годы пытались ввести акциз на ликерные вина в Риме, и вот им это удалось! – От досады Иньяцио хлопает рукой по перилам. – Я искал новые пути… несколько лет назад с коньяком, потом со столовыми винами, и ничего. Теперь, получается, и с марсалой проблемы: слишком, видите ли, крепкая. А ведь врачи советуют ее как тонизирующее средство… – Он резко встряхивает головой, трет ладонью висок, коротко дышит. Его охватывает гнев, простое чувство, которому стоит лишь выплеснуться, и оно исчезает. Гнев не подпитывается идеями и мыслями. Как обычно, Иньяцио принимает, заключает его в объятия, присваивает себе. – И Англо-сицилийской серной компании больше нет. Не то чтобы мы там много зарабатывали, но сам принцип, понимаешь? Американцы научились добывать у себя серу по-новому, что означает конец нашему экспорту в Соединенные Штаты. И готов поспорить, скоро они начнут продавать свою продукцию и в Европу, значит, прощай и торговля с Францией. Все дела, совершенно все терпят фиаско! Понимаешь?

– Надо полагать, – соглашается Ромуальдо.

Они какое-то время молчат. Иньяцио заговаривает первым, медленно, с трудом складывая слова в предложения:

– Ладно сера, сера меня всегда мало волновала. Но винодельня… Винченцо тоже поставил свою подпись, хотя не знаю, понял ли он… У него на уме одни развлечения. – Иньяцио фыркает. – А вместе с заводом мы потеряли и марку вина со львом. Все, все теперь принадлежит им… Нам остались только… – Он делает выразительный жест.

Жалкие крохи.

Ромуальдо смотрит на Иньяцио круглыми глазами, не веря своим ушам. Не знает, что сказать. Конечно, забота о доме Флорио целиком и полностью лежала на плечах друга, с того самого времени, когда он в двадцать с небольшим возглавил дело. Иньяцио работал, не жалея сил, даже если иной раз ввязывался в предприятия, не понимая точно, куда они его заведут. А Винченцо, он же ребенок, который играет в машинки. Что он знает об ответственности и о непростых решениях, которые приходится принимать? Но… дом Флорио без винодельни? Без марсалы? Ромуальдо трудно в это поверить.

– Мы с тобой об этом не говорили… То есть, что вы заключили этот договор, я помню, но ты не должен был…

Иньяцио опускает глаза.

– Так мы хоть что-то выручили, – отвечает он.

Много всего недосказанного скрывается в его уклончивом взгляде, во фразах, обрывающихся на полуслове.

Бессилие, страдание, унижение.

– Я пытался, Ромуальдо. Я пытался этого избежать, но долгов было и правда много. Банки из нас высасывают всё… и налоги! Налоги, которые приходится платить!

Ромуальдо в удивлении таращит глаза на друга. На долгий миг все вокруг него останавливается. Толпа, автомобили, болтовня и шумы исчезают, затянутые ослепительной белизной. Остаются только они вдвоем, поглощенные чувством, которое ни один из них не смог бы объяснить до конца.

Похожее на предчувствие первых подземных толчков.

Франка замечает, что Иньяцио с Ромуальдо ведут оживленную беседу. Поджимает губы. Двое мужчин, отказывающихся взрослеть, несмотря на то, что у обоих пробивается седина на висках и тяжелеют веки. Ничего хорошего из их разговоров ни разу не вышло. И в этот раз не будет исключения.

Она поправляет пальто, отороченное мехом, сжимает запястье сидящей рядом Джулии Тригоны и указывает на двух мужчин кивком головы.

Джулия переводит на них недовольный взгляд.

– Наверное, обсуждают женщин, – негромко говорит она. – Франка, дорогая, надо признать, мы вышли замуж за наискучнейших мужчин.

Франка горько улыбается и уже собирается сказать что-то в ответ, но на соседнее место садится Аннина Алиата ди Монтереале. Раскрасневшаяся, глаза блестят, взволнованна. Она разглаживает платье, наклоняется вперед, чтобы лучше видеть линию старта, поправляет шляпку.

Ее сестра Мария Кончетта, вздохнув, устраивается рядом с ней.

– Аннина, прошу тебя, веди себя прилично. Сначала исчезаешь на час, потом возвращаешься вся перепачканная в грязи и возбужденная. Синьоре не подобает быть такой… румяной. Франка, Джулия, ну скажите же ей, чтобы она не вела себя так…

Молодая женщина закатывает глаза и, не обращая внимания на сестру, поворачивается к Франке:

– Вы ведь тоже находите это зрелище впечатляющим? Как жаль, что из-за забастовки не смогли приехать французские команды…

Франка улыбается. Ей нравится пылкость Аннины, пусть ей и становится немного грустно от этого.

– Да, искренне жаль. И вдобавок эта ужасная авария с Жюлем Моттаром.

– Авария? Правда? – восклицает Аннина.

– Во время испытаний на повороте машина приподнялась, встала на дыбы, как лошадь, потом упала, вывернув колеса. Он повредил себе левое плечо и…

– Вот, видишь, Аннина, я же тебе говорила, что водить автомобиль очень опасно, – ворчит Мария Кончетта. – А ты требуешь купить машину…

– Если умеешь водить и внимателен на дороге, ничего не случится, – сердится девушка. – Ехать на автомобиле не опаснее, чем скакать верхом.

Но Джулию Тригону это не убеждает.

– Может, для мужчины – и так, – скептически замечает она. – Но для женщины… слишком рискованно. А вдруг что-нибудь случится, и она никогда не сможет иметь детей…

Аннина поднимает брови.

– Это вопрос времени. Женщина за рулем быстрой машины скоро никого не удивит, как и ее участие в гонках. В этом она уж точно не будет уступать мужчине.

Франка понимающе смеется.

– Ощущение, что разговариваю со своим деверем, – произносит она и смотрит на дорогу, пустую наконец, без механиков и зевак.

Арбитр готов дать сигнал к началу. Пилоты включают зажигание, воздух заполняется ревом моторов и криками. Одновременно с оркестром, играющим старт, стреляют из пушки, и на трибунах все встают.

В том году первым пришла, преодолев четыреста пятьдесят километров за девять с половиной часов, «Итала» из Турина Алессандро Каньо, у него же был лучший по скорости круг: почти сорок семь километров в час. Вторым пришла еще одна «Итала». Она пересекла финишную черту через десять часов. Поль Бабло пришел третьим, мадам и месье Ле Блон, несколько раз проколов шины, пришли к финишу, превысив двенадцать часов, максимально установленное время гонки. С лучшим, впрочем, результатом, чем у других участников – Винченцо Ланчи или американца Джоржа Поупа на «Итале», например, которые сошли с дистанции.

Пророчество Аннины сбудется в 1920 году на одиннадцатой «Тарга Флорио», когда баронесса Мария Антониетта Аванцо будет участвовать в гонке на «Бьюике». К сожалению, у нее выйдет из строя ходовая часть на втором круге. И после будет еще Элишка Юнкова, «мисс Бугатти», которая финиширует пятой в гонке 1928 года. Всегда галантный Винченцо Флорио, извинившись перед победителем Альбертом Диво, назовет Элишку героиней соревнования. В 1950–1970-х годах на гоночных трассах появятся Анна Мария Педуцци и Ада Пейс, участвовавшие в пяти гонках, а также Джузеппина Гальяно и Анна Камбьяги.

На семьдесят лет гонка «Тарга Флорио» станет площадкой для выступления великих пилотов: от Феличе Наццаро до Хуана Мануэля Фанхио, от Тацио Нуволари до Артуро Мерцарио, от Акилле Варци до Нино Ваккареллы. В молодости Энцо Феррари принимал участие в гонках пять раз, с 1919 по 1923 год, придя вторым на «Альфа Ромео» в 1920-м. И будут темные годы с небольшим количеством участников, серьезными авариями и трагедиями. Так, в 1926 году князь Джулио Мазетти «Лев Мадоние» погибнет на личном автомобиле «Делаж» под номером 13, с тех пор не присвоенным больше ни одной машине. 15 мая 1977 года Габриеле Чути потеряет контроль над своей «Озеллой» и врежется в толпу зрителей, лишив жизни двух человек. Соревнование остановят на четвертом круге. «Конец “Тарга Флорио”!» – будут кричать заголовки газет и впервые не исказят правду. «Маленький круг Мадоние» канет в вечность.

Но ничего из этого еще не произошло сырым утром 6 мая 1906 года. Никто еще не знал, какой след – глубокий, яркий, неизгладимый – оставит по себе «Тарга Флорио» как в итальянской, так и в международной истории развития автомобилей.

Но одно пари уже было выиграно. В тот день все итальянцы и иностранцы, пилоты и зрители влюбились. В Мадоние, в автомобили, в новый вид автогонок – в грандиозный спектакль, вызывающий бурные эмоции.

Винченцо Флорио привез на Сицилию будущее. И Сицилия этого никогда не забудет.

– О, у тебя есть пудра «Азюреа» от Пивера?! Моя любимая! Можно попудриться? – спрашивает Джулия, сидя рядом с Франкой.

– Конечно, бери.

В комнате Франки на «Вилле Иджеа» солнечный свет разгоняет последние остатки утреннего полумрака этого апрельского дня. Иджеа стоит около туалетного столика и наблюдает за двумя женщинами с выражением то ли любопытства, то ли грусти на лице.

Джулия поворачивается, касается носа Иджеа пуховкой пудры, вызывая у нее улыбку. И снова смотрится в зеркало. Ей уже тридцать шесть, Франке – тридцать три: обе элегантные красавицы, но глаза подернуты тонкой пеленой боли, с которой обе живут, и горечи, пустившей глубокие корни в их сердцах.

На зеленых глазах Франки выступают слезы, которые она быстро смахивает тыльной стороной ладони.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Джулия.

Франка пожимает плечами.

– Беби-Бою очень понравились бы эти гонки… – тихо говорит она. Вскидывает голову, наматывает на палец выбившуюся из-под шпильки прядь волос и подкалывает ее. Надо же, а ведь новая горничная Кармела только недавно сделала ей прическу. Диодата вышла замуж несколько месяцев назад.

Затем Франка жестом подзывает гувернантку, просит увести Иджеа и упаковать для нее багаж. Сначала из окна своей комнаты дочь посмотрит на состязания «моторных лодок», после чего поедет к бабушке в Оливуццу, где она все чаще стала бывать.

Когда Иджеа уходит, Франка возобновляет прерванный разговор:

– Знаешь, Винченцо правильно сделал, что организовал новое соревнование через неделю после «Тарга Флорио». Многие остались, и со всей Европы приехали новые гости, в городе – праздничное настроение, и даже Иньяцио уже не такой мрачный.

Джулия соглашается.

– Я много раз заговаривала с ним о винодельне, и о сере, и о верфи. Но он молчит. Сказал только, чтобы я занималась делами своего дома Трабиа и не лезла в его. Как будто мы чужие друг другу люди.

Франка молчит, и Джулия косится в ее сторону.

– Значит, он тебе тоже ничего не рассказывает, как и нашей матери?

– Знаешь, управление «Виллой Иджеа» отнимает у меня много времени, и я не слежу за его рабочими неприятностями. А твоя мать не хочет никого видеть. Я с трудом уговорила ее взять к себе Иджеа на несколько недель.

– Из-за донны Чиччи?

Франка кивает.

– Бедная донна Чичча. Нечего и говорить, она сильно постарела и уже не вставала с постели, но умереть вот так, из-за воспаления легких… Помню, как однажды, тщетно пытаясь научить меня вышивать, она мне сказала: «Научишься – станешь примерной женой». Как все меняется!

– Для нас – да! – соглашается Франка. – Для твоей матери мало что изменилось. Она переживает потерю донны Чиччи слишком… трагично, словно это семейное горе. Как будто нам, семье Флорио, мало своего.

Джулия вздыхает, берет с туалетного столика флакон духов «Марешалла», наносит несколько капель на запястья, передает его невестке, резко вскакивает и подходит к окну.

– Ох, небо затягивается, надеюсь, тучи не помешают Винченцо провести состязания! – восклицает она, сменив тему. – Знаешь, вчера вечером мы с Пьетро и Лудовико Потенциани долго обсуждали предстоящие соревнования, а Иньяцио с Маддой, женой Лудовико, обменивались мнениями о «Тарга Флорио». Мне показалось, оба в восторге от этих гонок.

– И правда, все сказали, что вторая «Тарга Флорио» получилась еще лучше первой. На Мадду гонка произвела сильное впечатление, и она обещала обязательно вернуться. Кстати, Потенциани пригласили нас на свою виллу «Сан-Мауро» в Риети. – Франка встает, надевает кольцо с большим изумрудом, которое идеально сочетается с зеленым платьем.

– Признаюсь тебе, из сестер Пападополи мне больше нравится Вера. По-моему, она из них самая… порядочная. Они обе неглупые женщины, и обе нашли, на свое счастье, не слишком толковых мужей, – говорит Джулия. – Знаю, они твои подруги, и они были с тобой рядом… в Венеции, но я их не люблю. Я считаю их слишком самоуверенными.

Франка отгоняет воспоминания о Венеции и Джакобине, ребенке, рожденном, чтобы умереть и унести с собой все надежды. Не хочет, чтобы боль снова завладела ею, лишила удовольствий, которые предлагает ей жизнь. Франка поняла: чтобы не ныло сердце, надо забыть прошлое, не замечать плохого в настоящем, закрыть на все глаза. Осмысление собственного несчастья зачастую хуже любого наказания.

– Ты рассуждаешь, как моя мать, – говорит она золовке, пока они спускаются по лестнице.

Джулия поднимает глаза к потолку.

– Донна Костанца – очень проницательная! – замечает она, приподнимая подол юбки. – Сестры Пападополи как две святоши с церковной фрески.

Франка улыбается, говоря:

– У обеих ангельские лица… но обе точно знают, чего хотят от мужчин.

Джулия хихикает.

– По-моему, у тебя тоже целая толпа поклонников. Д’Аннунцио сходит по тебе с ума и еще тот маркиз, который, когда ты в Риме, посылает тебе букеты каждый день…

– Пусть мечтают, – отвечает Франка.

Снизу доносятся голоса. Десятки гостей пришли на соревнования «моторных лодок», которые Винченцо Флорио организовал по образцу Монте-Карло и Ниццы. Но «Жемчужина Средиземноморья» – так называются гонки, устроенные молодым Флорио, – гораздо серьезнее и лучше, чем у французов, и уже полюбились поклонникам водно-моторного спорта.

Иньяцио сидит в саду в компании семьи Потенциани и Джузеппе, старшего сына Джулии, которому нет еще восемнадцати. Этот красивый молодой человек с дерзкими манерами похож на своего дядю Винченцо.

У князя Лудовико Потенциани удлиненное лицо с острым подбородком, на голове шляпа от солнца.

– Для двадцать восьмого апреля и правда слишком жарко, – произносит он.

Мадда складывает губы в улыбку. У нее приятное лицо и светлые блестящие волосы, контрастирующие с темными волосами Франки и Джулии.

– Ну же, хватит постоянно жаловаться. Мы на Сицилии, на солнечной земле, и уже почти два часа дня! Дыши морем! Какие чудесные яркие краски здесь! – восклицает она и чуть наклоняется вперед за канапе, который ей на подносе предлагает лакей. Декольте платья приоткрывает прекрасную грудь, несмотря на две ее беременности. Взгляды Джузеппе и Иньяцио задерживаются на этой части ее тела чуть дольше, чем положено.

Джулия поворачивается к ним спиной и шепчет Франке:

– Что я тебе говорила?

Все встают и идут в сторону небольшого греческого храма у самого моря, где под большими полотняными навесами расставлены многочисленные кресла. Франка, Джулия и Мадда садятся в первый ряд. Иньяцио подзывает лакея, чтобы подали лимонады синьорам и белое вино мужчинам. Лудовико Потенциани усаживается в шезлонг в тени. Джузеппе Ланца ди Трабиа садится позади всех.

– А где Вера? – спрашивает Франка у Мадды. – Я не получаю от нее писем уже несколько недель.

– В Венеции с Джиберто, думаю. Он из тех мужей, что очень дорожат крепостью семейных уз. – Мадда оглядывается вокруг, накрывает руку Франки своей рукой. – «Вилла Иджеа» великолепна! – Она улыбается, подставляет лицо солнцу. – Создана для счастья. Вам с Иньяцио очень повезло. Я знаю, не так давно у вас гостил Эдуард VII!

– Да, с супругой Александрой и дочерью Викторией. Они были в восторге и от «Виллы Иджеа», и от Оливуццы, особенно им понравился домик Винченцо. Они катались на «Мерседесе» и на «Изотта-Фраскини», которые недавно приобрел Иньяцио, и с комфортом провели время в Палермо. Жаль, что они не смогли остаться на соревнования…

– Лудовико такой скучный, – тихо произносит Мадда, бросив взгляд на мужа. – Он никогда ничего не хочет. Только и делает, что жалуется, ненавидит все новое. Не то что твой азартный и компанейский Иньяцио. С ним так весело!

– Это довольно типичные черты сицилийских мужчин, и Флорио в особенности, – вмешивается в разговор Джулия. – Они всегда найдут себе приключений, забавных или не очень, и сумеют обаять, прекрасно зная час и минуту, когда надо возвращаться к жене. – Она бросает на Мадду обжигающий взгляд.

В эту секунду с мола доносится голос Винченцо, усиленный латунным мегафоном. Винченцо приветствует гостей и под их аплодисменты объявляет имена участников. Сначала в разряде гоночных: «Флаинг фиш», принадлежащая Лайонелу Ротшильду, «Галлинари II», оснащенная мотором фирмы «Делахай» и «Нью-Трефле III» Эмиля Тюрона. Затем в разряде крейсерских: «C.P. II», построенная в Неаполе, «Адель» Дзанелли и «Ал’Эрта», с каркасом от Галлинари и мотором ФИАТ.

Пушечный выстрел извещает о начале гонки, которая тут же превращается в страстную дуэль между «Ал’Эртой» и «Флаинг фиш», оставивших «Адель» позади. Выиграет «Флаинг фиш», которая финиширует, преодолев десять кругов – в общей сложности сто километров – за два часа восемнадцать минут.

Франка и Джулия внимательно и увлеченно следят за гонкой, то и дело задавая вопросы Иньяцио и Людовику о рулевых, лодках и их скорости. Мадда после первых же кругов, сославшись на шум, вызывающий у нее головную боль, уходит прогуляться.

Когда Джулия поворачивается к Джузеппе, она видит пустое кресло. И не может скрыть своего разочарования.

Зима – как привидение на вилле в Оливуцце. Она перемещается беззвучными шагами в вуали из позолоченной пыли, словно в тюлевом покрывале, которым иногда укрывают покойных. Прячется среди теней, которые растянулись по комнатам, колышет бархатные занавески, скользит по полу в черно-белую шашечку и приносит с собой эхо тех дней, когда дом был полон детских голосов и смеха. Это грустное привидение, но Джованна уже хорошо его знает. Оно живет с ней в этих комнатах, ставших ей родными.

Пока 8 февраля 1908 года судьба не перетасовывает карты.

Глубокой ночью Джованну будят крики слуг, топот шагов, громкий стук хлопающих дверей. Растерявшись, она сразу не осознает, что это за едкий запах, который забирается к ней в нос, заставляет ее чихать. И вдруг понимает. Больше чувствует, чем видит. Огонь. Пожар.

Где-то рядом, говорит она себе, сбрасывая ноги с кровати. Доходит до двери, распахивает ее: в коридоре второго этажа клубится черный дым, карабкается по шелковой обивке стен и деревянным с позолотой дверям. Джованна хватает шаль, выбегает из комнаты, бросается на третий этаж, где спит Иджеа. И на лестнице сталкивается с няней, с девочкой на руках: она спешно несет ее в безопасное место, а за ней бегут две служанки, босиком, в ночных сорочках.

Женщины торопятся покинуть дом и несколько слуг бегут им навстречу, заворачивают Иджеа в одеяло, кричат, молятся. Пока Джованна пьет воду из кувшина, чтобы унять кашель, они объясняют ей, что мужчины остались внутри и пытаются остановить огонь, чтобы он не распространился по всей вилле.

И только тогда, когда прибывает пожарная машина, Джованна поворачивается. Тепло огня ласкает ее кожу, прогоняя холод этой февральской ночи и страха. Не обращая внимания на крики слуг и плач Иджеа, она смотрит на пламя, охватившее ее дом, прислушивается к треску раскалывающихся балок и визгу оконных стекол, рассыпающихся на осколки. И думает только о том, что, когда этот красный свет погаснет и адское тепло исчезнет, она наконец вернется в свою комнату, заснет в своей постели. Вернется в свою жизнь, наполненную воспоминаниями, защищенную тем, что ей больше всего дорого, оберегаемую призраками. Все будет как раньше, повторяет она себе.

Так она и стоит без движения, прижав руки к животу, до приезда Франки с Иньяцио. Франка была на приеме у Трабиа и почувствовала себя плохо при известии о пожаре. Иньяцио вместе с Винченцо в Театре Политеама смотрел на состязание борцов, о пожаре ему сообщили карабинеры. Франка закутывает Иджеа в лисью накидку, подходит к свекрови и нежно берет ее за руку. Но Джованна не реагирует и стоит как завороженная, даже когда Иньяцио накидывает ей на плечи свое пальто.

Иньяцио принимает решение. Зовет водителя, приказывает отвезти всех женщин на «Виллу Иджеа». Им нужно отдохнуть, все равно здесь уже нечего делать. Нечего, во всяком случае, пока пламя не потушат.

Сидя между Франкой и няней, Джованна вжимается в пальто сына. Когда автомобиль трогается с места, закрывает руками лицо.

Иньяцио первым на следующий день входит в сгоревшие комнаты. Пожар возник случайно, сказали им пожарные. Может, в камине догорал огонь и искра упала на занавеску или ковер… Какое теперь это имеет значение?

С тяжелым сердцем Иньяцио ходит среди почерневших стен, проводит пальцами по ошметкам обивки, потрескавшейся от жара, пробирается через обгоревшую мебель, остатки ценнейших фарфоровых ваз и изуродованных картин. Наконец доходит до спальни матери.

От этой комнаты, нескольких гостиных и от великолепного бального зала не осталось ничего, кроме стен. Другие комнаты на первом этаже, включая кабинет, чудесным образом уцелели. И к счастью, пожар не перекинулся на новое крыло виллы. Комнаты его и Франки, столовая, зимний сад и зеленая гостиная не повреждены.

Сидя в кресле в саду на «Вилле Иджеа», Джованна кутается в большую шаль и слушает сына. Как бы ни было тяжело, Иньяцио знает, что нет смысла скрывать правду. Он говорит медленно, стараясь не выдать огорчения, но Джованна улавливает его, чувствует кожей, как чувствовала вчера тепло огня.

Потом Иньяцио вытаскивает что-то из кармана пиджака.

– Вот, это я нашел на полу вашей комнаты, – говорит он, подавая ей бриллиантовое колье, черное от сажи. – Мне жаль. Боюсь, жемчуга и камеи не уцелели. Но мы все равно попробуем их поискать, – тихо добавляет он.

Джованна берет колье. Золото расплавилось от жара, камни потеряли блеск. Вертит в руках и не узнает его, потому что нет, не может быть, чтобы это был подарок мужа. Потом вспоминает про большую шкатулку из слоновой кости на туалетном столике, в которой хранились ее украшения.

И внезапная мысль пронзает ее.

Она больше никогда не увидит тканевые туфельки, вышитые Джованнуццей. Батистовой рубашки ее Винченцино, отделанной руками донны Чиччи. Последнего флакона одеколона Иньяцио. Его очков. Его серебряных четок с кораллами. Фотографии мужа, сына в матроске и умерших внуков, расставленные на комоде так, что они были первым, что она видела утром, и последним, на что падал взгляд вечером. Одежду из ее гардероба. Сорочку, которую она надела в первую брачную ночь. Медальон с локоном Иньяцио. Молитвенник, в котором она хранила портрет маленького Бласко. Тетради Винченцо с упражнениями по-немецкому языку. Его скрипку. Камчатные занавески. Четки донны Чиччи. Большой портрет Иньяцио, написанный, когда он был еще молодым и здоровым.

Ее жизнь превратилась в пепел.

Но еще…

У нее так и не хватило духу избавиться от шкатулки из палисандра и черного дерева, где Иньяцио хранил письма женщины, которую любил. Джованна нашла ее после его смерти, и не раз ревность толкала вытащить ее из ящика, подойти к камину и сжечь, но она так и не осмелилась. Тоска оказалась сильнее гнева. Даже то, что она больше всего ненавидела, стало ей дорого. Там внутри оставалась частица Иньяцио, воспоминание о его любви. Пусть ей было больно, пусть та его любовь была к другой женщине – благодаря письмам она ощущала его близость.

А теперь они сгорели дотла.

Теперь от них остался только пепел, уголь и сажа.

И Джованна не знает, как ей теперь жить дальше, когда исчезло последнее из ее привидений.

Аннине Аллиате ди Монтереале нравятся автомобили и скорость. Она смелая, решительная и бесстрашно устремлена в будущее.

Винченцо сразу в ней это почувствовал. И его догадка подтвердилась, когда два месяца назад, в июле, она попросила его жениться на ней. Да, она. Аннина проявила свою незаурядную натуру даже в этом вопросе.

Они ехали на море, и он предложил ей пересесть на его место, за руль. Сидя в другом автомобиле, Франка с пониманием улыбнулась, Мария Кончетта перекрестилась, и шофер решил ехать намного медленнее, чем обычно. Тогда Аннина поддала газу и обогнала их машину, бросив шляпу на заднее сиденье и подставив лицо солнцу. Потом нажала на клаксон и в этот момент нечаянно коснулась руки Винченцо. Он покраснел, как гимназист.

Они остановились неподалеку от купален Романьоло. Перед ними раскинулся берег Аспры и Портичелло и море лазурного цвета, яркого, до рези в глазах. Она выскочила из машины. Раскатала рукава персикового платья, на губах застыла полуулыбка. Винченцо взял пиджак, догнал ее, и они зашагали бок о бок.

– Не говори мне, что я слишком быстро еду, договорились? Ты знал, что по-другому не будет.

– Я никогда бы ничего тебе не сказал. Я люблю скорость, ты же знаешь.

Она кивнула, потом схватила его руку и сжала ее в своих ладонях.

– Мы – идеальная пара, я уверена. – Лицо Аннины стало серьезным. – Женись на мне.

Он оторопело вытаращил на нее глаза. Женщина делает предложение мужчине?

И к тому же… жениться? Ему? Отказаться от всего, от своих подружек, от своей жизни, от развлечений, путешествий, от гонок…

– Да.

Ответ прозвучал из самого сердца. Потому что с ней ему не надо ни от чего отказываться, потому что они увлекались одним и тем же, потому что они оба страстно жаждали жизни. С тех пор как Аннина вошла в его жизнь, на других женщин он не мог даже смотреть. Конечно, он позволил себе несколько вечеров в доме Розы, но это же нормально для мужчины, разве нет?

Несколько секунд ошарашенный Винченцо не мог вымолвить ни слова.

– Это я должен был бы просить твоей руки, а не ты.

Она пожала плечами.

– Ты попросишь официально, с кольцом. Чтобы угодить родственникам и знакомым, которые все равно этого уже давно ждут и умирают от желания получить повод посплетничать, а может, и позлословить. Я лишь хочу знать, любишь ли ты меня так же, как я люблю тебя?

Вместо ответа он поцеловал ее, оторвав от тропинки, которая вела к морю.

– О боже мой! Что происходит! Что происходит! – бормотала подходившая к ним Мария Кончетта.

Франка нет, не улыбнулась. Она вздохнула, отведя взгляд.

Аннина отличается от других девушек. Драгоценности и платья не очень ее интересуют. Она практичная, веселая, жизнелюбивая и, что самое главное, решительно настроена жить, не признавая компромиссов. Она требует к себе уважения. Не так, как Франка, которая после многолетних ссор решила не обращать внимания на похождения мужа.

Винченцо знает, с ней ему придется поменять свой образ жизни. Он снова об этом думает, открывая дверь виллы в центре парка. Его встречает запах дерева и более тонкий, цитрусовый аромат смеси пот-пури в центре большого стола. Он оглядывается вокруг: в прихожей, которая служит и гостиной, деревянные завитки волюты поднимаются по стенам, переплетаясь извилистыми линиями на потолке. Слева – камин, облицованный майоликой и деревянными панелями. Напротив – большие стеклянные двери, ведущие на террасу с белыми полотняными навесами и кованой мебелью. Диваны с зеленой обивкой и большая консоль, украшенная цветочной резьбой от Дюкро, дополняют пространство, в котором слились свет и дерево.

Он направляется в полуподвальный этаж, где расположены гаражи, бильярдный зал, используемый и как сигарный, и как игровой. В ожидании своего кузена Чиччо д’Ондеса на партию в бильярд, он поправляет кии в подставках, смазывает мелом кончики. Огромное помещение, также отделанное зеленой тканью, погружено в тишину и в прохладу: идеальное место для отдыха в такой солнечный день в хорошей компании. Нередко он водил сюда женщин, с которыми проводил целые дни за игрой в карты, используя в качестве ставки одежду, то свою, то красотки – по очереди.

От этой мысли ему и приятно, и тревожно. Когда случился пожар в Оливуцце в феврале, на мгновение он испугался, что огонь перекинется и на его виллу. Винченцо прекрасно помнит, в какое отчаяние его повергла эта мысль, ведь дом был частью его самого, в нем отражалось его стремление к свободе, к независимости, он выражал суть его личности, находящейся в вечном поиске удивительного.

Дом холостяка, говорит он себе с улыбкой. Надо что-нибудь поменять здесь или переехать жить с Анниной в другое место. Начать строить что-то вместе.

Раньше все его мысли крутились вокруг себя самого, а теперь он не может представить себя без Аннины – и впервые в жизни чувствует растерянность. Он слишком молод и не помнит, как мать отдавала всю себя отцу, не знает, как сильно любила бабушка Джулия его дедушку, чье имя он носит. На его глазах создавалось много, слишком много брачных союзов, скрепленных исключительно социальными или финансовыми интересами. Простая мысль о клетке, построенной из лжи, злобы и страданий, в которую некоторые пары загнали себя, нагоняет на него оторопь.

Но в одном он уверен: он хочет, чтобы Аннина стала частью его жизни. С одной стороны, он постарается не огорчать ее, с другой – попробует дать ей все, чего она заслуживает.

Любовь и уважение. Для него это новые слова, начало увлекательного, неизведанного путешествия. Но с такой спутницей, как Аннина, он сможет добраться аж до края земли.

Конец октября 1908 года. Время – после полудня. Иньяцио, сидя в своем кабинете на вилле в Оливуцце, трет уставшие глаза и берет со стола листок. Очередной счет.

От списка, который он видит перед собой, у него кружится голова:

1 Вечернее платье бархатное, темно-серого цвета, накидка из тюля того же цвета, расшитая матовыми и блестящими пайетками в тон, отороченное мехом скунса;

1 Блуза из кружева с узором цвета спелой пшеницы;

1 Костюм из стеганой ткани, жилет нижний;

1 Манто вечернее бархатное, цвета вишни, отороченное мехом шиншиллы; рукава расшиты «искрящимся» золотом;

1 Платье атласное цвета лазури, отделанное серебряным кружевом…

Не надо было посылать Франку, дочь и мать в Париж обновлять гардероб после пожара… – в ужасе говорит он сам себе, увидев цифру в конце списка. В другое время эта сумма никак бы его не тронула, но сейчас она как раскаленное клеймо. Так же как и счет от «Ланвен» и «Картье», куда его жена отвела свекровь за украшениями, чтобы восполнить утраченное в пожаре.

С другой стороны, его мать еще больше помрачнела, Иджеа очень напугалась… А Франку ему хотелось отослать подальше, чтобы избежать сцен, подкрепленных язвительными комментариями по поводу его отношений с Верой Арривабене, о которых она узнала.

Мать Франки и Джулия верно почувствовали: нельзя было доверять сестрам Пападополи. Мадда больше не скрывала своего интереса к девятнадцатилетнему Джузеппе Ланца ди Трабиа. Что касается Веры, то ее муж, доблестный морской офицер, был на более чем десять лет старше нее. И дружил с Иньяцио… но даже это не остановило Иньяцио.

Красивая, веселая, жизнерадостная Вера, ему с ней хорошо и легко, а Иньяцио этих ощущений отчаянно не хватает. Дома он чувствует себя подавленно.

Он отодвигает в сторону счета «Уорта», «Ланвен» и «Картье» и просматривает рабочие сметы. Надо отремонтировать целых восемь комнат, включая бальный зал, и заказать работы по очистке от копоти и покраске обгоревших стен в других комнатах. Они с Франкой решили воспользоваться случаем и построить напротив бального зала круглую комнату для отдыха и общения по моде нынешнего времени.

– Отдыха, как же… – ворчит Иньяцио.

Легкий стук в дверь.

– Адвокат Маркезано, дон Иньяцио, – объявляет слуга.

– Пожалуйста, пригласите.

В комнату тяжелыми шагами входит Джузеппе Маркезано и останавливается у письменного стола. Когда закончился его депутатский срок и завершился судебный процесс по делу об убийстве Нотарбартоло, он стал заниматься юридическими вопросами семьи. С того короткого допроса Иньяцио прошло уже семь лет. С тех пор ветер переменился несколько раз, и Маркезано не отставал. Да и потом, он не единственный на Сицилии, настоящее которого не является логическим продолжением прошлого.

Иньяцио даже не встает поприветствовать гостя. Печально смотрит на толстую папку с делами, которую Маркезано положил на стол, и переводит беспокойный взгляд на адвоката.

– Порадуйте меня хорошей новостью, – произносит Иньяцио, как только слуга закрывает дверь. – Она мне необходима.

Усы адвоката – черные и густые, как и его шевелюра, – вздрагивают.

– Боюсь, в этом случае я не смогу вам помочь. – Маркезано садится, указывает на папку. – Мне написали из Коммерческого банка. – Выдерживает паузу. – Из Милана, из центрального отделения, – добавляет.

Иньяцио, закрыв глаза, массирует переносицу.

– Продолжайте.

– На собрании акционеров десятого ноября вас официально попросят отдать компаниям «Ла Велоче» и «Италия» акции «Генерального пароходства», которые у вас под залогом. Это отделения Итальянской судоходной компании, а значит, акции останутся внутри концерна. – Маркезано говорит спокойно, четко проговаривая слова. Иньяцио Флорио, он в этом уверен, не глупец, но должен принять тот факт, что Итальянский коммерческий банк, главный кредитор дома Флорио, больше ему не доверяет. И хочет выкинут его из «Генерального пароходства».

Иньяцио закрывает лицо руками.

– Они боятся, – тихо говорит он. – Боятся, что мы за дешево продадим акции «Генерального пароходства» чужим компаниям, чтобы заработать, позволив, таким образом, сильным конкурентам выйти на рынок морского транспорта.

– Очевидно, так. Вас держат под контролем с тех пор, как вы продали акции синьору Аттилио Одеро. Де-факто вы передали ему судостроительную верфь. Как там говорится? Пригрели змею на груди. Вот.

Да уж, прошло почти три года с того времена, как он продал акции Общества судостроительной верфи, доков и механических заводов Сицилии, чтобы раздобыть немного денег, фактически отстранившись от дел компании. Принес жертву, отчего у него до сих пор душа горит. Тем более что это его не спасло.

– За всем стоит этот рогоносец Пьяджо. С тех пор как я его уволил, он постоянно думает о том, чтобы придушить «Генеральное пароходство» руками своей компании «Итальянский Ллойд». И готов поспорить, Джолитти с ним заодно и ждет не дождется, как бы поскорее от меня отделаться! Он и все его дружки!

Маркезано поднимает бровь, но не отвечает. Развязывает тесемки и вынимает из папки лист, смотрит на него, сощурив глаза. Достает из кармана пенсне, надевает.

– Вы постепенно уступали Коммерческому банку акции Итальянской судоходной компании, каждый раз все больше и больше. Между тем что в кассе практически не осталось денег, – заявил он. – Кроме того, вы отдали Коммерческому банку последние акции Итальянского винного анонимного общества под гарантию займа, и кто знает, удастся ли вам их выкупить. Мало того, скоро будут обновляться государственные концессии по навигации, и ваши конкуренты предлагают более выгодные условия…

– В итоге чего хочет Коммерческий банк? – Голос Иньяцио еле слышен. – Что-то они должны дать мне взамен… Не могут же они расчитывать на то, что я за просто так сниму с себя последнюю рубашку!

– Коммерческий банк удерживает ценные бумаги и предоставляет вам право выкупа в мае или ноябре следующего года, естественно, за другую цену. – Маркезано снимает пенсне, скрещивает руки на животе. – Честно говоря, дон Иньяцио, вы правы: это отвратительные условия. Если акции не выкупить, вы лишитесь «Генерального пароходства» и всего, что с ним связано, в первую очередь литейного завода «Оретеа» и дока. И все-таки, принимая во внимание ситуацию, в которой оказался коммерческий дом, не вижу, что…

Он берет из папки еще один лист, протягивает его Иньяцио.

Иньяцио смотрит на безжалостно четкие цифры, которые подытоживают драматическую ситуацию.

У Иньяцио дрожат руки, ноет в животе. Он хватает колокольчик, хочет, чтобы Винченцо тоже присутствовал.

До этого момента он держал брата в неведении, не посвящал в детали того, что происходило. Не хотел, чтобы молодость Винченцо отягощалась бременем ответственности, как это случилось в его жизни. Винченцо он позволял все, баловал, как сына – как сына, которого у него больше не было.

Электрическим током обжигает мысль: есть ли смысл продолжать бороться?

За те долгие минуты, что Иньяцио и Маркезано в ожидании Винченцо провели в тишине, тени в комнате удлинились, завладев шкафами, обвив ножки стола, поднявшись до самого верха, до бумаг. Казалось, дерево вздохнуло со скрипом. В очередной раз жалобно, протяжно простонало.

Наконец появляется запыхавшийся Винченцо. Он в простой спортивной одежде, на руках и светлых штанах масляные пятна. Видно, что он в хорошем настроении.

– Что случилось, Иньяцио? Мы с механиками как раз меняли деталь в моем авто, и… О, адвокат Маркезано, и вы здесь?

– Заходи.

Винченцо закрывает дверь, садится рядом с Маркезано. Иньяцио подает ему листок с выкладками и просит прочитать.

Винченцо читает. Морщит лоб, качает головой.

– Не понимаю… – бормочет. – Все эти деньги… как это возможно? – Побледнев, он снова пробегает глазами столбики, водя по цифрам пальцем, будто, если он перечитает, цифры изменятся. – Когда это произошло? Почему ты раньше мне не сказал?

– Потому что все это началось около пятнадцати лет назад, и ты тогда был слишком маленький. Помнишь банкротство «Кредито Мобильяре»? Он открыл отделения в стенах нашего банка, именно поэтому люди доверяли ему свои деньги… А потом мне пришлось возвращать долги «Кредито», выплачивая вкладчикам деньги дома Флорио. С этого все и пошло. У меня закончились деньги, и через какое-то время… – Он замолкает, указывает на бумаги, разложенные на столе.

Множество попыток, столько же неудач: Аграрный сицилийский консорциум, винодельня Марсалы, Общество судостроительной верфи, доков и механических заводов Сицилии, Англо-сицилийская компания по добыче серы… И даже «Вилла Иджеа», почти все акции которой заложены Французскому обществу банков и вкладов. До самой Франции пришлось добраться, чтобы раздобыть хоть сколько-то денег.

– Потеряв наличность, я вынужден был брать займы в других банках, сам отдался им в лапы. По займам наросли проценты…

– В активе остаются только тоннары. – Адвокат Маркезано опережает Винченцо, который задержал палец на строчке ЭГАДСКИЕ ОСТРОВА.

Иньяцио откидывается на спинку стула и смотрит на адвоката. Кажется, какая-то часть его существа убеждена, что этот полноватый мужчина может найти решение, выход из положения. Но другая – рациональная, проницательная – кричит ему, что дом Флорио связан долгами по рукам и ногам.

