© Beyond Possible: One soldier, fourteen peaks – my life in the death zone by Nimsdai Purja

© Бойко С.В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

3 июля 2019 года

Мир уходит из-под ног, я начинаю скользить по бесцветному заснеженному склону восьмитысячника Нанга-Парбат головой вниз. Десять, двадцать, тридцать метров пролетают в мгновение ока.

Я разобьюсь насмерть?

Еще секунду назад я был в безопасности – уверенно стоял на крутом склоне, пригибаясь к земле и не теряя опоры под порывами ветра, как вдруг зубья кошек потеряли сцепление с поверхностью. И вот я падаю – сперва медленно, но с каждой секундой скорость растет, а мозг пытается просчитать, сколько осталось до момента, когда тело ударится о камни внизу или провалится в бездонную трещину.

У тебя не так много времени, чтобы решить эту проблему.

Винить в смерти будет некого. Потому что я сам решил взойти на девятую по высоте гору мира в непогоду… Я сам захотел побить не один рекорд и подняться на все четырнадцать высочайших вершин за семь месяцев в рамках одной большой экспедиции – каждая гора выше восьми километров, а воздух наверху так разрежен, что мозг и тело не в состоянии нормально функционировать. Наконец, это я только что решил отстегнуться от веревочных перил на спуске и пропустить другого альпиниста, который торопился вниз. Но едва я шагнул в сторону, как снег подался под ногами и увлек меня за собой. Я потерял контроль над ситуацией, а две строгие установки, два постулата, которые я определил для себя в экспедиции, только что подверглись серьезному испытанию. Первый: надежда есть Бог. Второй: в больших горах мелочи обретают первостепенное значение. Отойдя от страховочной веревки, я нарушил второй постулат, и эта ошибка сразу же обернулась проблемой.

Так что теперь можно было уповать только на первый.

Было ли страшно эти несколько секунд? Нет.

В 2018 году я задался целью испытать пределы физических возможностей и побить рекорд на восьмитысячниках, установленный корейским альпинистом Ким Чан Хо[1] в 2013 году. Ким смог взойти на все высочайшие пики мира за семь лет, десять месяцев и шесть дней. Почти такой же рекорд у польского восходителя Ежи Кукучки [2], который затратил на это семь лет, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. Замахнуться на эти рекорды – более чем дерзкое намерение, однако я был достаточно уверен в себе и поэтому уволился из рядов британской армии, где сначала прослужил несколько лет в гуркхском полку, а затем в Особой лодочной службе – подразделении специального назначения Королевского военно-морского флота, бойцы которого действуют в наиболее трудных зонах военных действий по всему миру.

Бросить такую карьеру было, конечно, рискованно, но я решил пойти на риск ради удовлетворения своих амбиций. Вера в себя стала стимулом, и все предприятие я рассматривал фактически как военную операцию. Еще на стадии планирования я решил назвать проект Project Possible[3], впоследствии эти слова стали подобием жеста из двух пальцев в форме буквы «V», означающего победу, – как ответ тем, кто не мог или не хотел верить в успех начинания. Сомневающихся было много, они появлялись словно из ниоткуда, и даже в голосе тех, кто поддерживал проект, порою слышалось сомнение. В 2019 году на сайте компании Red Bull мой проект назвали «плаванием на Луну». Я рассматривал все совсем иначе – я прибыл в этот мир не проигрывать. Бросать что-либо не в моем стиле, даже если речь идет о смертельно опасных вещах. Я не был овцой, ожидающей прихода пастуха, я был львом и шел куда хотел, и не собирался обсуждать это с другими.

С точки зрения альпинистов-высотников, у меня было мало опыта восхождений. Действительно, я впервые поднялся выше восьми километров всего несколько лет назад, однако быстро стал лучше многих, думаю, не в последнюю очередь благодаря необычной физиологии. Оказалось, что во время восхождений в «зоне смерти» я в состоянии быстро двигаться и проходить по семьдесят шагов, прежде чем остановиться на отдых, тогда как большинство восходителей делают не более четырех-пяти шагов.

Кроме того, я быстро восстанавливался. Часто доводилось быстро спуститься с очередного восьмитысячника, повеселиться на вечеринке в базовом лагере, а на следующее утро начать следующую экспедицию, порой даже с похмелья. Это мой альпинистский стиль – неустанное стремление к совершенству при любых обстоятельствах.

Я проскользил еще тридцать или сорок метров. Нужно было сосредоточиться на чем-то: на движении вниз и все увеличивающейся скорости или на людях, скрывавшихся в тумане вверху, по мере того как я продолжал падать. Нужно, наконец, понять, смогу ли остановиться. Получится ли зацепиться ледорубом, чтобы замедлить падение? Я старался вогнать клюв ледоруба в склон, но снег был слишком мягок. Тщетно. Не держит.

Уверенность в способности решить любую проблему таяла с каждым мгновением. Падение становилось неконтролируемым, надежды не осталось, но вдруг… Там! Сквозь летящий вместе со мною снег взгляд выхватил закрепленную на склоне веревку. Если получится дотянуться до нее, это шанс. Последняя надежда на спасение. Я развернулся и резко выбросил руку вбок. Есть! Я вцепился в веревку теперь уже обеими руками изо всех сил. И вот я сижу на склоне, а ладони горят от боли.

Делаю глубокий вдох и, кажется, с поступающим в легкие воздухом наполняюсь спокойствием. Все ли в порядке? Судя по всему, да, хотя ноги дрожат, а сердце сильно колотится от выброса адреналина. «Молодец, брат, – подумал я. – Теперь уже можно не переживать по этому поводу». Отдыхаю пару секунд, затем поднимаюсь и продолжаю спуск, но теперь гораздо осторожнее. «Прими все меры предосторожности и спускайся аккуратнее».

Тем, кто был выше по веревке, я, наверное, показался невозмутимым и хладнокровным, потому что продолжил спускаться как ни в чем не бывало, будто ничего не случилось, однако падение испугало меня. Вера в себя слегка пошатнулась, поэтому теперь я крепко держался за веревку и дважды проверял каждое следующее действие, пока не вернулась привычная уверенность в своих силах. Но с этого момента мыслил я иначе. Тщательно выбирая место, куда поставить ногу при следующем шаге на ненадежном снегу, я вдруг осознал, что смерть придет и за мной. Возможно, это случится на одной из гор, на которые еще поднимусь в рамках проекта, возможно, через несколько десятилетий, когда состарюсь. Но не на Нанга-Парбат и не со следующим ударом сердца.

Не сегодня.

Не сегодня.

Но когда?

Удастся ли завершить начатое?

Идея взойти на все восьмитысячники в наиболее короткие сроки, то есть провести четырнадцать экспедиций с сумасшедшей скоростью, в какой-то момент овладела мной целиком. Я планировал сначала подняться на непальские восьмитысячники – Аннапурну, Дхаулагири, Канченджангу, Эверест, Лхоцзе, Макалу и Манаслу, затем отправиться в Пакистан и пройти пять тамошних высочайших гор – Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик, а потом попасть на две оставшиеся потрясающие горы из Тибета – на Чо-Ойю (на которую также можно взойти из Непала) и Шишабангму. Но зачем? Ведь это самые суровые места на планете с точки зрения условий для жизни и климата, а предприятие такого рода с ограничением по срокам в полгода большинство людей считает чистейшим безумием. Однако это прекрасная возможность продемонстрировать всему миру, что все, абсолютно все достижимо, если отдаться идее целиком, без остатка.

Какая разница, насколько это опасно?

Приключение началось с Эвереста – высочайшей вершины мира и самого известного пика Гималаев, который находится у меня на родине. Для иностранцев, лишь приезжающих в маленькую горную страну, Эверест – почти мифическая, легендарная гора. Однако я, будучи ребенком, воспринимал его как некую отдаленную сущность. Я родился в бедной семье. Сходить из родной деревни к Эвересту и обратно стоило дорого даже для нас, местных, и такой поход занимал двенадцать дней. Кроме того, путешественники останавливались в гестхаузах – своего рода маленьких гостиницах, расположенных в деревнях по пути. У меня такой возможности просто не было.