Это уже ни для кого не секрет, и не только в Палермо, но и в Европе. И дело не только в счетах, выставленных портными, ювелирами и мебельщиками. И не в отелях на Лазурном Берегу и в Швейцарских Альпах, которые просят, чтобы услуги были оплачены в момент отъезда, хотя раньше хватало одного рукопожатия и слова, что оплата поступит в скором времени. Копятся векселя, и чем дальше, тем их больше, ждут погашения. И ипотечные кредиты, оформленные в свое время на фабрики и дома.

– Да, Эгадские острова – единственный источник дохода коммерческого дома, – повторяет Меркезано.

Он встает, окидывает взглядом братьев Флорио. Молодой человек, до сих пор живший в свое удовольствие, раздавлен этими цифрами, значения которых, вероятно, он не может до конца понять, потому что никогда в жизни не задумывался о деньгах. И Иньяцио. Этот сидящий перед ним сорокалетний элегантный мужчина вдруг превратился в усталого старика. На него словно обрушилось тяжелое проклятие. Сейчас он – человек, потерявший цель в жизни.

Потерявший сына-наследника, которому можно все передать.

Маркезано сочувствует этому человеку.

Однако Флорио не в том положении, чтобы требовать невозможного или искать виноватых, рассуждает он. Сигналов было предостаточно, и условие Коммерческого банка лишь подводило итоговую черту под многолетними рискованными решениями, благоразумными, но не принятыми во внимание советами, и, конечно, легкомыслием.

Иньяцио хлопает глазами, как будто проснулся от долгого сна.

– С такими активами мы никогда не сможем выкупить акции, – горько произносит он.

Адвокат лишь разводит руками.

– Как я вам уже сказал, это очень тяжелые условия. Но и единственные, что они могут вам предложить. – Засунув руки в карманы, он отходит на несколько шагов от рабочего стола. – Ситуация серьезная, но не безнадежная, дон Иньяцио. Надо разработать план возврата залогов. Подумать, как можно исправить ситуацию. Потому что на данный момент дом Флорио некредитоспособный. – Тон спокойный, слова вонзаются в сердца собеседников, как нож.

Иньяцио прикрывает рот рукой, чтобы сдержать ругательства, вздрагивает, ударяет рукой по столу.

– Проклятие! – выкрикивает он.

Винченцо подскакивает, вжимается в стул. Он никогда не видел Иньяцио таким злым и отчаявшимся.

– У Коммерческого банка в залоге наш банк… акции, клиентура… Уже шесть лет как! А теперь он забирает все остальное?

– Но тогда они открыли вам кредит на пять миллионов…

– На сколько?

Голоса Винченцо и Маркезано сливаются. Адвокат поворачивается в сторону молодого человека и на сей раз не скрывает сочувствия и вместе с тем неприязни.

– Шесть лет назад ваш брат получил займ в Коммерческом банке и продолжал кредитоваться из года в год, под залог акций с последующим выкупом по заранее установленной цене, включая акции «Генерального пароходства». Вас, синьор, ограждали от всего этого, к сожалению, слишком долго. Хорошо, что вы наконец узнали, какие черные тучи нависли над вашим будущим.

Винченцо открывает рот, чтобы ответить, но не может произнести ни слова.

Кажется, он начинает понимать. Яхта «Аэгуза», на которой он провел столько беззаботных лет в детстве, продана. Та же участь постигла и «Фьерамоску», «Аретузу», «Валькирию». Так, значит, и виллу на холмах продали, чтобы…

– Я всегда думал, что ты продал монахиням виллу в Сан-Лоренцо из-за Франки, которая не хотела даже слышать об этом месте, где умерла Джованнуцца. А оказывается…

Горькая морщина прорезает лоб Иньяцио. Он пожимает плечами, словно говоря: «Да, и она тоже, по той же причине», затем протягивает руку, хватает другую папку, на которой написано: «Продажа земель в Терре-Россе», подталкивает ее к Винченцо. Собственность Джованны д’Ондес, ее приданое.

Винченцо встряхивает головой, не веря своим глазам. Протягивает и тут же отдергивает руку, будто папка жжется.

– Maman знает?

– О нашем положении? Немного. Она в курсе, что у нас сложности, но…

– А Франка?

Взгляд Иньяцио красноречивее любых слов.

– Прежде всего вы должны решить, будете ли выкупать акции Итальянского винного анонимного общества, находящиеся в залоге у Коммерческого банка, а значит, сохранять свое участие в деятельности винодельни Марсалы. У вас есть еще личные счета, которые надо оплатить как можно быстрее.

– Но есть же и другие средства, – бормочет Винченцо. Потом встает, размахивает руками, перечисляет статьи активов: – Есть же недвижимость, акции… акции Итальянского винного анонимного общества все еще ценятся.

Иньяцио фыркает.

– Ты разве не слышал, что эти ценные бумаги за долги были отданы в залог? Мы не можем на них рассчитывать, так как выкупить их практически невозможно. Я могу взыскать кое-какие долги, но речь идет о незначительной сумме. Большая часть нашего состояния теперь только в Фавиньяне и домах. – Иньяцио разводит руками, как будто хочет обнять то, что его окружает.

В голове Винченцо проносится мысль о вилле в Оливуцце и о подготовке к свадьбе с его обожаемой Анниной. Он пообещал ей сказочную свадьбу, но…

Голос Маркезано прерывает его мысли. Адвокат тычет указательным пальцем в папку с бумагами.

– Вы сами знаете, что надо сделать, – впервые за встречу повышает он голос. – Вы должны урезать расходы. Я понимаю, что вам об этом тяжело думать, но с чего-то надо начать…

– И с чего же? С Театра Массимо? С городской больницы? Вы знаете, в каком бедственном состоянии она была, сколько отделений в ней закрыли? Я начал ее благоустраивать… и теперь придется все бросить?

– Дон Иньяцио, вы слишком активно занимаетесь тем, что не приносит доходов. От чего-нибудь вы должны отказаться.

Иньяцио порывисто идет от стола к окну. Волосы взлохмачены, галстук распущен.

– Урезать средства на благотворительность – это значит объявить на весь мир, что мы больше не Флорио, что наше имя, имя моего отца и моего деда, больше ничего не стоит. Вы это понимаете?

Адвокат отвечает не сразу. Подносит руки к губам, словно желая удержать в себе то, что хочет сказать. Но все-таки говорит. И Иньяцио, и Винченцо запомнят эти тяжелые слова на всю жизнь, они будут сопровождать их до самой старости, всплывут в памяти и когда Флорио, лишившиеся собственного дома, будут вынуждены скитаться по чужим домам.

– У вас нет больше имени, на которое вы можете рассчитывать, дон Иньяцио.

Винченцо обмякает на стуле. Иньяцио смотрит в пустоту, закрывает глаза. Впервые благодарен Господу, что отец не дожил до этого момента, ибо он не выдержал бы подобного стыда. И уже не важно, что он, скорее всего, вряд ли оказался бы в подобной ситуации.

– Значит, вот до чего мы докатились… – произносит Иньяцио.

Маркезано выпрямляется, нервно хватается за карманные часы, смотрит на время, выдерживает паузу. Много чего он хотел бы сказать, и слова жгут его изнутри, как раскаленные угли, но нет, он не станет никого оскорблять. Наконец решается:

– У нас нет другого выхода, как только обратиться наверх, на самый верх.

– В Банк Италии? К Бональдо Стрингеру, к этой акуле? – Иньяцио энергично мотает головой: – Только не это! Он повесит нам цепь на шею. У него слишком много союзников среди промышленников. А они, как дикие псы, только и ждут, чтобы выкинуть меня из игры и разодрать дом Флорио на части.

– Могут, да, но я сомневаюсь, что они поступят таким образом. Задача первостепенной важности сейчас – это защита экономики Палермо и Сицилии. И все согласны двигаться в этом направлении. – Адвокат прочищает голос. – Мы должны срочно, до собрания акционеров, просить встречи со Стрингером. – Он тяжело вздыхает и продолжает, смотря в глаза Иньяцио: – Ваша предпринимательская деятельность оказалась безуспешной. Вы субсидировали предприятия, которые быстро прогорели. Вы взвалили на себя строительство корабельной верфи, которая так и не заработала на полную мощь, поэтому пришлось ее продать. При вашей некомпетентности вы излишне самонадеянны. Многие давали вам разумные советы, но вы перестали иметь дело с этими людьми. Более того, вы нажили себе врагов, начиная с Эразмо Пьяджо, которого вы грубо выставили за дверь. Поэтому да, мы докатились вот до такого, и да, имя Флорио ценится не дороже бумаги, на которой оно написано. Ваше состояние обречено, и сейчас приходится думать лишь о том, как сохранить хотя бы собственное достоинство, найти способ выйти из этой ситуации с высоко поднятой головой.

Когда Маркезано уходит, Винченцо обхватывает голову руками, невидящим взглядом вперяется в персидский ковер. Иньяцио ходит туда-сюда по кабинету.

– Прекрати! – Голос Винченцо хриплый от злости. – Да остановись же ты, черт побери!

Иньяцио встает перед ним.

– А что? – вызывающим тоном спрашивает он. – Мне теперь и ходить нельзя?

– Ты сводишь меня с ума, вот что, – отвечает Винченцо и отталкивает его. Хочет поссориться? Да. Закричать, возмутиться, ибо то, что он только что узнал, не может быть правдой. Это невозможно, в это нельзя поверить.

Иньяцио хватает его за плечи, встряхивает:

– Успокойся!

– Почему ты мне никогда ничего не рассказывал?

– А что бы ты понял? У тебя в голове только машины, девицы… К тому же какой прок от того, что мы горевали бы вместе?

Винченцо вскакивает на ноги:

– А ты, можно сказать, святой!.. Сколько ты потратил на своих девиц, а? На драгоценности, на дома, как, например, для Лины Кавальери! А теперь только и делаешь, что катаешься с Верой в Рим… Дела у него, как же!

– Не смей меня обвинять. Я оплачиваю все твои развлечения, забыл? Знаешь, сколько стоит организация гонки «Тарга»?

Винченцо отталкивает брата, процедив сквозь зубы оскорбление. Они почти одного роста и очень похожи. Но пятнадцать лет разницы между ними сегодня ощущаются как никогда остро.

– Ты обязан был рассказать мне, что происходит. Я не знал, что мы… – Винченцо не может подобрать слово.

– …в таком жалком положении? – договаривает за него Иньяцио, фыркая. – Да, черт побери, это так. И я не исключаю, что придется продать какую-то недвижимость, чтобы выплатить долги. – Он нервно сглатывает, понимая, что на самом деле нужно будет сделать больше, гораздо больше, чтобы поднять дом Флорио из руин.

Винченцо пытается успокоиться, но ему страшно. И это не тот страх, который охватывает его во время езды на автомобиле. От этого чувства стынут кровь в жилах и мысли и затуманивается будущее. Винченцо оглядывает кабинет, будто не узнает место, где находится, будто мебель и предметы интерьера, которые всегда были частью его повседневной жизни, внезапно перешли в чужую собственность. Теперь уже он мерит нервными шагами кабинет, касается мраморной панели-барельефа, изображающего эпизод из жизни Джованни Батисты, работы великого скульптора XV века Антонелло Гаджини. Винченцо помнит, что был ребенком, когда отец его приобрел. Он казался ему огромным и очень тяжелым. Рядом висит рисунок мастерской школы Рафаэля. Стол, кожаные кресла, персидский ковер… и за пределами комнаты, в этом доме и в его жизни – расписные итальянские вазы, богемский хрусталь, немецкий фарфор, английская обувь, одежда от первоклассных портных… Невозможно помыслить, чтобы ничто из этого больше не принадлежало ему. Какая жизнь его теперь ждет?

– Прости, – раздается у него за спиной голос Иньяцио, заставляет обернуться.

Винченцо поворачивается, обнимает брата.

– Мы достойно выйдем из этого положения, Иньяцио. Вот увидишь…

Но тот качает головой, высвобождаясь из объятий.

– И ты… собираешься жениться… – бормочет он надломленным голосом.

При этой мысли морщина на лбу Винченцо разглаживается.

– Отложим все на следующий год. Аннина – умная девушка, поймет, – заверяет он.

– Подумай о том, что о нас будут говорить. Взять хотя бы Тину Уитакер с ее злым языком…

Винченцо взмахивает рукой, словно говоря: «Какое это имеет значение?»

– Мы придумаем, как выйти из этого положения, – повторяет он.

Все же Винченцо упрямо продолжает думать, что решение есть. Какое-никакое, но есть, потому что его не может не быть. Семья Флорио много сделала для Палермо и для Сицилии. Как можно об этом забыть?

Иньяцио неуверенно кивает и вздыхает. Но мысли его уже бегут дальше, ищут утешения – и находят: Вера, ее мягкая улыбка, ее спокойствие… По краю сознания проносится и другая мысль, разумная и вместе с тем безжалостная. Он тут же пытается отогнать ее, но напрасно. Потому что легкость, подаренная Верой, помогла ему не разувериться в будущем. Не потерять надежду.

Надежду, которая растет внутри Франки. Да, его жена снова беременна. Спустя пять лет после смерти Джакобины Франка ждет ребенка, и только Господь Бог знает, как он хочет, чтобы родился мальчик.

Потому что каждому человеку необходима вера в то, что его мир не исчезнет вместе с ним, что ему есть что подарить будущему. И Иньяцио хватается за это будущее, как утопающий за соломинку.

– Пойдем в «Роял синематограф»? Ох, знала бы ты, как разволновала меня вчера «Франческа да Римини»! А потом я рыдала от смеха, когда смотрела «Обезьяну-дантиста».

– Как скажешь, дорогая, – отвечает Франка. И обращается к шоферу: – На виа Канделаи, перекресток с виа Македа, пожалуйста.

«Изотта-Фраскини» мягко разворачивается, стараясь не попасть в яму на мостовой.

Новая, только что объявленная беременность породила во Франке странную неуверенность. И виной тому не страх за ребенка и не всегда плохое настроение Иньяцио, который сейчас в Риме по делам. И по другим причинам, думает она и сразу прогоняет из головы образ Веры Арривабене. Нет, душевная зыбкость связана с усталостью и беспокойством. Она хотела бы уехать, например, в Париж или в Альпы, но врач запретил поездки, и она живет то в Оливуцце, то на «Вилле Иджеа», приглашает к себе в гости подруг поиграть в карты, много читает – только что дочитала трагедию обожаемого ею д’Аннунцио «Корабль», показавшуюся, однако, скучноватой, – и часто ходит в синематограф в компании со Стефаниной Пайно, чья болтовня занимает ее, и с Маруццей, которую восхищают «сцены из жизни», может, потому что напоминают ей о путешествиях вместе с отцом и братом, когда она была еще молодой и состоятельной.

– Но синематограф «Театр Беллини» мне кажется красивее. И элегантнее, – говорит Франка с необычной для нее радостной ноткой в голосе.

Стефанина разводит руками.

– Простому народу не нужна элегантность. Ему подавай сказки, пусть даже с марионетками. – Она тихо смеется. – Признаюсь тебе, моя дорогая Франка: как-то раз в детстве я смотрела кукольный спектакль из окна своей комнаты, с кормилицей рядом, потому что родители не хотели, чтобы я стояла в толпе. И когда рассказчик заговорил, смешно меняя голоса, я пришла в восторг: мне стало страшно, я смеялась и плакала, даже когда кормилица закрывала мне уши, чтобы я не слышала бранных слов. И надо же, в синематографе я испытываю то же самое… освобождение!

– К тому же он всем дает возможность увидеть мир и узнать такие истории, которые даже в книгах не прочитаешь… – добавляет Маруцца воодушевленно.

– Вот именно. – Стефанина поправляет дневное голубое платье, откидывается на спинку сиденья и смотрит в окно. – Все меняется и ускоряется даже в таком ленивом городе, как Палермо. И я говорю не только о новых улицах, которые наконец пришли на смену портовым закоулкам с их лачугами, не об автомобилях и даже не о летающих машинах, которые так нравятся твоему деверю Винченцо! Я говорю о женщинах: скоро и мы, как парижанки, перестанем носить корсеты и, кто знает, будем организовывать собрания в Театре Политеама, как суфражистки в Лондоне. Ты же читала? В Альберт-холле собралось пятнадцать тысяч! Кажется, что женщины вдруг срочно захотели создать что-то новое, помчались навстречу будущему. И все-таки…

– Что? – спрашивает Франка, повернувшись к ней.

– Иногда я думаю, что эти изменения только поверхностные и что на деле мы, женщины, все равно смотрим назад, хватаемся за прошлое.

– Независимость всегда немного пугает, – замечает Маруцца. – Но прогресс уже не остановить.

– Но нельзя же вот так сразу отменить прошлое. Это и неправильно. Мне, например, кажется непристойным сидеть в синематографе рядом со своей прачкой или с извозчиком с площади. Мне кажется, это идет вразрез с… социальным устройством, вот.

Маруцца закатывает глаза.

Франка слушает, но молчит, проводит рукой по животу. Может, ее беспокоит еще и это: в каком мире будет жить ее ребенок? Какое место он займет в этом городе, который дрожит от нетерпения отправиться в будущее, при этом постоянно оглядываясь на прошлое?

От деревянной обшивки, до блеска натертой воском, исходит тонкий запах. Книжные стеллажи вдоль стен с томами в кожаных переплетах чередуются с картинами мрачных тонов. Блестящий мраморный пол искрится в лучах солнца. Наглого солнца, нетипичного для ноября даже здесь, в Риме. Можно сказать, издевательского.

Джузеппе Маркезано и Иньяцио Флорио сидят за огромным столом. Все в этой комнате, кажется, служит для того, чтобы вызывать в присутствующих чувство робости. Как и огромная, отделанная красным сафьяном двустворчатая дверь, закрывшаяся за их спиной.

Напротив них Бональдо Стрингер, генеральный директор Банка Италии, просматривает документы, которые ему представил Маркезано.

Иньяцио часто, взволнованно дышит, украдкой вытирает капельки пота, выступившие на висках.

– Вижу, вы стали более разумны, – произносит Стрингер.

Его лицо будто высечено из мрамора; широкие залысины, маленькие пронзительные глаза, энергичный и в то же время безучастный взгляд.

Иньяцио распрямляет спину.

– Каждый имеет право исправиться, – отвечает он с важным видом.

Маркезано не скрывает раздражения. Иньяцио Флорио умудряется дерзить, даже стоя на краю обрыва, думает он.

Рука Стрингера скользит по темному жилету, останавливается на золотой цепочке часов. Он смотрит на часы так, будто рассчитывает, сколько еще времени предоставить этим двум людям.

– Я обсудил вашу ситуацию с председателем совета директоров. Депутат Джолитти придерживается мнения, что дом Флорио необходимо спасти, и не потому, что он принадлежит вам, а ради того, чтобы обеспечить занятость и общественный порядок на Сицилии, которые и так довольно трудно контролировать.

Маркезано собирается было ответить, но Стрингер поднимает руку, останавливая его, потом берет из пепельницы потушенную сигару, снова раскуривает ее и только потом обращает взгляд на Иньяцио.

– Таким образом, вы готовы доверить управление вашей собственностью стороннему управляющему? А ваш брат? Что он об этом думает? Все-таки он владелец одной трети вашего имущества…

– Мой брат полностью мне доверяет…

Стрингер смотрит на него скептически.

– Значит, не составит сложности получить и его подпись под этими бумагами.

– У вас она будет, – вмешивается Маркезано. – Синьоры Флорио обязуются доверить все свои предприятия внешнему управляющему на срок в десять лет, получив в обмен чек на собственное содержание.

Бональдо Стрингер поднимает брови.

– Этого чека должно хватить и на содержание дармоедов, окружающих синьора Флорио? Хотелось бы понять, о какой цифре идет речь?

– Дармоеды? Это добрые друзья, которым мы оказываем помощь и поддержку, – не сдержавшись, парирует Иньяцио. – Моей семье присуще чувство собственного достоинства, синьор Стрингер. Согласен, мы сделали… я сделал много ошибок в управлении семейным наследием. Я признаю это. Но я ношу известное, уважаемое имя и никому не позволю унижать меня, и…

Маркезано накрывает его руку своей и сжимает ее. Молчите, ради бога, будто говорит его взгляд.

– Как я уже сказал синьору Флорио, ему придется многим поступиться, но нет ничего такого, с чем бы он не согласился. Его личные и семейные расходы должны быть тщательно продуманы… Разумеется, они не могут жить, как обычные люди.

Стрингер откидывается на спинку кресла, внимательно смотрит на обоих, крутя сигару в пальцах.

– Акций Итальянской судоходной компании «Генеральное пароходство», которые вы отдадите указанным компаниям, недостаточно, чтобы покрыть ваши долги. Вам необходимо около двадцати миллионов лир…[30]

Иньяцио вздрагивает. При взгляде на сумму у него перехватывает дыхание, в легких не остается воздуха.

– Мне удалось добиться отсрочки по акциям Итальянского винного анонимного общества, которые вы отдали под залог и должны выкупить в декабре, – продолжает Стрингер, водя пальцем по отчету. – Однако скоро истекают сроки других платежей.

– Но концессии…

– Я бы на них не особо полагался, синьор Флорио. «Итальянский Ллойд» уже движется в этом направлении. Лучше подумайте о том, чтобы отдать им часть судов «Генерального пароходства». Вот что действительно могло бы облегчить ваше положение.

Значит, я был прав, думает Иньяцио, опустив затуманенный взгляд на персидский ковер. Проклятый Пьяджо! Видимо, отобрать у нас, у Флорио, все, что мы построили, стало целью его жизни.

Однако слова Стрингера проистекают из разговора, который состоялся у него с Джолитти. Министерство транспорта пытается повлиять на продление морских концессий. По мнению председателя правительства, следует пересмотреть сам принцип, чтобы другие предприятия, лигурийские или тосканские, к примеру, могли предлагать свои услуги по более выгодным ценам. Для Джолитти это не вопрос Севера и Юга: дело в том, что государство не хочет больше поддерживать предприятия-монополистов, которые фактически контролируют весь рынок. И Стрингер знает, что аукцион на право оказывать транспортные услуги уже состоялся, даже если по разным причинам ни одно предприятие в нем не участвовало. Стрингер знает и молчит, потому что, в отличие от Иньяцио Флорио, понимает, когда и о чем уместно говорить.

Стрингер знает свою силу и понимает, к кому должен быть лоялен.

С одной стороны, спасти дом Флорио означает помочь экономике целого острова, но с другой – правительство с чрезвычайной ясностью дало ему понять, в чем оно заинтересовано. И два этих соображения необязательно должны совпадать.

Иньяцио обмирает. Затянувшееся молчание может прервать только Маркезано. Он встает, смотрит на Стрингера и произносит:

– Спасибо, синьор директор. Мы дадим вам знать о нашем решении.

– Донна Франка, вот вы где! Я вас повсюду искала, пока Нино не подсказал мне, что вы в саду. На улице так холодно!

Маруцца, обычно такая спокойная, встревожена. Укрывает ее своей шалью, греет ей руки. С тех пор как Франка вернулась из Мессины, она не разговаривает, мало и плохо спит и почти не ест. Теперь она здесь, замерла на каменной скамье перед вольером, в одном шерстяном жакете поверх темно-серого бархатного платья.

– Пойдемте в дом, прошу вас. Я попросила монсу приготовить к чаю лимонный торт, который вы любите. Пойдемте в дом, скоро начнется дождь.

В ответ Франка поднимает голову и смотрит на Маруццу со странной улыбкой.

– Они были там. Я их видела… – бормочет она. – Только я могу их видеть, но они были там…

– Кто, донна Франка? Вы о ком? – Голос Маруццы от волнения делается тоньше. – Вставайте, пойдемте погреемся у камина. Вам нужен отдых и тепло. Нино разжег большой в красном зале.

Но Франка не двигается. Продолжает смотреть прямо перед собой и теребить пальцами темную шаль, которую Маруцца на нее накинула.

Она не хочет, чтобы картина в ее голове исчезла.

Пляж в Мессине.

На рассвете 28 декабря 1908 года земля задрожала между Сицилией и Калабрией. Это случалось в прошлом и будет случаться в будущем. Та земля всегда была зоной землетрясений, морских водоворотов, сильных течений, Флорио об этом хорошо было известно, даже если прошло более века с тех пор, как братья Паоло и Иньяцио Флорио, как раз после землетрясения, уехали из Баньяра-Калабры искать счастье в Палермо.

Но это землетрясение было не «обычным» землетрясением. То была рука Господа, обрушившаяся на людей и дома, чтобы уничтожить их. Земля раскололась надвое, разломилась, как хлебная корка. И оставила после себя только крошки.

Реджо-Калабрия была разрушена, многие города, в том числе Баньяра, превратились в груды камней, от Мессины за неполные две минуты остались пыль и камни. После чего землетрясение, завладев морем, вздыбило его, и высоченные волны накрыли то, что осталось от города, и тех, кто оказался на улице. Начались пожары и взрывы из-за утечки газа. Под конец пошел дождь, который, замесив пыль, всё вымарал, вместо того чтобы очистить, ослепил выживших, ошалело бродивших среди руин. Газетные страницы наполнились подробностями, одна страшнее другой: воронки с торчащими руками или ногами; стоны, сначала громкие, душераздирающие, затем все более тихие, слабые; жители или бежали в деревни, или, окаменев, не двигались с места и без остановки кричали; говорят, видели людей, которые лихорадочно рылись среди кирпичей, балок и мертвых тел, чтобы хоть что-нибудь украсть, – вечная история про шакалов, копающихся в чужом горе.

В следующие дни информации стало больше, к тревоге и панике добавилась нужда в срочной помощи, которая могла прийти только с моря, потому что дороги были разрушены.

Об этом лично объявил король, прибывший в Мессину вместе с королевой Еленой 30 декабря на борту корабля «Виктор Эммануил». В телеграмме, адресованной Джолитти, он написал: «Здесь смерть, огонь и кровь. Пришлите корабли, много кораблей». Потом пришла весть, что Николетта Таска ди Куто, сестра Джулии Тригоны, осталась под завалами с мужем Франческо Чанчафарой. К счастью, их шестнадцатилетнему сыну Филиппо удалось выжить.

И тогда Франке стало мало газет, и она забросала Иньяцио вопросами. Хотела знать, что сделал крейсер морского королевства «Пьемонте», который находился в порту Мессины в момент трагедии и первый принял участие в спасении людей? Какую помощь оказали английские торговые корабли, но главное, чем занималось «Генеральное пароходство»? И он ответил, что они везли еду и помощь, что уже четыре корабля Итальянской судоходной компании стоят наготове для вывоза потерпевших, что из Генуи приходят «Ломбардия» и «Дука ди Дженова» с продовольствием для приблизительно двух тысяч человек, которого хватит на месяц, и что «Сингапур» и «Кампания» пришвартовались в Неаполе с почти тремя тысячами беженцев на борту.

Но ей этого было недостаточно.

Когда Иньяцио сообщил, что собирается ехать в Мессину, Франка захотела поехать с ним. Получив отказ, она продолжала умолять и упрашивать. Джованна и Маруцца переубеждали ее, говорили, что это слишком опасно для беременной женщины, что существует угроза эпидемий и инфекций, что в Палермо в ней нуждались благотворительные комитеты помощи эвакуированным, что ей нельзя уставать, что испуг может плохо сказаться на ребенке… Безрезультатно. Утром в день отъезда Франка в пальто для путешествий и с чемоданом загородила входную дверь и тоном, не допускающим возражений, произнесла:

– Мне тоже надо туда.

Они поднялись на корабль и позже, пересев в шлюпку, высадились в Мессине. Пока Иньяцио организовывал выгрузку еды и лекарств и в составе бригад участвовал в спасении людей, Франка ходила от палатки к палатке, предлагая людям свою помощь.

И тогда она их увидела.

Детей, много детей. Измазанные в грязи и крови, они просили кусок хлеба или копались в мусоре и обломках, ища признаки жизни там, где теперь обитали лишь прах и смерть. Неподвижные землисто-серые новорожденные, которых матери продолжали прижимать к груди. Голые малыши, едва стоявшие на ногах, отчаянно звали маму среди развалин. На нее смотрели дети, живые, но с безжизненными глазами.

Сравнение их с собственными детьми повергло ее в шок. В каждом взгляде она узнавала взгляд Джовануццы в каждом нетвердом шаге видела Беби-Боя, все новорожденные казались ей Джакобиной… Она даже пошла за девочкой с длинными черными волосами и в белой ночной сорочке, похожей на старшую ее дочь, окликнула по имени, но та оглянулась и направилась к матери, женщине, которая сидела неподалеку с заснувшим мальчуганом на коленях.

На какое-то мгновение она позавидовала этой несчастной бедной женщине, которая все потеряла, но у которой оставались ее дети.

С того момента она больше ни о чем другом не могла думать.

– Кроме меня, их никто не видел, они были там… – повторяет она и протягивает руку, будто хочет дотянуться и погладить личико Джовануццы или взъерошить кудряшки Беби-Боя.

Маруцца подсаживается к ней, обнимает рукой за плечи, прислоняется лбом к ее руке.

– Отпустите их, донна Франка, – говорит она ей. – Они всегда будут с вами, только не на этой земле. И как бы ни было больно, вы должны заботиться о тех, кто еще на этой земле остался. Иджеа и … вот этот человечек, – заканчивает она, кладя руку ей на живот.

Франка плачет. Оплакивает сирот, которым она не может помочь. Конечно, они приютили человек пятьдесят эвакуированных, в основном детей, на своей фарфоровой фабрике, где временно разместился госпиталь. За тремя детками они с Джованной присматривали лично, но один из них умер от ран, другого нашел и забрал дедушка, а третий так привязался к Джованне, что не отходит от нее ни на шаг.

Но ей не нужны чужие дети, она хочет своих, только своих.

А их у нее больше нет. Одни тени бродят по Оливуцце, маленькие ангелочки, которым не суждено больше вырасти. Иногда она слышит топот их ножек, удаляющийся вверх по лестнице, в другой раз, сквозь полудрему, будто чувствует, что ее гладит ручонка или целуют маленькие губки. Тогда она резко просыпается, от страха, ищет в темноте следы их присутствия, их запах, смех… но никого нет.

И все же Маруцца права, как права была та жена рыбака, пять лет назад на Фавиньяне… У нее есть Иджеа и есть ребенок, который появится совсем скоро. Мальчик? Она надеется, но почти не верит. В ее жизни надежда часто становилась ядом.

Франка вытирает слезы, встает с помощью Маруццы, не отрывая взгляда от вольера. В этом доме, в парке, слишком много следов прошлого, много воспоминаний.

– Вернемся на «Виллу Иджеа», Маруцца? – Не голос, а дуновение ветра.

– Хорошо, – отвечает Маруцца, обнимая ее за плечи. – Вернемся.

В марте 1909 года в кабинете Бональдо Стрингера собирается совет адвокатов и директоров банка, чтобы обсудить ситуацию дома Флорио.

Братья Флорио не присутствуют. Интересы коммерческого дома представляют адвокаты Оттавио Дзиино и Витторио Роланди Риччи вместе с Джузеппе Маркезано. Роланди Риччи взял на себя неприятную миссию описать ситуацию: время не терпит, говорит он. Да, больше, чем денег, не хватает времени, и скоро уже нечего будет спасать. К их настойчивым предложениям добавляется требование префекта де Сета, который просит директора Банка Италии ускорить решение дела.

Палермо снова охвачен волнениями.

Не только потому, что 12 марта на пьяцца Марина четырьмя выстрелами из револьвера был убит лейтенант Джузеппе «Джо» Петросино, прибывший в Палермо из Нью-Йорка для расследования связей между сицилийской мафией и американской «Черной рукой». И даже не потому, что угроза непродления концессий – и, как следствие, исключения Палермо из активной морской деятельности – вечным дамокловым мечом нависает над городом и 21 марта парализует работу фабрик и школ, магазинов и трамваев и одним только чудом не перерастает в мятеж.

Уже долгое время ходят упорные слухи, и народ хочет знать. Люди проходят мимо Оливуццы, прогуливаются в саду «Виллы Иджеа», вытягивают шеи, всматриваются, обращаются в слух. Пытаются уловить хотя бы малейшее движение за окнами, рассматривают машины, стоящие перед входом, или двуколки, которые все еще в ходу для послеобеденных прогулок, прислушаются к музыке, доносящейся из залов, вглядываются в приглашенных на вечера, на чай и задаются вопросом: неужели кризис настолько серьезный, как говорят?

Беспардонный и жадный Палермо ждет, что случится, злорадно ухмыляясь, потому что очень многие рады тому, что наконец для этого наглеца Иньяцио Флорио пробил час расплаты. Но в этой ухмылке скрывается и страх. Если Флорио пойдут ко дну, город утонет вместе с ними. Начиная с работы, заканчивая благотворительной деятельностью в театрах: слишком много поставлено на карту.

Из Рима приходят новости, от которых Иньяцио бросает в дрожь. После встречи с юристами дома Флорио Стрингер написал ему, что Дзиино, Роланди Риччи и Маркезано – с благословения Банка Италии – пытаются создать консорциум банков, чтобы он взял на себя долги и управление домом Флорио. Стрингер раздражен, но за своими словами следит. Он считает Иньяцио назойливым попрошайкой, бездарем, который может только ныть, что банки ему больше не доверяют.

С другой стороны, Иньяцио больше не к кому обратиться. Как-то в начале мая он пришел в Коммерческий банк поговорить об очередной отсрочке платежа, но управляющий не пожелал даже с ним встретиться, будучи, по словам секретаря, «очень занят».

– В таком случае я, конечно, не буду его беспокоить, – ответил он сухо, уходя под взглядами других банковских служащих.

Никогда еще его так не унижали.

Его, который мог бы купить весь банк. Его, который мог бы быть хозяином их жизни. Его, с таким позором выставленного за дверь.

По возвращении домой он не находит себе места. Хочет поговорить с кем-нибудь. Только не с другом, не с Ромуальдо, перед ним стыдно, но с кем-то, кто бы его понял. С братом? Нет, Винченцо уехал на машине с Анниной и Марией Кончеттой. Они запланировали свадьбу на лето и живут то на маленькой вилле в Оливуцце, которую Винченцо переделывает, чтобы у Аннины было «свое пространство», то в современном палаццо на виа Катания, улице, прилегающей к красивейшей виа Либерта, в центре одного из самых развивающихся районов города. В палаццо, за который они еще до конца не расплатились, господи боже мой! – думает Иньяцио с досадой.

Франки тоже нет. Она на «Вилле Иджеа» занимается организацией карточного вечера с музыкальным выступлением. Ей всегда нравились карты, и она хорошо играет, но последнее время жена ничем другим больше не занимается. Сначала Иньяцио был рад этому, ведь, вернувшись из Мессины, Франка неделями не хотела никого видеть и проводила целые дни, закрывшись у себя в комнате, в Оливуцце.

Однако потом оказалось, что такое времяпрепровождение слишком дорого им обходится, и он попросил Франку снизить ставки. Но она как будто не слышала его просьб.

По правде говоря, отношения между ними снова разладились.

Беременность Франки, которая сблизила их, возродив призрачную надежду, разрешилась 20 апреля 1909 года.

Девочка.

Они назвали ее Джулией, как любимую сестру Иньяцио. У этой новорожденной крепкие легкие и боевая натура, теперь она заполняет своим присутствием комнаты детей, пустовавшие слишком долго. После того как она родилась, Иджеа – которой уже почти девять, – пристально посмотрев на нее, спросила у няни, умрет ли малышка, как другие дети.

Няня растерянно улыбнулась ей и ласково заверила, что нет, ее сестренка будет жить. Франка, к счастью, этого не слышала. Но Иньяцио слышал, и от этого простого вопроса у него сжалось и заболело сердце.

Из его пяти детей осталось только двое. Да и то девочки.

На рождение дочери Иньяцио подарил Франке платиновый браслет. Без сапфиров, их он дарил ей, когда родился Беби-Бой. И не важно, что он потратился на покупку: одним долгом больше, другим меньше. Он взял ее руки, поцеловал их. Полулежа на подушках, с опухшим, уставшим лицом, она посмотрела на него долгим взглядом.

– Мне жаль, – сказала она наконец вполголоса. Зеленые глаза – бездонные и смиренные.

Мне жаль, что это не мальчик. Что я слишком стара, чтобы родить тебе еще одного ребенка. Что, несмотря ни на что, я любила тебя, доверяла тебе и верила в наш брак. А сейчас все кончено, нет даже призрака той любви, что соединяла нас. Потому что я знаю, что у тебя другая. И это не мимолетное увлечение.

Вся обида, которая копилась в душе Франки, отразилась в ее взгляде, заставив его опустить глаза и кивнуть.

Потому что так оно и было, и есть. Вера. Она понимает его угнетенное состояние и знает, как его ободрить. Утешить, хотя бы самую малость.

Он представляет, как Вера идет ему навстречу и молча обнимает. Помогает ему снять пиджак, садится вместе с ним на диван в полулюксе римской гостиницы, где они встречаются, и кладет голову ему на плечо. Она не мучает его, а выслушивает. Не осуждает, а принимает.

Потому что если и правда, что Франка была его самой первой большой любовью, то правда и то, что она не была единственной. Любовь меняется, потому что меняются люди и меняется представление, как они хотели бы, чтоб их любили, размышляет он. Потому что сказки заканчиваются, и вместо них часто остается лишь желание близости, которая бы приободрила, избавила от страха проходящих лет и подарила иллюзию того, что ты не один.

Но Вера в Риме, она – далеко.

Иньяцио бродит по дому, и когда идет, слуги расступаются, потупив взгляд. Он спрашивает, где его мать, и кто-то говорит, что в зеленой гостиной. Джованна сидит в кресле, вышивка отложена в сторону, искривленные артрозом руки покоятся на переднике. Она дремлет.

Иньяцио подходит, целует ее в лоб, и Джованна просыпается.

– Сынок мой… Что сказали люди из банка? – спрашивает она.

Помедлив долю секунды, он отвечает:

– Все хорошо, maman, не волнуйтесь, – лжет он с болью в сердце.

Она улыбается и, вздохнув, снова закрывает глаза.

Иньяцио садится рядом, берет ее руку. Что он мог бы сказать этой несчастной женщине, которой пришлось отказаться от своего приданого, от земель в Терре-Россе, где она провела свою молодость?

Он смотрит на фотографию отца на столике рядом с креслом. И странно, но впервые не находит в его строгом взгляде обвинения в несостоятельности. Напротив, отец будто говорит ему: «Соберись, прояви решительность, вот что сейчас от тебя требуется».

Еще есть надежда, думает Иньяцио, направляясь к кабинету. И повторяет это себе, после того как заглядывает в комнату Иджеа, где она спокойно играет, пока кормилица качает крепко спящую Джулию.

У Флорио есть еще запас прочности и имя, вопреки тому, что думает Маркезано, черт подери! Расследование специалистов Банка Италии показало, что деньги есть, что у семьи еще остались доходные активы и что личные долги, шокирующие многих, не главная причина его трудностей.

Он входит в кабинет и с силой закрывает за собой дверь.

– Я не сдамся, – говорит он вслух. – Вы все увидите, с кем имеете дело.

Его страшно раздражают люди из Коммерческого банка и Банка Италии, которые мало того, что относятся к нему как к ничтожеству, так еще везде и всюду суют свой нос, шарят и расспрашивают обо всем. Иньяцио не замечает, что таким образом ведут себя не только они. Витторио Роланди Риччи, один из его адвокатов, жалуется Стрингеру в письме на то, что, несмотря на драматичную ситуацию, синьор Флорио продолжает запивать еду шампанским, бросаться деньгами на игровых столах и удовлетворять свои дорогостоящие прихоти.

Стрингер выходит из себя. Но в своей манере. Пишет Иньяцио резкое письмо, щедро пересыпанное словами осуждения, обвинения, порицания, презрения, недоверия. И из всего этого вытекает угроза бросить его на произвол судьбы.

Иньяцио дочитывает письмо, и внутри у него что-то обрывается. Не первый раз его унижают, не первый раз ему становится стыдно, но формальный, сухой тон письма Стрингера потрясает его до глубины души, к нему приходит новое, мучительное прозрение. Он должен ответить. Иньяцио закрывается на ключ в кабинете и пишет. Набрасывает черновик, внимательно подбирая слова: не хочет, чтобы генеральный директор Банка Италии понял, насколько он оскорблен, но и опасается довести его до крайнего раздражения. Пишет, перечитывает, правит, собирается с мыслями. Сообщает, что уволит лишнюю прислугу, уменьшит хозяйственные расходы и по максимуму сократит прочие траты. Пытается оправдаться, объясниться, но затем, сообразив, как несолидно выглядят эти извинения, решительно зачеркивает их. Наконец, впившись зубами в нижнюю губу, печатает на печатной машинке письмо и сжигает черновик.