Когда я оказался в Англии в 2003 году и начал служить в британской армии, меня часто спрашивали: «Как выглядит Эверест?» Возможно, людям казалось, что такая большая гора в такой маленькой стране видна чуть ли не из моего сада. Но стоило лишь заикнуться, что я не был даже в базовом лагере, не говоря уже о том, чтобы взойти на эту гору, сослуживцы разочаровались. И даже стали ставить под сомнение мои боевые качества.

– Чувак, он же у тебя там под боком, и ты даже не почесался? А мы-то думали, что гуркхи реально крутые парни!

Спустя десять лет пришло время ответить на эти шутки и насмешки.

О’кей, восхождение начинается. Пришло время.

Я отправился на высочайшую вершину в декабре 2012-го и наконец впервые преодолел путь до базового лагеря – в двадцать девять лет. К этому времени я уже являлся частью военной элиты и через сослуживца познакомился с известным непальским восходителем Дордже Кхатри, который предложил сопроводить меня до базового лагеря. Дордже неоднократно бывал на вершине Эвереста и считался одним из лучших гидов-шерпов. Он активно защищал права высотных носильщиков, добивался повышения жалованья для них и беспокоился о состоянии окружающей среды, пытаясь доносить до всех, насколько хрупка экосистема Гималаев.

Я был рад его обществу – лучшего спутника вряд ли найдешь. Однако, увидев пик, поднимавшийся на 8848 метров, понял, что трекинга мне будет маловато, да и о риске я не сильно беспокоился – хотелось подняться повыше.

Пришлось попотеть, чтобы уговорить Дордже дать мне уроки высотного альпинизма с учетом работы выше восьми километров. Перво-наперво я попросил его взять меня в экспедицию на Ама-Даблам[4] – гору, расположенную недалеко от Эвереста, высотой 6812 метров, но Дордже лишь рассмеялся.

– Нимс, это сложная гора, требующая навыков и хорошей техники лазания, – сказал он. – Даже те, кто восходил на Эверест, считают ее сложной.

Поэтому вместо Ама-Даблам мы направились к пику Лобуче Восточная, взяв напрокат альпинистское снаряжение в одной из окрестных деревень. Поднимались мы медленно, но верно. Под руководством Дордже я впервые надел кошки и походил в них для начала ниже линии снега, чтобы почувствовать, каково это. Ощущение показалось интересным – я впервые понял, что можно испытать на настоящем восхождении. И когда мы взошли на вершину, где было жутко холодно и дул пронизывающий ветер, я впервые почувствовал волнение и возбуждение, которые возникают у участника серьезной экспедиции.

Едва ли не каждый шаг заставлял останавливаться и размышлять, существовала возможность срыва, и я вновь и вновь испытывал страх. На боязнь ушло очень много энергии, но в конце концов удалось сосредоточиться на том, чтобы идти к цели без лишних переживаний.

Вид с вершины ошеломил. Главный Гималайский хребет скрывался в облаках, но время от времени из серой мглы выступала то одна гора, то другая, то сразу несколько. Я почувствовал резкий выброс адреналина, когда Дордже указал на Эверест, Лхоцзе и Макалу. Меня охватило чувство не только гордости, но и предвкушения. Увидев эти три пика, я сразу же решил взойти на них, несмотря на то что по альпинистским меркам в мои годы было поздновато заниматься восхождениями.

Хотелось большего. Примерно тогда же стало известно кое-что интересное: в 2015 году Бригада гуркхов – собирательный термин гуркхских подразделений – отметила двухвековую службу в британских вооруженных силах. Само празднование назвали G200, состоялся ряд престижных мероприятий, в том числе поминальная служба у памятника гуркхам в Лондоне, прием в парламенте и вечер памяти в Королевском Альберт-холле. За всей этой культурной программой едва упоминалось об экспедиции на Эверест.

Гуркхи издавна известны как хорошие альпинисты, однако их задействовали в различных войнах и конфликтах, в том числе в недавних – в Ираке и Афганистане, и так получилось, что ни один гуркх до сих пор не побывал на вершине Эвереста. (Кроме того, такая экспедиция стоит дорого, даже несмотря на то, что для граждан Непала ценник на восхождение существенно ниже.) Было решено исправить это упущение – планировалось, что команда из десяти гуркхов поднимется на вершину по классическому маршруту через Южное седло.

Эта идея получила название «Экспедиция G200». Восхождение должно было стать историческим. Мне определенно повезло – в британском спецназе можно заниматься альпинизмом. Я гордился своим подразделением и делал все, чтобы улучшить его репутацию, а тут подвернулась такая возможность.

Я оттачивал свои навыки, параллельно с этим росли и амбиции. Служба давала доступ к узкоспециализированным тренировкам, и я записался на курс ведения боевых действий в экстремально холодных условиях и стал частью уникального коллектива специалистов, владеющих навыками ведения войны в высокогорье.

Затем я совершил восхождение на Денали – высочайшую вершину Северной Америки, а также обязательную гору для тех, кто решил выполнить программу «Семь вершин», то есть подняться на самые высокие горы всех континентов. Помимо Денали, это Эверест (Азия), Эльбрус (Европа), Килиманджаро (Африка), Винсон (Антарктида), Аконкагуа (Южная Америка) и Пирамида Карстенса (Океания).

Восхождение на расположенную на Аляске Денали высотой 6190 метров не назовешь простым. Температура на вершине может опускаться до минус пятидесяти градусов, и это серьезная проблема для начинающего альпиниста. В то же время гора стала идеальной тренировочной площадкой: я научился обращаться с веревкой и смог проверить наработанную в спецназе выносливость, часами напролет таща сани с поклажей по глубокому снегу и стараясь не провалиться в многочисленные трещины.

Затем, в 2014 году, я взошел на свой первый восьмитысячник – Дхаулагири. Это чудовище, название которого в переводе означает «Белая гора», считается одной из наиболее опасных гор для восхождений из-за количества жертв. К 2014 году здесь погибли более восьмидесяти альпинистов, а один из склонов – южный – по-прежнему остался непройденным, хотя по нему пытались подняться самые опытные альпинисты, в том числе Райнхольд Месснер, впервые взошедший на Эверест в одиночку [5].

Наибольшую опасность представляют огромные лавины, которые, кажется, возникают из ниоткуда и сносят всех и вся на своем пути. В 1969 году такая лавина смела пятерых американцев и двух шерпов. Шестью годами позже снег похоронил заживо шестерых членов японской экспедиции.

Так что к горе не стоило относиться с пренебрежением, особенно с учетом моих восемнадцатимесячных занятий альпинизмом и весьма скудного опыта пребывания в суровых условиях на большой высоте. Однако я старался улучшить навыки каждый раз, как представлялась возможность – отпуск от службы в Афганистане, и в конце концов решил совершить это восхождение.

Компанию составил напарник из Особой воздушной службы Вооруженных сил Великобритании. Назовем его Джеймс из соображений секретности. Мы едва ли выглядели подобающим для альпинистов образом, прибыв к горе в шлепанцах, шортах и солнцезащитных очках фирмы Ray-Ban. Время тоже оказалось выбрано неудачно. Мы договорились присоединиться к крупной экспедиции, которая к тому моменту уже около месяца акклиматизировалась на больших высотах. Эти парни собирались идти на Эверест, однако их планы нарушила лавина на леднике Кхумбу, поэтому они перебрались сюда, чтобы подняться на Дхаулагири. Мы же не могли соблюсти график нормальной акклиматизации из-за короткого армейского отпуска [6].

Разница сразу почувствовалась уже на подъеме к базовому лагерю: мы быстро отстали от основной группы. Путь занял у нас на три дня больше, и Джеймсу в прямом смысле этого слова приходилось бороться с высотой.

«Ребят, а чем вы вообще занимаетесь, кем работаете?» – спросил альпинист из нашей команды. Было понятно, откуда такой вопрос. Парня заинтересовал наш внешний вид еще при первой встрече, и он, очевидно, пытался понять, то ли мы индивидуалисты-профи, то ли просто искатели приключений, от которых на горе стоит держаться подальше, особенно при штурме вершины. Мы молчали, потому что не могли рассказывать о себе по соображениям секретности. Кроме того, хотелось, чтобы нас оценивали по тому, что мы сможем сделать на склоне, а не по тому, что мы спецназовцы.