Это все, что я могу сделать, говорит он себе, запечатывает письмо, откидывается на спинку кресла, протирает глаза. Как бы он хотел рюмку коньяка, своего коньяка…

В этот момент он слышит мотор «Изотты-Фраскини» и негромкое прощание шофера.

Франка вернулась домой.

Иньяцио вытаскивает из кармашка часы. С этим письмом он потерял счет времени.

Полтретьего.

– В такой час… – бормочет он.

И тут его обжигает мысль: сколько она проиграла сегодня ночью?

Он идет большими шагами через залы и подходит к Франке, когда она открывает дверь своей комнаты. У нее в руках золотая сумочка от «Картье» с бриллиантовой застежкой, одно из последних приобретений, и пачка долговых расписок.

При виде их Иньяцио начинает дрожать.

– Сколько ты проиграла? – шипит он.

Она поднимает руку, смотрит на листки, как будто они ей не принадлежат.

– Ну… не знаю. Я подписала, и все, обещала им заплатить завтра.

Обессиленный, Иньяцио хватается за голову.

– Им – кому? И сколько ты должна заплатить?

Кармела, задремавшая в кресле, вскакивает. Франка скидывает туфли, протягивает расписки Иньяцио и сухо бросает:

– На!

Подходит к горничной, которая, опустив от смущения глаза, тут же начинает расстегивать платье из фая с черными и серебряными пайетками.

Иньяцио пробегает глазами цифры и бледнеет.

Добравшись до последней пуговки, Кармела поднимает лицо и видит перед собой Иньяцио, закрывающего рот рукой, будто сдерживающего крик. Франка замечает смущение служанки.

– Можешь идти, дорогая. Завтра приведешь все в порядок, – говорит она ей.

Кармела выскальзывает из комнаты.

Франка, в нижнем платье, на несколько секунд задерживает удивленный взгляд на Иньяцио, садится на кровать.

– Ты понимаешь, сколько ты потратила? – говорит Иньяцио не своим голосом, резким и одновременно плаксивым. – Ты понимаешь, что, пока ты развлекалась, я сидел здесь один и писал письмо, в котором оправдывался перед этой сволочью Стрингером! Я унижался ради нашей семьи, а ты…

Франка снимает чулки. После родов она немного располнела, на ее лице начали проступать следы огорчений, праздных излишеств и бессонных ночей.

– Меня не интересует, чем ты занимаешься, когда ты один. Прибереги лучше свои признания для Веры, она их больше оценит.

– Ты никогда ничего не хотела знать обо мне и о том, как я себя чувствую! – кричит он и бросает на пол долговые расписки. – Тебя не волновали мои дела! И то, как я пережил смерть наших детей, что это значило для меня! А ты… ты никогда ни в чем не нуждалась: платья, драгоценности, путешествия… И такая неблагодарность! Ты, ты, ты… Только и есть что ты и твое горе. Мне пришлось заниматься всем, спасать то, что уцелело, пока тебе сочувствовал весь мир. Я тоже потерял троих детей, или ты забыла? У меня не осталось наследника, которому я могу передать дом Флорио… У меня отняли будущее, но тебя это никогда не заботило.

Иньяцио подходит к Франке, заглядывает ей в глаза.

– А теперь меня отстраняют от руководства домом Флорио, как идиота, неспособного управлять своей собственностью. Тебе известно, что дела идут плохо, но ты продолжаешь закрывать на это глаза, жить своей жизнью, безрассудно тратить деньги. И унижать меня! Да, потому что эти расписки я не могу оплатить ни завтра, ни бог знает когда. Но тебе плевать. Ты – эгоистка. Проклятая эгоистка, попавшая в наш дом благодаря лишь своему смазливому личику.

Франка смотрит на него равнодушно. Может, слишком много выпила, а может, просто устала. Она молча встает, надевает ночную сорочку, пеньюар, снова садится на кровать, проводит рукой по покрывалу.

– Как ты можешь обвинять меня в эгоизме после всего, что мне пришлось пережить из-за тебя за эти годы, – наконец отвечает она тихо. – Ты говоришь, я не поддерживала тебя в делах, но «Вилла Иджеа» известна на всю Европу только благодаря мне, тому, что я уже сделала и делаю каждый день для гостей. Нет, Иньяцио… – Франка наклоняется, подбирает расписки, комкает их. – Это ты жил в свое удовольствие, всегда и вопреки. Сколько ты спустил на своих любовниц не идет ни в какое сравнение с тем, сколько потратила я. Ты развлекался, не заботясь обо мне, о моих чувствах. Точно зная, что, когда очередная интрижка тебе наскучит, я буду здесь и приму тебя без лишних вопросов. Теперь все это в прошлом, дорогой мой Иньяцио. Каждый как может переносит страдания, и никто из нас не смеет упрекать другого в том, что он пытался выжить вопреки всему. – Легкая грусть смягчает гнев в ее голосе. – Хочешь знать правду? Было бы в тысячу раз лучше, если бы мы не встретились.

Иньяцио чувствует, как кровь отливает от его лица. Нервно сглатывает.

Долгую минуту они смотрят друг на друга.

После чего он выходит и в темноте идет в свою комнату.

– Какой же этот Флорио неблагодарный! Вы прочитали мое письмо, в котором я описываю нашу с ним встречу несколько дней назад? Он говорит, что, согласно договоренности, которой мы достигли с банками, он фактически отстранен от управлением домом Флорио. Пугает, что прервет переговоры и будет требовать мирового соглашения в Палермо, предложив кредиторам выплату долга в течение семи лет, под руководством управляющего, формально назначенного судом, но по его решению. Что он задумал? Кем он себя возомнил? – Витторио Роланди Риччи, вздохнув, замолкает.

В присутствии Бональдо Стрингера он не считает нужным сдерживаться. Они знакомы много лет и, хоть и с соблюдением всех формальностей, наладили тесное сотрудничество, пусть скупое на слова, но подкрепленное хорошим знанием механизмов экономики и власти.

Стрингер отвечает не сразу. Встает из-за стола, подходит к окну и отодвигает шторы, впуская бронзовый солнечный свет, который успеет повластвовать в комнате, прежде чем ею овладеет сумрак. Наблюдая из окна за вечерним дорожным движением на виа Национале, он произносит:

– Да, я прочитал ваше письмо. Вы были точны и честны, за что я вам признателен.

В противоположность Флорио и его письму, изобилующему добрыми намерениями, которые всего за несколько дней растаяли, как снег на солнце, думает он. Этот человек избалован привилегиями, которые имел и, как он полагает, до сих пор сохранил. Какое-то мгновение Стрингер колеблется, а не показать ли письмо Роланди Риччи. Нет, не имеет смысла, решает он. Некоторое оружие нужно использовать только в случае необходимости.

Светлые глаза Роланди Риччи пылают негодованием.

– Это безрассудство! Несмотря на все усилия, которые мы предприняли, и предложенный нами предварительный договор, ему приходит в голову отдать в аренду с правом выкупа Эгадские острова, его самый большой источник дохода! И что у него останется?

Стрингер возвращается за стол, садится, кивает.

– Да, Флорио или сумасшедший, или у него плохие советники, раз он принял такое решение. Подозреваю, что и то и другое. Мы со своей стороны делаем все возможное, но нельзя спасти того, кто этому сопротивляется.

– Дело в том, что в действительности он не понимает, что произойдет, если он откажется подписать наш договор. Не понимает, что судебные соглашения в конце концов превращаются именно в то, против чего они направлены…

– То есть в банкротство, – подытоживает Стрингер, проводя пальцем по линии усов. – Прощай, достойное имя и почет!

– Фактически он своими руками открывает дверь спекулянтам, – добавляет Роланди Риччи, скрещивая руки на круглом животе.

– А может, уже открыл, – бурчит Стрингер.

Роланди Риччи смотрит на него вопросительно, так как хорошо знает, что генеральный директор Банка Италии никогда ничего не говорит просто так.

– Думаю, Флорио движутся именно в этом направлении. Вы заметили отсутствие Маркезано на последних встречах, верно? Иньяцио Флорио, как правильно вы его охарактеризовали, человек настроения. Предлагаемые им решения подтверждают слухи, которые до меня дошли. Он ищет союзников на стороне. – Стрингер подается вперед. – Мы работаем добросовестно, и правительство попросило нас помочь дому Флорио прежде всего для того, чтобы на Сицилии не начались общественные беспорядки. Но если Флорио не присоединятся к консорциуму или будут слушать плохих консультантов, у нас не останется причин препятствовать кредиторам разорвать на куски их собственность. Дом Флорио прогорит, и другие предприниматели займут освободившееся место. Понимаете меня?

Пауза. Долгое молчание, прерываемое шумом улицы и тяжелым дыханием Роланди Риччи, который в конце концов шепотом отвечает:

– Да, прекрасно вас понимаю.

В конце мая 1909 года адвокат Оттавио Дзиино, с каменным лицом и испуганным взглядом, сообщает бесстрастному Стрингеру, что Флорио выходят из консорциума.

– Они не могут принять предложенные им условия и будут действовать другим путем, – ровным тоном заключает он.

Покачав головой, Бональдо Стрингер переводит взгляд на Дзиино и с явным равнодушием говорит:

– Прошу вас передать вашему нанимателю, что его решение безрассудно и он будет сожалеть о последствиях. Злоупотребив доверием моим и кредиторов, он поступил глупо и подло, и такое поведение приведет его к краху.

Дзиино не может скрыть дрожи в руках, но взгляда не отводит.

Стрингер встает, поправляет галстук.

– С этого момента Иньяцио Флорио больше не имеет ко мне никакого отношения. Кредиторы поделят между собой имущество дома Флорио так, как посчитают нужным. Я и пальцем не пошевелю.

Весть разлетелась по Палермо со скоростью ветра. Разносится по отделениям Банка Сицилии и Банка Италии, посеяв тревогу. В салонах только и обсуждают, что выход из консорциума и Веру Арривабене: это она, говорят «самые осведомленные», посоветовала ему так поступить. Она, а не жена, потому что Иньяцио, поясняют те же, не посвящает донну Франку в свои дела. Кто-то утверждает, добыв сведения из самых достоверных источников, что советники Иньяцио уже заключили соглашения с несколькими промышленниками… Дом Флорио – корабль, идущий ко дну, выносят вердикт другие. Известно, куда деваются обломки кораблекрушения.

Весть распространяется по улицам, фабрикам и доходит до порта. Тут же поднимаются бурные разговоры, вызывающие неуверенность и сумятицу. Коммерческие договора и переход права собственности мало интересуют рабочих, моряков и бедных, выживающих за счет благотворительности. Они предчувствуют, что их ждет, и угроза, как никогда, серьезная: если деньги у Флорио заканчиваются, начинается их обнищание.

Когда Иньяцио сообщил о своем плане семье, Винченцо лишь пожал плечами, как бы говоря: «Решай сам», и убежал к Аннине дальше хлопотать насчет свадьбы, которая должна состояться через несколько месяцев. Джованна с бледным, страдальческим видом перекрестилась, пробормотала молитву, взяла Иджеа за руку и ушла.

Франка, сидя в глубоком кресле и положив руки на колени, выслушала его хладнокровно.

– Ты думаешь, мы выпутаемся из этих неприятностей? – спросила она наконец, закурив сигарету.

Он пожал плечами и еле слышно пробормотал что-то вроде «надеюсь».

Франка плохо расслышала, но отреагировала на его слова, сделав то, чего не делала уже давно: подошла и обняла. Выразив свои чувства именно так, как требовала душа Иньяцио в тот момент. И что-то внутри него надломилось, обнаружив следы все еще живой любви, погребенной под взаимными претензиями и ссорами.

Он высвободился из объятия Франки, взял ее за руку.

– Почему? – спросил он, глядя в ее зеленые глаза.

– Потому что, – ответила она, выдержав его взгляд.

И впервые за долгое время они почувствовали прилив нежности друг к другу.

Слишком о многом хотел спросить ее Иньяцио. Правда ли, что их брак расстроился исключительно из-за его неверности, или она тоже ощущает свою долю вины? Она действительно никогда не изменяла ему или все-таки уступила чьим-то ухаживаниям, как болтают вокруг? Почему смерть детей, вместо того чтобы сблизить, все больше отдаляла их друг от друга?

Но он стоял как вкопанный и молчал, пока она собиралась на свой очередной вечер на «Вилле Иджеа». Еще одна причина для огорчения. Последнее время игровые залы виллы посещают неприличные люди: мошенники и профессиональные шулеры, ростовщики и проститутки, которые используют в своих целях скучающих и легковерных буржуа-толстосумов. Но которые, как бы то ни было, приносят деньги в кассу, в чем Флорио отчаянно нуждаются.

Услышав стук закрывающейся за Франкой входной двери, Иньяцио закрыл лицо руками.

Еще одна возможность поговорить и объясниться упущена.

Соглашение, которое должно спасти дом Флорио, подписано 18 июня 1909 года. Некий Винченцо Пульизи, крестный отец сделки, свел Флорио с владельцами пьемонтской компании «Братья Педемонте-Луиджи Лаваджетто и К.» и с генуэзскими производителями консервов Пароди. Им он на пять лет предоставил в пользование производство тоннары на Фавиньяне и Формике и отдал в залог с правом выкупа весь архипелаг Эгадских островов, назначив большие взносы.

Какой идиот, думает Бональдо Стрингер, сидя в своем римском кабинете и читая секретные отчеты, которые ему присылают из региональных отделений. И продолжает мысль, закуривая сигару: Он не просто плохо кончит. Он разорится в пух и прах.

Роланди Риччи входит в кабинет именно в тот момент, когда Стрингер закрывает папку. Садится, не ожидая приглашения.

– Значит, Коммерческий банк выиграл.

Стрингер сидит еще минуту за столом, затем встает и кладет документы в шкаф.

– Да, Флорио не знает, что Лаваджетто и Пароди подписали переуступку прав в пользу Коммерческого банка, поэтому, если однажды у них возникнут сложности, они уступят ему свои активы, и Флорио придется иметь дело напрямую с Коммерческим банком…

– …который затем, не моргнув глазом, выкупит Эгадские острова, лишив Флорио собственности, – заканчивает Роланди Риччи.

Стрингер презрительно смеется.

– Коммерческий банк ссужает деньги Лаваджетто и Пароди, те, в свою очередь, отдают их Флорио, которые именно этими деньгами оплачивают задолженность перед Коммерческим банком… Одним словом, классическая игра по круговой системе. Нам же достались два должника гораздо надежнее, чем Иньяцио Флорио. Как подумаю, сколько всего этот человек выбросил на ветер… Сложно представить себе более очевидный пример доходящей до идиотизма некомпетентности в финансовых вопросах. Он не выкупил акции Итальянского винного анонимного общества, значит, остался без винодельни. И практически потерял «Генеральное пароходство»: у него нет больше ни судоверфи, ни дока… Его ждет катастрофа. Это лишь вопрос времени.

– Не могу поверить! Нас и правда мало…

– Да, дорогая. Скажем прямо, экономичный прием, не то что несколько лет назад. Помните, в конце каждого бала нам всем дарили золотую или серебряную безделушку?

– Да уж, более того, говорят, они уволили несколько слуг, и Иньяцио отказался от своего английского портного…

– Зато она ни от чего не отказывается. Видели, какое на ней платье?

– Французское или английское? Я о платье… Все-таки после рождения последнего ребенка она изрядно располнела…

– Разумеется, в таком корсаже, украшенном платиной с бриллиантами, и с жемчугами на шее она может надевать все что угодно, но все-таки…

Франка не обращает внимания на злорадные замечания, преследующие ее как осиный рой. Пусть говорят, что хотят, дармоеды, думает она. Ее уже давно ничего не волнует. В зеленом, под цвет глаз, шелковом платье с кружевами она лавирует между столами, в центре которых стоят многоярусные вазочки с белыми цветами и атласными лентами; следит, чтобы ни один из гостей не был обойден вниманием. Ее улыбка – ее броня.

Небольшой оркестр заиграл вальс, и Винченцо с Анниной закружились в своем первом танце в качестве мужа и жены. 10 июля 1909 года немного счастья, кажется, вернулось в Оливуццу.

Аннина – настоящая красавица в этом платье, подчеркивающем ее талию, с фатой, закрепленной на голове венком из ландышей. Винченцо тоже красавец, но главное, его взгляд – взгляд влюбленного мужчины. Он прижимает к себе невесту, кружит ее в вихре вальса, смеется и останавливается. Они целуются без стеснения, словно, кроме них, никого не существует в целом мире.

Франка знает, что такое настоящее счастье. Даже если его больше нет в ее жизни, она все еще ощущает благоухание любви: сильный, нежный аромат, как у тех ландышей, что украшают фату Аннины.

Она соскучилась по счастью.

Любуется их танцем и молится, чтобы их чувства не угасли, как произошло у них с Иньяцио. Молится о том, чтобы Винченцо не заставлял Аннину страдать. В нем живет дух Флорио: он предприимчивый, решительный и нацелен на будущее, при том что всегда жил под защитой брата, который финансировал каждое его предприятие. Аннине всего двадцать четыре года, она красивая, уверенная в себе девушка. Но и она выпорхнула из золотой клетки. Смогут ли они вместе найти силы пережить тяжелые времена, которые неизбежно настанут?

Франка вздыхает и ищет глазами мужа. Хмурый, он стоит в углу, недалеко от дивана, где сидят Джованна с Маруццей.

Как обычно, Иньяцио ничего не рассказывает ей о том, как идут дела. Он настойчиво просит ее не устраивать слишком дорогие вечера с карточной игрой в баккара и рулеткой, призывает экономить, ограничить расходы на одежду, прекрасно зная, что она не может, когда на нее смотрит весь мир, не обновлять гардероб каждый год, не проводить время на Лазурном Берегу или в Австрийских Альпах. Но уже и Франка хорошо понимает, какая серьезная угроза нависла над домом Флорио. Она открыто говорила об этом с Джулией Тригоной всего несколько недель назад, признавшись, что да, слухи об их затруднениях более чем небезосновательные.

Подруга в слезах обняла ее, но не удержалась и призналась, что на самом деле весь город уже давно знает об этом. В первых числах июня ее муж Ромуальдо занял должность градоначальника Палермо, и она слышала, с какой тревогой рассказывал он о забастовках рабочих и служащих не только «Генерального пароходства», но и фарфоровой фабрики, о кровавых стычках рабочих с карабинерами, о магазинах на виа Македа, закиданных камнями, о разгромленном кафе на пьяцца Регальмичи, о побитых прохожих и баррикадах перед церковью Крочифери… Люди не хотели и не могли смириться с тем, что морские концессии так и не были продлены, потому что их уже прибрал к рукам Эразмо Пьяджо, как говорили, со своим «Итальянским Ллойдом». И он не собирался вовлекать в работу Палермо и его жителей.

Слова Джулии были подкреплены пылающей хроникой газеты «Л’Ора», которую Маруцца читала ей вслух и которая усилила беспокойство Франки. Она содрогнулась от мысли, что все эти ужасные беспорядки происходят где-то совсем рядом с Оливуццей и «Виллой Иджеа». Именно из-за беспорядков свадьба Аннины и Винченцо была отложена на несколько дней и на прием были приглашены только близкие. Пышное торжество могло разбередить души рабочих… не говоря уже о том, что слишком осложнило бы их собственное финансовое положение.

Мария Кончетта, сестра Аннины, догоняет ее, берет под руку.

– Они такая красивая пара, правда?

– Да. Красивая и счастливая. Желаю им как можно дольше оставаться такими.

Мимо них проходит мужчина с треугольным лицом и тонкими усиками. В запыленном плаще, на плече он держит треногу с приделанной к ней большой коробкой, с виду непрочной, но тяжелой. Он улыбается Франке, кивает в знак приветствия.

Мария Кончетта вопрошающе смотрит на подругу.

– Это синьор Раффаэлло Лукарелли, друг Винченцо, – объясняет Франка с улыбкой. – Он сделал… как он сказал? Ах да, «чудесный фильм из жизни», то есть синематографическую хронику свадьбы. Говорит, что хочет показать его в своем кинотеатре «Эдисон».

– Значит, весь Палермо сможет побывать на свадьбе? Это же потрясающе! – восклицает она на французском.

– Сначала Палермо, а потом, может, и вся Италия… Ты же знаешь, Винченцо такой. Не может устоять ни перед чем новым и хочет продемонстрировать всему миру, что он всегда на шаг впереди всех остальных. И неважно, что подумают о нем эти остальные.

Мария Кончетта подвигается ближе к Франке, стискивает ее руку в длинной обтягивающей перчатке серо-серебристого цвета.

– Как Иньяцио… – шепчет она.

Тактичный намек, сделанный без злого умысла. Франка кивает, стараясь скрыть обиду, которая отразилась у нее в глазах при мысли о Вере Арривабене. Несколько дней назад она пришла к Иньяцио в кабинет поговорить с ним. Его не было, и она случайно наткнулась на ее письма в серебряной папке на столе. Одно из них лежало открытое, рядом с ответом Иньяцио, уже запечатанным в конверт и готовым к отправке. Она прочитала его. Это были слова влюбленной женщины, полные понимания, участия, радости. Всего того, что они с Иньяцио потеряли.

Почувствовав себя воровкой, она положила письмо на место и тихонечко вышла.

Неужели, в самом деле, Иньяцио отвечает тем же на любовь этой женщины? – подумала она, закрывая дверь.

– Он так устроен. Но потом все равно всегда возвращается ко мне, – отвечает она Марии Кончетте, силясь улыбнуться.

Сколько раз она говорила себе – и ей говорили – эту фразу за шестнадцать лет брака? Он всегда должен возвращаться к тебе, сказала ей Джованна много лет назад. Если хочешь удержать его, он должен знать, что ты его всегда простишь. Закрой глаза, заткни уши и молчи, когда он вернется. Именно так она себя и вела. Страдала, ждала и молча прощала. А потом научилась не страдать, не ждать и прощать без труда. Принимать его и себя такими, какие они есть.

Теперь же ей хочется знать, как он ведет себя с Верой. И не ждет ли и ее в будущем одиночество. Одиночество, когда даже тонкая нить боли, связывающая ее с Иньяцио, будет порвана. Одиночество, в котором можно выжить, только если согласиться жить в компании приз-раков.

– Что вы будете делать, после того как молодожены уедут в свадебное путешествие? – спрашивает Мария Кончетта. – Маруцца обмолвилась, что вы собираетесь уехать на несколько дней?

Франка кивает, копается в сумочке, достает мундштук и жестом просит подругу выйти с ней в сад.

– Да. Иньяцио хочет поехать на Лазурный Берег. Ему нужно немного покоя. – Она закуривает сигарету. – Мы все пережили такие ужасные дни, и боюсь, будут еще другие. С нами поедут и Иджеа с Джулией, и свекровь.

Мария Кончетта убирает волосы со лба, оглядывается. Из буфета, где толпятся гости, раздается взрыв смеха и аплодисменты. Винченцо, видимо, сказал что-то смешное.

– Моя мать волнуется, – говорит Мария. – И не только из-за беспорядков в городе… Да ты сама прекрасно знаешь про слухи о положении дома Флорио, и ей не хотелось бы, чтобы сплетни коснулись и Аннины. Она девушка здравомыслящая, выросла в спокойной обстановке, и мать не хочет, чтобы у нее возникли сложности.

– Она права, – сухо ответила Франка. – К тому же достаточно того, чтобы кто-то обронил одно слово здесь, другое там – и вот уже небольшая проблема превращается в стихийное бедствие.

Мария Кончетта встает против нее, смотрит ей в глаза. Они давние подруги и могут быть откровенными друг с другом.

– Знаешь, что ответила на эти слухи моя сестра? – спрашивает она мягко.

– Что?

– Сказала, что, даже если Флорио снова вернутся в дом на виа Матерассаи как бедные продавцы пряностей, ей не важно, она любит Винченцо и хочет быть с ним, несмотря ни на что.

Франка растрогана. Она уже почти забыла, что существует такое сильное, такое чистое чувство. И с той же мыслью Мария Кончетта в душевном порыве берет ее руки в свои и произносит дрожащим голосом:

– Присмотри за ней, Франка, прошу тебя. Она такая молодая и так торопится броситься с головой в омут жизни… Она не знает и не может знать, как тяжело быть женой и матерью. Ей нужна подруга, которая будет рядом и возьмет ее под свою защиту.

Франка обнимает Марию Кончетту, испытывая волнение, сдавливающее горло.

– Она будет мне как сестра. Обещаю тебе, я буду заботиться о ней. Она теперь одна из Флорио. А для нас, Флорио, нет ничего важнее семьи.

– Дон Иньяцио, а эти куда поставить?

Иньяцио поворачивается, смотрит на грузчиков, которые разгружают ящики и мебель, привезенные из конторы Итальянской судоходной компании. Палаццо на пьяцца Марина теперь не в его собственности. Он не сможет больше любоваться ни оживленной виа Кассаро, ни каменной плиткой площади, ни сверкающими вагонами трамваев. И, быть может, больше никогда не услышит скрипов и не увидит, как расходятся трещины в стенах.

Немного времени потребовалось Луиджи Луццатти, новому премьер-министру, но старой лисе в политических и финансовых вопросах, чтобы уладить дела. В июне 1910 года он поручил только что созданному предприятию в Риме, Национальному обществу морских услуг, исполнение правительственных заказов. И это общество выкупило большинство кораблей Флорио. Еще какое-то время Иньяцио оставался на посту заместителя председателя совета директоров «Генерального пароходства» и вместе с Винченцо присутствовал на судьбоносном собрании 25 апреля 1911 года в Риме, когда было решено, что головное отделение компании разместится в Генуе.

Но это ничего не меняло: Флорио больше не имели отношения к Итальянской судоходной компании «Генеральное пароходство».

Вместе с Винченцо Иньяцио открыл Общество защиты морского права. Небольшое дело, но для него это шанс оставаться в той области, в которой – приходилось это признать – он теперь мало что значил или даже совсем ничего. Иньяцио арендовал кабинет на виа Рома. Более светлый и современный, с чудесным видом на новые здания, которые частично потеснили исторический центр города, все еще одержимого манией переустройства.

Иньяцио кивком просит рабочих подняться за ним по лестнице, указывает на две просторные смежные комнаты.

– Сюда низкую мебель, картины и рабочий стол моего отца. В ту комнату – книжные и сейфовые шкафы.

– Все-таки ты его забрал…

От голоса Винченцо Иньяцио вздрогивает. В соломенной шляпе и льняном костюме, брат подходит к нему и указывает кончиком трости на тяжелый стол из красного дерева, который несут грузчики.

– Не мог же я его там оставить, – бурчит Иньяцио.

– Я не питаю особой любви к этой рухляди и семейным традициям, но, если вдуматься, ты прав. – Винченцо косится на брата. – Не расстраивайся. Подумай лучше, что у нас будет меньше забот, и мы снова поднимемся благодаря договору о тоннаре.

– Надеюсь, – отвечает Иньяцио.

Винченцо не поймет, Иньяцио его знает. Он весь в будущем и никогда не ощущал связи с прошлым. Скорее всего, он даже не подумал бы, что оставить стол отца и деда чужому человеку значило бы оскорбить имя Флорио. И, вероятно, он с трудом представляет себе последствия разрыва их отношений с «Генеральным пароходством». Со временем Иньяцио придется попрощаться с литейным заводом «Оретеа», который дед Винченцо создал наперекор общему мнению и в котором были отлиты из чугуна несколько красивейших статуй, украшающих Палермо. И ему придется продать док: несколько палермских депутатов предпринимают шаги, чтобы заключить договор с Аттилио Одеро, владельцем судостроительной верфи. Кажется, договор предусматривает, что рабочие будут переведены на другие работы, а это значит, что не должно быть много увольнений, но в это никто не верит: у Одеро полно своих интересов и представительства новой компании располагаются в Риме, Генуе, Триесте. Повсюду, только не в Палермо. Всё прибрали к рукам люди с Севера, в основном лигурийцы. Да, Иньяцио знает, чем все закончится, и знают палермитанцы, которые смотрят теперь на него волком и не расступаются, чтобы уступить дорогу.

Иньяцио поворачивается к брату. Они одни в комнате, переполненной коробками и мебелью.

– Ты… ты тоже считаешь, что во всем виноват только я? – спрашивает.

– И да и нет, – отвечает Винченцо без злости и упрека. – Слишком много всего тебе противостояло, а ты этого не учел. Ты пытался удержаться на плаву, но не всегда мог… справиться с обстоятельствами.

Винченцо не осмеливается упомянуть другие ошибки. К тому же какой смысл попрекать брата за безумные расходы, королевские подарки, постоянные путешествия, роскошные приемы? В конце концов, и у него самого всегда было все, чего бы он ни пожелал, будь то автомобили или женщины. Но с Анниной все изменится, думает он. Научусь ценить простые вещи, без изысков… Он улыбается от этой мысли и замечает, что брат ставит на стол фотографию Беби-Боя в серебряной рамке. И у него сжимается сердце. Я всегда считал себя смелым, потому что не боюсь ездить на автомобиле или летать на аэроплане, думает он. Но настоящая смелость – это каждый день жить с непроходящей душевной болью и не опускать при этом рук. Мы с Анниной поможем тебе пережить твое горе, брат мой. Потому что узы дружбы куда сильнее кровных. Мы в этом никогда не признаемся, потому что мы мужчины, а мужчины не всё друг другу поверяют. Но так и будет.

Винченцо подходит к Иньяцио, кладет руку ему на плечо.

– Мы все сделаем, чтобы выстоять, – говорит он. – И сделаем это вместе.

Иньяцио бежит по коридорам Квиринальского дворца, не замечая охраны, которая пытается его остановить. Приказчик в ливрее знаком просит пропустить его, так как речь идет об очень деликатном деле.

Трагическом на самом деле. Ибо несчастье обрушилось на Ромуальдо Тригону, старого друга Иньяцио, почти брата. Его жена Джулия была убита в римском пансионе третьего разряда «Ребеккино» лейтенантом кавалерии, палермитанским бароном Винченцо Патерно дель Куньо.

Как такое возможно? – спрашивает про себя потрясенный Иньяцио, тяжело дыша. Как?

И не может найти ответа.

Но как и когда началась эта история, он прекрасно знает.

Почти два года назад, в августе 1909 года, во время приема на «Вилле Иджеа». Именно там познакомились Джулия и Винченцо. Брошенная и нежеланная чужая жена стала предметом внимания отпрыска благородной и не слишком богатой семьи. Завязались определенного рода отношения, которые принято прятать от людских глаз, удерживая в тайне.

И все же они сделались публичным достоянием. Джулия покинула дом мужа и продала часть своего имущества, чтобы содержать любовника. Была запущена законная процедура раздельного проживания супругов. Семья Таска ди Куто и семья Тригона оказались в центре скандала.

Франка попыталась образумить Джулию, напомнив ей, что своим поступком она приговаривала дочерей Клементину и Джованну к пожизненному стыду, к несмываемому общественному осуждению. Однако подруга не желала слышать ее разумных доводов. Если бы она и оставила Винченцо, ответила Джулия, то все равно никогда не вернулась бы к Ромуальдо. Назвала его волокитой, транжирой и трусом, неспособным принять на себя ответственность за семью.

Иньяцио со своей стороны пожелал объясниться с Винченцо Патерно и благодаря многочисленным родственникам и знакомствам в высшем палермском обществе довольно быстро отыскал его и вызвал на разговор. Патерно дель Куньо оказался харизматичным молодым человеком, но высокомерным и грубым, он даже обвинил Иньяцио в том, что тот сам был не прочь приударить за Джулией. Он не скрывал своего интереса к богатству любовницы, ибо по уши погряз в карточных долгах. Внутри у Иньяцио все кипело, в ход пошли тяжелые слова. Еще чуть-чуть, и дело дошло бы до рукоприкладства.

Иньяцио задыхается, но больше от горя, которое давит на грудь, чем от быстрой ходьбы. Он мог сделать больше, говорит он себе. Все могли бы сделать больше, но никто не вмешался.

А теперь поздно, Джулия мертва.

Он останавливается на третьем этаже, вопросительно смотрит на приказчика, тот показывает ему на двустворчатую дверь в конце коридора.

Он подходит, стучит.

С той стороны – рыдания.

Иньяцио входит.

Разбитый, обессиленный Ромуальдо сидит в кресле. Рядом с ним его слуга.

– Он убил ее… Проклятый негодяй, он убил ее…

Иньяцио бросает шляпу и плащ на кровать, становится на колени у ног Ромуальдо, обнимает его, и друг хватается за него, как утопающий за спасательный круг. Ему плохо, и не только из-за того, что случилось. Несколько дней у него держится высокая температура, и он с трудом поднялся с постели.

– Он погубил ее, подлый убийца! Что бы между нами ни было, я… – Новый взрыв рыданий прерывает поток гневных слов. – Джулия… я никогда не хотел, чтобы все так закончилось! – Он хватается за воротник пиджака Иньяцио. – А он? Правда, что он покончил с собой?

Иньяцио хватает его за лицо, трясет его.

– Он выстрелил себе в висок, но, говорят, только ранил себя. Кажется, она согласилась встретиться, чтобы расстаться с ним, а он… предчувствовал это и не хотел ее отпускать. У него было с собой оружие, и… – Договорить мешает комок слез в горле.

Ромуальдо втягивает голову в плечи, стучит себе по лбу кулаком.

– Даже звери так не поступают. – Он резко хватает Иньяцио за плечи. – Я должен был предугадать! Ты же знаешь, что пару дней назад этот мерзавец приходил сюда, в наши апартаменты, взбешенный… Джулия пыталась успокоить его, но он стал угрожать ей: «Подлая шлюха, в такой момент хочешь меня бросить? Я выпущу из тебя все кишки!» Нет, я должен был предвидеть!

– Знаю.

Да, ему рассказывали об этой ужасной сцене.

– Постарайся успокоиться. – Иньяцио поднимает голову, ищет слугу взглядом. – Двойной коньяк, – просит он.

Берет стакан, заставляет друга выпить залпом.

Ромуальдо так и делает и, кажется, начинает приходить в себя, хотя руки у него все еще дрожат.

– Она… Ты видел ее?

– Нет. Я сразу побежал к тебе. Франка… там, в гостинице, вместе с Алессандро. Я знаю только, что князь Бельмонте поехал сообщить отцу Джулии, который собирался во Фраскати. Он уже потерял одну дочь в землетрясении в Мессине, бедняга…

Но Ромуальдо его не слушает.

– Она хотела жить по-своему, а меня раздражало, что она так себя ведет. Ты же знаешь, через что я прошел, даже королева просила нас помириться, но Джулия ни в какую…

Иньяцио снова кивает. Он приходил поддержать Ромуальдо два дня назад, когда он и Джулия официально подписали раздельное проживание, и знал, как ему тяжело и как он страдает.

Иньяцио заставляет его выпить еще коньяку.

– Знаю.

Ромуальдо закрывает лицо руками.

– Убита, как грязная шлюха… – бормочет он. – Какой ужас!

Иньяцио сжимает ему плечо.

– Подумай вот о чем: теперь тебе нечего больше стыдиться. Ты – жертва, как и она, и даже больше. Будь внимателен, следи за своим поведением. Тебе следует пойти к королю и королеве и поговорить с ними.

Это тяжелые слова, Иньяцио понимает. Но он единственный, кто может так откровенно разговаривать с Ромуальдо.

Важно, чтобы Ромуальдо поступил правильно. Он принадлежит к одной из самых влиятельных семей острова и является политиком высокого уровня, бывшим мэром Палермо.

Ромуальдо ошалело смотрит на Иньяцио, но смысл этих слов ему понятен.

– Пойти к королю и к королеве, – повторяет он автоматически. – Мне надо еще поговорить с родственниками…

Иньяцио энергично кивает.

– Обязательно, конечно… И главное, с Алессандро, он прежде всего твой шурин и уже потом политический противник, помни это. – Иньяцио делает паузу, заглядывает другу в глаза. – Ты должен сохранить лицо, дружище. Поэтому слушай меня: крепись, тебе нужны силы. Даже если она так плохо кончила, даже если ты думаешь, что большего позора быть не может… ты должен похоронить ее в вашей семейной капелле. Постарайся сам организовать похороны. Она была твоей женой, матерью твоих детей, не забывай этого.

Ромуальдо проводит рукой по волосам, кивает. Нет, он не забудет, что Джулия носила имя Тригона. Лучше бы он забыл скандалы, которые сделали их жизнь больше похожей на войну, чем на брак, он ведь тоже несет ответственность за крах их семьи. Через боль прорываются воспоминания о его частых изменах и о последнем романе с актрисой из театра Эдуардо Скарпетты, которыми Джулия со злостью попрекала его не раз.

Иньяцио прав: убийство Джулии – жесткий удар по его репутации, а значит, по его политической карьере. Теперь его задача не уронить достоинства и доказать, что семья Тригона не утратила своих ценностей и он стоит на их защите.

Ромуальдо с трудом поднимается. Качаясь, идет одеваться. Время от времени останавливается, смотрит в пустоту, тело сотрясается от рыданий. Потому что можно ненавидеть, можно ранить, можно отстраниться, но смерть ставит на все сургучную печать, смерть выкристаллизовывает сущность бытия и взваливает на живых бремя существования. Смерть участлива к тем, кто уходит, но безапелляционно обвиняет тех, кто остался.

И смерть Джулии, такая смерть, навеки скрепила печатью их отношения.

Со своей стороны Иньяцио знает, что делать. Он заказал Туллио Джордане, директору «Л’Оры», две статьи: одну в память о Джулии, вторую – в поддержку Ромуальдо. Она – добродетельная и кроткая супруга, пала жертвой порочных страстей. Он – честный и благородный супруг, стал жертвой трагических обстоятельств. Единственный виновник – Винченцо Патерно дель Куньо.

Да будет так. Так должно быть.

Флорио возвращаются в Палермо с тяжелым чувством.

Франка продолжает организовывать карточные вечера на «Вилле Иджеа» и проводит много времени с матерью, несколько месяцев назад потерявшей сына Франца, которому было всего тридцать. Иньяцио разрывается между Сицилией и Римом, официально – по делам, по факту – чтобы быть рядом с Верой, которая давно заняла главное место в его мыслях. Домой он приходит мрачнее тучи и часто пребывает в дурном настроении еще и потому, что кредиторы не оставляют его в покое.

На всем лежит отпечаток грусти. Смерть Джулии дала обоим понять, какой трагический исход может быть у несчастливого брака. К счастью, дочки, Винченцо и Аннина наполняют дни радостью.

Однажды ярким майским утром Франка зашла к невестке в конюшню, переделанную в гараж. Аннина привела сюда Иджеа после музыкального урока, чтобы показать ей автомобили.

– Видишь? Руль соединен с колесами и приводит их в движение. В следующий раз, когда придут механики, друзья твоего дяди, я попрошу, чтобы они тебе все подробно объяснили.

Иджеа кивает, но без особого интереса; прошло время, когда она мечтала быть «пилотом». Сейчас она предпочитает рисовать, рассматривать фотографии или посещать синематограф вместе с матерью или дядей и Анниной, но больше всего она любит море. На столике в ее комнате стоит фотография, где они с матерью запечатлены на лесенке одной из больших передвижных кабин, которые используют для переодевания: она стоит с серьезным выражением лица и смотрит в объектив фотокамеры, а Франка – за ее спиной. Джулии, которую все зовут Джуджу, на фотографии нет: она была еще слишком маленькой, чтобы купаться в море. Эта фотография очень дорога обеим: на ней они изображены в спокойный, а потому особенно ценный момент жизни.

Аннина отряхивает руки, потерев ладонь о ладонь, потом подходит к Франке, и они направляются к дому, вслед за Иджеа, которая убегает вперед вместе со своим любимым персидским котом.

– Знаешь, Винченцо хочет поехать в Швейцарию на несколько недель. Уедем, думаю, в июле, после того как он решит последние вопросы, связанные с «Тарга Флорио».

Вопросы, и они обе это хорошо знают, касаются денег, которые он остался должен организаторам и перевозчикам.

– Винченцо считает, что переместить трибуны из Буонфорнелло в Черду было правильно. Видела, сколько людей пришло? И какой обзор?

Франка кивает.

– Да, признаюсь тебе, после последних двух гонок я немного беспокоилась. Помнишь, два года назад участников было так мало, что Винченцо сам решил проехать? Во всяком случае, так он объяснил свое участие…

Аннина смеется, поднимая голову к солнцу. Она не боится, что кожа покраснеет.

– Винченцо рожден для организации мероприятий и планирования всего нового. Он умеет увлечь, и у него талант раскрывать в людях их лучшие стороны. – Она становится серьезной. – Я бы не хотела оставлять его одного даже на минуту. Мне не понравилось, как на него смотрели некоторые гостьи.

Франка отворачивается, скрывая беспокойство, в котором никогда не признается Аннине: она опасается, что в наследство Винченцо досталось не только обаяние мужчин Флорио, но и худшие привычки брата. И все-таки она очень волнуется за Аннину.

– Будь всегда на чеку, – тихо говорит она ей. – Держи глаза открытыми.

Губы Аннины складываются в улыбку.

– Мужчины ведут себя так, будто они любимцы судьбы. Я уж позабочусь о том, чтобы хорошенько его вымуштровать.

В воздухе стоит пьянящий аромат садовых роз. Иджеа бежит к няне, которая сидит на скамье. Джуджу только начинает ходить, и старшая сестра ее подбадривает, хлопая в ладоши.

Аннина касается лепестков нуазетовой розы, вдыхает ее насыщенный острый аромат.

– Иногда я вспоминаю Джулию Тригону, бедняжку. Я все не осмеливалась спросить тебя, но… Правда, что ты ее видела?

Легкая дрожь пробегает по телу Франки.

– Нет. Сначала я поехала в отель, потом с Иньяцио и Алессандро на кладбище Верано на вскрытие, но внутрь меня не пустили.

– Ты слышала что-нибудь о том мужчине?

Франка вздыхает.

– Из Иньяцио не вытащишь и слова. Если верить газетам, он в тюрьме «Реджина Коэли» и еле говорит, потому что выстрелом из пистолета повредил себе правую сторону лица. Его все равно будут судить в суде присяжных за преднамеренное убийство. Вполне возможно, что Иньяцио вызовут как свидетеля. – Она опускает голову, проглатывает комок слез. – Меня мучает совесть, что я так и не смогла ее убедить. Нам надо было чаще видеться. Я знала, что он постоянно требовал с нее деньги, что угрожал ей. Он грубо с ней обращался, и Джулия действительно собиралась его бросить. Встречались бы мы чаще, может…

– Может, это случилось бы позже, но все равно случилось бы. Она сама решила увидеться с ним в последний раз, и это стало ее роковой ошибкой.

Но Франку это не утешает. Обсуждать превратности жестокой судьбы подруги посреди цветущего сада кажется ей несправедливым и бесчеловечным.

– Я любила ее как сестру. Невозможно пережить все эти смерти вокруг, – говорит она тихо. – Слишком много дорогих мне людей я потеряла.

Аннина сжимает ей руку.

– Значит, мы с Винченцо принесем в этот дом жизнь. А вдруг родится ребенок с такой же широкой улыбкой, как у его папы? – Она смеется. – Да, новый маленький Флорио! Этой семье не хватает радости!

С холерой, этой старой бедой, с которой столкнулся еще дед Иньяцио, Винченцо Флорио, город знаком хорошо.

Обреченные жертвы во все века одни и те же: люди, живущие в нищете, не содержащие себя в чистоте, ведущие беспорядочную половую жизнь. Сначала заболевает один, потом десять, двадцать… Власти Палермо посылают чиновников обойти дома, но мало кто их впускает, из страха: ясно же, если в доме больной, его отвезут в больницу и бросят там умирать в одиночестве, как собаку…

Все происходит очень, очень быстро.

С низких этажей холера поднимается на высокие, от исторического центра расползается на периферию, добирается до вилл, цепляется за тела жителей.

Никто и ничто не может ее остановить.

Утром 17 июня 1911 года Аннина просыпается вялая, с сильной болью в животе. Винченцо целует ее, трогает лоб. Горячий.

– У тебя небольшой жар, – заботливо говорит он ей. – Позову доктора, – шепчет, поцеловав снова.

Ко времени, когда приходит семейный доктор, температура поднимается еще выше. Аннине трудно дышать. Доктор прикасается к ней, отходит.

Холера.

Как могло случиться, что холера проникла в Оливуццу? Здесь чистота, проточная вода, ванные комнаты и…

И тем не менее.

При этом известии Франка впадает в панику. Одну дочь она уже потеряла от вирусной инфекции и не хочет даже думать, что Иджеа с Джуджу могут заразиться. Она распоряжается увезти девочек с Маруццей и гувернанткой из Палермо. Врач требует изолировать Аннину. Иньяцио умоляет Винченцо послушаться, не приближаться к ней, но тот только качает головой.

– Она моя жена. Я от нее никуда не уйду, – твердит он, и голос, обычно звонкий, звучит тихо, как речной ручеек. – Я не брошу ее одну. Она поправится.

Он берет ее на руки и относит в комнату на четвертом этаже виллы, подальше от всех. Прижимает к груди, но Аннина, охваченная лихорадкой, почти не узнает его. Лицо в красных пятнах, потные волосы прилипли к голове, она очень слаба. Винченцо причесывает ей волосы, смачивает лоб влажным платком. Сидит у кровати, держит ее за руку, целует пальцы, отсылает испуганных служанок и сам меняет постельное белье.

– Не умирай, – шепчет он ей. – Не уходи от меня, – умоляет.

Впервые в жизни он почувствовал, что его любят, принимают таким, какой он есть. Он радовался тому, что они с Анниной разделяют увлечения друг друга, что их восхищает одно и то же. Это не может вот так закончиться. Не должно так закончиться.

– Слишком рано, – произносит он одними губами, поднеся ее ладонь к своим губам. – Ты не можешь меня оставить. Мы хотели ребенка. Помнишь, сколько раз мы это обсуждали? Ты мне обещала.

Просыпайся, умоляет он мысленно, глядя на неподвижное восковое лицо. Вставай, говорит ей, пытаясь напоить ее. Вечером Аннина впадает в беспамятство. На первом этаже ее сестра Мария Кончетта вместе с матерью плачет в отчаянии, но доктор запрещает им подниматься.

– Хватит того, что там синьор Винченцо. Будем надеяться, что он не заразится, – говорит он мрачно, глядя в бескровное лицо Иньяцио.

Сестра и мать решают остаться на ночь, чтобы быть ближе к Аннине.

На следующее утро позолоченные зеркала в залах виллы и стекла окон отражают бледные и усталые лица. Слуги ищут мыло и уксус для дезинфекции.

Джованна в своей комнате плачет и молится, стоя на коленях перед распятием. Франка, объятая страхом, закрылась у себя и все время думает о дочерях: лишь бы они не заразились. Иньяцио подавлен, он хватается за телефон, звонит Вере, чтобы рассказать, что происходит, и услышать ее голос.

Винченцо чувствует, как у него разрывается сердце.

Аннина вся в поту и уже не приходит в себя, не может ни пить, ни говорить, тяжело дышит, кажется, что вот-вот ее душа покинет тело.

Днем 19 июня она бьется в конвульсиях.

Винченцо кричит, зовет на помощь. Жар слишком сильный. С лестницы доносятся голоса Марии Кончетты и матери, крики Иньяцио и доктора.

Аннина изгибается, дергается, задыхается.

Он пытается удержать ее, но не может, ее тело охвачено судорогами.

Внезапно она замирает, закатывает глаза, выгибает спину. Обмякает в руках Винченцо, бездыханная.

В одно мгновение все кончено.

30 июня 1912 года вступает в силу новый избирательный закон: право голосовать получают мужчины старше двадцати одного года, умеющие читать и писать. Безграмотные тоже могут голосовать, при условии, что они достигли тридцатилетнего возраста и отслужили в армии. Таким образом, количество избирателей увеличилось с чуть более трех миллионов человек до приблизительно восьми с половиной миллионов. Социалисты предлагают предоставить женщинам право голоса, изменив первую статью закона на: «Избирателями могут являться все совершеннолетние итальянские граждане без различия пола», но 15 мая 1912 года депутаты отклоняют поправку.

Социалисты – вот кто больше всего беспокоит Джолитти в преддверии выборов 26 октября 1913 года. На съезде в Реджо-Эмилии (в июле 1912 года) максималисты, среди которых выделяется будущий главный редактор газеты «Аванти!» Бенито Муссолини, большинством голосов постановили исключить умеренных реформистов из партии социалистов. Тогда Джолитти вступает в переговоры с Итальянским католическим союзом избирателей, по итогам которых рождается пакт Джентилони (по имени его председателя Винченцо Отторино Джентилони). Подписав документ из семи пунктов, либералы сопротивляются любым «антикатолическим законам», рассматриваемым парламентом. Внешне эта уловка кажется успешной, но в результате либеральное большинство расколото противоборствующими силами (от подписавших пакт Джентилони до антиклерикалов), а среди националистов и революционно настроенных социалистов образовываются новые партии. «Убирайтесь, достопочтенный Джолитти! – восклицает Артуро Лабриола на своем выступлении в палате депутатов 9 декабря 1913 года. – Страна незаметно выросла у вас на глазах, говорит на новом языке… Новые обстоятельства, новая политика, новые люди. Мертвецы хоронят своих мертвецов».

Джолитти уходит с поста 4 марта 1914 года, после того как радикалы вышли из правительства, оставив его в меньшинстве. Однако он предлагает королю в качестве преемника Антонио Саландру, чье правительство приступает к работе 21 марта 1914 года.

28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявляет войну королевству Сербия из-за покушения, которое стоило жизни эрцгерцогу Францу Фердинанду и его супруге герцогине Софии. Месяц назад они были убиты двадцатилетним сербским националистом Гаврилой Принципом. 1 августа Германия объявляет войну России, а через два дня – Франции. 4 августа Соединенное Королевство Великобритании объявляет войну Германии. Италии потребуется почти год, чтобы принять решение о вступлении в войну. Год жесточайших стычек между сторонниками нейтральной позиции – социалистами, джолиттианцами и главным образом католическими организациями, поскольку новый папа Бенедикт XV (выбранный 5 сентября 1914 года) тут же выступил против войны – и более малочисленной группы, включающей членов парламента, приверженцев военного вмешательства, способных, впрочем, повести за собой народ, выступая с пламенными речами. С такими, например, как речь Габриэле Д’Аннунцио, которую он произнес на утесе в Кварто по случаю пятьдесят пятой годовщины экспедиции гарибальдийской Тысячи, перед толпой в пятьдесят тысяч человек, не меньше. Связанный обязательством лондонского пакта, подписанным втайне от парламента соглашением между итальянским правительством и так называемой Антантой (союз Великобритании, Франции и России), Саландра получает от короля неограниченные полномочия, и 23 мая 1915 года Италия объявляет войну Австрии, уничтожая, таким образом, Тройственный союз. И готовится к боям в Южном Тироле и при реке Изонцо, то есть на тех территориях, которые собирается отнять у Австро-Венгерской империи, считая их своими.

Очень скоро конфликт принимает характер затяжной позиционной войны. После поражения при Капоретто (24 октября – 19 ноября 1917 года), где австро-немецкие войска разгромили итальянские (как минимум 10 тысяч убитых и 265 тысяч пленных), правительство Италии отправляет в отставку генерала Луиджи Кадорну и назначает на пост главнокомандующего Армандо Диаса. Контрнаступление на город Витторио-Венето, начавшееся 24 октября 1918 года, завершилось победой 3 ноября: итальянцы нанесли поражение австрийцам и вошли в города Тренто и Триесте. В тот же самый день на вилле Джусти в Падуе было подписано перемирие. 11 ноября капитулирует Германия. Ценой миллионов жизней (цифры колеблются от 15 до 17 миллионов, более миллиона только среди итальянцев) политическая география Европы меняется необратимым образом. К этим цифрам следует добавить число умерших от массовой эпидемии «испанки» (1918–1920 годы), которое, по последним данным, составляет около 50 миллионов по всему миру (600 тысяч только в Италии).

Исключенный из партии социалистов (29 ноября 1914 года) из-за своей милитаристской позиции, Бенито Муссолини воспользовался тяжелой социальной и экономической ситуацией послевоенного времени. Обратив себе на пользу растущее недовольство военных ветеранов, он создает Итальянский союз борьбы (позже преобразованный в Итальянскую фашистскую партию), отличающийся заметной антисоциалистической направленностью: движение, которым за короткое время увлеклась и буржуазия, напуганная забастовками и захватами фабрик, продолжавшимися в течение так называемого красного двухлетия (1919–1920 годов) по всей Италии. Даже Джолитти, в пятый раз возглавившему правительство (9 июня 1920 года – 7 апреля 1921 года), не удается исправить ситуацию. Члены союза – фаши, становясь все более агрессивными, устраивают самый настоящий террор против рабочих и их организаций. 22 октября 1922 года более сорока тысяч фашистов собрались в Неаполе с намерением отправиться в поход на Рим. Председатель кабинета министров Луиджи Факта просит короля ввести чрезвычайное положение, но Виктор Эммануил III отказывает ему в этом: Факта подает в отставку, и 29 октября король назначает Муссолини на должность главы правительства. 16 ноября, представив в палате депутатов свой кабинет министров, Муссолини просит дать ему полный карт-бланш «для переустройства налоговой системы и государственного управления». Двумястами семьюдесятью пятью голосами против девяноста он получает его сроком на год. Фашистская партия (в составе так называемого Национального списка) набирает 65 % голосов на выборах 6 апреля 1924 года, но депутат от социалистов Джакомо Маттеотти в своей страстной речи в палате депутатов просит их аннулировать, так как выборы прошли в атмосфере насилия и произвола. 10 июня Маттеотти был похищен. Потрясение настолько сильное, что 26 июня сто двадцать три оппозиционных депутата принимают решение не выходить на работу до выяснения обстоятельств (фракция Авентино). Труп Маттеотти обнаружат 16 августа в лесу Риано близ Рима, а 3 января 1925 года Муссолини возьмет на себя «политическую, моральную, историческую» ответственность за его убийство, фактически положив начало фашистской диктатуре, о чем свидетельствуют «фашистские законы», введенные в действие в 1925–1926 годах, которые, к слову сказать, предусматривают «роспуск всех партий, ассоциаций и организаций, выступающих против режима», полностью сосредоточивают исполнительную власть в руках главы правительства, предполагают увольнение чиновников, «несогласных» с линией партии, запрещают забастовки и душат свободу печати. На выборах 14 марта 1929 года (они проходят в форме референдума, предлагая избирателю список имен, который можно либо принять, либо отклонить), «за» проголосовало 8,5 миллиона, то есть более 98 % от общего числа проголосовавших; на результат в значительной степени повлияло подписание Латеранских соглашений (11 февраля 1929 года), которые регулируют отношения между государством и церковью и устраняет разногласия, возникшие в 1871 году.

«Блюстители наших интересов, гаранты нашего будущего – это мы, только мы, исключительно мы, и никто другой», – говорит Муссолини в Кальяри 8 июня 1935 года. История признает его неправым: в 1940 году Италия вступит во Вторую мировую войну, в конфликт, изменивший политический, социальный и экономический баланс всего мира. И это только начало. Уинстон Черчилль напишет в 1948 году: «Сценарий материальных разрушений и моральных потрясений, которые мы пережили, такой мрачный, какой в прошлые века невозможно было себе представить. После всего того, что мы вынесли и выстрадали, мы вновь сталкиваемся с проблемами, и с не меньшими, а гораздо большими, чем те, что мы с таким трудом преодолели».

«Свинец – это металлическое тело, тяжелое, с глухим звуком, беловатое с лиловым оттенком, залегающее в земле», – пишет Ферранте Императо в своем сочинении «Естественная история» (1599 год). Широко распространенный в природе, он легко плавится и обрабатывается. Его использовали еще древние египтяне. Арабы, греки и римляне производили из него оружие, например, наконечники для стрел или так называемые свинцовые желуди, предназначенные для метания из катапульты, так как свинцовые пули будут изобретены только в Средние века. Но производят из него также и рыболовные снасти (грузила, глубиномеры, якоря), припои для пайки различных видов, водопроводные трубы (благодаря устойчивости свинца к окислению) и кастрюли для приготовления концентрата и выпаривания из него сахара-сатурна (ацетата свинца), необходимого для подслащения вина и названного так по имени древнеримского бога Сатурна, с которым связывали свинец.

Спасибо Теофрасту Эресскому (III в. до н. э.), который расширил область применения свинца, открыв, что с помощью уксусных паров, воздействующих на свинец, можно получить белила, напоминающие «плесень». До XIX века белила, или свинцовые белила, озарили историю искусства: все, от Леонардо до Тициано, от Ван Дейка до Веласкеса, использовали их, поскольку другой белый пигмент – гашеная известь – не подходит для масляной живописи. Белила также осветлили лица женщин: уже в XI веке Тротула де Руджеро, женщина-врач, работавшая в Салерно, в своем трактате «Женская косметика» пишет, что для приготовления крема, который «можно ежедневно накладывать на лицо для его отбеливания», понадобятся куриный жир, масло фиалки или розы, воск, яичный белок и порошок свинцовых белил. Землистый цвет лица Елизаветы I также обязан тому, что она смазывала его густым слоем белил и уксуса, скрывая оставшиеся от оспы рубцы.

Пройдет много времени, прежде чем люди поймут, насколько опасно подобное осветление. В середине XVII века немецкий медик Самуэль Штокхаузен выяснил, что свинцовый глет (оксид свинца) провоцирует астму, мучившую шахтеров из городка Гослар в Нижней Саксонии. А несколькими годами позже Бернардино Рамаццини в «Рассуждении о болезнях ремесленников», исследуя здоровье гончаров, напишет: «…все ядовитое, что содержит в себе свинец, в растворенном и разжиженном виде проникает в них через рот, нос и кожный покров, вследствие чего через какое-то время они ощущают себя глубоко больными… Сначала у них начинают трястись руки, затем их разбивает паралич, воспаляется селезенка, слабеет ум, немеют мышцы, выпадают зубы, посему редкий раз увидишь гончара без лица воскового свинцового цвета». Подобное расстройство организма назовут сатурнизмом и будут гадать, кто из титулованной знати является его жертвой: многочисленные ли римские императоры (среди которых Калигула, Нерон, Домициан, Траян), любители вина, содержащего сахар-сатурн, или художники, такие как Пьеро делла Франческа, Караваджо, Рембрандт и Гойя, которые часто использовали белила. И похоже, Бетховен заплатил слухом за свою страстную любовь к рейнским винам, подслащенным ацетатом свинца, которые он пил из хрустальных бокалов. Утверждают даже, что Ленин умер от отравления двумя свинцовыми пулями, которые вынули из него только через четыре года после покушения в 1918 году. Жертвами этого металла стали и миллионы безымянных женщин и мужчин, скромных тружеников, имевших дело со свинцом: рабочих и шахтеров, наборщиков и шляпников… Прав Примо Леви, когда в «Периодической системе» дает определение свинцу как «грязному, ядовитому, угнетающему» металлу. И при всем том именно благодаря ему мы имеем «Благовещение» кисти Антонелло да Мессины, «Тайную вечерю» Леонардо и «Медузу» Караваджо.

Созидание и разрушение, красота и смерть заключены в одной материи.

Перед широкими дверями гостиницы резко тормозит «Фиат». Из него выходит Франка в бежевом манто, отороченном мехом, и в шляпке с длинной вуалью, закрывающей ее встревоженное лицо. Держа одними пальцами ручку сумочки, пружинистым шагом она поднимается по ступенькам, входит в холл.

Маруцца, еле поспевая за ней, бежит следом и догоняет ее в тот момент, когда она спрашивает, в каком номере остановился синьор Флорио.

– Синьору нездоровится. Он не принимает гостей. – Портье вежлив, но тверд.

Глаза Франки округляются от возмущения. Она поднимает вуаль на поля шляпки, чуть подается вперед.

– Ему может нездоровиться для других, но не для меня. Я его жена, донна Франка Флорио, – произносит она полным негодования тоном. – Сообщите мне номер моего мужа, или вас уволят.

Портье смущенно бормочет:

– Простите, я вас не узнал…

Это окончательно выводит Франку из себя. Вздохнув, она поворачивается к Маруцце:

– Возьмите машину, отвезите вещи в гостиницу. И пришлите мне машину назад.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я подождала вас здесь?

– Нет, спасибо. Идите.

Маруцца сжимает руку Франки.

– Держитесь, – шепчет она ей на ухо.

Франка снова вздыхает.

Всю жизнь она пытается держаться. Заставляет себя держаться, поправляет она себя, когда идет вверх по лестнице, касаясь пальцами перил, обитых бархатом.

Целую вечность она терпела, смирялась, закрывала на все глаза. Потому что так она должна была вести себя. Потому что донна Франка Флорио играла избранную ею роль на сцене этого болтливого и бестактного города Палермо.

И все из-за любви. Даже когда любовь перестала быть любовью и ушла, а она осталась без цели в жизни. Без человека, который в горести и в радости наполнял ее жизнь… пока у него не появилась Вера.

Франка подходит к комнате на четвертом этаже. С той стороны доносятся приглушенные звуки шагов, и мужчина с густыми с проседью усами открывает дверь. В комнате на кровати сидит Иньяцио. На нем темно-красный велюровый домашний жакет и повязка, закрывающая часть лица.

Она смотрит на него. В ее взгляде в равной степени смешаны тревога и гнев.

– Синьора… мы не ждали вас так скоро.

Мужчина, открывший дверь, жестом приглашает ее войти. Франка знакома с профессором Бастьянелли, их римским доктором. В воздухе повисает напряжение. Невозмутимый доктор берет шляпу, сумку и вежливо прощается. Франка и Иньяцио остаются одни.

Франка снимает шляпку и манто, стягивает перчатки. На ней красивое коричневое платье и простая нитка жемчуга на шее. Она подвигает кресло к кровати, кладет скрещенные руки на колени и долго смотрит на мужа.

Иньяцио не отводит взгляда.

– Прости меня. Доставил тебе еще и эту неприятность, – наконец говорит он и опускает голову.

– Не хуже предыдущих. По правде говоря, я испугалась больше за тебя, остальное меня не интересует, – отвечает Франка с натянутой улыбкой.

При виде такой реакции, ее глаз, полных смиренной грусти, Иньяцио испытывает чувство, которое последнее время ему приходится переживать все чаще: чувство вины. Всю жизнь он пытался подавить в себе это неприятное ощущение, избавиться от него. Ему удалось и до сих пор удается сопротивляться, если речь идет о ситуации – все более нестабильной – с его предприятиями. Но с Франкой – совсем другое дело. Сейчас чувство вины схватило его за горло, сдавило ему грудь, душит его.

– Мне жаль, – говорит он, проводит рукой по покрывалу, рисует пальцем воображаемый узор. – Когда Джиберто, муж Веры, узнал о нас… Ну вот, знаю, что тебе больно слышать такое от меня…

Лицо Франки бесстрастно.

Иньяцио продолжает:

– Он набросился на меня здесь, в холле отеля, несколько дней назад и вызвал на дуэль. Я… не мог отказаться.

Иньяцио медленно поднимается, превозмогая головокружение. Рана в висок не серьезная, но болезненная.

– Мы назначили встречу на вилле Анциани позавчера, как я сказал тебе по телефону. Мы дрались на шпагах. Он был взбешен и дрался как черт. Как будто хотел если не убить, то изувечить меня.

И тогда Франка смеется. Смеется раскатисто, долго, прикрыв рот обеими руками.

– Боже мой, какие смешные вы, мужчины! – восклицает она, наконец отсмеявшись.

Иньяцио испуганно смотрит на нее. Не лишилась ли его жена рассудка?

Франка встряхивает головой. Она уже не смеется, но улыбается, и в ее улыбке горечь и недоверие находятся в идеальном соотношении.

– Дуэль на шпагах, как в каком-нибудь романе для горничных. И Джиберто, который решил защитить свою честь после… Сколько времени вы уже вместе? Четыре года? – Она смотрит на руки, теребит обручальное кольцо. – Если бы я вызывала на дуэль каждую женщину, с которой ты имел отношения, половина наших знакомых была бы убита или ранена… Или убили бы меня. Только мужчины могут вести себя так глупо.

Иньяцио продолжает таращить на нее глаза.

– Что… ты такое говоришь?

– Я говорю, что ты, возможно, не помнишь, сколько у тебя было женщин, но я помню. Тех, про которых я узнавала из слухов, во всяком случае. Мне пришлось научиться улыбаться, пожимать плечами, как будто это в порядке вещей, что у моего мужа любовные интрижки следуют одна за другой. Десятками. И знаешь что? – Франка поднимает на Иньяцио глаза, ее зеленые глаза сейчас ясные, почти спокойные. – Я так часто делала вид, что мне это не важно, что в конце концов мне и правда это стало не важно.

Иньяцио подходит к столику, берет коньяк, наливает себе рюмку.

– При этом я всегда возвращался к тебе.

– Потому что некуда было идти.

– Не говори глупостей, ты всегда была моей опорой.

Франка встает, подходит к нему.

– Хватит лгать, Иньяцио. Можешь дурачить кого угодно, только не меня. Я слишком устала от всего этого. Я была наивной девушкой, когда выходила за тебя замуж. Наверное, и ты был полон надежд… Знаешь, я скучаю по той молодой женщине, уверенной, что ее единственное предназначение – находиться рядом со своим мужем и любить его во что бы то ни стало. Сколько я боролась и терпела, чтобы чувствовать себя достойной тебя, твоего имени… чтобы быть Флорио.

В голосе – металл, которого раньше никогда не было.

– Франка…

– Ты никогда не посвящал меня в свои дела, никогда не рассказывал, что обсуждаешь со своими политическими соратниками в Риме или в Палермо. Долгие годы мне казалось, что так и должно быть, к тому же я не знала женщин, которых бы мужья посвящали в свои дела. Я была твоей женой, и на мне лежали другие социальные обязанности, женщине моего положения было не до́лжно интересоваться такими вещами. Но теперь… – Она медлит, очевидно, последующие слова даются ей тяжело. – Теперь я знаю, что с Верой ты делишься всем. Нет, не отрицай, я знаю, это она советовала, как тебе поступить в том или ином случае. Даже Винченцо подтвердил.

Иньяцио не находит что ответить. Как объяснить свои чувства, когда он сам ничего не понимает. Как сказать ей, что она дорога ему, потому что является самой лучшей и важной частью его жизни, потому что вместе они были хозяевами мира, но под конец их жизнь скукожилась, свернулась, как горящая бумага. Как признаться, что, оглядываясь назад, он видит только грандиозные праздники, путешествия, оказавшиеся на деле бегством, видит безличные женские тела, деньги, выброшенные на ветер в поисках удовольствий столь же сильных, сколь и мимолетных. И как объяснить, что, когда он смотрит в будущее, он видит лишь неотвратимый закат – старость и разорение.

Он молчит. Потому что сказать ей все это означало бы облечь в плоть и кровь невыносимую для обоих реальность: отсутствие наследника дома Флорио. Его имя, имя его дяди, мужчины «честного и смелого», как говорил отец, исчезнет вместе с ним. Некому будет подарить кольцо, которое он носит под обручальным. Он возлагал надежды на рождение племянника, но после смерти Аннины больше года назад Винченцо стал еще более раздражительным и нетерпимым. Нет, никого нет и никогда не будет…

Франка замечает, что Иньяцио крутит фамильное кольцо. Ей знаком этот жест, говорящий о неловкости, страдании, беспокойстве.

– Я знаю, что ты винишь меня, – произносит она.

– В чем? – Иньяцио не смотрит на нее, впивается взглядом в стену дома напротив, видную через приоткрытое окно.

– В том, что я родила тебе только одного мальчика. Всего одного.

Он вздыхает больше от досады, чем от грусти.

– Я тебя ни в чем не виню. У нас был сын, и его забрал Господь. В наказание за что-то.

– Даже твоя мать не сказала бы ничего подобного.

Чувство вины снова сдавливает ему грудь. Потому что в самые черные моменты жизни он именно так и думал, что Господь наказывает его. За его постоянные безрассудные поступки и измены, в которые превратилась его жизнь. Но, по сути, какое это имеет значение? Даже если бы у него был наследник, что бы он ему оставил? Только долги на пепелище.

– Я ни разу не сдалась, ты сам знаешь… Я всегда была… я была верной женой.

Иньяцио больше не может сдерживаться, хочет излить тоску, освободиться от давящего груза.

– Да прекрати ты уже, наконец! – взрывается он. – Почему ты не упоминаешь мужчин, которые ездят за тобой по всей Италии, сходят по тебе с ума, начиная с д’Аннунцио и того маркиза, забрасывающего тебя цветами, и заканчивая Энрико Карузо, имевшего глупость заключить контракт с Театром Массимо, о котором еще никто не знал. Я знаю, что он до сих пор тебе пишет… Сколько лет прошло? Десять, пятнадцать?

Франка протестующе взмахивает руками.

– Нелепо обвинять меня, ты прекрасно это знаешь. Меня многие пытаются обольстить, но еще никто никогда не позволил себе пойти дальше слов. Потому что я никогда не дала ни повода, ни возможности. Я всегда жила только ради тебя. Но что с того, если всегда находилась какая-нибудь женщина лучше меня, более желанная, более привлекательная. Будешь это отрицать?

Иньяцио молча смотрит на нее. В его взгляде читаются злость и стыд.

Я всегда жила только ради тебя.

Идеальная жена. Красавица. Владеющая собой в любой ситуации. Раскованная, но сдержанная. Блестящая собеседница, находчивая, умная. Страстная поклонница музыки и искусства. Прекрасная хозяйка дома. Никто не может соперничать с ней в элегантности. Не его ли это заслуга, что из скромной девятнадцатилетней девушки она превратилась в эффектную взыскательную даму, которую он видит перед собой? Ему нужна была жена, которой можно было хвалиться, – трофей на зависть другим мужчинам. Он никогда не видел в жене союзницу, подругу сердца.

Каким же слепым он был, каким инфантильным…

Он понимает это только сейчас, когда нашел в другом месте то, в чем по-настоящему нуждался.

– Я…

Она опускает взгляд на свои руки, тихо плачет.

Встает перед ним.

– Что в Вере есть такого, чего нет во мне? – спрашивает она наконец еле слышно.

– Франка… – Иньяцио вытирает ей слезы тыльной стороной ладони. – Вы – разные. Она…

– Что такого она дает тебе, чего я не смогла дать тебе за все эти годы?

В этот момент Франка предстает в роли и судьи и присяжных одновременно, и Иньяцио не в состоянии этого вынести. Он отходит, повернувшись к ней спиной.

– В ней есть все то, чего в тебе уже нет, – отвечает он. Восторженность, страстность, жизнерадостность. – Она нашла место для меня в своей жизни. Ты же вычеркнула меня отовсюду. Находишь любое оправдание, лишь бы быть подальше от меня: карточные вечера, путешествия с подругами…

Франка бледнеет.

– Ты упрекаешь меня в том, что меня нет рядом с тобой?

– С тех пор как начались проблемы, ты… исчезла. Тебя не было. А Вера была. Вот в чем разница.

– Но ты меня ни разу не попросил.

– Ты моя жена. Я ничего не должен у тебя просить.

Франка пошатывается от потрясения.

Она посвятила ему всю свою жизнь, а ему этого оказалось мало. Он упрекает ее в том, что она не сделала больше. Как так? Она прощала его постоянные измены, достойно выдержала столкновения с целым миром после смерти своих детей, во всем поддерживала его… И всего этого ему мало. Франка вдруг понимает, что, возможно, когда-то Иньяцио и хотел, чтобы она отказалась от себя, сделалась невидимой и ждала, пока он не позовет ее тогда, когда захочется ему. Но после того как он познакомился с Верой, он понял, что любовь строится не на подчинении одного другому, а на равноправии, взаимном согласии.

Иньяцио наконец повзрослел. И это произошло после того, как он отодвинул в сторону ее и все, что было между ними.

Оказывается, он тоже умеет любить по-настоящему, говорит она себе, скорее с удивлением, чем с огорчением. И любит не меня.

– Я поняла, мне нечего больше добавить. – Франка выпрямляет спину, поднимает голову. Гордость и достоинство – единственное, что никто никогда не сможет у нее отнять. – Я остановилась в «Гранд Отеле». Ты найдешь меня там, – говорит она ему, вставая. Берет манто.

Иньяцио не останавливает ее. Уронив руки вдоль тела, наблюдает за ней, рассматривает ее лицо, по которому невозможно понять, какую боль она переживает.

Боль, которую она заглушила, на которую не обращает внимания, о которой молчала слишком долго. Боль, сжигающую теперь и его тоже, разъедающую, как кислота.

Они останутся супругами в глазах света, но будут проживать каждый свою жизнь. Будут делить стол, но не постель. И никогда не вернутся в прошлое.

– Я дам тебе знать, – говорит он, но Франка уже закрывает за собой дверь.

Она спускается по лестнице, держась за перила трясущимися руками.

Лед, сковавший ее внутри много лет назад – после смерти детей, а может, и раньше, – превратился вдруг в огненную лаву. Она чувствует нестерпимый жар, который расходится широкими волнами, нарастает. Ей кажется, она больше не может дышать. Она опускается на ступеньку, рукой подпирает лоб и дышит ртом, пережидая острый приступ головокружения.

Что у меня осталось?

Иджеа и Джулия, конечно. А что еще?

Мысли теряются, ускользают. Слезы, которые только что выступили на глазах, высыхают.

Ей нечего больше добавить. Франка встает, спускается в холл, подходит к дверям. Семенит мелкими шажками, она, у которой всегда была уверенная, грациозная походка. У входа в отель стоит автомобиль, который за ней прислала Маруцца. В тот момент, когда шофер открывает дверь и она уже собирается сесть, перед отелем останавливается другая машина.

Из нее выходит женщина.

Тонкое лицо выражает напряжение, непослушные пряди выбились из-под шапочки кремового цвета. Накидка того же цвета скрывает маленький чемодан.

Женщина платит водителю и отходит.

Их взгляды встречаются.

В глазах Веры Арривабене вспыхивает удивление. Она поднимает руку, будто хочет поприветствовать Франку. Все-таки они много лет знакомы и считались добрыми подругами. Привычное движение.

Но это длится лишь мгновение.

Вера сжимает пальцы в кулак, опускает руку. Позволяет смотреть на себя, без стыда и угрызений совести. У нее светлое, нежное лицо розоватого цвета, как у Богоматери на картинах.

Франка не двигается. Смотрит на нее невидящими глазами.

Вера поворачивается к ней спиной, взбегает по ступеням и входит в гостиницу.

Только тогда Франка садится в машину и велит водителю:

– В «Гранд Отель».

Винченцо Флорио сидит на стуле и смотрит в окно, кулаком подперев подбородок. Чуть поворачивает голову. Одна из двух женщин, с которыми он провел ночь, только что открыла глаза.

Она смотрит на него из-под припухших век, убирает рыжие волосы с лица и приглашает его лечь, похлопав рукой по постели. Вторая, пышногрудая брюнетка, тихо посапывает, приоткрыв рот, ее волосы разметались по голой спине. В комнате запах секса, пота и шампанского смешался с сильным цветочным ароматом.

Он отрицательно мотает головой и продолжает смотреть вдаль.

В Париже льет дождь, капли падают на платаны, на шиферные крыши. И так уже три дня. Его утомил этот холодный и противный июнь. Надо бы поехать на Лазурный Берег.

Или к Франке, которая сейчас в Швейцарии с племянницами. Иньяцио, скорее всего, в Венеции или в Риме с Верой, кто знает.

Аннина.

Прошло три года со смерти жены. Три года, в течение которых он только и делал, что путешествовал и менял женщин, стараясь избавиться от тягостного, удушающего чувства потери.

Он встречается с женщиной русского происхождения. Иногда ему кажется, он влюбился в нее, но такие ночи, как сегодняшняя, доказывают обратное. На самом деле его больше не интересует ничто и никто. Чтобы отвлечься, он даже попробовал вникнуть в дела семьи, пусть Иньяцио никогда и не воспринимал его всерьез.

– Аннина всегда будет частью тебя и твоей жизни, – сказала ему Франка спустя несколько дней после похорон.

Винченцо безжизненно сидел на скамейке в парке, обхватив руками голову. Она села рядом.

– Ты всегда будешь представлять себе, что бы вы делали вместе, какие слова она бы говорила, как улыбалась бы тебе. Представлять, что бы ты ей отвечал… – Она сделала паузу, посмотрела вдаль, понизила голос: – Размышлять, как это – иметь ребенка, растить его. Часть тебя продолжит жить с ней в уме или в сердце… в том месте и времени, которых не существует. – Только тогда Франка сжала ему руку, и слезы потекли у него по щекам. – Но это будет твоя выдуманная жизнь. В твоей настоящей жизни ты ощутишь пустоту, тебе будет не хватать ее и ваших несказанных слов. И в конце концов от мыслей о невозможном тебе станет так невыносимо, что ты предпочтешь обо всем забыть. И начнешь жить настоящим. И тебе станет немного легче. Знаю, сейчас это кажется неправдоподобным, но поверь мне, так и будет. Никто лучше меня не знает, как это бывает… – Она обняла его за плечи, и они вместе заплакали каждый от своего горя.

Винченцо встряхивает головой. За эти три года он часто вспоминал слова Франки в ожидании облегчения страданий. Но Аннина по-прежнему была с ним, постоянно присутствовала рядом. Возможно, сказал он себе, женщины видят во мраке горя то, о чем мужчины даже не подозревают. В этом их проклятие и спасение.

Вот и сейчас Аннина у него перед глазами. В темной юбке и белой блузе с кружевным воротничком. Собирается сесть за руль одной из их машин, но вдруг останавливается, смотрит на него с укором, как бы говоря: «Как ты опустился до такого?»

– Венсан, дорогой, иди сюда…

Француженка с рыжими волосами зовет его, не обращая внимания на спящую рядом подружку. Ему хотелось бы выгнать обеих, чтобы они исчезли с его глаз.

Но он встает, подходит к кровати, снимает рубашку и ложится рядом с женщиной. Она ласкает его. Он закрывает глаза, заставляя себя погрузиться в телесные ощущения. Не важно, как ее зовут, кто она и какую жизнь ведет за стенами этой комнаты, – ее тело дарит ему удовольствие и тепло.

Немного жизни.

В вестибюле отеля в швейцарском местечке Шампфер, что в Энгадине, где проживают семьи Флорио, Ланца ди Трабиа и Уитакеры, царит сильное волнение. Напряженные лица, телеграммы, переходящие из рук в руки, беспрестанно звонящие телефоны, слуги, бегающие муравьями из одного зала в другой. Почти месяц – с тех пор как молодой сербский националист убил в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию – множились и распространялись противоречивые слухи о возможном объявлении войны Австрией Сербии. Ультиматум, врученный сербскому правительству австрийским послом в Белграде 23 июля, оставляет мало надежд на мирное разрешение конфликта.

Растерянная Франка сидит в кресле и листает итальянские и немецкие газеты, не в состоянии уследить за логикой «военного пыла» и «колоссального напряжения сил в сложных обстоятельствах», с помощью которых Италия может сохранить мир, как пишут в «Коррьере делла сера».

– А вот и я, Франка. Извини, что опоздала, – добавляет Джулия Ланца ди Трабиа на французском, поцеловав ее в щеку и оглядываясь вокруг. – Норины и Делии нет?

– Нет, они были здесь несколько минут назад с Тиной и ушли, потому что обещали провести с ней день. Они присоединятся к нам около пяти, придут на чай. Им уже по тридцать, но их мать обращается с ними как с детьми.

– Что ж, это неплохо, – улыбается Джулия, надевая перчатки. – Пойдем?

Кивком головы они прощаются с Джованной и Маруццей, которые принимают солнечные ванны на террасе, и выходят из отеля.

Джулия глубоко вдыхает холодноватый воздух.

– Как жаль, что Иджеа и Джуджу нет с нами!