«Мы военные», – наконец ответил я, надеясь, что на этом расспросы закончатся.

Альпинист удивился. Наш комплект снаряжения выглядел неполным, хотя вещи были хорошего качества.

В итоге товарищи по экспедиции записали нас в туристы-дилетанты. В общем-то, в какой-то степени они были правы, но мы сдаваться не собирались и с энтузиазмом стали готовиться к активной акклиматизации. В течение следующей недели мы планировали подняться в первый и второй лагеря из четырех, установленных на пути к вершине, а ночевать на более низких высотах.

На первом акклиматизационном выходе выяснилось, что высота Джеймсу дается гораздо хуже, чем мне. В принципе это было заметно еще на подходе к базовому лагерю, но сейчас стало однозначно понятно, что он сдает и теряет темп, тогда как я рвался вперед. Моего напарника одолевала горная болезнь, особенно плохо он выглядел на отдыхе в первом лагере. На следующий день Джеймс снова остался далеко позади, хотя шерп-носильщик взвалил на себя бо́льшую часть его поклажи, да и я нес около тридцати килограммов. Конечно, не стоило перенапрягаться – вскоре я тоже выдохся. Хотелось испытать себя и показать свои возможности и скорость, и я слишком уж резво отправился наверх. Поэтому во втором лагере пришлось остановиться. Где-то с два часа я готовил чай и отдыхал, а Джеймс почему-то все не появлялся. И вдруг мне в голову пришла ужасная мысль: не погиб ли он?

Дхаулагири знаменита не только лавинами, на склоне полно глубоких трещин. И Джеймс, и его носильщик запросто могли угодить в одну из них. Тогда их можно искать не один день, если вообще получится найти. Уже немного паникуя, я быстро убрал в рюкзак посуду (я рано понял, что лучше всегда иметь вещи при себе) и отправился вниз. Пройдя немного, увидел двух человек, которые медленно брели по склону, и узнал в одном из них Джеймса. Ему было гораздо хуже.

– Это большая гора, брат, – сказал я. – Тебе надо как следует акклиматизироваться, а пока позволь забрать твой рюкзак.

Я протянул руку, но Джеймс, казалось, колебался. Он не хотел сдаваться, я настаивал. Такое его поведение в бою было бы выше всяких похвал – он старался терпеть боль. Но на горе вести себя так равносильно самоубийству.

– Слушай, забудь о своем эго сейчас, – сказал я. – Если хочешь оказаться на вершине, дай помочь тебе.

И Джеймс уступил. Медленно, но верно мы начали спускаться к лагерю I, и тут стало понятно, что работа на высоте сказалась и на мне. Я переусердствовал. Так горы преподали первый важный урок: не растрачивать силы впустую. С этого момента я обещал себе не расходовать энергию попусту, а выкладываться лишь при необходимости. И когда через несколько дней отправился на штурм своего первого восьмитысячника, то поначалу держался позади ведущей группы, цепочкой вытягивавшейся из лагеря вверх по склону. Я делал это не только из уважения к шерпам, ведущим нас к вершине, но и потому, что никогда раньше не восходил на такую огромную гору и не хотел вновь испытать резкий упадок сил.

На Дхаулагири также впервые удалось увидеть работу профессиональных гидов. Сначала впереди шел один из шерпов, протаптывая путь в снегу по пояс глубиной. Затем, когда он уставал, его сменял другой гид, потом начинал тропить третий, затем вновь наступала очередь первого. Нам же оставалось лишь идти по следам, что было, конечно, гораздо легче. Так коммерческие клиенты совершали восхождение, не затрачивая больших усилий. Но для шерпов это тяжелая работа, которая не может не вызывать уважения.

Я уяснил, что тропят обычно двумя способами [7]. Первый подходит, когда снега на склоне по голень или по колено. В этом случае ведущему, чтобы вытащить ногу из снега, приходится поднимать ее высоко к груди. Когда же снег до пояса и выше, нужно буквально пропахивать колею, продвигая бедра вперед, прежде чем, развернув бедро, можно будет вытащить ногу и сделать следующий шаг.

Внезапно парень, шедший впереди, отделился от очереди и направился к шерпам, чтобы помочь.

– Эй, – окликнул я его, – что ты делаешь? Ты ведь так расстроишь наших гидов.

– Нет, я только помогу немного братьям-шерпам, – отмахнулся он.

Мне этот поступок показался неуважением к работе гидов – парень, похоже, решил стать героем, а на такой сложной горе это опасно. Но, как оказалось, я ошибался. Вскоре еще один шерп все объяснил.

– Нимс, снег слишком глубокий, – сказал он, – если есть силы и ты в состоянии помочь, то помоги.

Чуть позже я вышел вперед и начал тропить. Ноги работали равномерно, погружаясь в снег, словно поршни в механизме. Работа оказалась тяжелой, но мысль о том, что каждый шаг приближает к вершине всю команду, давала сил стабильно продвигаться вперед. Бедра и икроножные мышцы болели от усилий, но дышалось легко, и усталость не наступала. Я чувствовал себя сильным. Бум! Бум! Бум! Каждый новый шаг наполнял энергией. Обернувшись в какой-то момент посмотреть на пройденный путь, я с удивлением увидел остальных участников восхождения далеко внизу, они превратились в черные точки на склоне.

Это дерьмо мне нравится, подумал я, любуясь проложенной тропой. Я шел вперед, не особо задумываясь, и находился в том же состоянии, в каком спортсмены устанавливают новые рекорды или выигрывают чемпионаты. Словом, я был в ударе.

Однако не стоило забывать о том, что нельзя перенапрягаться. Поэтому я, не торопясь, добрался до места, где можно было отдохнуть, и около часа ждал, пока подтянутся остальные. Когда все собрались, начальник гидов одобрительно вскрикнул и хлопнул меня по спине. А другие альпинисты, в том числе те, что несколько дней назад смотрели свысока и думали, что вершины мне не видать, теперь подходили пожать руку.

Казалось, все обрадовались тому, что есть еще один участник команды, способный идти впереди и прокладывать путь. Проявленное усердие резко изменило мнение обо мне у всех. Я перестал быть туристом на восхождении. И теперь даже мыслил иначе. Я дошел до вершины, протропив в общей сложности более 70 % маршрута. Это не только удивило, но и воодушевило меня. «Брат, – сказал я себе, – а ведь ты крут на большой высоте».

В моем роду и среди ближайших родственников нет альпинистов, и я никогда не готовился специально к тому, чтобы совершать восхождения в «зоне смерти». Будучи ребенком, я мечтал о том, чтобы стать гуркхом, как мой отец. Потому что гуркхи всегда считались бесстрашными, верными и преданными воинами. Сейчас они служат в непальской, британской и индийской армиях, равно как и в полиции Сингапура, но все без исключения гуркхи – непальцы. О них написано много книг, поэтому обойдусь лишь краткой историей. Англичане имели возможность оценить боевые качества гуркхов во время англо-непальской войны 1814–1816 годов, когда непальская армия противостояла армии Британской Ост-Индской компании (численность последней вдвое превышала численность регулярной английской армии). И британцы были настолько впечатлены, что заключили с королевством Непал договор, позволявший нанимать гуркхов и формировать из них нерегулярные вооруженные силы.

Впоследствии гуркхские подразделения стали высоко цениться, они участвовали не только во Второй мировой войне, но и в боевых действиях в Ираке и Афганистане. Два моих старших брата – Ганга и Камаль – пошли по стопам отца. Когда они приезжали домой в отпуск, все смотрели на них с уважением и благоговением, чуть ли как не на рок-звезд. Гуркхи стали легендой, их девиз «Лучше умереть, чем прослыть трусом» говорит сам за себя. Образ героя-гуркха поддерживался историями об успешных военных действиях и различного рода приключениях.

Еще одна мечта детства: стать правительственным чиновником. С той лишь разницей, что я хотел быть непальским Робин Гудом. Непал был маленьким горным королевством, жители которого долго не имели гражданских прав и свобод. Сызмальства я видел, что народ живет плохо и уровень бедности невероятно высок. Многие непальцы – индуисты и, несмотря на отсутствие материальных благ, все равно жертвуют деньги храмам, делая подношения при каждом посещении.