– Именно сегодня мне пришло письмо из Цюриха: гувернантка пишет, что лечение спины Иджеа, кажется, дает хороший результат. А Джуджу похожа на своего отца: постоянно твердит, что горы – это «скукота», и без перерыва бегает по дому. С другой стороны, чем еще заняться маленькой звездочке? Ей всего пять лет…

Джулия решительным шагом идет по тропинке к сосновому лесочку, раскинувшемуся у горы.

– Ты что-нибудь узнала о Джузеппе?

– Нет. – Голос Джулии звучит резко. У ее старшего сына беспокойный, мятежный характер. – В такое тревожное время благоразумнее было бы находиться здесь или в Палермо… Хоть бы сообщил, где он… – Она делает паузу, сжимает губы. – Думаю, он в Венеции с этой.

– Мадда…

Франка смотрит вдаль, вглядывается в остроконечные вершины, упирающиеся в небо. Перед ними, петляя среди деревьев, открывается дорога с красивыми видами. Они замедляют шаг и приостанавливаются. Бальзамический воздух пропитан запахом хвои и мха. Время от времени пение какой-то птицы нарушает тишину.

– Они обе одинаковые, – продолжает Франка. – Близнецы Пападополи совершенно не знают, что значит супружеская верность и уважение к браку.

– Ради бога! – Джулия морщится. В отличие от Франки, она никогда особенно не следила за кожей лица, и время не сделало ей скидку: лицо заострилось, покрылось морщинами. – Подумать только, как она его окрутила! Он был мальчишкой, когда они познакомились, а у нее уже была дочь. Джузеппе хотел, чтобы мы встретились… но это безумие! Она замужем и бросила все ради него. Нет уж, я отказываюсь от встреч с ней: она не заслуживает даже, чтобы я произносила ее имя.

Франка сжимает ей руку.

– Ты права. Представляю, как тебя это возмущает.

– А мой брат, полагаю, с ее сестрой Верой.

Обреченный вздох Франки служит ответом.

Джулия кривит лицо от отвращения:

– Оставить четырех детей и мужа ради другого мужчины, женатого к тому же… Мир сошел с ума!

Франка резко останавливается, смотрит на Джулию:

– Ты помнишь, что ты мне сказала много лет назад, в зимнем саду у тебя дома?

Джулия смотрит вдаль и улыбается.

– Ты была так напугана… Все тебя пугало, включая мою мать.

– Ты сказала тогда, что я должна взять то, что принадлежит мне по праву, что я должна гордиться тем, что ношу имя Флорио.

– Да. И ты так и делала. Всегда, даже в самые трудные моменты.

Франка горько улыбается:

– Я научилась, да. Мне это дорого стоило, но в конце концов у меня получилось. Перед всем светом я была Флорио. И всегда ею буду. Но в душе…

Джулия берет ее за руки.

– В душе ты умерла много раз. Из-за того, что тебе пришлось пережить, из-за Иньяцио… Я все знаю.

– Да, но есть еще кое-что. Еще два года назад я была уверена, что знаю своего мужа. Я давно перестала его осуждать, молча принимала его недостатки. Но была убеждена, что нас будет объединять любовь.

Джулия приподнимает бровь.

– Да, я все еще называю любовью невидимую связь, которая была между нами. Потом появилась Вера, и Иньяцио в нее влюбился. И тогда я по-настоящему стала одинокой.

– Франка, дорогая, ты не одинока… У тебя есть я, Иджеа, Джуджу… – быстро произносит Джулия.

Франка распрямляет плечи, смотрит вдаль.

– Да, слава богу, вы у меня есть. Но когда я смотрю в зеркало, я вижу только себя одну, как будто всего остального мира не существует. Вижу сломленную женщину, продолжающую жить вопреки всему. – Она переводит дыхание. – Вот что я хотела сказать тебе: благодаря твоим словам я научилась не зависеть ни от кого и идти вперед, несмотря ни на что.

– И не чувствовать боли? – спрашивает Джулия.

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Сколько лет прошло со смерти Бласко?

– Двадцать один, – отвечает Джулия с ходу.

– И был ли хоть один день с того времени, всего один, когда ты не вспоминала о нем?

Джулия мотает головой.

– Наши мертвые не оставляют нас никогда. И их присутствие одновременно и горе, и утешение.

Внезапно Джулия начинает плакать, обхватив голову руками.

– Ты заговорила об умерших, а я, я…

– Что случилось? – тут же спрашивает Франка с чувством тревоги, она никогда не видела, чтобы ее золовка плакала. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Всхлипывая, Джулия качает головой:

– Нет, нет… Я ничего не хотела говорить, чтобы ты не волновалась, но я очень боюсь, Франка. Я разговаривала с Пьетро вчера вечером. Он в Риме и говорит, что скоро могут произойти ужасные вещи. По его мнению, австрийцы атакуют Сербию, и это вынудит вступить в войну Францию, Россию и, вероятно, Англию тоже. И я очень боюсь, потому что у меня сыновья, и только Бог знает, что может случиться.

– Но газеты пишут, что итальянское правительство выступает посредником…

– Пьетро был настроен очень скептически, – отвечает Джулия, вытирая слезы. – Война у порога, и только Господь Бог знает, чем все закончится. А я не могу себе представить, что мои сыновья пойдут на фронт. Джузеппе двадцать пять, Иньяцио двадцать четыре и Манфреди двадцать. Они настоящие мужчины, из рода Ланца ди Трабиа, и их место на передовой. Это их долг.

Франка не знает, что сказать. Двери дома в Оливуцце сначала, «Виллы Иджеа» позже всегда были открыты для всех. Она не помнит даже, сколько англичан, французов, немцев и русских принимала у себя. Политики и артисты, банкиры и предприниматели со своими семьями, они вели беседы, вместе ужинали, танцевали до рассвета, играли в карты или в лаун-теннис, смеялись над какой-нибудь шуткой или сплетней. Плавали в море или забирались на гору Пеллегрино, проводили счастливые часы на Фавиньяне, подолгу катались на яхтах Иньяцио или на машинах Винченцо. Она вспоминает кайзера, монархов Англии, императрицу Евгению…

И сейчас именно они собираются предать Европу мечу и огню.

Сыновья Джулии такие молодые… Да и Джовануцце шел бы уже двадцать второй год, и, возможно, она тоже провожала бы своего мужа на войну. Иньяцио всего шестнадцать, значит, он слишком маленький, чтобы…

Нет. Остановись. Их уже нет. А Джулия здесь.

Она кладет руку на плечо золовки.

– Пьетро, скорее всего, преувеличивает: он всегда видит все в черном цвете. Ничего плохого с твоими детьми не случится.

– Надеюсь. – Джулия набирает в легкие воздух, чтобы успокоиться. – Да, лучше подумать о будущем дочерей, Софии и Джованны. Одной уже восемнадцать, другой – семнадцать.

– Или о твоем сорванце Иньяцио, – выдавливает из себя улыбку Франка, для нее невыносимо, когда Джулия так страдает. – Надо смотреть в будущее, на текущую жизнь, а не на весь этот ужас, о котором мы ничего не знаем.

Но по возвращении в гостиницу они сразу замечают, что недавнее волнение переросло в страх. Тревога проявилась на физическом уровне. В воздухе стоит тяжелый запах пота и сигарет. Толпы людей среди баулов и чемоданов осаждают консьержей: громко требуют счет, напирают, ругаются, умоляют выслушать их, злятся. В углу женщина с двумя детьми плачут, сидя на полу, и никто не обращает на них внимания.

На мгновение мысли Франки возвращаются в ту ночь, когда умер ее сын.

Она лихорадочно оглядывается вокруг, ищет знакомое лицо и находит: Маруцца встает с дивана, на котором сидела с Джованной, перебирающей четки с закрытыми глазами, и подходит к ней.

– Австрия объявила войну Сербии. И говорят, что другие страны тоже скоро присоединятся.

– Как? Когда? А Италия? – Франка и Джулия говорят в один голос, и Маруцца поднимает руки, останавливая их.

– Я послала телеграмму предупредить дона Иньяцио, – говорит она, обращаясь к Франке. – Уитакеры собирают багаж. Все разъезжаются по домам.

Джулия прикладывает руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение.

– Мне нужно поговорить с мужем и детьми. Вы правы, надо возвращаться в Италию. Франка, документы, подтверждающие, что ты фрейлина королевы Елены, при тебе, да?

Франка кивает, но не понимает, в чем дело.

– Да, но…

– Хорошо. Уверена, с этими документами, как с дипломатическим паспортом, тебя и твою семью пропустят везде, – деловито объясняет ей Джулия. – Позвони в Цюрих и скажи гувернантке подготовить детей к немедленному отъезду.

Франка кивает:

– Позвоню прямо сейчас.

– И поговори с Иньяцио, – добавляет Джулия, понизив голос. – Он должен быть с тобой в это время. Хотелось бы, чтобы он понимал всю серьезность ситуации.

– Разумеется, я понимаю, что это опасно. Но мой прямой долг…

– Нас принимал у себя в гостях в Вене император! А ты хочешь пойти добровольцем против него? Какой абсурд!

– Это война, и каждый воюет на своей стороне.

Почти год Франка надеялась, что Италия не втянется в конфликт. Страх перед войной разрастался в ней постепенно, и она долго прятала его в темном углу души, как поступает со всем тем, с чем не в силах смириться. Но настал момент, когда она уже не может его игнорировать.

Она встает, шагает по комнате, с трудом справляясь с напряжением. Совсем недавно Франка вернулась из палаццо Бутера, где встречалась с убитой горем Джулией, чьи сыновья собираются на войну. Франка их обожает, Джузеппе, Иньяцио и Манфреди – часть ее жизни, на ее глазах они росли и становились мужчинами, в то время как она теряла своих детей. От одной только мысли, что она увидит их в военной форме, ей становится тоскливо. Невозможно даже представить себе, что переживает ее золовка. И она решила, что не пойдет прощаться с ними, тогда ей легче будет не поверить в то, что все это происходит на самом деле. Она так устала защищаться от жизни и от всего мира.

Франка выходит из комнаты и, щурясь от яркого света, направляется в небольшой храм у моря. Ей кажется непостижимым говорить о войне в полном умиротворения саду «Виллы Иджеа», среди растений в цвету, разлитых в воздухе ароматов лета. На аллее, спускающейся к берегу, вдоль самшитовых изгородей и питтоспорума два садовника пересаживают в грунт новые растения и тихо переговариваются. Только шум порта вдалеке перебивает шепот ветра в ветвях пальм.

Все переехали на «Виллу Иджеа» вместе с Джованной, Маруццей и английской гувернанткой девочек, мисс Добени. Вилла в Оливуцце стала для них слишком большой, требовала больших расходов вместе с садом, который сильно разросся. Лучше уж жить в апартаментах собственной гостиницы, тоже роскошных, но не столь затратных. К тому же «Вилла Иджеа» практически опустела, поскольку постояльцы – почти все итальянцы с материка – уехали несколько дней назад.

Иньяцио подходит к Франке, но та сжимает руки в кулаки и спрашивает, не поворачиваясь:

– Так ли уж необходимо, чтобы ты немедленно записался добровольцем?

Он отвечает не сразу, смотрит в сторону тоннары в Аренелле и виллы «Четыре пика», которую любил его дед. Глубокий синий успокаивает нервы. Лоб разглаживается при воспоминании о круизах на «Аэгузе». Но только на мгновение. Жизнь, которая была до, думает он с горечью.

– Необходимо? Да, – отвечает он наконец. – Сейчас еще можно найти занятие подальше от линии фронта, которое мне по силам. Я и Винченцо пристрою, иначе его заберут на передовую, потому что он молодой. Он прекрасный водитель и опытный механик и мог бы пригодиться в транспортном хозяйстве в тылу. К тому же он загорелся идеей построить вместе с Витторио Дюкро небольшой заводик для производства воздушных или водных аэропланов и рассказывал мне о своих планах сконструировать грузовой автомобиль, который армия могла бы использовать в труднопроходимых местах… В общем, ты же знаешь Винченцо, он вечно в движении.

Франка качает головой.

– А если он будет неосторожен?! Он же такой бесшабашный.

– Да нет, – Иньяцио гладит ее по руке. – Ничего с нами не случится. Вот увидишь.

Она поворачивает голову, смотрит на мужа. У Иньяцио уже много седых прядей, и на его когда-то красивых тонких губах давно лежит печать горечи.

– Думаешь, война скоро кончится? – спрашивает она, сцепив руки.

Иньяцио пожимает плечами:

– Не знаю. Сначала казалось, через несколько дней все закончится, а прошел год, и бои все еще продолжаются. – Он касается белого кружевного рукава блузы Франки, говорит, понизив голос: – В любом случае война только ухудшит все наши дела.

Его голос полон смирения, но Франка не понимает, что он имеет в виду. Она хотела бы спросить и уже собирается задать свой вопрос, но в этот момент какой-то шум заставляет ее повернуться.

– Простите, что помешал. Мне нужно поговорить с вами, синьор Флорио, не знал, что вы заняты.

– Проходите, синьор Линч. Добрый день.

Карло Аугусто Линч подходит к ним длинными мягкими шагами. Иньяцио идет ему навстречу, тепло приветствует, Франка ограничивается кивком. Она не доверяет этому аргентинцу еще и потому, что знает о нем слишком мало: только то, что он учился в Милане и в политехническом институте в Цюрихе, что руководил фабрикой в Германии и что в начале войны вернулся в Италию. Он сразу завоевал доверие ее мужа и деверя, очаровав их доброжелательностью, приятной внешностью и красноречием. Оба решили привлечь его к управлению их имуществом или, точнее, тем, что от него осталось. И вот уже три месяца, то есть с февраля 1915 года, Линч служит управляющим и поверенным Флорио.

Франка стоит в стороне и наблюдает за мужчинами. Вдруг слышит:

– Потому что достояние дома Флорио…

И поднимает бровь. О каком достоянии может идти речь, если уже даже «Картье» и «Уорт», чьей клиенткой она была более двадцати лет, просят ее подписывать «документы», чтобы гарантировать оплату счетов? Не говоря о том, что случилось не далее как вчера: горничная уволилась из-за того, что не получила вовремя жалованье. Что это, если не проявление презрения к тем, кто дал хлеб и работу половине Палермо!

– А вы, синьора? Чем вы собираетесь заниматься?

Франка смущенно смеется.

– Простите меня, я отвлеклась. О чем вы говорили?

– Я спросил… что вы намерены делать? Как поддержите родину в такой тяжелый момент? Пойдете в сестры милосердия?

– О… Да, конечно. Думаю пойти в госпиталь, здесь, в Палермо.

Линч улыбается ей, затем отводит взгляд, словно ее ответ его не убедил.

– Уверен, вы знаете, как правильно поступить в этой трудной ситуации. Нас ожидают времена больших лишений, – бормочет он.

Франка прикрывает глаза. В этих словах она улавливает упрек в свой адрес за ее образ жизни, ее траты и в особенности за ее увлечение, которому она посвящает весь свой досуг.

Карты. Шмэн-де-фер, баккара, покер. Когда она играет, боль отступает, мысли становятся легче, время летит. Конечно, вместе со временем улетают и деньги, потому что она делает большие ставки. И ей везет «больше, чем дозволено», как любит повторять ее подруга по игральному столу Мари Терез Таска ди Куто – Ама, как ее все называют, супруга Алессандро и невестка бедняжки Джулии Тригоны. Но недостаточно, хочется ей ответить.

– Надеюсь, в конторе есть все необходимые бумаги, – говорит Иньяцио Линчу. – Попрошу подготовить машину, поедем вместе.

– Не нужно. Я могу и здесь вам все сказать.

Франка смотрит на Линча, переводит взгляд на мужа. Раньше она бы молча отошла, так как это мужские дела, но сейчас хочет послушать, вникнуть. Если любовница мужа знает все о наших делах, почему я должна оставаться в неведении? – думает она с раздражением. Поэтому Франка идет за ними в небольшую, отгороженную плетеной ширмой комнатку в углу террасы «Виллы Иджеа», велит слуге принести графин лимонада и грациозно усаживается в кресло.

Линч следит за ней из-под опущенных век с вопросительным видом. Франка сверлит его в ответ долгим вызывающим взглядом и переводит глаза на Иньяцио.

Линч смущен. Ему никогда не приходилось обсуждать дела в присутствии женщины. Взгляд Франки такой острый, что он чуть не заикается.

– Тогда… если позволите…

Не глядя на жену, Иньяцио садится, отпивает глоток лимонада.

– Пожалуйста, начинайте.

Линч осторожно открывает папку, которую принес с собой, кладет ее на столик. Перебирает бумаги – письма, заметки, счета, – как будто хочет собраться с мыслями, затем складывает перед собой руки домиком.

– Как вы знаете, на днях я наконец закончил оценку вашей финансовой ситуации. Я уже упоминал, что собирался поехать в Рим, чтобы создать консорциум для помощи дому Флорио. Центральный банк Италии мог бы оказать помощь для урегулирования вашей ситуации с кредиторской задолженностью. Прежде всего речь идет о договоре с Лаваджетто и Пароди на тоннары Эгадских островов. Уже ясно, что это было неудачное решение, которое окончательно все усложнило. Бесспорно, сначала вы получили достаточное количество средств, что позволило вам оплатить некоторые просроченные долги дома Флорио, но доход с тоннар был так мал, что не покрывал даже проценты. Кроме того, тяжелым грузом висит ссуда, которую вы… неосторожно оформили во Французском обществе банков и вкладов, чтобы возместить другие потери.

Иньяцио равнодушно слушает его. Франка пытается следить за разговором, но не все понимает.

– К тому же контрольные пакеты акций, обеспечивающие другие займы, тоже в той или иной мере ухудшают долговую ситуацию дома Флорио. Я намерен просить вас уступить часть акций, которые все еще у вас остаются, с целью выручить деньги, а также буду обращаться в другие банки за кредитами под залог вашей недвижимости, которую в дальнейшем придется продать. – Линч делает паузу, вздыхает. – В общем, вам нужны деньги, и это вынуждает вас взять кредиты в банках, предложив в качестве залога недвижимость, например виллу в Оливуцце и ваши здания в районе Кастелламаре. То, что в будущем должно быть продано.

Иньяцио вздрагивает:

– Нашу виллу и… даже магазин специй?

– Да, вместе с остальными складами и помещениями.

– И дом на виа Матерассаи… дом моего отца? – Голос слабый, как пушинка, парящая на ветру в сосновом бору.

– Боюсь, что да.

Иньяцио запускает пальцы в волосы.

– Господи… – Он начинает смеяться лающим, неприятным смехом. – Откровенно говоря, я туда не хожу уже очень давно… Да если уж на то пошло, и моя жена не ездит на виллу «Четыре пика», которую мы даже отреставрировали, потому что я предполагал, что могу потерять владения в Оливуцце… Но продать дом на виа Матерассаи… – Иньяцио сжимает руку в кулак и подпирает им подбородок.

Внезапно Франка чувствует, что расстроилась. Она никогда не была в доме отца Иньяцио, и свекровь редко ей о нем рассказывала. Ей правда никогда не нравились «Четыре пика», но не потому, что вилла некрасивая, а потому, что она слишком маленькая и расположена в Аренелле, народном районе города. И она не подходит для приема гостей, так как, чтобы до нее добраться, нужно проехать по улицам, переполненным бедняками и телегами.

Но слова Иньяцио, похожие на упрек, неожиданно для нее прозвучали как оскорбление.

Линч вынимает из папки листок.

– Боюсь, Банк Италии лишает нас возможности маневра. Я просил о встрече со Стрингером, но мне ответили, что он очень занят и в принципе не заинтересован.

– Представляю… – Иньяцио вскакивает, задев столик, так что пошатнулся графин. – Эта сволочь мне еще заплатит за то, что случилось в 1909 году, когда я вышел из консорциума! Его никогда не интересовал дом Флорио! – Иньяцио переходит на крик: – Он всегда хотел, чтобы мы все потеряли, в том числе достоинство! – Отходит на несколько шагов, бросив оскорбление на диалекте в адрес Стрингера, закрывает глаза руками. – Мне придется обо всем этом написать Винченцо… Думаю, он вернулся из Парижа, – говорит он вслух самому себе. – Не знаю даже, чем он сейчас занимается… Живет в основном во Франции, а сюда приезжает только организовывать гонку «Тарга» или еще какое-нибудь соревнование…

– Успокойтесь, синьор. Сядьте, – решительным тоном говорит Линч. – Об этом тоже надо поговорить.

Иньяцио возвращается к плетеному креслу с видом приговоренного, идущего на эшафот. Франка вдруг проникается к нему жалостью. Она интуитивно протягивает к нему руку в знак утешения, чтобы он знал, что она рядом. Но Иньяцио садится, не глядя на нее, и она прижимает руку к груди.

– Необходимо ограничить всякую стороннюю деятельность и параллельно урезать расходы, – объясняет Линч, четко проговаривая каждое слово, словно усмиряя раненого зверя. – Например, перестать тратить деньги на благотворительность… – И бросает быстрый, чуть ли не вороватый взгляд на Франку. – И не надо транжирить их на одежду и драгоценности, на все эти карманные часы с вашей маркой, которые вы подарили поставщикам… На все ненужные вещи, коротко говоря. Материальную поддержку Театра Массимо или гонки «Тарга» также следует свести к минимуму.

– Опять по новой? – Иньяцио покусывает костяшки пальцев, сжатые в кулак, медленно покачивается вперед-назад в кресле. – Сократить помощь и поддержку Массимо… это уже предлагал адвокат Маркезано лет семь назад! Неужели никто так и не понял, какое имя я ношу? Это же все равно что растрезвонить по всем улицам Палермо: «Иньяцио Флорио – банкрот!»

– Может, если бы вы тогда поступили так, как вам советовали, сейчас ситуация была бы менее критичной. Да, согласен, решение очень сложное, но сейчас как никогда необходимое, если хотите выстоять. – Линч перелистывает бумаги, вынимает листок, показывает ее Иньяцио.

Вексель, заверенный неровной подписью Джованны.

– Видите это? Я попросил у Банка Италии отсрочку, и мне ее предоставили единственно потому, что он обеспечен имуществом вашей матери.

Впервые в своей жизни Иньяцио Флорио краснеет. Линч не может скрыть своего сожаления. Морщины вокруг его рта углубляются, глаза смотрят в пол террасы.

– Всем придется многим пожертвовать, – говорит он и переводит взгляд на Франку, которая, как будто защищаясь, скрещивает руки на груди. – Было бы разумно, например, предложить банкам в качестве залога под заемы… – Длинная пауза. – Драгоценности.

Франка бледнеет, мотает головой:

– Нет, вы не смеете требовать этого от меня… – Голос – скрежет стекла о стекло. – Только не мои украшения! В сейфе есть бриллианты, он знает, – добавляет она, указывая на Иньяцио, который, похоже, в своих мыслях и ее не слышит. – Не обязательно… забирать мои.

– Как я уже говорил, все должны пойти на жертвы, включая вас, синьора. – Линч не повышает голоса, но его тон не допускает возражений.

Франка в недоумении: никто никогда с ней так не разговаривал, тем более чужой человек.

Иньяцио пожимает плечами. Вздыхает. Когда начинает говорить, в голосе – печаль. Как у человека, потерпевшего поражение.

– Что ж. Дома, драгоценности… Какая теперь разница? Король – голый! – Он снова встает, идет медленным шагом, останавливается около одной из колонн и проводит по ней рукой. В памяти мелькают образы, вызывающие мягкую улыбку. – Было время, когда я шел на все, чтобы защитить то, что мне принадлежит. Я боролся, терпел обиды и унижения. Но теперь бороться не за кого и не за что. Я ощущаю себя деревом без побегов, и очень скоро в такое дерево превратится наша страна. Эта война принесет одни только беды, и сейчас, и потом. И для чего, для кого мне жить? – Он поворачивается и смотрит на Франку с Линчем. – У меня нет больше ничего, что делало меня Флорио. – Загибает пальцы: – Я продал винодельню, первое предприятие моего деда Винченцо. Я пробовал построить судостроительную верфь, но все пошло прахом, и вместе с ней Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство», которую создал мой отец. Я развалил литейный завод «Оретеа». Я скормил этим акулам тоннары Эгадских островов, уверенный, что смогу вновь встать на ноги. Вместо помощи я получил только веревку на шею. Что мне остается? Банк Флорио превратился в контору для перекладывания бумаг, а эта гостиница из-за войны теперь опустеет… Еще немного, и я все потеряю, даже собственный дом. А значит, историю моей семьи. – Иньяцио останавливает взгляд на Франке: – И ты хочешь, чтобы я жалел о твоих украшениях? Нам остались только личное достоинство и немного гордости. Мы не можем потерять и их.

Франка резко вскакивает, хватает его за запястье, дергает руку.

– Ты не можешь так поступить! – Хватает и вторую его руку. – Подумай обо мне и наших девочках!

В этот момент, тут как тут, в стеклянных дверях террасы вырастает Иджеа. Пятнадцатилетняя девушка, стройная, с короткими волосами и утонченным лицом, похожим на лицо матери. Она входит на террасу, прикрываясь от солнца ладонью, и смотрит на родителей. Их ссоры ее не удивляют.

– Maman, мы с Маруццей хотели узнать, пойдем ли мы навестить княгиню Аму… Маруцца идет с нами или останется с бабушкой? Ты знаешь, она не очень хорошо себя чувствовала.

Руки Франки, бледные, напряженные, отпускают запястья Иньяцио.

– Мы пойдем к Таска ди Куто позже. Да, будет лучше, если Маруцца останется с бабушкой.

Иньяцио ждет, пока дочь уйдет, после чего проходит мимо Франки и встает перед Линчем.

– Делайте все необходимое, чтобы спасти то, что еще можно спасти, – говорит он ему тихим, спокойным тоном. – У вас будет все, что вам нужно в качестве залога для неоплаченных векселей.

Линч встает. Он на несколько лет старше Иньяцио, ростом почти с него, но более худощавый.

– Мне понадобится перечень всех ваших расходов, синьор Флорио. Каждого платежа, каждой покупки, каждого неоплаченного счета. Передайте мне счета и с этого момента, пожалуйста, не покупайте ничего, не посоветовавшись со мной. Могу я рассчитывать, что вы оповестите также вашего брата?

Иньяцио кивает головой в знак согласия. Он понимает, что Линч будет беспощаден с ним и с Винченцо.

– Я попробую. Через несколько дней я ухожу на фронт, вы знаете…

– Достойный поступок. Я буду держать вас в курсе и сражаться за то, чтобы Банк Италии и Стрингер передумали.

Линч прокашливается, подходит к Франке:

– Синьора… боюсь, это касается и вас. Вы предоставите мне полный список ваших расходов?

Франка кивает. Не сводит глаз с горы Пеллегрино, будто загляделась, а на самом деле она задыхается от дикой злости, смешанной с унижением. Ее расходы? Как же! В таком случае надо «предоставить» и расходы Веры в Риме, раз уж Иньяцио живет с ней. Франка почти уверена, что решение ее мужа пойти на войну зависело именно от этой женщины, которая, как ей сказали, добровольно записалась медицинской сестрой.

В очередной раз ее мнение не приняли во внимание, и она вынуждена страдать из-за чужих ошибок, не считая своих собственных. Но мои драгоценности, нет, думает она. Они их никогда не получат.

В комнате жарко, очень. Шторы из камчатной красной ткани пропускают свет красного заката, пробивающийся сквозь плотную завесу туч на горизонте. Сидя в кресле и подперев голову рукой, Маруцца перелистывает страницы романа «Быть может – да, быть может – нет», который Франка оставила на «Вилле Иджеа» несколько лет назад. Д’Аннунцио подарил ей книгу, оставив автограф: Донне Франке Флорио со всей преданностью. Франка заказала для нее сафьяновый переплет с золотой отделкой.

Да, много лет назад, когда ни о какой войне и речи не было и никто не знал, что со всеми нами станется, думает Маруцца со вздохом.

Франка все реже приезжает в Палермо. Когда не путешествует, она проводит долгие месяцы в Риме, останавливаясь обычно в «Гранд Отеле» с дочерьми и Амой Маска ди Куто, которая, можно сказать, ушла от мужа Алессандро и детей и появляется в обществе с молодым «верным рыцарем».

На этой мысли Маруцца захлопывает книгу. Никого нельзя осуждать, размышляет она, но эти Таска ди Куто и в самом деле не умеют держать себя в рамках приличия. Впрочем, за все эти годы, разъезжая по Европе вместе с семьей Флорио, чего только она не повидала… Маруцца с ностальгией вспоминает отдых в Монтекатини, в Швейцарии или на Лазурном Берегу и приятные покупки, которые Франка оплачивала и за нее тоже.

Всему этому наступил конец.

Она поднимает глаза к потолку, лицо выражает нескрываемое сожаление. Война просочилась в жизнь каждого, как мокрое пятно, которое медленно размывает штукатурку на стене. Мужчинам позволено действовать, воевать в надежде – или это заблуждение? – изменить ход вещей, вернуться к нормальной жизни. Женщинам же остается только ждать окончания грозы, а после созерцать разруху, размышляя о том, как скоро жизнь вернется в свое русло, да и случится ли это вообще.

Кто знает, что будет потом, после войны…

– Маруцца… Маруцца…

Голос доносится из-под кучи одеял, которыми укрыта Джованна. Хрупкая, уставшая, бледная, страдающая артрозом. Она спит в кресле и проводит все дни то в кресле, то в кровати.

– Не приехали еще мои дети? – шепчет она со слезами в голосе. – Разве им не сообщили, что я плохо себя чувствую?

Маруцца подходит к ней, гладит ее по лицу, вытирает слезу.

– Донна Джованна, они на войне, вы же знаете…

– Да, знаю… но я их мать, и мне нездоровится. Их могли бы отпустить домой хотя бы на пару дней… А Франка? Франка где?

– В Риме с девочками, Иджеа и Джуджу.

– А… в Риме… А она может приехать?

Маруцца наклоняется, целует ее в лоб, разговаривает с ней, чтобы успокоить. Снова одышка, замечает Маруцца, скорее всего, от мыслей о детях, которые сейчас далеко. После стольких лет она чувствует себя ближе к этой женщине, чем ее родственники. Она была с ней, когда Джованна слабела и старела в одиночестве, когда страдала, когда умирали ее маленькие внуки, когда у дома Флорио возникли экономические трудности, когда имя Флорио, одно время влиятельное и уважаемое, потеряло свое величие.

Маруцца понимала по ее лицу, какое страдание и разочарование она испытывала, когда сыновья просили ее поручиться за их векселя или продать принадлежавшие ей земли, чтобы они могли заплатить проценты по долгам.

А сейчас она одинока и больна. Грудная жаба, говорят врачи, такой они поставили диагноз при болях, которые пронзают ее тело от рук до грудной клетки и которые сопровождают каждый ее вдох. Горести и волнения – прошлые, настоящие и будущие – наконец предъявляют счета.

Маруцца проходит по комнате, наполняет стакан водой и капает туда несколько капель лекарства, которое должно успокоить учащенное биение нездорового сердца. Джованна смиренно пьет, просит ее открыть занавески, хочет увидеть небо и последние лучи заходящего солнца. Маруцца открывает. Бронзовый свет заката озаряет комнату, освещая мебель Дюкро, фотографии на комоде. И портрет ее мужа Иньяцио на стене сверху – новый, написанный уже после пожара.

Маруцца задерживается возле него. Неужели правда можно любить одного мужчину всю жизнь? – спрашивает она себя. Совершенно очевидно, что этот мужчина, которого она знает лишь по рассказам других членов семьи, занимал прочное место в сердце Джованны. Уравновешенный, сдержанный в эмоциях, любезный, способный на проявление нежности человек, но в то же время холодный и безжалостный. Джованна, кажется, угадывая ее мысли, окликает ее, взмахом руки просит отойти.

– Я тоже хочу на него посмотреть, – произносит она, смягчаясь в лице, на ее ввалившихся губах появляется смутная улыбка. Затем она поднимает руку, указывает на комод. – Подайте мне фотографию моего сына Винченцо.

Маруцца уже было взяла фотографию того Винченцо, которого она знает, но вдруг догадывается, ее рука зависает в воздухе и движется в сторону другой рамки, с фотографией ребенка с нежным и серьезным лицом. Она подает ее Джованне, и та, поцеловав, подносит ее к груди.

– Его кровь течет в моем сердце, – бормочет она и пробует подняться. – Мне говорили, что я счастливая… мне, которая выплакала все слезы до единой. – Она снова целует фотографию, гладит ее. – Если бы он был жив, с нами такого бы не случилось. Знаете, чего я боюсь, Маруцца? Что, когда я закрою глаза, мои дети передерутся из-за денег. В них нет ни мира, ни терпения… Где они, почему не едут сюда ко мне? Иньяцио, Виче… Где вы? – зовет она их, суетится и хочет встать.

Маруцца поправляет одеяло, пытается ее успокоить.

– Я же вам говорила, они на фронте. Вернутся, надеюсь, под Новый год. Не думайте об этом сейчас, донна Джованна, и главное, не волнуйтесь, иначе у вас заболит грудь.

– Кости мои найдут, – мрачно говорит Джованна, сжимая в руках фотографию. – Поверните мне кресло, я хочу посмотреть в окно, – добавляет она тоном, который на миг снова полон энергии. – Скорей бы Он забрал меня. У меня больше ничего нет, ни дома, ни здоровья. Ничего. Остались только глаза для слез.

Не без труда Маруцца поворачивает кресло так, чтобы Джованна могла смотреть на теряющий краски город. Через какое-то время, с комендантским часом, в нем совсем исчезнет свет. Укутанный в темноту Палермо задремлет, оцепеневший от страха, как ребенок, который всматривается в пустоту ночи и видит в ней только горе и тревогу. Свернется калачиком и провалится в благодатный сон без снов.

Маруцца гладит ее седые волосы, произносит вполголоса:

– Пойду принесу ужин. Я попросила приготовить вам куриный бульон. Скоро вернусь.

Часть «Виллы Иджеа» переоборудовали под госпиталь для офицеров. По коридорам проходят медсестры и мужчины в форме или пижаме, опирающиеся на костыли или палки. Отовсюду слышится шум хромающих шагов, ритмичный стук, похожий на барабанный. Даже воздух на вилле изменился: там, где одно время витали ароматы одеколона, сигар, цветов и пудры, сейчас стоит тяжелый запах болезни с примесью запаха еды, приготовленной в полуподвальных кухнях. Красные ковровые дорожки убраны, в игровом зале рядами стоят кровати, а перестук фишек сменился стонами. Лепнина вдоль лестницы вся в сколах и покрыта слоем пыли.

Маруцца стоит перед входом в кухню в ожидании приготовленного ужина. И не может удержаться, чтобы не взглянуть на себя в зеркало в массивной позолоченной раме, прислоненное к стене. Уставшее лицо, глубокие морщины, седые волосы собраны в небрежный пучок на затылке… В комнате донны Джованны время кажется неподвижным, но извольте, вот они, следы его хода. Следы, оставленные и страхом войны, и тяготами, выпавшими на долю этой семьи. Нет, судьба не была к ней благосклонна.

Маруцца поднимает глаза к потолку.

Да, она очень плоха. Нельзя больше ждать, говорит она себе. Надо уговорить приехать сюда хотя бы ее дочь Джулию, чтобы она была рядом. Бедная Джулия, чем она может утешить мать, когда у нее у самой два сына на передовой?

Дверь кухни распахивается, вырывая Маруццу из ее мыслей. Она берет поднос из рук повара и направляется в семейные апартаменты. Пока поднимается по лестнице, думает о том, что опять придется упрашивать донну Джованну поесть, как обычно происходит в последние недели.

Маруцца входит в комнату.

– А вот и я. Как и обещала, легкий куриный бульон, – радостно сообщает она. – И свежевыжатый сок. Вы же не откажетесь, правда, донна Джованна? В полдень мы вернули полные тарелки…

Джованна не отвечает. Одеяла сползли на пол, тело повалилось на бок и обмякло на подлокотнике. Рука все еще сжимает фотографию сына. Губы обвисли под весом бесконечного одиночества.

Взгляд направлен куда-то вдаль, через Палермо, через горизонт. Ушла вот так, тихо, без детей, которых не было рядом. Совсем одна. И возможно, говорит себе Маруцца, закрывая ей глаза, возможно, несмотря ни на что, она самая счастливая из всех Флорио. Застав восход солнца, она не застанет его заката.

У первых дней января 1918 года железистый привкус траура.

Франка проходит по комнатам и коридорам, держа в одной руке шевровые перчатки, а другой ухватившись за меховой воротник накидки. За ней Маруцца, во всем черном, и горничная, в синем пальто с протертыми локтями, одна из немногих оставшихся в Оливуцце. Большая часть слуг была уволена, чтобы сократить расходы по требованию Линча. Три женщины медленно идут вперед, молча, оставляя следы на пыльном полу. Проходят мимо мебели, накрытой белыми простынями, мимо свернутых в рулоны ковров, предметов: ручка, очки, забытые неизвестно кем.

Входят в зеленую гостиную. Франке всегда нравилась эта, полная света, тихая комната, выходящая в сад. Однако сейчас в ней темно и холодно, пахнет сыростью. Франка открывает дверь в сад, и порыв ветра заносит в комнату кусочки земли и сухие листья, собравшиеся в кучку с внешней стороны двери. Она поворачивается, и на столике вдруг замечает пяльцы для вышивания, покрытые пылью и паутиной, точно нитями, в последний раз сплетенными природой. Пяльцы свекрови Джованны.

Ее похоронили в семейной капелле через несколько дней после Нового года. Пришлось ждать возвращения Винченцо и Иньяцио с фронта и ее – из Рима. После многих лет Джованна д’Ондес наконец воссоединилась со своим обожаемым мужем и первым сыном Винченцо.

Но сегодня Франка пришла на виллу в Оливуцце, чтобы отслужить панихиду другого рода.

Очень скоро большой дом будет выставлен на продажу, и к тому времени его надо освободить от мебели. Нужно решить, что оставить, а что продать. Так просил Карло Линч.

Иньяцио и Винченцо вернулись на фронт, поэтому распорядиться вещами придется ей. Какую-то мебель перевезут в дом на виа Катания, где будет жить Винченцо после войны. Другую положат на склад в Аренелле, до лучших времен, или отвезут в апартаменты на «Вилле Иджеа». Остальное должно быть продано, чтобы выручить денег.

Этим и пришла заняться Франка: выбрать то, что следует сохранить от прошлой жизни, которую у нее отнимают. Как будто она и так уже не отказалась от многого. Как будто у нее не отняли уже все, что действительно было важным. Она вынуждена попрощаться с французской мебелью, с канделябрами, купленными в Париже Джованной, комодами-монетьерами с множеством маленьких ящичков, инкрустированных черным деревом, с гобеленами Обюссона, с большой коллекцией антикварных ваз, с мраморной панелью Антонелло Гаджини из кабинета Иньяцио… И с картинами Антонино Лето, Франческо Де Мура, Луки Джордано, Франческо Солимены и Франческо Лояконо. Да, и с Веласкесом тоже. Только немногие из картин переедут на «Виллу Иджеа». Другие оставят лишь белесые следы на голых стенах виллы в Оливуцце.

Маруцца время от времени подходит к Франке, указывая на что-нибудь:

– Это?

Франка отвечает кивком. Тогда Маруцца говорит горничной, что надо записать в тетрадочке, которую та держит в руках.

Франка выходит из зеленой гостиной, доходит до большой лестницы из красного мрамора, проходит через галерею и приостанавливается на мгновение посмотреть на то, что осталось от зимнего сада: одни засохшие растения, голые стебли и гниль. Опустив глаза, она идет дальше в свою комнату. Задерживается только на миг перед шкафом-витриной со статуэтками, купленными в годы их путешествий по Саксонии, Франции и Каподимонте: группки детей со щенками и без. Разные по стилю, одинаковые по улыбкам и живости, заключенным в белизну фарфора. Светлое напоминание о временах, когда наивность еще ценилась.

– Эти, – говорит она неожиданно жестким тоном. – Не хочу больше их видеть.

Франка открывает дверь своей спальни. В ее комнате почти нет ничего ценного, но здесь она была счастлива, на этой кровати родились Джованна, Иньяцио, Иджеа, Джулия, и, возможно, здесь все еще хранятся воспоминания, среди лепестков роз на полу, в плитке, уложенной обратной стороной перед стеклянной дверью, в ручке, с помощью которой трудно закрыть створки, в лукавой улыбке путти в углу потолка…

Откуда здесь взяться приятным воспоминаниям? – зло думает она. Эта комната, скорее, свидетель страданий и ревности, чем счастливых минут. Хранительница душевной тоски, с которой Франка уже давно не в силах бороться. Здесь остались только вещи. Бесполезные вещи. Мертвые вещи.