Я поступал иначе. Если заводились лишние деньги, я предпочитал раздать их бедным, бездомным и убогим на улице, вне стен храма. Либо в автобусе, где часто можно было встретить играющих бродячих музыкантов. Эти люди были вынуждены зарабатывать на жизнь таким образом, потому что лишились работы по инвалидности или из-за болезни. Деньги я всегда давал с обязательным условием, что они будут потрачены на нужды человека и его семьи, а не на выпивку. Сами по себе деньги никогда меня не привлекали, но в детстве я мечтал попасть во власть, надеть форму, потому что хотелось отбирать средства у богатых, особенно у тех, кто нажил состояние за счет коррупции, и передавать их бедным.

Такое отношение неудивительно, если знать, что я появился на свет 25 июля 1983 года в бедной семье в деревушке Дана (район Мьягди, Западный Непал). Деревня находится на высоте 1600 метров, поэтому нельзя сказать, что я родился с кошками на ногах и был с детства привычен к большой высоте. Самая большая гора в районе как раз Дхаулагири, но от порога моего дома до нее довольно далеко. У нас большая разница в возрасте с братьями Гангой, Джитом и Камалем – они старше меня более чем на восемнадцать лет. Также у меня есть младшая сестра Анита. Мы выросли в любящей семье, несмотря на то что средств не хватало. Например, купить тогда машину для всех нас было несбыточной мечтой. Тем не менее я рос счастливым ребенком, ведь для счастья нужно совсем немного.

Родителям пришлось жить в нищете с юности. Они женились по любви, будучи представителями разных каст. К межкастовым бракам консервативное непальское общество относится плохо, и родня с обеих сторон была против этого союза. В результате мои родители стали изгоями, разлучились со своими родственниками и лишились их поддержки. Им пришлось всего добиваться самим с нуля.

Отец отправился служить в гуркхский полк в Индии, однако его жалованья не хватало на содержание троих детей, поэтому мать устроилась работать на ферму. На работу она ходила как минимум с одним ребенком на спине. Много трудиться и к тому же вести домашнее хозяйство, воспитывая детей, было очень трудно, однако мама не опустила руки. Свое трудолюбие я унаследовал от нее. Ее воспитание оказало на меня огромное влияние, как влияла она и на тех, кто был знаком с ней.

Мама не получила образования, и это, должно быть, ее очень беспокоило. Видимо, поэтому она стала общественной активисткой и выступала за свободный доступ к образованию и против гендерного неравенства. Такая активность была необычной для непальской женщины в то время, однако мама боролась за то, во что верила. Часто ей едва удавалось заработать на еду, тем не менее наша семья выдержала. Когда братья подросли, они тоже начали работать. Они вставали в пять утра и отправлялись запасать траву для трех быков, которые у нас были. После этого на весь день уходили в школу.

Мне уже было легче. В нашем саду росло несколько апельсиновых деревьев, и когда созревали плоды, я забирался на ветки и тряс их, пока все апельсины не падали. Я ел досыта, а на следующий день собирал оставшиеся трофеи, и пир повторялся. Но когда мне исполнилось четыре года, семья переехала на юг Непала, в расположенную в джунглях Читвана деревню Рамнагар, более чем в 350 километрах от Даны. Здесь было очень жарко, а горы остались далеко на севере. Причиной отъезда стала боязнь оползней, постоянно угрожавших Дане, – в районе есть несколько рек, которые в непогоду быстро выходят из берегов.

Я не особо переживал из-за переезда. До джунглей было рукой подать, и когда мама уходила собирать хворост, мне было где найти приключения – на деревенской улице, в лесу, у воды. С раннего детства я легко довольствовался малым и получал эмоции едва ли не на ровном месте. Возможно, поэтому в дальнейшем я не испытывал особенных трудностей в эмоциональном плане ни при несении воинской службы, ни коротая время в палатке на склоне горы.

Моя мама была очень строгой, но в выходные она только радовалась, когда я отправлялся в одиночку исследовать окрестности деревни. Бо́льшую часть времени с десяти утра до пяти дня я проводил на реке, занимаясь ловлей крабов и креветок. Мне доставляло радость жить на природе. Приключения, казалось, ждали повсюду. А мама морщилась по вечерам, когда я с гордостью предъявлял улов. «Зачем ты притащил эту гадость?» – недовольно спрашивала она.

Но скоро жизнь изменилась. Мои братья отправились служить в гуркхские подразделения. Они хотели помочь мне добиться лучшей жизни и каждый месяц высылали часть жалованья домой, оплачивая мою учебу в Small Heaven Higher Secondary School – школе-интернате в Читване. Такое образование можно было назвать роскошью, хотя, разумеется, никто не знал, сколько это продлится.

– Однажды твои братья захотят жениться, – говорила мама, – у них появятся семьи, и они не смогут больше оплачивать твои занятия.

Но уже тогда у меня был план, как поддерживать семью.

– Послушай, это хорошо, – сказал я маме, – я вырасту, сдам экзамены и стану школьным учителем или воспитателем в детском саду. И тогда я буду заботиться о тебе.

На самом деле я хотел стать гуркхом. У меня определенно имелись задатки для военной службы.

Несмотря на то что в интернат я попал в возрасте пяти лет, школьная жизнь вдали от дома устраивала меня. В школе все спали в общей спальне, верховодили старшие ученики, а учителя били тех, кто осмелился ослушаться. Так что первой задачей стало быстро приспособиться к нелегким условиям.

По мере взросления бороться за место под солнцем становилось все сложнее. Я, конечно, был силен и смел для своего возраста, но в школе училось много детей постарше, и с ними приходилось иметь дело. Иногда приезжала мама, привозила что-нибудь вкусное, и это тотчас же пытались отобрать у меня, едва она отправлялась домой. Порою я оставался без еды и ничего не мог с этим поделать.

Первым навыком выживания стало умение быстро бегать – чтобы удрать в лес, прежде чем кто-либо отберет еду или вещи. Бегал я хорошо и был очень вынослив. И мне нравились занятия бегом на уроках физкультуры. Следующим навыком выживания стало умение справляться с местными задирами. По мере взросления сил прибавлялось, и в юношеском возрасте я начал заниматься кикбоксингом. Вскоре я не только уже мог защитить себя, но показал хорошие результаты, став чемпионом региона по кикбоксингу. К моменту поступления в девятый класс я проиграл лишь единожды – чемпиону Непала, который был старше на семь лет. Со сверстниками проблем более не возникало. Едва очередной задира решал покуситься на мои продукты, я сначала предупреждал его, а потом пускал в ход кулаки. И очень немногие решали помериться со мною силой. Кикбоксинг стал первым шагом к превращению мальчика в мужчину.

Следующим шагом можно считать попытку попасть в гуркхи.

Однажды я заболел туберкулезом – довольно распространенной в Непале болезнью, но смог вылечиться. Потом мне поставили диагноз «астма». Когда врач объяснил, что это такое, и рассказал о долгосрочных последствиях и перспективах, я подумал: «Да ладно, никаких проблем». Ничто не могло помешать мне жить полной жизнью, и впоследствии я избавился от астмы, занимаясь бегом в лесу и участвуя в качестве развлечения в школьных соревнованиях в беге на дальние дистанции.

С раннего возраста я верил в силу позитивного мышления и не терзался мыслями о преходящих болезнях и хронических недугах, тогда как многих людей мысли об их заболевании не отпускают годами. Я стал лекарством для себя, человеком-антибиотиком, верил, что излечусь, и так и происходило. Способность мыслить позитивно в конце концов помогла попасть и в британскую армию, где, можно сказать, удалось выйти на новый уровень жизнестойкости. Это фактически была броня, и вскоре я осознал, что если действительно веришь в себя, то возможно все. Уверенность в себе оказалась очень кстати, когда меня взяли в гуркхи.

Отбор, который проходят кандидаты на службу в гуркхских подразделениях, весьма жесткий. Об этом я знал заранее от своих братьев. Прежде чем юноша получит шанс стать новобранцем, он в возрасте от семнадцати до двадцати одного года проходит серьезные обследования физического и психического состояния. Так, например, если у кандидата более четырех пломб или отсутствует несколько зубов, его признают негодным к службе. Не менее тщательно проверяются умственные способности.