Стоя на пороге, Маруцца тихо произносит:

– Скажу служанкам, чтобы они унесли часть приданого и отправили его в Рим.

Франка поворачивается к ней:

– Постельное белье, которым мы пользовались, они могут раздать бедным или взять себе… если уже не взяли. – Добавляет с пренебрежением в голосе: – Так оно и есть. Думаете, я не знаю?

Маруцца кивает, покривив сухие губы.

– Надо поторопиться. Я хочу вернуться к детям.

Она заглядывает в комнату Иньяцио, сухо указывает только на одну вещь – на изящный комод для рубашек из красного дерева, закрывает дверь, снова проходит через зимний сад и входит в столовую.

– Вынести все, – говорит она, имея в виду и медных с кораллами павлинов, и большой экран для камина.

Проходит мимо детских комнат, где все еще лежат игрушки и книги малышей, которых больше нет. Взмахом руки говорит: «Унести».

Направляется к самой старой части виллы, перестроенной после пожара десять лет назад. Какие-то счета за те восстановительные работы все еще не оплачены, и она не может удержаться от мысли: если бы тогда все сгорело, я бы избавилась хотя бы от этой пытки.

Франка делает несколько шагов, резко останавливается перед дверью. Рукой хватается за ручку, но не двигается бесконечно долгое мгновенье.

Наконец открывает. Входит.

В полумраке угадываются кресла и диваны, сдвинутые к стене, пустые консоли без хрустальных ваз, серебряных многоярусных блюд и часов из позолоченной бронзы, свернутые в рулон ковры, покрытые пыльными скатертями столы. Франка переводит взгляд на люстры из муранского стекла, мутные от грязи, и на позолоченную лепнину на потолке, затянутую вуалью паутины.

Здешняя тишина заставляет ее печально вздохнуть. В этом зале никогда не было тишины. В нем звучали музыка, смех, болтовня, шуршание платьев, звон фужеров, цоканье каблучков.

Когда-то это был бальный зал.

Франка проходит вперед, останавливается в центре зала.

Оглядывается.

И внезапно видит людей, неподвластных закону времени. Мужчин и женщин, которых больше нет, но которые улыбались, танцевали, любили. Ей кажется, она слышит их голоса и чувствует их дыхание. Среди них есть и она сама, тень среди теней, молодая и очень красивая. Иньяцио кладет руку ей на талию, смеется и смотрит на нее с вожделением. Неподалеку, чуть в стороне – Джулия Тригона и Стефанина Пайно, Мариа Кончетта и Джулия Ланца ди Трабиа. Воздух наполнен ароматом духов «Марешалла». Повсюду атласные и перламутровые веера, бокалы с шампанским, белые перчатки, бриллиантовые браслеты, записные книжки в шелковом переплете и кружевные корсеты. И звуки мазурки, польки, вальса…

Но оно длится лишь миг, странное видение, сотканное из пыли, поднятой башмачками служанки, прошедшей открыть ставни и впустить немного света. Девушка смотрит сейчас на нее и ждет указаний.

Еще шаг. Тени растворяются, пыль оседает.

Франка отступает назад и выходит из зала, не ответив на вопросительный взгляд Маруццы, которая стоит на месте еще какое-то время и только потом следует за ней.

– Возьмите фарфоровый сервиз из Саксонии и серебряные приборы, – говорит Франка.

Маруцца кивает, обращается к служанке:

– Запиши. Я бы прибавила к этому серебряные приборы из большого буфета и хрусталь. Вы согласны, донна Франка?

Но Франка больше ее не слушает. Она устала от этого списка, устала бороться с воспоминаниями, которые каждый предмет, пусть самый незначительный, пробуждает в ней. Стул, на котором сидел д’Аннунцио во время ужина после премьеры «Джоконды» в Театре Массимо. Рояль, за которым Пуччини наиграл арию Рудольфа «Как холодна ручонка» и за которым какое-то время музицировали и ее дети. Стол, на котором они с Иньяцио раскладывали огромные листы и рисовали план расстановки мебели на «Вилле Иджеа». Фотографический аппарат, подарок Винченцо старшему брату, которым Иньяцио снимал сад «Метрополя», до того как…

Глядя на эти предметы, кажется, зовущие ее, она ускоряет шаг и чуть ли не бежит к входной двери, как будто кто-то гонится за ней. Человеку суждено быть счастливым и не осознавать этого. И его проклятие в том, чтобы растрачивать время радости, не отдавая себе отчета, что оно уникально и неповторимо. Память не может вернуть тебе того, что ты испытал, она возвращает лишь все твои бесчисленные потери, размышляет Франка, тогда как Маруцца и горничная продолжают обсуждать льняные скатерти и серебряные вилки. Она смотрит на них, и бесконечное горе обрушивается на нее. Ей хотелось бы заплакать и закричать: Вы думаете только о вещах, а я думаю о том, что эти вещи скоро не будут мне принадлежать, хотя раньше они были неотъемлемой частью моей жизни, жизни Иньяцио, наших детей, этой семьи – они могут много о нас рассказать. Уже и любовь угасла, оставив мне только горькие морщины. Знаете ли вы, что значит по-настоящему чувствовать себя любимой? Надеяться, что тебя любят? Чувствовать себя бесконечно одинокой?

Но она так и стоит молча. Потому что, несмотря ни на что, она все еще донна Франка Флорио. И может выйти в мир только с одним выражением на лице – с выражением гордости.

Наконец три женщины снова садятся в автомобиль и возвращаются на «Виллу Иджеа». Чем дальше Франка отъезжает от этого дома, в котором она все же была счастлива, тем легче становится у нее на сердце. Через несколько дней она с дочерьми вернется в Рим. Палермо со своим тусклым, холодным светом будет далеко, и она покончит с воспоминаниями.

Она еще не знает, что всего через несколько лет не останется и воспоминаний об этой вилле и ее саде: все окажется в руках конторы по недвижимости, которая разделит сад на участки, расчистит их и построит новые дома прямо там, где были вольер и маленькая часовня в неоклассическом стиле, там, где были аллеи, по обеим сторонам которых располагались розарии и росли тропические растения, где играли ее дети и носился Винченцо со своими машинками.

Она не услышит жужжания пил, режущих вековые деревья, не вздрогнет от ударов топоров, рубящих стволы юк и драцен, не увидит ни выкорчеванных живых изгородей, ни пламени, поглотившего вьюны, сорванные с беседок.

От этого пышного сада останется совсем немного: две пальмы на небольшом клочке земли, на которые выходят окна клиники; клумба на месте маленького зала, выходящего в сад; оливковое дерево, особенно дорогое сенатору Иньяцио, у входа, на забетонированной парковке.

Вокруг маленькой виллы, спроектированной архитектором Базиле, где Винченцо с Анниной любили друг друга, сохранится небольшая зеленая лужайка. Кто-то попытается поджечь этот сказочный домик, чтобы на его месте построить очередную уродливую башню из стекла и бетона. Однако судьба распорядится иначе.

Впрочем, это уже другая история.

Небо ослепительно голубого цвета в 1918 году стало неожиданным подарком после череды дождливых дней. Фронт на реке Пьяве находится в нескольких километрах от госпиталя: полосы дыма тянутся столбами, облака мешают обзору и заслоняют горизонт. Итальянские и австрийские пушки молчат – знак того, что армии готовятся к бою. Скоро гаубицы снова загремят, и солдаты покинут окопы, для того чтобы завоевать кусок земли ценой десятков, сотен убитых. Страх умереть в штыковой атаке таков, что кто-то намеренно заражается инфекциями или наносит себе увечья, лишь бы не воевать. Так, по крайней мере, рассказывали Иньяцио. И он этому верит.

Карета «Скорой помощи», с Иньяцио за рулем, останавливается на небольшом расстоянии от здания, окруженного палатками с красным крестом. Это ферма, переделанная в полевой госпиталь с походными койками вдоль стен, на которых лежат мужчины, одни – перевязанные, другие – в ожидании лечения, третьи – умирающие или мертвые.

Иньяцио осторожно идет по грязной дорожке, усеянной темными пятнами, которые он уже научился различать. Ему говорили, что кровь на войне одного цвета, но это неправда: темно-красное пятно – кровь из раны, черное – трупная кровь.

Из палаток отвратительно пахнет йодом, доносятся проклятия, крики, стоны. Он идет дальше, доходит до палатки, примыкающей к сараям, бывшим коровникам, судя по всему. Входит. Ощущение, что в палатке только женщины в белом: монахини и медсестры. И раненые кажутся более спокойными. Однако, если приглядеться, можно прийти в ужас: здесь лежат одни калеки, у кого-то взрывом гранаты обезображено лицо.

Склоненная над койкой женщина разгибается, видит его и поднимает руку в знак приветствия. Затем, вытерев руки о передник, подходит.

– Я не ждала тебя так скоро.

Война не пощадила и Веру Арривабене: если от усталости и темных кругов под глазами есть способ избавиться, то никак нельзя выпрямить сгорбленную спину и убрать глубокие морщины вокруг рта.

Иньяцио проводит по ее спине грязной рукой.

– Мне надо было увидеть тебя. Кажется, атаки учащаются.

Вера гладит его по плечу.

– Да уж. К нам поступают десятки парней. Бедняги. Как у тебя дела?

– Потихоньку.

Кивком головы он просит ее выйти. Они садятся на скамейку рядом с полуразрушенной стеной, и Иньяцио закуривает сигарету. Руки слегка трясутся.

– Из Палермо приходят неутешительные новости. То немногое, что еще остается от дома Флорио, похоже на злую шутку провидения. Мне удалось заплатить Альбанези за ремонтные работы, выполненные в Оливуцце и на «Вилле Иджеа», и наконец закрыть этот давний вопрос. И мы оставили Линча на посту управляющего до апреля 1926 года. За соответствующее жалованье, разумеется. – Он делает паузу, смотрит на Веру, гладит ее по щеке. – Извини меня. Я свалил на тебя свои заботы, как обычно, и даже не спросил, как ты.

Она наклоняет голову.

– Вчера я помогала одному несчастному мужчине, у которого оторвало ноги, крестьянину из Фрозиноне… Он умер у меня на руках. Беспокоился, что некому будет работать на ферме, так как его сына призвали на войну, а у жены и дочери, понятно, не хватит сил тащить плуг. Страшно было смотреть, с каким отчаянием он схватился за меня. А я не могла ему дать даже чуть-чуть морфина…

– Представляю… – Иньяцио глубоко дышит. – То, что происходит, не поддается никакой логике. Мобилизуют парней призыва девяносто девятого года, совсем детей. – Он устремляет взгляд вдаль. – Я боюсь за Манфреди, сына Джулии. Сейчас он в Версале, служит офицером в комитете постоянной международной коалиции, но знаю, что он горит желанием вернуться на фронт. А другой сын, Иньяцио…

– Вы что-нибудь узнали?

– Уже три месяца прошло с тех пор, как пропал его самолет. Сначала нам сказали, что он находится в Швейцарии, затем, что в плену в Германии… У меня плохие предчувствия.

– А твой брат Винченцо?

Иньяцио делает глубокую затяжку.

– Он недалеко отсюда, во всяком случае, я так думаю. Написал мне, что продолжает совершенствовать свой грузовой автомобиль, хотя он запущен в производство уже два года назад. Я видел несколько моделей. И правда, грузовик забирается на такие крутые вьючные тропы, что не знаю, на чем другом туда можно было бы проехать. Как же ему везет! Винченцо достаточно разводного английского ключа и нескольких крепежных болтов, чтобы забыть обо всем на свете.

Вера обхватывает его лицо руками, целует.

– Я ужасный человек, раз чувствую себя счастливой с тобой здесь сейчас?

– Нет, ты восхитительная!

Иньяцио убирает с ее лба прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Даже если она выглядит уставшей и изможденной, Вера все равно остается для него самой красивой. Даже если в ее глазах появилось несвойственное ей отчаяние. Даже если эти морщины никогда больше не разгладятся.

– Ты смелая женщина и не боишься противостоять этому безумному миру.

Вера обхватывает его руками, и они долго сидят молча, обнявшись.

Но мысли Иньяцио уносятся к Франке. Он не видит дочерей месяцами, но рад, что они с ней, в безопасности. Сама Франка, Иньяцио быстро это понял, решила держаться подальше от этой смертельной бури. Разумеется, она участвует в комитетах гуманитарной помощи и в сборе средств для солдат, но она даже не представляет себе, каково это – везти в машине окровавленных раненых мужчин, каждый день видеть разрушенные дома и деревни, вздрагивать от каждого взрыва.

Иньяцио пробовал описать ей все это в нескольких письмах, найти в ней понимание, но Франку уже можно сравнить с роялем без педалей, неспособным воспроизводить звуки, которые бы отзывались в глубине души. Ее как будто ничто больше не трогает, чувства в ней угасли, притупились. Смерть детей и потеря дома для нее не только травма, но и незаживающая рана, которую она постоянно посыпает солью, чтобы убедиться, что ее боль сильнее любой чужой. Она только об этом и думает.

Страдания эгоистичны и не признают сравнений. Им ведома лишь опустошенность, которые они навязывают сердцу, приютившему их в себе.

Вот что отдаляет их друг от друга, снова и опять.

– Флорио!

– Здесь!

Винченцо высовывается из-под грузовика, который он чинит, вскакивает и пробирается, расталкивая всех локтями, вперед, к почтальону. С тех пор как умерла мать, он получает мало писем и удивлен при виде аж трех конвертов.

Взвесив письма на ладони, он ищет спокойное место, чтобы прочитать их, и находит такое в углу мастерской. Одно от брата, другое от французской модели, с которой он познакомился в Париже два года назад, Люси Анри. Случайная романтическая история, которая, возможно, перерастает во что-то более серьезное… Сейчас не время думать об этом, говорит он себе, откладывая в сторону конверт. Третье – от сестры Джулии.

Иньяцио оповещает его о делах, которыми занимается Линч. Завод по выпуску гидросамолетов, созданный Дюкро в Монделло, в котором есть и его доля, наконец начал приносить доход. Винченцо улыбается, довольный, что его идея оказалась продуктивной. Пробегает глазами строчки, где Иньяцио объясняет ему, что из Оливуццы все вывезли и мебель, которую он захочет взять себе, находится на складах в Аренелле. Ощутив укол совести, он думает о том, каких сил стоило Франке выбрать, что оставить, а что продать, но у него самого никогда не хватило бы духу этого сделать. Когда закончится война – потому что она обязательно закончится, твердит он себе уже давно, – он окончательно переедет на виа Катания. В новый дом, с новой историей. Без воспоминаний, без боли.

Потому что порой прошлое – это проклятие, неподъемный камень на сердце, который никаким усилием воли не сбросить.

Об этом он размышляет, открывая письмо от сестры. Почерк Джулии мелкий и острый, и бумага странно распухшая. Он начинает читать, сначала невнимательно, потом быстро и, наконец, перечитывает еще раз.

Недаром говорят, что сердце разбивается бесшумно. И не важно, по какой причине, траура ли, утраты, незабытой или никогда не пережитой любви. Осколки остаются и режут душу. С годами они могут исчезнуть, но шрамы разойдутся, если снова вонзить в них острое лезвие.

И у этого лезвия есть имя. Манфреди, его племянник.

После долгого пребывания во Франции он вернулся в Италию, горя желанием уйти на фронт. И был убит несколько дней назад, 21 августа 1918 года, в свои двадцать три года. Осколок гранаты вошел ему в правое ухо.

Винченцо теперь понимает, почему бумага такая странная.

Слезы.

На глазах у Джулии, как и у Иньяцио, смерть забирает ее сыновей. Двадцать лет назад Бласко, теперь Манфреди… Об ее Иньяцио ничего не известно уже восемь месяцев. Джузеппе тоже служит.

Винченцо опирается на стену и садится на пол, потому что ноги становятся ватными. Глаза щиплет от слез, и он трет их, чтобы никто не видел его плачущим. Он вспоминает своих племянников, и много разных образов сменяют друг друга в памяти, и от них щемит сердце.

Вот они все вместе на Фавиньяне, или на яхте «Султанша», или путешествуют, или катаются на велосипеде в Оливуцце. Винченцо снова переживает тот момент, когда показывал им свой первый мотороллер, подарок брата. Он так и не привык к тому, что они звали его дядей: слишком маленькая разница в возрасте. Сначала они вместе играли, а позже вместе развлекались.

Его сердце наливается свинцом. Он содрогается от рыданий. Боль – горячая тяжелая пуля в живот. Теперь и Иньяцио, и Манфреди исчезли. Как и Аннина, даже не успевшая родить ему сына. Как и мать, с которой он не успел попрощаться. Как Оливуцца.

Как все то, что принадлежало ему и что он не сумел сохранить.

Конец войны не принес конец испытаниям.

Может, и правда еще слишком рано, думает Франка, глядя на стопку визитных карточек на консоли из розового дерева в прихожей «Виллы Иджеа». Она берет их в руки, перебирает, но знает уже, что в этих листках Палермо отклоняет приглашение на праздник, который она хотела бы организовать через месяц, в середине февраля 1919 года. Она надеялась вернуть отелю былое великолепие, но пока что ее усилия кажутся напрасными. Почти в каждом доме траур, горе: городу нужны тишина и спокойствие, чтобы высохли слезы. Да и то, что в недавнем прошлом на «Вилле Иджеа» располагался военный госпиталь, не способствует радости.

Усталым жестом она откладывает визитные карточки и идет к балкону, выходящему в парк. Джуджу, которой почти десять лет, в теплом голубом пальтишке пытается уговорить гувернантку сводить ее к морю, сегодня непривычно беспокойному. А Иджеа, которой исполнилось восемнадцать, наверняка закрылась у себя в комнате и читает какой-нибудь английский роман из тех, что она часто покупает в Риме. Франка пролистала несколько страниц книжки, которую она нашла на ее столике, «По морю прочь» Вирджинии Вульф, и тут же с досадой закрыла. История двух людей, которые ищут друг друга, чтобы затем расстаться, ей показалась до боли знакомой.

Она должна быть благодарна за то, что ее дочери не слишком пострадали от войны, пусть даже для семьи она не прошла бесследно. Винченцо вернулся в Палермо и как будто вновь занялся организацией спортивных состязаний и других городских мероприятий. Иногда он выходит из своего дома на виа Катания и приезжает на «Виллу Иджеа» навестить племянниц. И хотя с ними он всегда очень старается выглядеть веселым, видно, что война оставила новые рубцы на его сердце рядом со все еще незажившей раной от смерти Аннины. Что же касается Иньяцио, он живет в Риме с Верой, постоянно занят делами, о которых Франка знает или мало, или совсем ничего, но которые никаким образом не разрешали их финансовые трудности. Они виделись после того, как он вернулся с фронта, и Франка с трудом узнала в пятидесятилетнем сутулом человеке с морщинистым лицом и потухшим взглядом мужа. Конечно, он тоже тяжело переживал трагедию Джулии: когда надежда найти другого ее сына, Иньяцио, живым окончательно угасла, обнаружили его труп, через год после исчезновения… или скорее то, что от него осталось. С того момента, так же как и мать, Джулия решила не снимать черного траурного платья, заперлась в палаццо Бутера и ни с кем не встречалась, даже с братьями. К счастью, ее сын Джузеппе не только вернулся с войны целый и невредимый, но даже был назначен ответственным секретарем председателя Совета министров, Витторио Эмануэле Орландо, на Парижской мирной конференции. Джованна была помолвлена с Уго Монкада ди Патерно, да и София тоже быстро найдет мужа. Хотя бы для них жизнь не закончилась…

Так-то оно так, только не прежняя жизнь. А тогда какая? – спрашивает себя Франка.

Мир, возродившийся из пепла войны, ей чужд, она не вписывается в него: этот мир вычеркнул таких мужчин, как кайзер Вильгельм II, погасил свет целой эпохи и сейчас пробирается ощупью в потемках. В нем она чувствует себя старой, хотя ей всего сорок пять лет.

Она садится за письменный стол и отвечает на письма. Конгрегация дам Джардинелло просит у нее помощи для нескольких молодых вдов. Стефанина Пайно приглашает ее на музыкальный вечер, и надо написать ей ответ с благодарностью за…

Настойчивый стук в дверь.

Горничная отеля открывает дверь, переговаривается с кем-то. Франка слышит знакомый голос:

– Донна Франка! Донна Франка, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить…

Вздохнув, она встает и идет в другую комнату.

Перед ней стоит ее бывшая камеристка Диодата. В голове проносятся кадры из прошлой жизни на вилле в Оливуцце, и Франка позволяет себе улыбнуться. Сколько раз эта женщина помогала ей причесаться! Сколько платьев приготовила для нее! Всегда была внимательной, тактичной с ней… даже, и особенно, во время ссор с Иньяцио.

Франка с улыбкой идет ей навстречу, разрешает войти и прощается с горничной.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит она ей, зная, что лжет. Женщина, стоящая перед ней, лишь тень от той крепкой розовощекой девушки, которая много лет подряд усердно ей прислуживала. Она похудела, покрылась морщинами, на ней бесформенная шляпа и заплатанное пальто.

– Спасибо. Вы тоже, синьора, очень хорошо выглядите. – Диодата склоняет голову, испытывая неловкость. – Донна Франка, извините, что я вот так пришла, не предупредив вас заранее письмом. Знаю, это не хорошо… Но, понимаете, я услышала, что вы вернулись из Рима, и только вы из всех, кого я знаю, можете мне помочь. – Ее глаза увлажняются, и лицо Диодаты словно трескается. – Умоляю вас, донна Франка. Я в отчаянии! – Она обхватывает ладонями щеки. – Вы же помните, да, почему я уволилась? Меня позвал замуж Танино Русселло, крестьянин из деревни, он торговал овощами, у него была земля в поселке Сан-Лоренцо. – Диодата слегка краснеет. – Мы оба были одиноки и решили попробовать жить вместе. Детей у нас не было, но он к тому же, если вы помните, был в возрасте и хромал. Поэтому он не пошел на войну, и нам это казалось благословением свыше… Но три месяца назад у него начался кашель… Мамочки мои, какой у него был кашель… На следующее утро у него повысилась температура, да так сильно, что я испугалась и позвала доктора. Но доктор пришел не сразу, потому что, как мне передали, людей с похожим кашлем, как у моего мужа, очень-очень много по всему Палермо, и всему виной болезнь, ее еще называют испанкой: люди с очень сильным жаром, который не утихает, с болью в горле до удушья, под конец начинают харкать кровью и умирают десятками… Ровно так все и было. После четырех дней сильного жара Танино начал кашлять с кровью, и на следующее утро его не стало. – Диодата поднимает голову, в ее взгляде – горе, нужда, отчаяние. – Я заразилась от него испанкой, но Господь меня не захотел. Я все еще здесь, мне пришлось за гроши продать участок земли, который он обрабатывал и благодаря которому мы как-то перебивались, потому что земля больше ничего не стоит, ничегошеньки. Деньги кончаются, и я… я совсем одна, кому я нужна? Если умру, от меня останутся только кости. Если не найду никого, кто взял бы меня в прислуги… – Она хватает Франку за руки. – Заклинаю вас, донна Франка, возьмите меня снова к себе, хотя бы ненадолго… Или, может, кто-то из ваших знакомых синьор, ваших подруг нуждается…

Оглушенная этим потоком слов, Франка невольно отступает на шаг назад.

Конечно, она не в первый раз слышит об этой ужасной болезни, часто приводящей к смерти: о ней говорили еще во время войны, но в газетах вышло всего несколько заметок с призывами соблюдать осторожность или объявлениями, что то или иное публичное место дезинфицировано. Да и среди ее знакомых не было никого, кто бы заболел. Поэтому Франка была уверена, что Палермо – безопасное место.

– Диодата, дорогая, что ты такое говоришь?! – восклицает она. – Неужели здесь, у нас, от испанки скончалось столько людей?

Диодата часто кивает.

– Вы не представляете себе, сколько людей умерло, донна Франка. Те, кто жил далеко от города, у моря или в деревне, уцелели, но бедные люди… В районах Кастелламаре, Кальса, Ноче, Дзиса… нет ни одной двери, за которой кто-нибудь не болел бы или не умер. – Она заламывает руки. – Кто-то заперся дома, другие стирали белье каждый день с серным мылом… Были и такие, кто прикрывал лицо тряпками. Но это мало помогало.

Франка лишается дара речи. Страх перед болезнью превращается в мощную волну, затуманившую ей зрение и вызвавшую мучительные воспоминания о смерти Джовануццы.

– Мои девочки… – стонет она, глядя на Диодату со смесью ужаса и недоверия.

– Кроме вас, я никого не знаю, я служила у вас двадцать лет. Прошу вас, не бросайте меня на произвол судьбы. Я сильная, могу работать. Если бы я могла, то уехала бы в Америку, как сделали некоторые работники с кухни… Но у меня на еду-то нет денег, где мне взять еще и на билет?..

Но Франка ее уже не слушает. Думает только об одном: а вдруг Диодата все еще заразная?

Ей нельзя оставаться рядом с этой женщиной больше ни минуты. Она молча идет в свою комнату, открывает ящик, вытаскивает оттуда несколько банкнот. И тут у нее рождается идея. Она останавливается, обдумывает ее, кивает сама себе. Берет бумагу, ручку и пишет несколько строк. Кладет деньги и записку в конверт и быстрым шагом возвращается назад.

– Я не могу взять тебя обратно, Диодата, не могу, поверь мне. Но держи это, – говорит она ей, протягивая конверт. – Здесь немного денег вместе с запиской для моего деверя Винченцо. Ты сказала, что уехала бы в Америку, да? Так вот, иди к нему на виа Рома, скажи, что ты от меня. Я написала ему, чтобы он, по возможности, достал тебе билет на следующий корабль.

Диодата недоверчиво берет конверт. И заливается слезами.

– О, донна Франка, спасибо! Я всегда знала, что вы святая женщина!

Она подходит ближе, собираясь поцеловать руку, но та отстраняется.

– Ну что ты, что ты, не стоит меня благодарить за такую малость.

Диодата смотрит на нее, вытирает глаза, полные благодарности, что ставит Франку в еще более неловкое положение.

– Я никогда вас не забуду, – говорит она ей. – В моих молитвах будете всегда и вы, и ваши дети, как живые, так и ангелы. Вы всегда были добры ко мне и сейчас меня не оставили.

Франка хватается за ручку двери.

– Поспеши на виа Рома, – повторяет она и чуть ли не выталкивает ее за дверь. – Прощай, и удачи тебе, Диодата.

Франка закрывает дверь за Диодатой, продолжающей благодарить и благословлять ее, бежит в ванную комнату, ищет серное мыло. Лихорадочно моет руки до локтя.

Но не только испанка испугала ее, вовсе нет, – бедность, которую она увидела в Диодате, ощущение нечистоты, зыбкости, нищеты, от которых ей захотелось освободиться. От чувства вины и осознания того, что дом Флорио катится к закату. Потому что не только ее жизнь изменилась, отнюдь. К худшему изменились и жизни многих других. И эту ответственность она не в силах принять на себя.

Рим столь же хорош, как и утомителен. А в Париже я словно внутри картины Писарро. Полезно для души приезжать сюда время от времени…

Лучи апрельского солнца добираются до окон зданий на Рю-де-ля-Пэ, и легкие воспоминания, как парусники, кружатся перед глазами Франки: свадебное путешествие, прогулки вдоль Сены с подругами, конные скачки в Гран-Пале, спектакли в Опера́… Ощущение, будто здесь никогда не может случиться ничего плохого, думает она и улыбается, прислушиваясь к спору Иджеа и Джуджу о шляпках, увиденных в «Кафе де Пари», где они обедали. Иджеа не нравится новая мода на ленты и перья, а мода на цветы прошла. Джуджу, напротив, в восторге от них.

Уже два года Франка живет в Риме в апартаментах «Гранд Отеля». И дело не только в том, что этот город может оценить ее статус придворной дамы, – здесь гораздо проще жить: меньше слуг, меньше затрат. И тем не менее в самом начале, когда она возвращалась на несколько дней на «Виллу Иджеа» и сидела близ храма у моря, ей казалось, она слышит, что Палермо зовет ее. Город вновь желал свою королеву с ее веселыми праздниками, вальсами, которые гости танцевали до рассвета, город соскучился по пудингам из дыни от ее французского повара монсу. Но затем этот голос стал тише, пока совсем не исчез. Может, Палермо понял, что, когда счастливое время прошло, остается только надеяться, что у кого-то оно сохранится в воспоминаниях, подумала она про себя.

Единственное, к чему Франка никак не может привыкнуть в Риме, – это к вездесущности политики, к тому, что каждое событие в Италии немедленно и ощутимо откликается в ней. Все, что когда-то доходило до Франки через фильтр газетных статей или чужих рассказов, сейчас, кажется, происходит где-то неподалеку от нее и поэтому вызывает тревогу. Как, например, тот ужасный взрыв в миланском театре «Диана» несколько недель назад, погубивший не менее пятнадцати человек, в том числе ребенка. На следующий день Рим был увешан флагами с траурными лентами, и весь город погрузился в пучину горя. Не говоря уже о забастовках, постоянных стычках между социалистами и фашистами… Не известно, сможет ли этот Бенито Муссолини, который несколько дней назад посетил Габриэле д’Аннунцио в Гардоне-Ривьере, навести порядок в Италии, правильный ли это человек…

– Ты меня слышала, мама? – Подойдя к ней, Иджеа легонько хлопнула ее по руке. – Моя будущая свекровь ждет, чтобы я показала ей свадебное платье, когда оно будет готово. Она хочет удостовериться, подойдут ли к нему семейные драгоценности, которые она собирается мне подарить.

– Да, она и мне вскользь об этом сказала, и еще намекнула, что она предпочла бы итальянское ателье. – Франка пожимает плечами. – Нас, Флорио, всю жизнь обслуживал модный дом «Уорт». Лучше него ничего нет, а для тебя я хочу самого лучшего.

Франка представляет протесты Линча: «Донна Франка, вы обещали мне ограничить расходы!» – и упреки Иньяцио. Но ее это не волнует. Она хочет, чтобы у Иджеа была свадьба, которой не было у нее.

Джулия округляет свои светлые глаза.

– А для меня? – спрашивает она с нескрываемой детской завистью.

– И для тебя, конечно, Джуджу, поэтому мы с тобой пойдем в «Либерти» на бульваре Капуцинок. – Чуть склонившись, она гладит дочь по щеке.

– О, в последний раз я там была с Маруццей. Я по ней соскучилась.

– И я, – вздыхает Франка.

Почти год прошел с тех пор, как Маруцца вышла замуж за графа Галанти, управляющего «Виллой Иджеа». Поздний брак для обоих, удобный союз для нее, чтобы укрыться от невзгод, которые непрестанно валятся на дом Флорио. Когда Маруцца сообщила о своем решении, Франка только кивнула и пробормотала несколько слов поддержки. Дочери же устроили в честь нее большой праздник и долго ее обнимали.

Очаровательные дочери. Два ярких цветка, думает Франка.

Джуджу еще только двенадцать лет, но она уже расцветает. И Иджеа, которой двадцать один, – молодая женщина с очень светлой кожей, нежным лицом и длинными изящными руками. На безымянном пальце левой руки у нее надето кольцо, подаренное герцогом Аверардо Сальвиати по случаю помолвки. Они поженятся через несколько месяцев, 28 октября 1921 года.

Молодые люди познакомились во время каникул в Тоскане, в месте, наполненном воспоминаниями Франки: там она познакомилась с Джованной, и Иньяцио официально попросил у нее руки.

Любовь и грусть на мгновение смешиваются. Она счастлива, что Иджеа нашла аристократа, который так трепетно ее любит. Лучшей партии для своей девочки она и желать не могла, еще и потому, что финансовое положение Флорио со временем только ухудшается. И кроме того, она надеется, что их союз будет отличаться от их с Иньяцио брака. Даст бог, он будет счастливым и они оба проживут жизнь в любви и уважении друг к другу. А почему должно быть иначе? – спрашивает она себя, больше для успокоения. Нет никаких причин для беспокойства.

Они подходят к дверям дома «Уорт» и уже собираются войти, как, откуда ни возьмись, появляется ребенок в матроске и обхватывает ноги Франки.

– Карусель! Я хочу покататься на карусели! – со слезами канючит по-французски малыш, тряся светлыми кудряшками.

Тут же подбегает запыхавшаяся няня, рассыпается в тысячах извинений и в конце концов уносит мальчика, который уже пустился в рев.

Джуджу смеется, но Иджеа замечает грустный взгляд матери. Она была слишком маленькая, когда умерли Джованнуцца и Беби-Бой, но их образы навсегда остались в ее сердце. Она подходит к матери, обнимает ее за плечи.

– Мама… – шепчет.

Франка едва сдерживает слезы.

– Прости меня, я не смогла уберечь тебя и Джуджу от трудностей. Я не была хорошей матерью.

– Не говори так, – отвечает Иджеа. – Ты всегда была рядом с нами. И папа… Он совершил много ошибок, но мы никогда не испытывали недостатка в его любви, – добавляет она спокойным голосом. – Эта… женщина, которая сейчас с ним, никогда не сможет заменить тебя. Сейчас, когда у меня есть Аверардо, мне многое стало понятно. Например, что можно любить двух людей сразу, но разной любовью. Папа, возможно, нуждается в вас обеих.

– Нет, – со злостью шепчет Франка, поднимая голову. В ее груди как будто расходится трещина, через которую наружу вырывается струйка боли. – Отданная кому-то еще, любовь между мужчиной и женщиной разбивается на мелкие осколки. Я посвятила ему всю себя, а он… он не знает, что такое любовь. Потому что у него никогда не хватало сил взять на себя заботу обо мне. Он не знал, как это делается, не смог понять, что иногда нужно отказаться от чего-то своего, чтобы позволить другому быть счастливым. Хотя моя любовь к нему не исчезла, ведь он мой муж и ваш отец, но…

Иджеа распрямляется, смотрит матери в глаза, сжимает ей руку.

– Но вы всегда будете рядом друг с другом. И это единственное, что на самом деле важно.

Винченцо глубоко вдыхает теплый парижский воздух. Улыбается, переводит взгляд на женщину, идущую рядом с ним, и чмокает ее в лоб. Она смеется звонким смехом, живым.

Черные волосы, темные глаза, идеальной формы нос – лицо выдает ее свободную, жизнерадостную натуру.

Винченцо до сих пор не верит, что нашел женщину, которой нравится быть с ним, несмотря на его постоянные перепады настроения. Люси Анри случайно вошла в его жизнь, но совсем не случайно в ней осталась. Их отношения выдержали испытание войной, и теперь они живут вместе между Парижем и Палермо.

Люси отвечает на его взгляд, прижимается к нему.

– Думаешь, твоя невестка рада будет меня видеть? В прошлый раз, мне показалось, она встретила меня без особого удовольствия.

Винченцо пожимает плечами, покручивая трость из черного дерева с серебряным набалдашником.

– Что ж, это ее проблема. Я хочу повидать своих племянниц, а ты моя подружка. Ничего, что я так тебя называю?

– У меня есть внебрачная дочь. Я встречалась с разными мужчинами. Сейчас живу с тобой, не замужем. На Сицилии меня назвали бы по-другому, но мне все равно.

Винченцо кладет на ее руку свою. Они останавливаются посреди дороги. Он гладит ее по щеке и тихо говорит:

– Помнишь, как в начале войны ты позировала нищему художнику?.. В тот вечер, когда мы с тобой познакомились, я был пьян, а ты с ним поссорилась.

Она тихо засмеялась.

– Думаешь, я могу это забыть? Тебе нужно было возвращаться в Италию, и мы начали тайно встречаться, как дети. А потом я познакомила тебя с Рене… Хотела, чтобы ты увидел ее, потому что…

– У тебя чудесная дочь, – перебивает он.

Образы приходят на смену словам, воспоминание становится горячим, золотистым, как мед. Рене – миндалевидные глаза и пламенный взгляд, как у Люси, – внимательно на него посмотрела, прежде чем подойти, а потом спросила у матери: кто он такой? Один из ее друзей?

Внезапное смущение Люси прошло, как только Винченцо, наклонившись и растрепав кудряшки девочки, ответил:

– Нет, малышка. Я тот, кому очень нравится твоя мама.

Потом поднял глаза, и их взгляды с Люси встретились.

В ее глазах стояли слезы.

Мысли перескакивают к другому воспоминанию. Они вдвоем в комнате Люси, остановились перед балконной дверью с задернутыми белыми занавесками. Их взгляды пересекаются. И связывает их только этот волшебный неуловимый миг, когда уже мысленно начинаешь заниматься любовью, а телом еще нет.

Люси – единственная женщина, которой удалось утишить в нем боль от утраты Аннины.

– Идем, – говорит он ей.

Встретившись, их пальцы переплетаются.

Франка, Иджеа и Джулия расположились в чайном зале отеля «Ле Морис». Приглушенный свет от хрустальных люстр отражается в деревянной обшивке и в шкафах-витринах, доходит до белоснежных скатертей и переливается на молочной глади фарфора.

Франка с прямой спиной сидит в кресле, Иджеа рядом разливает по чашкам чай. Джулия погружена в чтение романа.

– О, вот вы где! – Винченцо подходит, целует племянниц, слегка касается губами щеки невестки.

– Простите, что заставили нас ждать, – говорит Люси, стоя позади него, дружески приветствуя всех кивком головы.

Франка указывает ей на кресло перед собой.

– Не извиняйтесь. У нас было много дел сегодня. Иджеа выбрала платье в бутике Уорта, затем мы зашли к Картье…

Оставляя без внимания приподнявшуюся бровь Винченцо, она обращается к подошедшей официантке с просьбой принести еще маленьких пирожных птифур.

Люси прокашливается, переводит глаза с девушек на их мать. Настоящая аристократка, такая красивая и статная, думает она. Но такая холодная, такая чужая… Руки сложены на коленях, прямая осанка, улыбаются только губы, когда она рассказывает Винченцо о подготовке к свадьбе, но не глаза. Внезапно Люси чувствует, что ее тоже разглядывают. Или, точнее, оценивают. Не только эта красивая женщина, но и ее дочери. Иджеа бросает на нее надменные взгляды. Джуджу смотрит на нее со скукой и вместе с тем с сомнением. Неужели они сравнивают меня со своей матерью? – не может она не спросить себя.

Винченцо, кажется, не замечает эту игру взглядов.

– Родители не слишком озабочены расходами на твою свадьбу, да? – обращается он к Иджиа с оттенком иронии в голосе.

Красивые губы Франки расплываются в довольной улыбке.

– Для дочери ничего не жалко. К тому же должны быть соблюдены все приличия, особенно если будущие родственники принадлежат к влиятельнейшим семьям Сальвиати и Альдобрандини.

– Мама знает, что для меня лучше, – заявляет Иджеа. – Римская аристократия следит за…

– Римская аристократия? – Люси вытаращивает глаза. – Вы хотите сказать, что свадьба будет в Риме?

– Конечно. Иджеа будет жить в Риме или в Мильярино-Пизано, где у Сальвиати имение, – отвечает Франка. – К тому же я устраиваю большое торжество на «Вилле Иджеа» для наших друзей из Палермо, которые не смогут приехать на приемы в Рим, чтобы они познакомились с женихом.

– На приемы? – уточняет Винченцо. – А одного недостаточно?

– После гражданской церемонии бракосочетания состоится главное празднество. После церковной церемонии устроим завтрак в близком кругу, будет около сотни человек. Так решил твой брат, и я поступаю в соответствии с его желанием.

– Дядя, помнишь, что как свидетель ты должен будешь исповедаться? – вмешивается Иджеа. – Знаешь, моя будущая свекровь, графиня Альдобрандини, весьма религиозна, и кардинал Ваннутелли, который будет совершать обряд венчания, очень близкий друг семьи…

Винченцо закатывает глаза и смеется.

– Я не исповедовался бог знает с каких пор. Боюсь, моя распутная жизнь расстроит бедного священника!

Люси удивленно смотрит на Иджеа. Не может поверить, что для такой молодой девушки имеют значение соблюдение традиций и показной блеск. В конце концов она, не удержавшись, восклицает:

– Но… сейчас же двадцатый век!