Сначала мне нужно было сдать школьные экзамены, чтобы получить аттестат. Непальский аттестат считается чем-то средним между аттестатом об окончании средней школы в Британии и экзаменами для британских старших школьников, необходимыми для поступления в университет.

В 2001 году пришло время пробоваться в полк. Для этого предстояло пройти начальный отбор: всех осматривал специальный инспектор – гуркх в отставке, который ездил по деревням. Инспекторы придирчиво исследуют внешний вид потенциальных новобранцев, поскольку, например, любые шрамы на теле – повод к отказу. К счастью, в ходе занятий кикбоксингом мне удалось избежать серьезных травм. И все же с первого раза меня не взяли. Подозреваю, я чем-то не понравился инспектору. Я оказался одним из восемнадцати кандидатов, успешно прошедших тесты, в том числе физические, однако инспектор вписал мою фамилию в список под двадцать шестым номером, а в тот год в отбор попали двадцать пять человек. Отказ привел меня в такое бешенство, что я даже в какой-то момент подумал отказаться от мечты стать гуркхом.

Но вскоре получилось справиться с эмоциями, хотя я по-прежнему злился на несправедливость. Годом позже все сложилось как надо, и меня отправили в региональный пункт сбора, где сначала пришлось сдавать физические нормативы – отжимания, приседания и подтягивания, а затем экзамены по английскому и математике. Затем последовал третий, завершающий и самый тяжелый этап отбора.

Наиболее известным заданием на финальном этапе является бег. Кандидату ставят на голову корзину с тридцатью килограммами песка, и он должен пробежать с этим грузом пять километров в гору, уложившись в сорок восемь минут. Беговая часть не вызывала особенного беспокойства. К тому времени моя заинтересованность в легкой атлетике переросла в нечто более серьезное. Еще будучи учеником седьмого класса, я как-то помогал учителю в проведении отборочных состязаний – предстояло выявить десятиклассников, которые представляли бы нашу школу на региональных чемпионатах. С помощью белой краски я промаркировал дистанцию – круг в четыреста метров, и когда забег стартовал, решил присоединиться к бегущим ради развлечения. На первом повороте я оказался в числе лидеров, а на втором ушел далеко вперед и первым пересек финишную черту. Увидев меня, учитель решил, что это розыгрыш.

– Пурджа, откуда ты здесь взялся? Что за шутки?

– Сэр, спросите остальных, я бежал наравне с ними, – ответил я.

Когда выяснилось, что это правда, у руководства школы не осталось выбора, и на региональный чемпионат отправили меня, семиклассника, хотя к состязаниям допускались только ребята старше на три года.

– Ты поедешь на соревнования, несмотря на юный возраст, – сказал тогда учитель.

Я нисколько не переживал по поводу грядущих соревнований, хотя не знал, чего ждать и как готовиться. И тем не менее оказался готов. Забеги проводились на дистанциях 800 метров, 2400 метров, 5000 метров, а также на эстафете 4х400 метров. Я решил бежать босиком, потому что опасался, что кроссовки будут обузой, лишним весом, из-за чего снизится скорость. Выбранная тактика заключалась в том, чтобы держаться первую половину дистанции в основной группе, а затем делать рывок вперед. Так я победил в эстафете и на дистанциях 800 и 2400 метров. Авантюра, на которую пошла моя школа, увенчалась успехом.

Так что, повторюсь, бег не являлся проблемой, но вот к корзине с грузом пришлось приспосабливаться, несмотря на то, что я имел некоторый опыт бега с нагрузкой. Еще при подготовке к школьным соревнованиям я по собственному почину устраивал дополнительные тренировки с утяжелением. Для этого приходилось просыпаться в четыре утра, выбираться незамеченным на улицу и бегать. Перед каждым таким кроссом я привязывал к ногам металлические стержни, которые однажды нашел возле школы. Пробежав по близлежащему району, я успевал вернуться в кровать до побудки, никем не замеченный. Оставалось надеяться, что теперь эти дополнительные тренировки пойдут на пользу.

Очень кстати оказалась и помощь братьев, оба они проходили это испытание и знали, чего ждать. Финальный отбор проводился в городе-курорте Покхаре, и оба они приехали туда – у Камаля подоспел очередной отпуск на службе, а Ганга к тому времени уже был военным в отставке.

– Итак, Нирмал, сделаем твою тренировку более интенсивной, – сказал Камаль, принесший бамбуковую корзину, в которую он положил большой тяжелый камень. Мои руки слегка затряслись от напряжения, пока я поднимал груз на голову.

– Теперь немного привыкни к весу, и вперед! – сказал брат. В Покхаре достаточно много участков с пересеченной местностью, и мы побежали по крутым тропинкам вдоль реки. Вскоре мне стало казаться, что груз весит тонну, и довольно быстро начали болеть шея, спина и икроножные мышцы.

Когда мы наконец остановились, Камаль посмотрел на часы, нахмурился и сказал:

– Ты бежал час. Так не сдашь норматив. Давай повторим завтра.

На следующий день я пробежал дистанцию за пятьдесят пять минут, а еще через день преодолел все пять километров менее чем за сорок восемь минут и поверил, что все получится. Но оказавшись на испытательной площадке и увидев рельеф, по которому предстояло бежать, а также соперников, которые тоже хотели быть первыми, я засомневался.

Поговаривали, что кто-то из ребят хорошо заплатил тренерам и прошел под их руководством специальные интенсивные тренировки. Многие мои конкуренты выглядели целеустремленными и подготовленными, некоторые даже сделали себе стрижки в стиле милитари и купили новые кроссовки специально для соревнований.

Однако не стоило переживать – я завершил гонку в числе лидеров. Впереди ждала служба в одном из наиболее элитных армейских подразделений мира.

Остальные испытания на финальном этапе отбора, как то: подтягивания, приседания, спринт, бег по пересеченной местности без дополнительной нагрузки, челночный бег – не представляли сложности, я даже стал первым в забеге на полторы мили. Так же спокойно я сдал математику, английский и прошел психологическое тестирование и стал наконец рекрутом гуркхского королевского полка Ее Величества. Через две недели после финальных испытаний самолет с новобранцами вылетел в Англию. Так я впервые оказался за границей. Подготовка проходила в Пехотном учебном центре в Каттерике, в графстве Йоркшир. Я надеялся, что по пути в учебный центр нам дадут время ознакомиться с достопримечательностями.

Однако прибытие в аэропорт Хитроу в январе 2003 года несколько шокировало. Было холодно. Я полагал, что нас провезут через центр Лондона, что это будет такая мини-экскурсия и получится увидеть Биг-Бен, собор Святого Павла, Букингемский дворец и так далее. Однако из аэропорта автобус сразу повернул на шоссе и поехал на север страны. Хотя путь проходил по живописным холмам, на которых паслись овцы, и мы сделали несколько технических остановок по дороге, я стал сомневаться в том, что удастся приобщиться к английской культуре.

Во-первых, погода стояла ужасная: дул такой сильный ветер, что казалось, будто дождь идет сбоку. Во-вторых, языковой барьер оказался почти непреодолимым, и разговоры британцев-новобранцев в большинстве случаев оставались непонятными. В школе я хорошо занимался английским, но тут восприятие языка осложнялось большим количеством диалектов и акцентов. Диалект Ньюкасла, манчестерский диалект, кокни – я не понимал ни слова. Первый англичанин, с которым довелось познакомиться, оказался из Ливерпуля, он заговорил с сильным местным акцентом, и мне стало страшно.

Я вообще не понимал, что он говорит.

Проблема заключалась в том, что в Непале нам преподавали английский как следует, но никто не позаботился рассказать о многочисленных диалектах. И когда пришлось столкнуться с ними, я оказался в затруднительном положении и первые несколько недель, пытаясь принимать участие в разговорах, думал: «Что они, черт возьми, мне говорят?»

Муштра в Каттерике научила также быть всегда одетым как положено. Одно из многих правил, которым приходилось обязательно следовать, – ты в буквальном смысле всегда должен быть одет по форме. Даже когда нас первый раз отпустили на пляж, весь взвод шел по песку босиком, но в форме – в закатанных брюках и куртках, перекинутых через плечи. Для окружающих мы, должно быть, выглядели смешно.