– Что никогда не выходит из моды, так это умение вести себя должным образом, – отвечает Иджеа с обаятельным сарказмом. – И мы, Флорио, в этот день должны будем вести себя безупречно, – добавляет она, бросив взгляд на мать. – Мой отец прекрасно знает, как важно не уронить честь своего имени. Вот почему он будет рядом с мамой все то время, что необходимо.

Иджеа замолкает, потому что появляется официантка с пирожными. Во внезапно наступившей тишине Франка благодарит Иджеа довольной улыбкой. Конечно, она гордится своей дочерью, ее решительностью, умением деликатно, но в твердой манере обозначить свою позицию.

Винченцо, напротив, опускает голову и водит чайной ложечкой по скатерти взад-вперед. Он понял, что сказала ему племянница. Наконец, набравшись смелости, он поднимает глаза, смотрит на Люси и видит в ее взгляде глубокую печаль. Да, она тоже поняла: ее не желают видеть на свадьбе.

– Они ведь не имеют права разглашать тайну… священники, я имею в виду? – тихо спрашивает он.

Иджеа протягивает руку к пирожному, берет одно.

– Дело не в том, что ты будешь говорить, а в чем решишь признаться. Если что-то не очевидно, то этого и не существует, – говорит она на одном дыхании; на губах осталось немного сахарной пудры.

Иджеа поднимает глаза и на мгновение встречается с глазами Люси.

И в ее взгляде Люси читает безапелляционный приговор.

Франка кладет телефонную трубку и, встав с кресла, начинает смеяться прерывистым счастливым смехом. Мария Арабелла, дочь Иджеа и Аверардо, родилась чуть больше месяца назад, 6 сентября 1922 года. Мама и малышка чувствуют себя хорошо, и, скорее всего, благодаря тому, что живут за городом, на прекрасной вилле семьи Сальвиати. Франка смеется от радости за Иджеа, чей голос в трубке сразу поднял ей настроение, – невозмутимый, уверенный, спокойный голос женщины, нашедшей свое место в жизни, признанной и уважаемой в своей новой семьей.

Снова звонок, и Джулия подбегает к телефону:

– Алло? О, дядя Винченцо! Да, у нас все хорошо… А у вас? Как поживает тетя Люси? А Рене? А бабушка Костанца, ты ее видел? Прекрасно! Что? Ты организуешь соревнования моторных лодок от Аренеллы до «Виллы Иджеа» и хочешь знать, будем ли мы…

Услышав это, Франка тут же мотает головой: нет.

– Спрошу у мамы, но сомневаюсь, что мы приедем… В Палермо слишком грустно в ноябре… Ой, знаешь, вчера мы смотрели фильм, где действие происходит и на Сицилии. Называется «Путешествие», там играет Мария Якобини, она такая красивая, и еще…

Улыбка Франки гаснет. Как когда-то погас и образ Палермо, который Винченцо своим приглашением воскресил в памяти. И не потому, что конец виа Рома тоже застроили или что появились новые улицы, большие магазины. Это все для мелких буржуа, людишек с плохим вкусом. Бóльшая часть дворян, что блистала в Палермо на протяжении многих лет, так и не смогла выбраться из мрака войны или последовавших за ней финансовых сложностей и ведет замкнутый образ жизни. Кто-то переехал в Тоскану или в Рим, как поступила она, и старается путешествовать как можно чаще, хотя комфортабельные и элегантные номера гостиниц Парижа, Австрийских Альп или Трентино – не имело души и памяти.

Только у Джулии получилось зацепиться за прошлое: Константин, бывший король Греции, выбрал Палермо для своего изгнания, и Джулия проводит дни с ним, с королевой Софией и с их небольшой свитой. Королевских особ часто можно встретить на «Вилле Иджеа».

Призрак, выбравший компанию других призраков.

Глаза Франки останавливаются на ящичке секретера у стены. Это один из предметов мебели от Дюкро, который она смогла перевезти с собой в Рим. Франка знает, что внутри лежит связка бумаг, забытых Иньяцио несколько месяцев назад в его последний приезд. Может, по невнимательности, а может, он сделал это нарочно, кто теперь скажет.

Она пробегает по ним глазами и из этой неразберихи цифр и бюрократических формул понимает лишь одно: договор залога с правом выкупа виллы в Оливуцце, заключенный с Французским обществом банков и вкладов, был неизвестно как аннулирован, и добрая часть виллы с большим куском парка была продана Джироламо Сеттимо Турризи, князю Фиталия.

Она быстро складывает бумаги и кладет их назад в ящичек, решив о них забыть. Думать о конце собственного мира больно, иметь тому неопровержимые доказательства – невыносимо.

Нет, хотя бы какое-то время она побудет подальше от Палермо.

Но она не хочет оставаться и в Риме. Что будет после этого большого съезда фашистов в Неаполе, где Бенито Муссолини сказал: «Или нам отдадут власть, или мы возьмем ее сами, обрушившись на Рим», как будто город был для него добычей?

– Послушай, Джуджу, а не отправиться ли нам в небольшое путешествие? Что скажешь? – обращается она к Джулии, как только та заканчивает телефонный разговор. – Хорошо бы съездить в Стрезу. Потом в Виареджо в отель «Селект», как обычно. И спросим Дори, не хочет ли она к нам присоединиться.

Джулия радостно вскрикивает и прыгает от счастья. Новая американская подруга мамы, мисс Дори Чепмен, – женщина, которая путешествовала по всему миру и которая знает кучу невероятных историй. Но главное, она всегда в хорошем настроении. Даже Джулия заметила, что, когда они общаются, мама не такая грустная, как обычно.

– Увидишь, как будет здорово, – говорит Джулия. Потом, целуя мать в щеку, добавляет: – Да, немного радости нам не помешает.

Франка не знает, зачем Иньяцио приехал к ней в отель «Селект» в Виареджо в этот облачный ноябрьский вечер. Она заметила, что он неважно выглядит и у него с собой всего пара чемоданов, словно он торопится уехать. Но, как всегда, не задает вопросов. Молча берет нитку жемчуга и браслет из своей золотой сумки, надевает их и закрывает сумку в чемоданчике. Затем набрасывает на плечи накидку, отороченную соболем, и спрашивает:

– Ты идешь?

– Куда ты?

– В казино. Сделать буквально несколько ставок и пообщаться. Здесь больше нечем заняться.

Он пожимает плечами.

– Ты не обидишься, если я не пойду с тобой? Холодно, собирается дождь, я устал и лучше прилягу.

– Твоя комната напротив комнаты Джуджу, ключ там, – сухо отвечает она. – В общем-то, мы идем с Дори и маркизом Клавесана. Я не одна.

Иньяцио уходит по коридору, даже не попрощавшись с ней.

Когда-то он чаще видел рассвет, чем солнце в зените, а теперь, как старик, ворчит из-за нескольких капель дождя, размышляет Франка с горькой улыбкой, спускаясь по лестнице в холл, где уже ждет Дори, которая, завидев ее, идет навстречу.

– А вот и ты, дорогая! – восклицает она, кутаясь в лисий палантин. – Ты достаточно тепло оделась? Вы, сицилийцы, везде так сильно мерзнете! Маркиз Клавесана ждет нас в машине. Идем?

Франка улыбается. Да, Джуджу права: с этой женщиной и правда весело.

– Конечно, – отвечает.

Дворецкий закрывает за ними дверь, а где-то вдалеке гремит гром.

Не так давно пробило полночь. Двое мужчин в черном быстро идут по служебному коридору отеля «Селект». Поднимаются на один лестничный пролет, бесшумно открывают дверь в подсобку. Там, где стоят метлы и корзины с грязным бельем, находят передник. Один из двоих хватает его, вертит в руках, улыбается.

Звяканье ключей.

Мужчины выходят из подсобки и поднимаются на этаж, где располагаются апартаменты для аристократии. При слабом свете настенных светильников они вставляют ключ в замочную скважину, замок беззвучно поддается.

Заходят внутрь.

Просторная комната освещена лишь уличными фонарями. Оглядываются. На подушках кровати небрежно лежит халат. Стул за туалетным столиком завален нижними юбками.

Один из мужчин заталкивает носовой платок в замочную скважину. Указывает на туалетный столик, около которого на подставке стоит чемоданчик.

Тот самый чемоданчик.

Понимающе кивнув друг другу, они кладут его на кровать, открывают замок отмычкой.

Вот она, золотая сумка с драгоценностями Франки Флорио. Открыв ее, мужчины роются внутри, вытаскивают бархатные мешочки и подходят с ними к окну. Жемчуга и драгоценные камни сверкают в полумраке.

Один из них запихивает мешочки обратно в сумку, пока другой идет в противоположный конец комнаты и прикладывает ухо к двери, отделяющей апартаменты Франки от номера другой женщины, американки.

Ни единого звука. Можно продолжать.

Они ставят чемоданчик на подставку для ног. Распахивают шкафы, открывают чемоданы и шляпные коробки, срывают платья с вешалок. Потом хватают баночки с кремами, открывают их, распахивают окна и выбрасывают их в кусты: так они убедят всех, что сбежали через окно, спустившись в сад.

Напоследок они заходят в комнату Дори. Здесь их ждет не такой богатый улов: золотая перьевая ручка, маленькая записная книжка в золотом переплете, конверт с пятью тысячами лир.

Они закрывают за собой дверь и уходят так же беззвучно, как и пришли.

Комиссар Кадолино держит лист бумаги слегка дрожащими руками. Со смущением, таким же дрожащим голосом зачитывает вслух содержимое, потом прерывается.

– Мне жаль снова беспокоить вас, синьор Флорио, но из Рима должен приехать начальник полиции Грациоли, и я хотел бы удостовериться, что список полный. Можно?

Иньяцио, прижав кулак к губам, кивает.

– Благодарю вас. Итак: ожерелье из ста восьмидесяти больших жемчужин с застежкой из бриллиантов и рубинов, бусы из трехсот пятидесяти девяти жемчужин с бриллиантовой застежкой, жемчужная нить из сорока пяти больших жемчужин, еще одна из четырехсот тридцати пяти мелких жемчужин, платиновое колье с большими жемчужинами в форме капель и большие бриллианты, сумочка из золота и платины с рубиновыми вензелем и подвеской; золотая брошь с бриллиантовой монограммой и корона с темно-синим узором.

– Моя жена – придворная дама королевы Елены, и это ее атрибут.

– Да-да, конечно… Часы с бриллиантами по окружности и браслет, золотой браслет для часов квадратной формы, пять массивных колец с жемчугом; кольцо с рубинами и бриллиантами, длинная цепочка с бриллиантами…

Франка не слушает. Сцепленные руки лежат на коленях, застывший взгляд устремлен в пустоту. Она лишилась своих драгоценностей, оберегов от злобного мира, но с тех пор, как два дня назад обнаружилась пропажа, ее не покидает ощущение, что она оказалась в тюрьме, будто воровка – она. Постоянные допросы, повсюду снуют полицейские, журналисты поджидают их у входа в отель. Вопросы за вопросами ей, Дори, Иньяцио, даже Джулии. Незнакомые руки копаются в ее одежде, роются в ящиках, рассыпают вокруг порошок для обнаружения отпечатков пальцев, обыскивают и опрашивают официантов и слуг. И чего они добились в итоге? До сих пор не понятно, вор орудовал один или не один? Вошел через дверь или через окно? Откуда вышел? Да, на стекле осталось пятно от колд-крема, но…

– …массивный браслет и цепочка из платины, браслет с двумя рубинами и бриллиантами, браслет из платины с четырьмя большими жемчужинами, браслет полностью бриллиантовый, платиновый браслет с бирюзой…

У меня больше ничего нет.

– …браслет с бриллиантами и сапфирами, платиновое кольцо с тремя бриллиантами, броши с рубинами и бриллиантами, «коса» из бриллиантов и рубинов…

От меня больше ничего не осталось.

– Вы закончили? – спрашивает Иньяцио. Несчастный, подавленный, он даже не пытается бодриться.

Кадолино кивает, кланяется Франке и выходит.

Иньяцио подходит к ней, гладит ее по лицу, а она смотрит на него и не видит, будто его нет.

– Вот увидишь, они их найдут, – говорит он, успокаивая.

На самом деле он тоже обеспокоен и сам не верит своим словам. Эти драгоценности стоят целое состояние, и можно было бы их заложить. Линч сразу назначил ему встречу, чтобы узнать «величину ущерба», он тоже это понимает.

Франка мнет в руках платок.

– После моих дочерей драгоценности – самое дорогое, что у меня было… – шепчет она. – Похоже, я не умею удержать то, чем больше всего дорожу. Видимо, мне на роду написано мучиться от потери людей и вещей, которые я любила. Какой грех мне приходится искупать? За что мне такое наказание?

Иньяцио обнимает ее.

– Не расстраивайся так, Франка, дорогая моя… мы переживали и не такие времена. Не забывай, что твои украшения все хорошо знают. Воры не смогут сбыть их поштучно первому встречному ювелиру. Да никто и не рискнет скупать краденый товар. Учитывая, сколько они стоят, это и правда слишком опасно.

Франка недоуменно округляет глаза.

– Сбыть? Поштучно? – повторяет она за ним. – Мои колье? Кольца… мой жемчуг? – Она лихорадочно трясет головой. – Нет, нет… – твердит Франка, и утешительные слова Иньяцио для нее пустой звук.

Она дрожит, обхватывает себя руками, как будто хочет удержать себя, не распасться на части.

– Еще и через это мне надо пройти? – спрашивает она.

Тихо плачет. Лицо выражает страдания, накопившиеся за все годы. Словно бы эта кража лишила ее не только драгоценностей, но и единственной защиты души – воспоминаний о былом счастье.

И все же на этот раз судьба была к ней благосклонна. Расследование ведет заместитель начальника полиции Милана, опытный Джованни Риццо. Ищейка. Один из тех, кто хорошо знает свое дело. И он быстро вычисляет двух воров: бельгийца Анри Пуассона и бывшего офицера авиации немца Ричарда Сойтера. Они несколько дней следили за Франкой, изучали привычки ее и подруги и проникли к ней ночью, зная, что Иньяцио и Джулия спят.

Риццо заманил их в ловушку в Колонии, воспользовавшись наивностью Маргариты, невесты Пуассона. После того как будет предложено несколько невероятных и противоречивых версий совершения преступления, прозвучат эффектные заявления («А что, по-вашему, синьоре Флорио делать со своими драгоценностями, когда у нее их так много?» – будто бы сказал Пуассон в момент ареста), после задержания чемоданов на итальянской границе и судебной шумихи понадобится четыре года, чтобы в 1926 году оба вора были заочно приговорены итальянским правосудием. Этот судебный процесс тогда уже никого не интересовал, включая Франку, которая на нем даже не присутствовала.

Для нее главным было то, что в январе 1923 года ей возвратили все ее драгоценности. С удивлением и сочувствием Джованни Риццо смотрел, как она по очереди открывала свои мешочки, прижимала жемчуга к лицу, гладила бриллианты, надевала кольца.

– Вернулись… Все здесь и снова мои, – бормотала Франка, плача от счастья.

Ее жизнь, или хотя бы ее часть, потекла в прежнем русле.

Несмотря на то что прошло более десяти лет с тех пор, как Иньяцио выехал из конторы на пьяцца Марина, он все еще слышит скрипы расходящихся трещин, которые для него так никогда и не срослись. Мало того, Оливуццу раскромсали, сделав из нее обычный городской квартал. «Вилла Иджеа» утратила смысл существования: залы опустели, казино почти не приносит дохода. Фарфоровая мануфактура практически в руках Дюкро. Банк Флорио и недвижимость на виа Матерассаи проданы пронырам, разбогатевшим во время войны. Даже «Л’Ора» давно принадлежит богатому мельнику Филиппо Пекораино. Позже, в 1926 году, фашисты закроют газету и откроют ее снова через год под названием «Фашистский ежедневник Средиземноморья».

В этом непрекращающемся шторме последним бастионом остается Карло Линч. Вездесущий, упорный, неутомимый, он с упрямой настойчивостью продолжает требовать ограничить расходы: «Они все еще слишком большие!» – особенно расходы Франки, и время от времени припоминает свадьбу Иджеа, хотя с тех пор прошло уже четыре года.

– Это же чистое самоубийство! Платья, драгоценности, целых три приема! Вот если бы перестать так сорить деньгами… – безнадежно восклицает он в моменты, когда особенно тяжело.

И все-таки Линча нельзя назвать бесчувственным человеком: свою работу по спасению того, что осталось от дома Флорио, он выполняет с самоотверженностью, правда, достойной лучшего применения. Злые языки поговаривают, что у него тоже есть свой экономический интерес и что некоторые принятые им решения могли бы быть более осмотрительными. Но что есть, то есть. Он до сих пор сохраняет надежду на лучшее, а вместе с ним и Иньяцио.

Недолгое время у этой надежды было три имени: «Иньяцио Флорио», «Винченцо Флорио» и «Джованна Флорио».

Пришлось непросто, но в конце концов Коммерческий банк одобрил Флорио кредит на покупку трех английских кораблей, предназначенных для транзитной торговли. Иньяцио даже загорелся идеей один из них, «Джованну Флорио», пустить по маршруту Средиземноморье – Балтимор. Но любое его амбициозное начинание наталкивалось на упадок итальянской торговли, усугубленной огромными издержками и постоянно уменьшающимися доходами. Всего через несколько лет три заброшенных корабля будут стоять в порту Палермо – печальный знак очередной несбывшейся мечты, – пока капитан из Пьяно-ди-Сорренто, Акилле Лауро, не зафрахтует их за смешную сумму и не построит благодаря им в том числе свою судостроительную империю.

Еще один всплеск, еще одна надежда: после многомесячных переговоров с министерством Торговых морских путей в декабре 1925 года в Риме родилось «Итальянское навигационное общество Флорио», которому отдали несколько маршрутов в Тирренском море. Иньяцио не желает покидать море, зная, что именно с ним связано имя Флорио. Однако всем занимается Линч, он побеждает недоверие министерства и управляет сделкой. Иньяцио же ввязывается в другое предприятие и уезжает на Канарские острова с намерением построить там тоннару, чтобы перехватывать тунца, прежде чем он выйдет в Средиземное море.

Из всех безумных идей, которые у тебя были, эта самая безумная, думает Франка с усмешкой, читая письмо, которое только что получила от мужа. Она сидит в спальне своей небольшой, элегантной римской виллы на виа Сичилия, немного напоминающей «Виллу Иджеа». Сюда же переехала сохранившаяся мебель Дюкро и множество ценных предметов из Оливуццы: бокалы из Богемии, например, и столовые сервизы из Саксонии. Пышные приемы стали далеким воспоминанием, но ужин в доме Франки Флорио по-прежнему остается образцовым светским мероприятием.

В письме Иньяцио не так много радостных новостей: промысел тунца сокращается, но он рассчитывает на сардинские банки, где собирается занять немного денег на оборудование и рабочих. К нему приехали Винченцо и Люси. Они арендовали небольшой домик и живут без роскоши, довольствуясь малым, совсем как местные жители. Фотоснимки, вложенные в письмо, не такие мрачные, как раньше: на одной Иньяцио и Винченцо запечатлены вместе на кровати, на другой Иньяцио сидит в кресле, на третьей Люси готовит на кухне. На остальных – рыбаки за ловлей рыбы, внутренние помещения тоннары, хибары рыбаков, пляж на закате…

Франка отбрасывает в сторону снимки, с досадой фыркает. Ни разу за все время Иньяцио не предложил ей приехать к нему, даже на несколько недель. Тем, кто спрашивал, почему она до сих пор у него не побывала, она отвечала, что эти острова слишком отсталые и примитивные, не для Джуджу… «К тому же, – заканчивала она, улыбнувшись, – для кого бы я организовывала званые обеды в таком диком месте?»

Ложь.

Ее нет ни на одной фотографии, но Франка уверена, что Вера с ним. Она угадывает ее присутствие, чувствует ее даже на расстоянии. Иньяцио может уехать за тысячи километров, но она все равно видит, читает правду между строк. Этому ее научила боль.

– Пришло письмо от папы? Можно прочитать?

Светловолосая и быстроногая, Джулия ворвалась в комнату, как порыв весеннего ветра. Франка с улыбкой подает ей листок. Какая красивая ее Джулия. Прелестная шестнадцатилетняя девушка. Иджеа обладает изящной классической красотой, а Джулия восхищает своим жизнелюбием и очарованием, как ее отец, к которому она очень привязана.

Джулия читает вслух письмо и радостно вскрикивает, узнав, что отец скоро приедет в Рим по делам. В этот момент заглядывает в дверь горничная:

– Синьор Линч, синьора.

Удивившись, Франка встает из-за туалетного столика.

– Линч? С чего это вдруг…

Джулия пожимает плечами.

– Может, принес документы для папы, раз он должен скоро приехать, – неуверенно произносит она и идет с матерью в гостиную, куда мажордом проводил гостя.

Однако Франка останавливает ее у порога. Линч часто приносит плохие новости, и ей не хочется тревожить дочь.

– Джулия, дорогая, пойди проверь, готовит ли повар парфе из фуагра к ужину, – говорит она.

Слегка расстроенная, Джулия уходит на кухню.

Карло Линч стоит, не сняв пальто, давая понять, что он ненадолго, спешит.

– Добрый день, синьора Франка. Простите, что пришел без предупреждения, но мне необходимо с вами переговорить.

Она знаком приглашает его присесть и садится сама.

– Со мной? – спрашивает. – Конечно, слушаю вас, – говорит она после того, как мажордом закрывает за собой дверь.

– Я к вам на пять минут и… боюсь, с неприятными известиями, – начинает Линч, сморщив лоб. – Должен напомнить вам, что ваши выходы в свет слишком часты, и…

– Как же я устала, вечно одно и то же! – перебивает его Франка с явным раздражением. Она смотрит на ковер, который когда-то украшал зал виллы в Оливуцце. – Мы урезали уже все что можно и даже попросили отсрочку платежа за ремонт этого дома в ожидании денег от долевого участия в навигационном обществе.

– Но здесь у вас работает девять человек, а вы могли бы обойтись и пятью. Я не говорю о ваших игорных долгах и постоянных путешествиях. В отсутствие вашего мужа, к сожалению, приходится мне просить вас быть более… сдержанной.

Щеки Франки вспыхивают от возмущения.

– Что вы себе позволяете? Мой муж никогда не указывал, что мне делать, а вы только что…

– Я не закончил, синьора.

Франка поправляет складки юбки и поднимает взгляд на Линча.

– Призываю вас к здравому смыслу. Недостаточно просто ограничить расходы в Риме, вы должны вернуться жить в Палермо.

– Что? – Голос Франки как ниточка, которая вот-вот оборвется.

– Возвращайтесь домой. Там вы присмотрите за тем, что еще находится в вашей собственности, сможете помочь вашей семье…

Франка молча в течение нескольких минут смотрит на него. Затем, неожиданно откинув голову назад, взрывается истерическим смехом. Смеется долго и так сильно, что на глазах выступают слезы, и она уже плачет, а не смеется. Затем она резко встает с кресла.

– Домой? – спрашивает мрачным, ровным голосом. – Скажите вы мне, синьор Линч, вы же все знаете: куда я должна вернуться? Вилла в Оливуцце с садом нам больше не принадлежит. Мы потеряли дом, в котором принимали весь свет: глав государств, музыкантов, поэтов, актеров! На «Вилле Иджеа» я давно стала гостьей. – Франка выдерживает паузу, зло смотрит на Линча. – А может, вы хотите сказать, что мой дом – Палермо?

Франка проглатывает слюну, слезы и обиду. Ни одна плотина не устояла бы под напором ее гнева, слишком уж долго она удерживала его в себе. Это шторм, взметающий песок и разбивающий скалы, сокрушительная морская волна. Она ходит по комнате, подол юбки обвивается вокруг щиколоток.

– Палермо, которому Флорио давали хлеб и работу более века, который превратился в большой европейский город благодаря финансированию моим мужем Театра Массимо. К нам все шли с протянутой рукой просить помощи или субсидий, зная, что Флорио всегда пожертвуют на благое дело. Этот город просил и обещал, а потом обманул нас. В Палермо признание живет не дольше трех дней, он очень ветреный. – Она останавливается, проводит рукой по лбу, прядь волос падает ей на лицо. – И теперь вы предлагаете мне вернуться? Скажите, к кому? Никто меня там больше не ждет. К кому? К тем, кто называл себя нашим другом, кто приходил просить у меня в долг, кто принимал наши подарки и кто сейчас отворачивается при встрече? Или, может, к тем, кто купил наше имение в Оливуцце за бесценок, а после растерзал его на части? – Франка выпрямляется, скрещивает руки на груди; ее глаза часто моргают, голос срывается. – Вы можете говорить мне что угодно, синьор Линч. Но вы появились в Палермо, когда гиены уже рвали на куски то малое, что оставалось от нашей жизни. Вам не понять. Вы не знаете, что значит потерять уважение, потому что не видели моего Палермо. Город Флорио был когда-то жизнедеятельным, богатым, полнился надеждами. Теперь его больше не существует. От него осталась лишь паутина незнакомых улиц с домами, заселенными призраками.

Линч молча достает платок из кармана, подает ей. Она берет, благодарит. На батистовой ткани остается полоса пудры.

– Понимаю, – говорит Линч, опуская голову. – Что я могу вам сказать? Постарайтесь радоваться тому, что у вас осталось. Никогда не поздно начать жить умеренно.

Его фраза вызывает новые слезы.

– Поймите и вы меня, я не могу забрать обратно свою… просьбу, – продолжает Линч. – Дела идут совсем плохо. Я отстаиваю наши интересы по новым морским концессиям перед министром Чиано лично, но возникает множество препятствий, взять хотя бы то, что ваш муж снова настраивает против себя Коммерческий банк, который тоже владеет значительной частью акций и кредитными векселями дома Флорио. Сейчас следует быть более сговорчивым, он же…

– Он не рассказывает мне о своих делах, вы хорошо это знаете. – Франка упирается взглядом в пол.

– Так я и думал. – Линч берет шляпу, мнет поля. – Мы уповаем только на то, что вашему мужу удалось убедить промышленников поддержать список Муссолини на городских выборах в Палермо. Как-никак слово синьора Флорио еще имеет вес, и к нему прислушались… Теперь нам остается надеяться, что правительство об этом не забудет и проявит благодарность. – Линч кланяется. – Благодарю вас, что выслушали меня, донна Франка. Если измените свое решение, вы знаете, где меня найти.

Франка остается одна.

Внезапно почувствовав нехватку воздуха, она распахивает стеклянные двери балкона. Запрокидывает голову, дышит полной грудью, чтобы просохли слезы. Занавеска колышется от ветра, приподнимается, и Франка замечает свое отражение в стекле. Сейчас она не может сказать себе, что все еще красива, несмотря на возраст и перенесенные страдания. Сейчас на своем лице она видит только следы лишений, забытых чувств, всего, что она потеряла. Печать пережитого – в ее зеленых глазах, утративших всякую живость, в морщинах, все более глубоких, в поседевших волосах.

Я превратилась в тень среди теней, говорит она себе. От меня осталось лишь отражение в стекле, и больше ничего.

В тишине виллы «Четыре пика» по узкому коридору с опущенной головой идет Иньяцио. Из открытого окна до него доносится легкий плеск волн и запах водорослей. Запах возвращает его в летние месяцы детства, когда вся семья переезжала на Фавиньяну, на виллу, построенную отцом.

Рождественские праздники 1928 года завершились, и новый год вступил в свои права тихо, без радости. Франка сейчас в Милане, хотя по-прежнему живет в Риме с Джулией. После того как ее выселили с виллы на виа Сичилия, она переехала в дом на виа Пьемонте.

Иньяцио доходит до двери квадратной башни, распахивает ее, но не входит в комнату. Только любуется светом январского солнца и пылью, которая танцует на полу, выложенном майоликой. Затем переводит взгляд на открывающийся перед ним залив. Море, похожее на пластину из блестящего и холодного металла, усыпано рыбацкими лодками, возвращающимися в небольшой порт. Еще дальше можно разглядеть сад «Виллы Иджеа».

Удар в самое сердце. Очередной.

«Вилла Иджеа» тоже больше ему не принадлежит. Несколько месяцев назад они с Винченцо переуступили ее финансовому обществу, которое при посредничестве Линча управляет уже почти всем, чем они владеют: погрязшим в долгах Итальянским навигационным обществом Флорио, тоннарой на Канарских островах (еще одна неудача), долей в компании Дюкро, домом Винченцо на виа Катания… и даже виллой «Четыре пика», на которой он сейчас живет. Чтобы остаться на «Вилле Иджеа», Иньяцио нужно было заплатить за аренду. Поскольку он не мог себе этого позволить, новый директор любезно попросил его съехать. За любезностью последовало письменное уведомление.

Мы теперь никто и ничто, думает он. И знает, что так думают и люди, так о нем думают все. Никто и ничто.

Иньяцио смотрит на свои руки и размышляет о том, кто виноват. Он спрашивал себя об этом десятки, возможно, сотни раз. Сначала возлагал ответственность на своих компаньонов – тупоголовые, бездарные, слепые, – потом все-таки решил, что крылья ему подрезали враги. Еще думал, что с рождения был обречен судьбой на неудачи, но потом убедил себя, что причина в другом: просто-напросто его идеи слишком смелые, слишком передовые для этого времени, чтобы иметь успех.

Но сегодня у него нет больше сил лгать самому себе.

Иньяцио смаргивает слезы и как наяву снова видит отца: вот он наблюдает за маттанцей на Фавиньяне, вот беседует с рабочими в «Оретеа», вот размышляет, как получить большую прибыль от серных шахт, вот с закрытыми глазами пробует марсалу, вот наблюдает, как поезд въезжает в Алькамо, вот спорит с Криспи в римской гостинице… Невезение, бездарность других людей и то, что мир не готов к его начинаниям, – о таком он даже не задумывался. Он действовал, помня об ответственности и чувстве долга, и все. Его единственным богом был дом Флорио, а единственной религией – работа. Как и для деда, который почил в тот момент, когда родился Иньяцио, и остался вечно живым для него благодаря рассказам отца: человек простой, но предприимчивый, торговец калабрийскими специями, который, начав с дешевой лавки, завоевал уважение всего города. Именно он построил эту необычную виллу в Аренелле, вызывавшую восторг у королевских особ.

Иньяцио думает, не кровь ли Флорио предала его? Он всегда был убежден, что раз он Флорио, значит, он прирожденный делец, умение вести дела и предпринимательская хватка у него в крови, костях и мышцах. Но, видимо, для успеха нужно что-то еще, чем он не обладал: стремление к свободе? желание побеждать? обостренное чувство долга? умение разбираться в людях и предугадывать их желания?

Он этого не знает. И никогда не узнает.

Знает только, что пришло время посмотреть правде в глаза. В шестьдесят лет бессмысленно искать оправдания, убеждать себя, что в кузнице судьбы кто-то, будь то Бог или кто за него, выковал для Иньяцио Флорио настолько тяжелые доспехи, что в конце концов они придавили его.

Во всем виноват только он сам.

– Вопрос нескольких дней, – сказал доктор вчера вечером. – Не закрывайте окна, но следите, чтобы он не мерз, и говорите с ним о приятном. Выполняйте все его просьбы.

Иньяцио кивнул и проводил врача до дверей. Потом зарыдал навзрыд, как ребенок.

Он не пролил столько слез даже по Джузеппе Ланца ди Трабиа, который умер, заразившись тропической инфекцией два года назад, в 1927 году, оставив его обожаемую сестру Джулию в той же ситуации, в какой и он сам: в семье ни одного сына, который продолжил бы фамилию. Видимо, это проклятие рода Флорио, подумал тогда Иньяцио, теребя фамильное кольцо.

Теперь Ромуальдо. Его убивает чахотка. Когда Иньяцио узнал, что Ромуальдо стало хуже, он перевез друга из санатория в Альпах в Палермо, чтобы он мог умереть в родном городе. И разместил несчастного у себя в Аренелле. Таков был его дружеский долг.

Иньяцио входит в комнату. Лицо у Ромуальдо бледное, скулы обтянуты, под глазами темные круги.

Иньяцио садится к нему на кровать, как когда-то дядя, чье имя он носит, сел рядом со своим братом Паоло.

– Как ты?

– Свеж, как цветок, – отвечает Ромуальдо и смеется. Он всю жизнь шутил и продолжает смеяться даже перед лицом смерти. – Принеси карты, сыграем.

Иньяцио с тяжелым сердцем выполняет его просьбу. Но Ромуальдо трудно играть, и он часто прерывается на разговоры. Внезапно он замирает, прижимает карты к груди и задумчиво смотрит в стену.

– Знаешь, иногда я думаю об этом…

– О чем, дружище? – Иньяцио мешает карты, собирается раздать.

– О жене, о Джулии. – Ромуальдо вздыхает. – О том, что Патерно дали пожизненный срок, который никогда не казался мне достаточной мерой. Но сейчас я даже не помню лица этого зверя. А Джулия… бедняжка. Сейчас, когда я тоже умираю, мне тяжело.

– Перестань, – перебивает его Иньяцио. – Ты не умираешь, – добавляет с натянутой веселостью.

Ромуальдо поворачивается, смотрит на него, поднимает брови.

– Не неси чепухи, Иньяцио.

Тот отводит глаза, смотрит в карты, картинки расплываются. Потом говорит:

– У нас было столько женщин, а мы остались одни как сычи.

– Как ты можешь такое говорить! У тебя есть Вера.

– Вера не хочет больше меня видеть. Сказала, не имеет смысла… а я не знаю, что делать. Мне ее не хватает.

– А Франка?

Иньяцио раздает карты, горько улыбается.

– С тех пор как я отдал ее драгоценности под залог Банку Сицилии, она со мной не разговаривает. Уже два года прошло… Она и так страдала, узнав, что Больдини продал ее портрет Ротшильдам. И знаешь, что она мне сказала, передавая свою золотую сумку с украшениями?

– Что?

– «Ты обещал, что дашь мне всё. А ты забрал у меня всё».

В памяти невольно всплывает образ Франки, заворачивающей украшения – каждое отдельно – в бархатную ткань, почти как в саван. Она медленно складывала их в сумку. Плакала. Последними убирала жемчуга, пропуская между пальцами каждую нить.

– Мне говорили, что жемчуг – это слезы, – пробормотала она, сжав их в кулаке. Поднесла к лицу, в последний раз нежно прикоснувшись к ним, положила в футляр и вручила ему.

Эти воспоминания мучают его до сих пор.

– Бедная моя Франка. Она была права… – выдыхает он. – Как много она страдала из-за меня.

Ромуальдо пожимает плечами.

– Каких только гадостей мы не наделали, Инья. И таких и сяких. – Он забирает карты у него из рук. – Что есть, того не изменишь.

– А сейчас, в конце, что нам осталось, дружище? – спрашивает Иньяцио скорее себя, чем Ромуальдо.

– Почему непременно должно что-то остаться? Мы славно пожили, Инья. Не наблюдали со стороны, а брали жизнь в свои руки и наслаждались ею. Перед лицом смерти я ни о чем не жалею. Я был мэром Палермо, был богатым и влиятельным, как и ты. В наших постелях побывали шикарные женщины. Деньги, путешествия, шампанское… Мы жили, Инья. Мы мечтали по-крупному, были свободны и все-таки защищали то, что было нам дорого, дружище. Не деньги, не власть и даже не имя. Достоинство.

Иньяцио вспоминает слова Ромуальдо в тот день, когда они вынуждены выехать и из дома на виа Пьемонте. Он вернулся к жене после того, как его окончательно бросила Вера, у которой произошел глубокий душевный слом в 1930 году из-за гибели сына Леонардо во время воздушных учений над Адриатическим морем. Они с Иньяцио и так уже были связаны одной лишь силой Божьего наказания за свои предательства: смерть детей Иньяцио до и Леонардо после стали карой, которую они заслужили за то, что были счастливы. Так ему сказала Вера, и Иньяцио нечего было ей возразить. Он только обнял эту женщину, с которой обрел внутренний покой, у которой для него всегда была припасена улыбка и которая теперь в слезах умоляла его очиститься, покаяться за все то зло, что он совершил по отношению к жене и семье. Он в последний раз поцеловал ее в лоб и ушел.

Но ее слова проникли ему в душу, укоренились в чувстве вины, которую он долго не признавал. И подтолкнули его вернуться к Франке, разделить с ней то немногое, что еще оставалось.

Он не сразу сдался. Ездил по городам, пытался заключить сделки, пусть маленькие, пусть путем уговоров и унижений. Но его имя вызывало только сочувствие, презрение и иногда даже насмешки. Иньяцио Флорио разрушил империю. Иньяцио Флорио не справился с управлением наследством. Иньяцио Флорио – разорившийся идиот.

Он начал завидовать Винченцо, потому что с ним рядом была смелая и прагматичная женщина, которая по-настоящему любит его и делает все, чтобы спасти хоть что-то, взять, к примеру, украшения и мебель, подаренные ей Винченцо в течение нескольких лет. Они редко виделись: Винченцо вместе с Люси и Рене жил между Палермо и Францией, то на виа Катания, то в ее родительском доме в Эперне, в провинции Шампань. Последний раз, когда они встречались, у Иньяцио возникло ощущение, что пятнадцатилетняя разница в возрасте между ними исчезла: перед ним был мужчина, выглядевший старше своих пятидесяти, усталый и погрузневший. По большому счету, подумал он, его брат всегда делал то, что хотел, не заботясь о последствиях. И, скорее всего, именно из-за своего безрассудства до сих пор не обзавелся детьми. Кто знает, смирился ли он со своей потерей, спросил тогда себя Иньяцио. Еще один вопрос без ответа.

Слышится легкое покашливание. Позади него мажордом с горничной. Оба в пальто.

– Синьор, мы уходим. Не могли бы вы заплатить нам за последний месяц… – обращается к нему мажордом.

Просьба произнесена вежливым, но твердым тоном.

– И за другие месяцы мы бы хотели получить хотя бы аванс… – добавляет горничная.

Иньяцио вдруг чувствует острую неприязнь к этим двоим. Неужели они не знают, что уже давно другие хищники обгрызли все кости?

Он сует руку в карман, вытаскивает тонкую пачку банкнот. Последнюю.

– Вот. Раздели их сам между всеми, – говорит он мажордому, поворачивается к ним спиной и подходит к Джулии, которая, остановившись на пороге комнаты, наблюдает за этой сценой.

Иньяцио с улыбкой гладит ее по руке. Дочь улыбается ему в ответ, идет к кровати, на которой лежат два открытых маленьких чемодана.

– Тебе помочь?

– Папа, ты у меня уже спрашивал, – отвечает она чуть иронично. – Ты ни разу в жизни сам не собирал чемодан и свалишь вещи кое-как. Посиди, я быстро.

Иньяцио вздыхает и садится. Именно перед Джулией он виноват больше всего. Два года назад у нее случился серьезный нервный срыв. К счастью, Иджеа и Аверардо проявили заботу и пригласили ее к себе в Мильярино-Пизано. С их помощью Джулия постепенно восстановила равновесие, начала нормально есть, спокойно спать.

Почувствовала себя любимой.

Тогда он еще жил с Верой. Франка, навестив дочь, благоразумно решила уехать в Париж, после того как бог знает сколько проиграла в казино на Лазурном Берегу. Франка не в силах больше терпеть никакой боли, особенное если она связана с дочерьми, оправдывалась она по возвращении.

В конце концов Джулия поправилась, но с того времени стала какой-то отстраненной, словно мир, которому она принадлежала, больше ее не интересовал.

– Прости, – бормочет Иньяцио тихо, почти про себя.

Джулия, кажется, не расслышала, но через несколько секунд спросила:

– За что?

– За все, что тебе приходится испытывать из-за меня.

– По счастью, я еду к Иджеа, – отвечает она поспешно, закрывая чемоданы.

Надевает сначала перчатки, затем пальто, отороченное мехом. Этой зимой в Риме особенно холодно. – Скорее, к Арабелле, Лауре, Флавии и Форезе. Уверена, они будут рады провести время с тетей.

– Мы с мамой приедем к тебе в гости. К тебе и Иджеа, сокровище мое.

Она кивает, щелкает замками на чемоданах и целует его в щеку.

– Позаботься о маме, – говорит она, приглаживая воротник его пиджака, видавшего виды. – Она не такая сильная, как ты.