Прежде чем попасть в настоящий бой, пришлось учиться четыре года, но зато я оказался более чем подготовлен. В ходе тридцатишестинедельного курса я узнал о том, как функционирует полк в мирное время и в ходе боя. Пройдя подготовку рекрута, я влился в гуркхский инженерный полк, и настало время выбрать профессию, которую необходимо освоить в обязательном порядке. Предлагался список профессий, в том числе плотницкое и слесарное дело. Я выбрал строительство и отделочные работы и девять месяцев прожил в городе Чатеме в графстве Кент, где учился штукатурить стены, вникал в тонкости покраски и декорирования. Было скучно, но я знал, что стоило получить мирную профессию, чтобы зарабатывать по окончании военной службы.

Затем последовало изучение саперного дела, после чего начались полевые учения. По завершении тринадцатинедельного курса All Arms Commando Course в тренировочном центре морской пехоты в Лимпстоне, графство Девон, я отправился в Афганистан в рамках операции Herrick – двенадцатилетней стратегии по поддержанию военного присутствия в стране. Операция была нацелена на противодействие террористической деятельности движения «Талибан», также в число наших задач входило оказание помощи афганцам в создании новой системы государственной власти. Это была тяжелая работа.

Мне приходилось очищать от самодельных взрывных устройств большие территории. Во время спецопераций морпехи часто шли в авангарде, и, как только обнаруживалось что-то подозрительное, в дело включались мы, саперы. Необходимо было осмотреть подозрительный участок, выявить точное место, где находится бомба, и обезвредить ее. Все это приходилось делать на скорости, поскольку нас могли в любой момент атаковать, и в то же время не торопиться и действовать осторожно, чтобы бомба не взорвалась.

В основном я работал с отрядом из сорока коммандос. Одна из совместных оперативных задач заключалась в следующем: отправляясь на патрулирование, мы продвигались по населенному пункту от двери к двери, проверяли обнаруженные оружие и боеприпасы, а также тайники талибов с наркотиками. Я старался работать хорошо, потому что дорожил репутацией гуркхов, и также был очень предан королеве и короне – они много для меня значили. Однако я не боялся высказывать свое мнение.

В ходе одной операции мне поручили обследовать территорию вражеского лагеря на предмет мин-ловушек. Подразделение действовало скрытно, поэтому пришлось действовать особенно осторожно. Я тщательно обследовал зону, чтобы ничего не пропустить. Спиной я чувствовал, что командир наблюдает за моей работой и что его терпение заканчивается.

– Пурджа, поторопись, – сказал он. – В чем проблема?

– Конечно, можно побыстрее, – ответил я, – можно поверхностно осмотреть и сказать, что все в порядке, но не хочется, чтобы гуркхов потом обвинили в том, что остались необезвреженные устройства. Так что дело не только во мне…

Мне также не понравился тон командира. Похоже, он подумал, что я боюсь и поэтому не могу работать быстро. Разумеется, я не был сумасшедшим, просто когда знаешь, что бомба может взорваться в любую секунду, поневоле нервничаешь. Но страха не было.

– Думаешь, я испугался? – продолжил я, отбросил металлодетектор и спокойно прошелся по помещению. – Моя жизнь тут ни черта не стоит, но вот репутация значит много. Поэтому я делаю работу как следует.

– Ох!.. – сказал командир.

Он выглядел несколько растерянным и даже не выговорил мне за неподчинение.

Во время пребывания в Афганистане я быстро проникся уважением к морпехам. Мне нравился их характер, их дух. Это суперсолдаты, но при этом они вели себя скромно, и это мне нравилось. Я никогда не страдал отсутствием уверенности в себе, но выпячивание собственного эго мне не по душе. Так что саперы-гуркхи и британские морпехи уважали друг друга, и нам не раз приходилось попадать в передряги.

В таких ситуациях работа гуркхов заключалась в оказании поддержки в ближнем бою, и нас отправляли вперед, чтобы заминировать входы во вражеские укрепления. Для этого мы использовали мины L9. Изначально их разработали как противотанковые фугасы, но потом стали применять для устранения препятствий; с их помощью легко пробивались толстые стены построек. Моя работа заключалась в том, чтобы подкрасться к двери, установить мину, отбежать на безопасное расстояние и… БАХ! Затем отряд морпехов врывался внутрь сквозь дымящуюся дыру и уничтожал врага.

Иногда меня привлекали к патрулированию. Приходилось вставать в четыре утра, брать ручной пулемет и проходить по открытым участкам, чтобы обозначить наше присутствие. После этого мое подразделение проходило через города и деревни в сильную жару, налаживая контакты с дружелюбно настроенными афганцами и попадая под обстрелы из засад со стороны не столь дружелюбных. Работа была трудной, но оно того стоило. Едва начиналась стрельба, я ощущал резкий выброс адреналина.

Служба постоянно была связана с риском угодить в бой, и все прекрасно это осознавали. Кому-то, к сожалению, предстояло погибнуть, и я был готов к смерти и старался не оказаться застигнутым врасплох. Время от времени доводилось слышать об операциях, которые проводили ребята из Специальной авиадесантной службы или из отряда спецназа ВМС, в частности, об освобождении заложников, задержании высокопоставленных функционеров «Талибана», проведении спецрейдов. Эти секретные подразделения британского спецназа делали еще более крутые вещи, чем мы. И когда довелось впервые услышать об этих бойцах во время учебы в Каттерике, я был под впечатлением.

Вот это да! Я хочу стать одним из них.

Мне нравилось быть военным, однако хотелось выбиться в лидеры и здесь. Элитой является спецназ. Я оценил свои возможности и поначалу решил попробовать попасть в Специальную авиационную службу. Изучив методы работы САС и предъявляемые требования к соискателю, я был поражен. Они действовали на суше, воде и в воздухе. Но затем мой приятель рассказал об Особой лодочной службе. Получалось, что эти ребята еще круче. «Эти парни прыгают с парашютом, сражаются на суше и на воде, – сказал мой знакомый. – Все это делают и в САС, однако в Лодочной службе проводят бои под водой».

Поработав с морпехами в Афганистане, я понял, что работа спецназовца мне по душе. Поэтому по окончании афганской командировки я прошел краткий курс в Особой лодочной службе и отправил запрос в надежде попасть туда. В течение полугода мы с другими кандидатами проходили всевозможные тесты, которые позволили отделить годных к службе в этом подразделении, и в 2008 году на мой запрос ответили положительно. После шести лет службы в гуркхском подразделении я поднялся на новую ступеньку в военной карьере, попав в военную элиту Великобритании.

Никто не верил, что намерение попасть в Лодочную службу осуществимо, поскольку до сих пор ни один гуркх не служил в ее рядах, хотя я знал, что нескольких гуркхов приняли в САС. С Лодочной службой все обстояло сложнее просто потому, что Непал не имеет выхода к морю, а каждый член Службы обязан хорошо плавать и нырять даже в ходе боя. Это общеизвестная информация, поэтому казалось, что шансов мало. Даже если бы удалось пройти отбор, после этого требовалось отучиться на нескольких специальных курсах, чтобы гарантированно оказаться в Службе. Вести боевые действия в воде – совершенно новая для меня сфера деятельности, но я намеревался принять вызов. Скептически к этому относились в основном мои сослуживцы-гуркхи.

Ты шутишь, чувак. Ты говоришь так просто потому, что тебе нравится рассуждать об этом.

Я не обращал внимания на эти комментарии и шел к поставленной цели. Было очевидно, что придется не только адаптироваться к нагрузке и научиться вести полноценный бой в тылу врага, нужно еще сойтись с теми, кто уже служит в элитном подразделении. Я-то приехал из Непала и буду один как перст среди британцев. Чтобы избежать культурного шока, стоило хотя бы понимать их юмор. Поэтому я стал учить все – от плоских банальных каламбуров и похабных анекдотов до шуток из старых комедий и комедийных шоу. Непальский юмор сильно отличается от английского и особенно от юмора британского спецназа, поэтому я старался запоминать любые остроты и смешные истории.