Ты не знаешь, какой она была. Это я сделал ее слабой. Я сломал ее, думает Иньяцио.

В последний раз обняв его, Джулия удаляется по коридору, открывает входную дверь и выходит. Ее уже ждет автомобиль семьи Сальвиати.

Иньяцио бродит в полумраке по комнатам, осматривает пустые стены и изысканную мебель, которая скоро будет продана с молотка. Как и та, что осталась в Палермо и конфискована городской налоговой инспекцией за неуплату налогов. Не так уж ее и много на самом деле: бо́льшая часть уже продана в 1921 году на аукционе, длившемся больше месяца.

В его глазах нет ни грусти, ни сожаления. В них есть лишь проблеск достоинства, того достоинства, которое его друг Ромуальдо сохранял до последнего вздоха и которое для Иньяцио окрашено в тот же цвет, что и смирение.

Франка сидит на кровати, руки сложены на животе, взгляд устремлен в пол. Входит Иньяцио, но не смотрит на нее. Она тоже выглядит гораздо старше своих шестидесяти одного года. Иньяцио знает почему, и дело не только в распущенности и невоздержанности. И именно потому что знает, старается, когда может, не смотреть в ее каменное лицо, в ее погасшие глаза, на ее руки в старческих пятнах.

Он подходит к креслу, где лежит пальто, берет его, набрасывает ей на плечи. Чувствует легкий запах парфюма, неизменный аромат «Марешаллы».

– Идем? – спрашивает он ее.

Франка кивает.

Иньяцио берет два маленьких чемодана, и они выходят из дома. Остальные вещи уже в «Элизео», старенькой, но чистой и тихой гостинице близ ворот Порта-Пинчана. Аверардо и Иджеа долго упрашивали, но Франка была непреклонна: переехать к ним не позволяло чувство собственного достоинства.

По дороге кто-то приветствует их, а кто-то отворачивается. В округе все их знают. Они молча идут рядом. С годами разница между ними усилилась. Она всегда была выше его ростом, но сейчас Иньяцио будто бы стал еще ниже. Франка шествует по тротуару плавной, пружинистой походкой. Ей это стоит труда, но иначе она не может.

Потому что все смотрят на нее, потому что всегда и несмотря ни на что она – донна Франка Флорио.

Римская весна холодная, но люди в здании Коммерческого банка, похоже, этого не замечают. Может, потому что зал полон народу с раннего утра, может, потому что ожидание распалило сердца, может, потому что секреты, по свойству своему, источают жар, который обожжет любого, кто подойдет слишком близко.

В каталоге аукциона не указано происхождение выставленных здесь лотов, но люди, которые занимают места в зале, не нуждаются в имени на бумаге. Потому что бриллиантовые броши и браслеты, кольца с рубинами, изумрудные браслеты, длинные жемчужные бусы могут принадлежать только одному человеку.

Ей.

Узнав о распродаже, римские аристократы послали своих поверенных с конкретными поручениями. Здесь те, кто запомнил ту или иную брошь от «Картье», «Фекаротты» или братьев Мерли, которую видел на ней на приеме, на театральной премьере или при случайной встрече. И зависть переросла в потребность обладать этой вещицей. Как будто драгоценность сохраняет в себе следы очарования и изящества того, кому оно принадлежало, и люди хотят заполучить ее, чтобы сиять в отблесках чужой славы.

Многочисленные же присутствующие ювелиры с виду кажутся более равнодушными. Знакомые между собой, они приветствуют друг друга с соблюдением всех формальностей и обмениваются вызывающими взглядами. Просматривают страницы каталога, изучают стартовую аукционную цену того или иного предмета, прикидывают в уме, как можно разобрать украшения, чтобы вставить камни в другую оправу, более современную, менее узнаваемую.

Вдруг по залу пробегает гул. На пороге появляется Джулия Флорио, в шляпке с вуалью и черном пальто. Младшая наследница дома Флорио стоит, сжимая в руках ручку бархатной сумочки и высокомерно оглядывает лица присутствующих, одно за другим, будто желает запечатлеть их в памяти.

Знаю я вас, говорит этот взгляд. Вы здесь, потому что никогда не могли позволить себе того, чем владела моя семья. Вы всего лишь воронье, слетевшееся на добычу. Можете вытаскивать камни, разделять нити жемчуга или плавить металл, я все равно узна́ю, кто и что сделал с нашими драгоценностями.

У вас никогда не будет ни элегантности моей матери, ни блистательности моего отца, ни величия моей семьи. Никогда.

Я здесь, чтобы напомнить вам об этом.

Она проходит вперед уверенным шагом, с высоко поднятой головой и садится. Аукционист замечает ее, узнаёт, чуть медлит, прежде чем начинает называть лоты. Перед ее глазами мелькают драгоценности, всю жизнь сопровождавшие ее мать. Джулия помнит, когда она в последний раз видела какие-то из них. Например, золотую брошь с бриллиантовой монограммой пять лет назад, в 1930 году, Франка попросила вернуть ей на несколько дней: она захотела надеть ее на свадебную церемонию Умберто II с Марией Жозе Бельгийской. Франка оставалась придворной дамой и должна была выглядеть подобающим образом. Джулия не забыла глаза униженной матери, когда из банка сообщили, что не могут доверить Флорио ни эту брошь, ни жемчужное колье – из опасения, что они не будут возвращены. В конце концов банк уступил, но после многочисленных просьб и заверений людей из высших кругов.

Аукционист описывает украшения, объявления цен следуют одно за другим. Жемчуга вызывают настоящий ажиотаж. После того как нить из трехсот пятидесяти девяти жемчужин была оценена в половину ее реальной стоимости и после отчетливого победного возгласа ювелира, который ее приобрел, Джулия, прижав к себе сумочку, гордо вышла из зала.

Она никогда не расскажет матери, что видела, как уходят с молотка ее любимые украшения. Отец показал ей письмо из Коммерческого банка, в котором сообщался день и час аукциона, молча посмотрел на нее, будто прося: «Помоги мне». Джулия пристально посмотрела на него в ответ, всего раз встряхнула головой и ушла.

Последнюю главу этой истории родители должны были написать вдвоем, без нее. Так же как они написали и другие главы – и яркие, и ужасные.

Она была лишь свидетелем судьбы дома Флорио. И как свидетель хотела видеть руку, которая напишет последнее слово.

Франка сидит за туалетным столиком. Маленькая комнатка в отеле «Элизео» залита блестящим светом, вестником новой жизни и весны. Он раздражает ее, можно сказать, оскорбляет. Иньяцио вышел прогуляться. Во всяком случае, так он ей сказал. На самом деле – она хорошо это знает – ее муж просто убежал, не желая обсуждать то, что происходит где-то прямо в эти минуты. Он лишь прошептал на пороге комнаты перед уходом: «Прости».

Франка закрывает глаза. Сегодня – тот самый день.

В голове звучат удары молотка, оглашающие продажу ее драгоценностей.

Сапфировый браслет, который Иньяцио подарил ей на рождение Беби-Боя. Платиновый браслет – подарок в честь рождения Джулии. Платиновая брошь с бриллиантами в форме орхидеи – по случаю первого юбилея свадьбы. И ее жемчуга. Нить с сорока пятью большими жемчужинами. Бусы из ста восьмидесяти. Еще одни из четырехсот тридцати пяти маленьких жемчужин… И главное, нить с тремястами пятьюдесятью девятью жемчужинами с подвеской, та самая, которую она надевала, когда Больдини писал ее портрет…

Каждый удар отзывается в костях, эхо боли доходит до сердца.

Эти драгоценности всю жизнь служили ей щитом. Они защищали ее, демонстрировали миру ее силу, ее красоту. А сейчас что с ними стало? Кто о них позаботится?

А она? А что стало с ней? Где элегантность, чувство стиля, владение собой? Существовали ли они на самом деле, были ли действительно свойственны ей? Или все это лишь глупая манерность, которая со временем слетела с нее, как шелуха?

Ответ здесь, перед ней – на лице, отмеченном горькими морщинами, в грустных глазах, в складках платья, скрывающих располневшее тело. В сердце, раненном столько раз, что его уже не исцелить.

Не бойся быть самой собой, сказала ей золовка Джулия однажды дождливым днем, целую жизнь назад. И она последовала ее совету, попробовала самоутвердиться единственным, как ей показалось, возможным способом: любовью, во всех ее формах. К Иньяцио, к детям, к семье, к имени, которое носила. Она много любила и много была любима, но в конце концов именно любовь разверзла внутри нее бездну, наполненную тьмой и молчанием. Говорят, что любить – значит отдавать всего себя без остатка. Но ведь, если отдать всего себя, тебе самому для жизни ничего не останется.

Так произошло с ней.

Сначала любовь к Иньяцио была наполнена желанием, преданностью, доверием. Она целиком отдалась ему, тому, кем он был, кого он из себя представлял. Она потеряла голову от богатства, жажды жизни, роскоши. С рождением детей радость стала полной. Очень короткое и бесконечно далекое время она чувствовала себя живой. Даже мучившие ее злорадные пересуды, завистливые взгляды, ехидство целого города теперь кажутся Франке признаком полноты ее счастья.

Но затем круг разорвался. Начались измены, боль, траур. Она заблуждалась, думая, что сможет защитить любовь, продолжая любить Иньяцио, продолжая быть такой, какой он желал ее видеть. Продолжая быть донной Франкой Флорио.

Затем началось крушение, не только дома Флорио, но и ее собственное.

Звезда, некогда осветившая небо Палермо, самая яркая из всех, погасла, растворившись во тьме.

Исчезли и ее драгоценности, даже те, что были символом отчаянной лживой любви. Ее иллюзия счастья – пар, испарившийся на солнце, пылинки в этом утреннем воздухе, позолоченные весной.

У нее больше ничего не осталось.

Кроме нежной привязанности к Иньяцио, появившейся в последние годы, прожитые вместе. Кроме любви к дочерям, Иджеа и Джулии. Она надеется, что они не повторят ее ошибок, останутся верны самим себе и поймут, что любовь не может жить, если только один из двоих этого хочет.

Надеется, что они научатся любить по-настоящему.

Любила бы я меньше, если бы обо всем этом знала?

Нет.

Любила бы, но по-другому.

Франка не отрывает глаз от зеркала – одного из тех, что они смогли сохранить, уезжая из Оливуццы, – но ее взгляд задумчивый, далекий.

Губы складываются в легкую улыбку, смягчая лицо.

Там, впереди на ковре, сидит ребенок с густыми светлыми кудрями и озорными глазами. Смеясь, он тянет за белую юбочку девочку с прозрачной кожей, зелеными глазами и с младенцем на руках.

Чуть поодаль, в углу, расположились мать с отцом, ее брат Франц и свекровь Джованна. Там же Джулия Таска ди Куто, молодая и красивая, как во времена их дружбы.

Она снова смотрит на детей. Они улыбаются ей в ответ.

Джованнуцца. Беби-Бой. Джакобина.

– Мы ждем тебя, мама, – говорит Джованнуцца, не двигая губами.

Она кивает. Она знает, что они ее ждут. И знает, что ее любовь к ним была другой. С ними она никогда не боялась быть Франкой, вот и все. Ей было не страшно выглядеть слабой, обнажить душу. И лишь теперь она понимает, что все остальное исчезло.

Тогда только для них там, в зеркале, Франка снова становится молодой и красивой. Снова оказывается в своей комнате с полом в лепестках роз и ангелочками-путти на потолке. Зеленые глаза блестят, губы изогнулись в спокойной улыбке. Она в белом легком платье, в своих жемчугах.

И в этот момент, столь же прекрасный, сколь и невероятный, она по-настоящему счастлива.

Как никогда в своей жизни.

Морозный ноябрь 1950 года уносится ветром, пахнущим мокрой землей.

Иньяцио, спотыкаясь, плетется по бетонной дорожке кладбища Санта-Мария ди Джезу. Идущая рядом Иджеа вынуждена постоянно останавливаться, чтобы его поддержать. За воротами, позади них, собралось много людей. Все они пришли отдать последний долг донне Франке Флорио.

– Франка моя… – бормочет он.

Франка умерла несколько дней назад в Мильярино-Пизано, в доме Иджеа, где она к тому времени жила. Ей было шестьдесят шесть. Иньяцио не захотел видеть ее на смертном одре. В его сознании – все более слабеющем и туманном – Франка навсегда останется той молодой девушкой в соломенной шляпке и белом хлопковом платье, с которой он познакомился в парке «Вилла Джулия».

Он поднимает глаза. Над ним возвышается капелла Флорио. Ворота из кованого железа распахнуты, и за мраморным львом, высеченным Бенедетто Де Лизи, стоит темный гроб с большим цветочным венком сверху. Вспышка жизни посреди мертвой серости.

Иджеа легонько трясет его руку, и он смотрит на нее так, как будто удивлен, увидев ее рядом. Под вуалью осунувшееся лицо дочери, красные от слез глаза.

– Хочешь с ней попрощаться, папа?

Он яростно мотает головой. Иджеа вздыхает, как бы говоря: «Я так и думала», и поворачивается к молодой женщине за спиной, к старшей дочери Арабелле.

– Присмотри за дедушкой, – просит она и уступает ей свое место, чтобы та взяла его под руку. Затем проходит вперед мимо могил, поднимается по ступенькам и подходит к капелле, где ее ждут муж, сестра Джулия и зять, Акилле Беллозо Афан де Ривера.

Иньяцио смотрит на дочерей с печальным равнодушием. Он знает, что его считают слабоумным стариком, потерявшимся в прошлом, скорее воображаемом, чем реальном, и упрекают в том, что он заставил страдать их мать. И они правы.

Иджеа и Джулия – состоявшиеся женщины. У них своя жизнь, свои семьи, свое место в жизни. Они больше не принадлежат Сицилии, не носят его фамилию. Единственный, кто мог бы носить ее, лежит там, в той же капелле, готовой принять Франку.

В прошлом он часто спрашивал себя, боится ли он смерти. Теперь ему известен ответ. Нет, не боится. Его жизнь была полной, долгое время он не отказывал себе ни в чем. Но он устал. Устал хоронить всех этих людей, которых любил, устал служить дамбой, сдерживающей натиск судьбы, пока другие плывут по течению.

Иньяцио направляется к земляной насыпи у подножия капеллы, в крипту.

– Куда ты хочешь пойти, дедушка? – спрашивает Арабелла, останавливая его.

Он лишь указывает на калитку из черного железа, открытую по случаю погребения.

– Туда, – просто отвечает он.

В крипте еще холоднее. Стены из туфа, покрытые слоем плесени, потрескались, железные канделябры, заржавевшие от сырости и возраста, изогнулись.

Но два белых саркофага в центре крипты не подверглись разрушению временем. Саркофаг отца запылен. Иньяцио подходит, проводит ладонью по каменной крышке, чтобы стряхнуть пыль. Но скрежет фамильного кольца по камню заставляет его резко отдернуть руку. В другом саркофаге, монументальном, покоится его дед Винченцо, которого он не знал. Рядом его мать Джованна, бабушка Джулия, его прадед Паоло и дядя Иньяцио, приехавшие в Палермо из Баньяра-Калабры, владельцы крошечной лавки, с которой все началось. И вместе с ними прабабушка Джузеппина, жена Паоло.

Здесь все Флорио.

У всех у них было будущее, кто-то, кому они передавали, помимо денег, предприятия и дома, имя и историю. И как мощеная дорога, камень за камнем, это имя и история дошли и до него.

Теперь не осталось никого, кто хранил бы о них память. От этой мысли у него начинает кружиться голова, и он закрывает глаза, как будто это может остановить падение в пропасть. Вот почему он не захотел видеть, как хоронят Франку. Потому что там, наверху, в капелле рядом с ней, лежат его младший брат Винченцо и три его ребенка – Джованнуцца, Беби-Бой и Джакобина.

Головокружение не прекращается даже после того, как он выходит с кладбища и садится с Иджеа в ее «Альфа-Ромео». Мелькающий перед глазами Палермо оставляет его безразличным. Иньяцио вздрагивает, лишь когда они проезжают мимо палаццо Бутера, разрушенного бомбардировками в 1943 году. Его сестра Джулия выстояла и в той жуткой катастрофе, пережив смерть последнего сына Джузеппе и мужа Пьетро. Она умерла всего три года назад, в канун Рождества 1947 года.

Иньяцио смотрит на фамильное кольцо. Крах дома Флорио уже в далеком прошлом. Когда он вспоминает об этом, то испытывает легкое беспокойство, но не боль. Он полностью зависит от дочерей и брата, но это его уже не трогает. У него не осталось ни лиры, хотя, пусть и формально, дом Флорио так и не объявлен банкротом. Единственное, что разрывает ему сердце, – мысль, что вместе с ним уходит… имя. История. Их история, заключенная в этот маленький золотой круг, истончившийся с годами.

Иджеа останавливает машину перед виллой «Четыре пика». Иньяцио, кажется, этого не замечает. Он уставился в пустоту и погрузился в свои мысли.

– Папа… мы приехали к дяде Винченцо, – обращается к нему Иджеа. – Я забегу поздороваться с ним и тетей Люси, но на обед у них не останусь.

Иджеа обходит машину, открывает дверь с его стороны. Иньяцио выходит, показывает рукой на пляж.

– Подожди, – произносит он. – Отведи меня к морю. – Улыбается дочери, как бы извиняясь за свою просьбу.

Они с трудом идут вперед: ноги проваливаются в песок и в обувь попадают маленькие камешки, прибитые к берегу. Неожиданно Иньяцио кивает в сторону башни слева от него:

– Знаешь, твоей маме здесь не нравилось…

Иджеа показывает в другую сторону, направо, на большое зеленое пятно у моря. Сквозь листву проглядывает небольшой храм.

– Она больше любила «Виллу Иджеа», я знаю, и жила там, пока было можно, – добавляет с оттенком грусти.

Иньяцио глядит на горизонт, всматривается в конструкции судостроительной верфи и в далекие очертания Палермо.

– Я хочу побыть один минут десять, – обращается он к дочери, показывая на плоскую скалу со стороны бокового входа виллы.

Иджеа удивляется.

– Холодно, папа, – отвечает. Волны нарастают и пенные брызги разлетаются в воздухе, наполняя его солью. – Может, ты лучше посидишь в тепле?

– Нет, нет, оставь меня здесь. – Он сжимает ей руку. – Сходи к дяде с тетей.

Иджеа кивает, смотрит на него с болью и пониманием, и уходит.

Оставшись один, Иньяцио долго не сводит глаз с волн – безразличных к нему, яростно бьющихся о скалы.

Вилла «Четыре пика» построена его дедом. «Виллу Иджеа» создали они с Франкой. Между двумя этими домами прошла вся его жизнь и жизнь его семьи.

Палермо. Море.

Они были полноправными хозяевами Палермо. И отец много лет назад на Фавиньяне сказал ему, что в их венах течет море.

Головокружение возвращается. Сильное, мощное.

О них все забудут, думает он, и от этой мысли на глаза наворачиваются слезы.

Он закрывает глаза и тут же их открывает.

Похоже, кто-то зовет его.

– Дон Иньяцио! – К нему подходит старик со спутанными волосами, держа за руку девочку с длинными черными косами. – Ассаббинирика, Бог в помощь, дон Иньяцио. Я Лучано Гандольфо, не помните меня?

Иньяцио пристально смотрит на него, морщит лоб.

– Вы работали у нас в доме?

– Да, да. С самого детства, еще когда жив был ваш отец, добрейшей души человек. Мне было пятнадцать, когда его не стало. Мы всей семьей, сколько себя помню, служили у Флорио. – Старик подается вперед. – Слышал про вашу жену. Она была такая красивая женщина, мир праху ее. Вы приехали к дону Винченцо?

Иньяцио кивает. Гость у собственного брата, он, имевший дома повсюду, король Оливуццы…

Девочка, собирающая рядом с ними ракушки, вдруг резко поднимается, вглядывается в Иньяцио темными пытливыми глазами.

– Так вы синьор Иньяцио Флорио? – спрашивает она.

Иньяцио смотрит на нее. Лет десять, чуть больше. Кивает.

– Тогда вы брат дона Винченцо, у которого машины?! Папа пошел к нему спросить, когда привезут американские двигатели для катеров.

– Это моя внучка, дочка моего сына Иньяцио, – объясняет старик. Берет ее за руку. – Мой сын – механик.

Иньяцио тяжело стоять на ногах.

– Ваш сын…

Старик кивает.

– Я его назвал в честь вашего отца, потому что он был щедрым и внимательным человеком. И ее тоже, – добавляет он, указывая на внучку. – Ее зовут Джованна, как вашу мать, которая была очень добра ко всем нам.

Маленькая девочка улыбается. Очевидно, ей понравилось, что дед произнес ее имя.

– Я все про вас знаю, дон Иньяцио. Дедушка много всего рассказывал нам с братьями и сестрами… И дедушки и бабушки моих одноклассников нам рассказывали про тоннару и про дом Флорио… – Она замолкает, смотрит на ракушки в своей ладони, выбирает одну и протягивает ее Иньяцио. – Здесь все знают, кто вы такие.

Иньяцио берет ракушку.

– Знают… все? – спрашивает он едва слышно.

Девочка кивает, а старик подхватывает:

– А как же! Все знают вашу историю, дон Иньяцио. Вашу, вашего брата, вашей семьи… В Палермо было много богатых и важных людей, но таких, как вы, – никогда. Вы же Флорио.

К горлу Иньяцио подкатывает ком, он поднимает глаза, смотрит вдаль. Там, на горизонте, на волнах качается небольшая лодка с белым косым парусом, как будто шлюпка.

– Это правда. – Он поворачивается, улыбается девочке и старику. – Другие люди – это другие. А мы – Флорио.

«Львы Сицилии. Закат империи» – это роман. Может показаться странным напоминать об этом, но только не когда речь идет о семье Флорио, оставившей глубокий след в истории Палермо, Сицилии и Италии в целом и чей драматический социальный и экономический путь долгое время привлекал внимание историков, которым досталась трудная задача изучить его во всей полноте.

Так же как и «Львы Сицилии», этот роман основывается на документально подтвержденных фактах и вымышленных эпизодах, в которых ситуации и персонажи подчинены логике повествования. Логике, которая зачастую и меня подводила к непростому выбору, каким обстоятельствам в богатой на события жизни Флорио отдать предпочтение, а какими пожертвовать. Но такова судьба авторов исторических романов, действие в которых тесно связано с настоящим временем. В этом их счастье и несчастье одновременно.

Теперь, когда спустя почти шесть лет мое путешествие с семьей Флорио подошло к концу, будет справедливо перечислить очерки, послужившие мне компасом для написания обоих романов. Прежде всего хотела бы назвать монументальную работу Орацио Канчилы «Флорио, история династии предпринимателей», в которой автор подробно размышляет о перипетиях в судьбе четырех поколений семьи. «Эпоха Флорио» под редакцией и при участии Ромуальдо Джуффриды и Розарио Лентини и «Семья Флорио» Симоне Канделы содержат много фактической информации и дают ключ к понимания той эпохи. Наконец, «Экономическое положение Флорио, семьи предпринимателей XIX века» – сборник разных авторов, содержащий, кроме всего прочего, каталог выставки, проведенной в 1991 году в Палермо Культурным фондом Лауро Кьяццезе делла Сичилькасса, под кураторством Розарио Лентини, интеллектуала, образованнейшего человека, много написавшего о семье Флорио, в частности, об их предпринимательской деятельности и их роли в итальянской политике и культуре.

При работе мне также помогли следующие монографии, подробно раскрывшие исследуемые темы: «Корабли Флорио» Пьетро Пиччоне; «Вилла Иджеа» под редакцией Франческо Амендоладжине, «Джузеппе Дамиани Алмейда. Три архитектурных сооружения в хрониках и в истории» Анна-Марии Фундаро; «Флорио и империя Оливуццы» Франчески Меркаданте; «Ловля тунца на Сицилии» под редакцией Винченцо Консоло; «Краткая история керамики Флорио» Аугусто Маринелли; «Больдини. Портрет донны Франки Флорио» Маттео Змолиццы; «Драгоценные украшения в Италии» под редакцией Лиа Ленти; «Наряды синьоры Liberty» Кетти Джанниливиньи, «Гардероб донны Франки Флорио» под редакцией Кирстен Ашенгрин Пьяченти; «Королевы. Портреты сицилийских аристократок (1905–1914)» под редакцией Даниеле Ансельмо и Джованни Пурпуры, «Музыка в эпоху Флорио» Консуэло Джильо. И сайты: targapedia.com (где среди прочего можно посмотреть номера Rapiditas, «универсального автомобильного журнала», задуманного Винченцо Флорио), targaflorio.info и amicidellatargaflorio.com – залежи информации по истории гонки «Тарга Флорио». Мне очень пригодились подсказки и советы, которые дали мне тексты: La Sicilie illustreé («Иллюстрированная Сицилия», выпуски журнала 1904–1911 гг.), «Палермо конца XIX века» Пьетро Николози, «По следам семьи Флорио» Гаэтано Корселли д’Ондес и Паолы Д’Аморе Ло Буэ; а также ставшие классическими сочинения: «Принцы у подножия вулкана» Рэли Тревельяна, «Летнее счастье» Фулько Сантостефано делла Черда, герцога ди Вердура и «Рассказы» Джузеппе Томази ди Лампедуза, благодаря которым я смогла углубиться в «нравы» той жизни, уже исчезнувшие и тем не менее невероятно притягательные. Вместе с тем по вопросам истории и искусства Сицилии меня любезно консультировал Франческо Мелиа, который открыл для меня многообразный мир палермского общества рубежа XIX–XX веков и который работал с многочисленными текстами и сверялся с такими источниками, как, например, «Историко-геральдический словарь Сицилии» Винченцо Палиццоло Гравины, «Повседневная жизнь палермских аристократов в XVII–XIX веках» под редакцией Луизы Кифари и Чиро Д’Арпы и «Сицилийская живопись XIX века с точки зрения заказчиков, художественной критики и коллекционеров» под редакцией Марии Кончетты Ди Натале.

Еще одним ценным источником для меня стали электронные документы из онлайн-библиотеки Internet Archive и онлайн-архива газет «Коррьере делла сера» и «Стампа». В статьях времен эпохи Флорио я нашла подробные обзоры событий, о которых можно прочитать только в хронике тех лет. Я благодарна всем журналистам, часто не указывавшим свое имя, которые увлеченно пересказывали произошедшее и обрисовывали героев событий, а также тем, кто оцифровывает и выкладывает их статьи. Разумеется, мне сослужили добрую службу и «Джорнале ди Сичилия», и «Л’Ора», главные информационные источники тех лет.

Ко всему этому можно добавить очерки, документальные свидетельства и статьи о политической, экономической и культурной жизни в Италии с 1868 по 1935 год. Конечно, если в романе допущены ошибки или неточности, в них виновата исключительно я, а не люди, помогавшие мне в исследованиях.

Из текстов, которые описывают «интимную» историю семьи, два стали для меня основополагающими. Прежде всего «Франка Флорио» Анны Помар, единственная настоящая биография Франки Флорио, вышедшая в 1985 году и основанная на свидетельствах Джулии Флорио, младшей дочери Франки и Иньяцио. Эта книга рисует точную картину не только эпохи, но и личной жизни женщины с несчастной судьбой, о которой мы долго беседовали с Марко Помаром, сыном автора, который, в частности, помог сверить информацию о Франке Флорио, поскольку некоторые содержащиеся в книге сведения не сходились с полученными ранее из других источников. Я от всего сердца благодарна Марко за уделенное мне время и горда тем, что мне удалось пройти по пути, проложенному его матерью.

«Последняя львица», опубликованная в 2020 году, незадолго до смерти автора и дочери Джулии Флорио, Костанцы Афан де Риверы, – еще одна уникальная книга, где писательница восстанавливает в памяти и описывает жизнь матери. До сих пор испытываю волнение при мысли, что мне посчастливилось несколько раз пообщаться с донной Костанцей, которая с увлечением вспоминала семейные события. Благодаря ей я не только имела возможность уловить отличительные черты характера такой противоречивой женщины, как Франка, но и почувствовать значимость гордого имени Флорио.

За шесть долгих лет – с момента, когда у меня в голове возникла сцена землятресения, которой открывается роман «Львы Сицилии», и до этих слов благодарности в конце второй книги «Львы Сицили. Закат империи» – я оценила пользу самодисциплины, одиночества, терпения, смелости.

Да, потому что писательство – это деятельность, не являющаяся самоцелью, она требует ответственности и силы воли. Когда оказываешься один на один со словами и собственными сомнениями и боишься, что сделал недостаточно, чувствуя, что приходится вплотную столкнуться с историей, которая не терпит никакой власти над собой и не желает, чтобы кто-то выбирал, какие сухие ветки обрезать и какие новые фундаменты строить.

Но в итоге понимаешь, что каждый роман – это дорога, полная виражей и ухабов, и лишь тебе решать, двигаться ли по ней в темпе вальса или продвигаться медленно и на ощупь, опираясь лишь на интуицию и зная, что твой путь освещает только Полярная звезда – история, которую ты хочешь рассказать.

И ты стараешься писать как можно лучше, пытаешься держать необходимую дистанцию, даешь время словам, которые бережно подбираешь, найти свое место. И в конце концов «кладешь руку в пасть льву», и этот хищник, вместо того чтобы – как ты боялся – вцепиться в тебя зубами, мягко ластится к тебе.

Так-то вот.

Моя история о Флорио – все это, вместе взятое, и многое другое.

И у меня ничего бы не получилось, если бы рядом со мной не было людей, которые заботливо и терпеливо мне помогали. В первую очередь это мои муж и дети, которые всегда поддерживали меня, и в самые трудные моменты тоже, часто отправляясь со мной в поездки по Италии. Это было действительно нелегко. Просто поблагодарить вас – слишком мало. Меня поддерживали моя мама Джованна, сестры Вита и Анна, а также племянники, зятья, дяди, двоюродные сестры и братья (особенная благодарность семьям Базирикó и Росселли). Счастье, что я окружена любящими меня людьми. Мне очень повезло иметь рядом таких, как вы, и пользоваться вашим уважением.

Естественно, благодарю моих друзей: Кьяру, которая так или иначе всегда со мной; Надю Терранову – личный пример и ценностный ориентир; Лоредану Липперини, мою крестную фею (она прекрасно знает, о чем я); Эвелину Сантанджело, которой я благодарна за советы. Спасибо Пьеро Мелати, относящемуся ко мне с большим уважением, Алессандро Д’Авения, который слушал меня с пристальным вниманием, Пьетранджело Буттафуоко, настоящему рыцарю с добрым сердцем, и, наконец, команде «Виллы Диодати Релоудид»: Филиппо Таппарелли, Элеоноре Карузо, Домитилле Пирро, обнаруживших у меня как минимум пару ошибок, которые меня насмешили. Благодарю также Феличе Кавалларо и Гаэтано Саваттери, обладателей двух самых красивых и подлинных голосов островной и итальянской культуры.

Не могу не поблагодарить Элену, Габриеллу, Антонеллу, Валерию, Риту, Валентину и дорогую Елизабетту Брикку – потрясающих женщин и читательниц, с которыми я дружу на протяжении вот уже десятилетия. Благодарю Франко Кашио и Эльвиру Терранову просто за то, что они есть; Алессию Гаццолу, Валентину Д’Урбано и Лауру Имаи Мессину, к которым я испытываю уважение и большую признательность. Ваши истории – постоянный источник моего вдохновения.

Не могу не упомянуть дорогих моему сердцу букинистов и книготорговцев, со многими из них я не только сотрудничаю, но и крепко дружу, и потому перечисляю их по именам: Фабрицио, Лоредана и Марчелла, Тереза, Алессандро, Ина, Орнелла, Мария Пиа, Бьянка, Катерина, Паоло, Мануэла, Гвидо, Сара, Даниэла, Джованни, Мария Кармела и Анджелика, Артуро, Никола, Карлотта, Николó, Валентина, Фабио, Четти и ее сестры Барбара и Франческа, а также Серена, Альберто, Марко, Сюзан, Стефания и Джузеппе. Всем вам и другим продавцам книг, независимым и нанятым, хочу не только сказать спасибо, но и поклониться за ваш благородный труд: если бы я не преподавала, то хотела бы продавать книги. «Львы Сицилии» стали тем, чем они стали исключительно благодаря вам, вашему энтузиазму, который вы проявили, предлагая книгу читателям, и вашей решимости, с какой вы сопровождали ее по дорогам мира. И, конечно, благодаря тем, кто продвигал мою книгу, а именно литагентам «Пролибро» (передаю «спасибо» всем через Тоти Ди Стефано), под руководством коммерческого директора Эмануэле Бертони. Все вы – мои герои.

Благодарю Джузеппе Базирико, опытного антиквара и прекрасного человека, который показал мне бесчисленные открытки, книги и предметы, связанные с Флорио, и который с самого начала поощрял и поддерживал мои исследования. Вместе с ним – братьев Торторичи за их доброе отношение и за то, что позволили мне увидеть чудесные экспонаты, выставленные в их художественной галерее. А также Франческо Сарно, который все это время проявлял живой интерес к моей работе и предоставил в мое распоряжение каталог аукциона 1921 года, на котором была продана мебель семьи Флорио.

Благодарю профессора Джузеппе Дамиани Альмейду, внука архитектора Флорио, который создал чудный онлайн-архив чертежей деда и одним дождливым утром принял меня в своих апартаментах, чтобы показать неизданные чертежи палаццо Флорио на Фавиньяне. Вызывает уважение его активная работа по сохранению и распространению культурного наследия, которую он выполняет исключительно своими силами. Отдельное спасибо профессору Пьяцце, позволившему мне посетить одну из самых красивых и наиболее сохранившихся частей виллы в Оливуцце, отданной в настоящее время старейшему клубу «Чирколо дель Уньоне ди Палермо». Спасибо Джузеппе Карли, владельцу старинной ювелирной лавки «Карли» в Лукке и увлекающемуся антикварными часами. Он рассказал мне о существовании карманных часов, произведенных для Флорио в начале XX века в рекламных целях. Искушенный читатель и человек большой культуры, он поразил меня своим незаурядным умом.

Спасибо всем, кто принимал меня у себя (и ждал) в течение этих месяцев: Энрико дель Меркатору, Марио ди Каро и Саре Скарафиа. Благодарю Клаудио Черазу и всех журналистов, которые согласились встретиться и общались со мной открыто и без предвзятости. Было очень приятно с вами работать. Спасибо сотрудникам и председателю IPSSAR (Государственный профессиональный институт гостиничных и ресторанных услуг) Паоло Борселлино, до сих пор тепло принимающих меня.

Благодарю Костанцу Афан де Риверу, мне бы хотелось подарить ей эту книгу и в ответ получить ее заинтересованную полуулыбку. Очень сожалею, что она не сможет прочитать эти страницы.

Благодарю Сару ди Кару, Мару Сканавино и Глорию Данезе: три человека, которые указывали мне направление, каждая по-своему, все эти годы. Трудно выразить словами, как я вам признательна.

Благодарю Изабеллу ди Нольфо и Валентину Мазилли, которые перестали обращать внимание на мое безумное состояние и научились снимать мою тревогу.

Безгранично благодарю Сильвию Донцелли и Стефанию Фьетту, моих литагентов. Если бы они с самого начала не поверили в успех, этот роман не появился бы на свет. Благодарю вас за терпение и за то, что были всегда рядом. Ваша поддержка важна для меня и неоценима.

Благодарю мое издательство «Норд» и в первую очередь Стефано Маури, Кристину Фоскини и Марко Таро, которые всегда относились ко мне тепло и уважительно. Спасибо вам за вашу эмоциональность и интеллигентность, за то, что вы увидели во мне сначала человека и уже потом автора, за то, что взяли меня под свое покровительство, несмотря на мое очевидное безрассудство. Благодарю Вивиану Вускович, которая познакомила мир с романами «Львы Сицилии» и «Львы Сицилии. Закат империи», только она могла сотворить подобное чудо. Благодарю необыкновенно терпеливую Грацию ди Толле и Паоло Карузо, слово которого стало решающим. Спасибо маркетологам Елене Паванетто и «доктору» Джакомо Ланаро, всегда внимательным, творческим, дружелюбным. Благодарю Барбару Трианни: помимо того, что она фантастический руководитель рекламного отдела и моя сообщница – как и товарищ по шопингу, – главное, она – необыкновенная, смелая и решительная женщина. Благодарю Алессандро Маньо, руководителя группы специалистов, занимающихся аудио- и электронными книгами, которым от меня также большое спасибо, Симоне Мусмечи, Давиде Перру и Дезире Фаверо. Спасибо и Нинни Брускетте, «голосу Львов». Спасибо Елене Карлони и Эстер Борджезе, обнаруживших ошибки и опечатки, и еще раз Симоне Мусмечи, которая привела сицилийский язык к единообразию. Будь моя воля, я бы села в дирижабль, прикрепила к нему баннер с благодарностями и летала бы над виа Герардини часами. Не исключаю, что рано или поздно я так и сделаю.

Есть еще три человека, которые были рядом со мной все эти годы исследований и написания романа.

Франческа Маккани никогда не переставала в меня верить. Ни разу не оттолкнув, выслушивая нытье и признания, она стала для меня самым настоящим ангелом-хранителем. Желаю ей всего того добра, что она сделала для меня, а это правда очень много.

Франческо Мелиа, блестящий знаток истории и искусства, который относился ко мне с большим расположением и очень помог при работе над книгой. Прекрасный товарищ по приключениям, невероятно деликатный и терпеливый, он способен избавить от неуверенности всего одной шуткой.

Кристина Прассо. Ей, одной из самых застенчивых созданий на планете, скажу только одно: спасибо. Потому что, если бы она в 2018 году не прочитала мой роман за одну ночь, всего этого никогда бы не случилось. Спасибо, что не бросала меня ни на минуту даже тогда, когда усталость становилась невыносимой и я боялась, что мне не удастся рассказать эту историю так, как, на мой взгляд, она должна была быть рассказана.

Благодарю всех троих. И за этими словами кроется еще столько всего несказанного… пусть оно таким и останется.

Спасибо всем тем, кто читает этот роман и, прочитав, советует другим. Дарит, обсуждает, с любовью пишет о нем в блогах. Хотя я благодарна и тем, кому он не понравился и кто остался к нему равнодушен: чтение, что ни говори, – это один из способов позаботиться о себе.

И, наконец, Паоло, Джузеппина и Иньяцио, Винченцо и Джулия, Джованна и Иньяцио, Франка и Иньяцциду и их дети. Каждый из вас что-то мне дал. Чему-то научил.

В заключение я хочу поблагодарить именно вас.

Уильям Шекспир. Макбет, акт V, сц. 3. Перевод С. М. Соловьева.

Примерно 10 млн евро. (Прим. автора.)

О, мы, наконец, приехали! (фр.) (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – прим. перев.)

Прими мои глубокие соболезнования (фр.).

Не так ли? (фр.)

Что происходит, Агнесса? (фр.)

Прости, что я без предупреждения (фр.).

Моя любовь (фр.)

Биржевой площади (фр.).

Примерно 13 500 евро. Сумма, относительно небольшая по нашим временам, но значительная для тех лет. (Прим. автора.)

Примерно 18 млн евро. (Прим. автора.)

Ле-Шабане или Шабане – один из самых известных публичных домов в центре Парижа, существовавший с 1878 по 1946 г.

Сестерций – древнеримская серебряная монета.

Позовите, пожалуйста, директора! (фр.)

Вы так умны и элегантны! (фр.)

Не волнуйтесь, мама (фр.).

Около 22 млн евро. (Прим. автора.)

Из оперы «Богема» Дж. Пуччини. Перевод А. Кузьмина.

Этот человек меня беспокоит и пугает (фр.).

Ты идешь? (нем.)

Очень рад (фр.).

«Иллюстрированная мода»… «Парижская мода» (фр.).

А это терраса, 3000 квадратных метров… Почти 32 300 квадратных футов (англ.).

Разумеется (англ.).

Пойди поиграй в другой комнате (нем.).

Боже мой! (фр.)

Эдмунд Артур Лондес де Ваал (р. 1964) – английский художник, гончар и писатель.

Не бойся, моя крошка… (нем.)

У вас все в порядке, месье Бабло? (фр.)

Около 86 млн евро. (Прим. автора.)