Почему блондинка внимательно смотрит на бутылку с апельсиновым соком? Потому что на этикетке написано: «сок-концентрат» [8].

Мне очень хотелось вписаться в коллектив. Руководители тщательно отбирали тех, кто легко и хорошо сходился с сослуживцами. Для солдат, сражающихся в крайне тяжелых и нестандартных условиях, боевой дух – жизненно важный фактор. Поэтому если потенциальный новобранец не умел пошутить или не понимал черный юмор, это сразу отмечали, что оказывалось не в его пользу.

Нужно было стать своим, потому что оправданий из серии «ой, я непалец» или «ой, я не учился в Англии, поэтому не понял, что вы сказали» никто бы не принял. Я должен был подходить по всем параметрам.

Что касается физических тренировок, то пришлось пройти через ад. Служба в гуркхском полку заканчивалась в 17.00. После этого я сразу бежал домой, немного ел и отправлялся в спортзал, где предстояло «проехать» на велотренажере семьдесят миль.

Также необходимо было хорошо плавать, а с этим имелись проблемы. Поэтому я шел тренироваться и плавал столько, сколько позволял организм: после интенсивного бега без передышки отправлялся в бассейн и проплывал два с половиной километра, пока совсем не выдыхался. Редко когда удавалось лечь спать раньше полуночи, до кровати я добирался, едва волоча ноги, но иногда уже в два ночи вставал, чтобы пройти с 35-килограммовым грузом от казарм в Мейдстоне до Чатема [9].

Выходные я посвящал беговым тренировкам, и вскоре бег трусцой по нескольку часов стал нормой. Приходилось вставать в восемь утра и тащить свою задницу на улицу, чтобы побегать с двумя-тремя друзьями-гуркхами. Причем я был своего рода переходящим вымпелом, то есть пробегал с одним приятелем около десяти километров в быстром темпе, затем с другим еще десять, и такие пробежки длились часами напролет. Это выматывало как физически, так и психически.

Вылезать из постели глубокой ночью, когда на улице проливной дождь, – то еще удовольствие, но я справился. Когда со временем дождь превратился в снег, я не поддался искушению и не бросил тренировки. Контроль над эмоциями – одно из многих качеств, которыми должен обладать спецназовец.

Я не успевал отдыхать. Когда тренировался в одиночку, делал это с 35-килограммовым рюкзаком на плечах, что существенно усложняло процесс. Я понимал, что, когда попаду в подразделение, отдыхать точно не придется, и упорные тренировки казались наилучшим способом подготовиться к будущему. И все время приходилось бороться с сомнениями и сомневающимися. Сослуживцы по гуркхскому полку и командующие не верили, что непалец сможет попасть в спецназ, и считали, что я взялся за слишком тяжелые тренировки. Однако они недооценивали мою целеустремленность. Я не переставал надеяться. А надежда есть Бог.

Я не религиозен. Мои родители – индуисты, мне же нравится отмечать любые религиозные праздники. Я мог сходить в индуистский храм, а мог в буддистский монастырь. Всегда интересно узнать что-то новое, новые мысли, новые идеи. Я открытый человек и уважаю все религии. Но больше всего я верю в себя. В детстве было желание пойти в гуркхи, и это стало моей религией. Попав в гуркхский полк, я захотел через шесть лет оказаться в британском спецназе, и теперь это стало религией. В такие вещи необходимо просто верить, иначе не пройдешь через сито отбора. Требовалась сильная вера в то, что делаешь, а не просто желание получить удовлетворение или совершить нечто, чем впоследствии можно похвастаться. Попадание в военную элиту стало идеей фикс, и я посвятил себя этому без остатка.

И вот пришло время полугодичных отборочных испытаний, это невероятный тест на физическую и психическую устойчивость. Отбор начался с этапа «Холмы», который заключался в серии забегов по горной гряде Брекон-Биконс в Южном Уэльсе [10]. Главное было сосредоточиться на ближайших сутках и не думать о том, что впереди много других испытаний. «Сегодня я отдамся делу на сто процентов и выживу, – думал я каждое утро. – А решать завтрашние проблемы буду завтра».

Приходилось задействовать все резервы, поскольку малейшее послабление грозило провалом. Я пахал на этих холмах сутками напролет, успевая немного отдохнуть лишь ночью, и то приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не снижать темп на следующий день. С самого начала казалось, что я в отстающих.

Одна из ключевых способностей спецназовца – умение становиться неприметным. В реальном бою или разведке это означает суметь слиться с окружающей средой, чтобы избежать обнаружения или чтобы не привлекать внимания. Это умение помогало и в процессе отбора. Наиболее успешные из нас – те, кто постоянно опережал остальных, сразу таким образом обращали на себя внимание проверяющих, и те могли специально психически давить на них. А кто не справлялся с физическими нагрузками, часто подвергался грубым оскорблениям и насмешкам, после чего их вышвыривали вон с соревнований и отправляли обратно в родное подразделение.

Из-за цвета кожи я выделялся из группы, и хотя все мы в процессе отбора совершали ошибки, мои промахи проверяющие замечали сразу, иногда даже с большого расстояния. За этим следовал град насмешек и словесных издевательств, однако я старался не терять концентрацию, и это удавалось почти всегда. Во время одного забега я отстал от норматива на целую минуту и сразу ощутил интерес со стороны инспекторов. С каждым днем испытания становились все тяжелее, и я знал, что в случае проблем или неудачи следующие сутки будут еще хуже. На кону стояли мое честолюбие и стремление достичь цели.

Предпоследний день испытаний в холмах обещал быть чудовищным – форсированный марш более чем на тридцать километров. Однако финальный марш-бросок еще хуже – надо пройти шестьдесят километров с полной выкладкой, водой и припасами. Поклажа весила более 36 килограммов. Я оказался перед дилеммой: проиграть или победить. То есть можно либо пройти гонку на время, а затем финальный марш-бросок, уложившись при этом в норматив – в двадцать часов, либо сойти с дистанции и отправиться назад, в свой полк. Вот только я бы не перенес позора. И я решил, что если «Холмы» окажутся не по плечу, то уйду с военной службы. «Либо ты сделаешь это, Нимс, – сказал я себе следующим утром, собирая рюкзак, – либо отправишься домой».

Я настроился как надо, но пришлось понервничать. И не потому, что впереди ждали часы тяжелой работы, а потому, что все не заладилось с самого начала, когда на старте инспекторы проверяли нашу экипировку.

– Это еще что, Пурджа? – спросил инспектор, рывшийся в рюкзаке, висевшем на моих плечах. С этими словами он достал бутылку с водой и показал мне. Мое сердце замерло. «Твою мать, – подумал я. – Крышка от бутылки куда-то делась». Хуже того, немного воды успело вытечь. Один из ключевых элементов испытания – правильный сбор и упаковка снаряжения и личных вещей. Забыл крышку от бутылки с водой, и все – противник ее найдет, вычислит тебя, и ты раскрыт, а задание провалено. Усталость в этой ситуации не оправдание – как бы ни был измотан, нужно уметь сосредоточиться и обращать внимание на любые мелочи. Сейчас, правда, не настоящая спецоперация, но все равно придется расплачиваться.

– Похоже, ты сегодня пойдешь с лишним весом, – довольным голосом произнес инспектор и сунул мне в рюкзак большой тяжелый камень.

Лямки рюкзака натянулись, груз потянул назад. Но как ни странно, такое начало лишь раззадорило меня.

Марш-бросок начался. «Что ж, Нимс, – подумал я, – придется доказать, что ты один из лучших». Ощутив знакомую боль, испытанную первый раз на отборе в Непале, когда бежал с корзиной на голове, я помчался вперед. Требуемый темп по пересеченной местности, похоже, был в пределах того, что я мог выдержать. Довольно быстро стало понятно, что основная задача этого этапа не определить человека-робота, которому любые препятствия по плечу, а выявить тех, кто в состоянии приспособиться и пытается выжить в любой ситуации.

Я смог адаптироваться к тяжелым условиям и психически, и физически и чувствовал себя нормально, поднимаясь по крутым склонам, а под уклон и по ровной местности получалось перемещаться либо быстрым шагом, либо бегом. И так километр за километром, час за часом. После почти полного дня тяжелейшей работы я первым пересек финишную черту. Я не сдался и не сломался, но был гибким и приспособился.

Порою мои способности и выносливость проверялись по максимуму, до крайних пределов. Одним из наиболее тягостных испытаний было выполнение заданий в джунглях.

С военной точки зрения удаленные и сверхсекретные районы в тропических лесах, где приходилось работать, – самый настоящий фильм ужасов. Чудовищные жара и влажность. Для меня это одно из самых тяжелых воспоминаний. Ты воняешь, и все вокруг воняют, и из-за этого еще тяжелее. В джунглях полно змей и насекомых, и это тоже враги, которых стоит опасаться. Однако всякий раз, как приходилось отправляться в джунгли и порою жить там неделями напролет в этой грязи и влажности, я всегда улыбался. Я был в своей стихии, действовал эффективно и радовался, а вот некоторым ребятам приходилось нелегко. Некоторые даже предполагали, что со мной что-то не так. Однажды, когда мы лезли на большой холм, чтобы осмотреть местность, я обратил внимание, что часть ребят глядела на меня с недоверием.

– Черт возьми, Нимс, – прошептал один из них, – я удалбываюсь на этом патрулировании, промокший насквозь, а ты что, наслаждаешься этим?

Я рассмеялся и объяснил, что просто с детства привык к жизни в джунглях. Но я по-прежнему допускал ошибки, как и все мы, хотя удалось подняться уже довольно высоко по карьерной лестнице. Я полагал, что служба в элитном подразделении потребует решимости и гибкости, что никто не будет делать мне одолжение или побуждать работать лучше.

Мотивировать себя приходилось всегда. Если попадаешь в трудную ситуацию – выбирайся самостоятельно. Часто было нелегко справиться с эмоциями, когда раздражает буквально все. Приходилось также молча сносить несправедливую критику в свой адрес. Однажды один парень из моего патруля провалил отработку учебной задачи по разведке. Большинство заданий в джунглях давались не одному человеку, а подразделению, поэтому за промашку одного прилетало всем. В тот день мы часами напролет ползли сквозь заросли, чтобы подобраться к нескольким нашим товарищам, изображавшим на задании противника. Мы продвигались все ближе к их укрытию, однако тот парень решил, что можно подползти совсем близко. Я пытался отговорить его, но это было бесполезно. Солдаты «противника» нас не заметили, зато заметил один из инспектирующих, когда мы возвращались в лагерь.

– Вы, ребята, на разведку никак ходили? Если вас засекли здесь, это плохо, – сказал он.

После этого нас вызвали и пропесочили как следует. В частности, мне сообщили, что я лучший солдат из худших.

– Какого хрена ты здесь вообще делаешь, Пурджа? – орал один из инспекторов.

Он даже не дал мне ответить, потребовав, чтобы я говорил по-английски как следует, то есть намекнул на мой сильный акцент. Захотелось врезать ему по лицу, но я сдержался, поскольку понимал, что это тоже часть испытания. Так что пришлось держать рот на замке и выслушивать критику.

Их задача – сломить мой дух, а моя – выстоять до конца. Вскоре я вновь смог ясно мыслить и эффективно действовать в тяжелых условиях. Пришлось иметь дело со всеми видами испытаний, которые имелись в арсенале проверяющих, – от боевых стрельб до имитации эвакуации раненых, и я стабильно работал, выполняя задания. «Давайте, испытывайте меня, выискивайте чертовы ошибки!» – думал я.

К концу испытаний в джунглях я чувствовал себя готовым к выполнению любой задачи, и ничто не могло поколебать эту уверенность. С каждым пройденным этапом я становился все ближе к тому, чтобы стать полноправным членом спецназа ВМС, приближался к новой цели, к абсолюту.

Пройдя несколько дополнительных специальных курсов, я наконец был зачислен в состав Специальной лодочной службы. В тот день можно было впервые выпить немного алкоголя вместе с сокурсниками в ходе церемонии. Началось все со стакана виски, затем последовали полтора литра «коктейля» из светлого пива, вина и других крепких напитков – все сразу. Все это требовалось проглотить за один присест, но я уже не беспокоился. Я достиг абсолюта. Я оказался в спецназе, стал членом уникального клуба, доказав, что являюсь лучшим из лучших. Оставалось только отрастить волосы – я чувствовал себя рок-звездой.

Едва прошло первое похмелье, как темп жизни ускорился, и одно событие следовало за другим без перерыва. Сегодня тренируешься на лодке, а завтра уже прыгаешь с парашютом над морем из вертолета. Жизнь стала напряженной, стремительной – какой угодно, но только не скучной.

Работать приходилось все время. Попав в Службу, новобранец выбирает специализацию. Я решил стать медиком, это значило, что нужно уметь латать любые раны и понимать, что делать с любой травмой, которую может получить боец в ходе боя. Вскоре я уже знал, как работать с пулевыми ранениями и минно-взрывными травмами.

Наконец в июле 2010 года нас отправили в реальную боевую обстановку. Довелось поработать в нескольких районах боевых действий, где мы участвовали в рейдах по обезвреживанию противника. В составе малой группы я врывался в дома или вражеские укрепления и проводил зачистку территории как от живой силы, так и от взрывных устройств.

Вышибать двери и вламываться в помещения одновременно захватывающе и страшно, но я быстро набирался опыта. Я участвовал в боях, научился благодаря тренировкам сохранять спокойствие даже в самых тяжелых ситуациях. Справляться со всем этим помогал и мой дух – я никогда не забывал о том, кто я, и о том, что надо поддерживать репутацию гуркхов на самом высоком уровне, ведь мы – одни из лучших. Я соблюдал кодекс: превыше всего храбрость. Существовать иначе было невозможно.

Когда попадаешь на долгое время в боевую обстановку, жизнь становится гораздо тяжелее. Сама работа в подразделении спецназа подразумевает постоянное стремление к совершенству. Во время атаки укрыться негде, а противник сдаваться не желает и постоянно изобретает что-то новое, и нужно быстро адаптироваться.

Временами было трудно справиться с эмоциями, но я не позволял себе раскиснуть. Я не из тех, кто привык открыто выражать свои чувства даже со своей женой, а уж работа в спецназе быстро научила скрывать переживания. Очень важно не показывать эмоции во время боя.

Во время отборочных испытаний нельзя, чтобы проверяющий увидел гримасу на твоем лице, чтобы понял, что ты работаешь на пределе. В реальном бою я старался, чтобы противник не понимал, что я устал или испугался, – это только придаст ему сил. Маскировка собственной боли – постоянно оттачиваемый навык, я достигал этого, сильно сосредоточиваясь на работе, что позволяло стабильно функционировать и не впускать в себя хаос извне.

Я не выказал страха, даже когда получил ранение. Это случилось в ходе перестрелки на пограничной заставе – я оказывал огневую поддержку группе, проводившей очередной рейд. Нас тогда здорово прижали, и несколько человек погибли. Я занял позицию на крыше постройки и вел огонь лежа на животе, когда вдруг почувствовал удар. Я даже не понял сразу, что случилось. Удар оказался настолько сильным, что меня сбросило с крыши.

Пролетев чуть больше трех метров, я упал с глухим стуком на пол, и потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Что, черт возьми, происходит? Я ощутил металлический привкус крови во рту, на полу появилась и начала быстро расти красная лужа. Мелькнула мысль, уж не снесло ли мне половину лица, но боли пока не было.

Это шок?

А челюсть на месте?

Уже немного нервничая, я дотронулся до подбородка. Черт, вроде все на месте. Однако пуля задела губы и челюсть. Лишь посмотрев на свое оружие, я осознал, насколько был близок к смерти. Пуля угодила в приклад. По всей видимости, снайпер целился в голову или шею, но промахнулся буквально на несколько миллиметров. Срикошетив, пуля попала в спусковой механизм, а затем отскочила мне в лицо. Энергия выстрела была настолько большой, что ее хватило, чтобы сбросить меня с крыши в положении лежа. Я отшвырнул бесполезную теперь винтовку и откатился в сторону. Бой продолжался, я достал пистолет и продолжил стрельбу, одновременно сообщив по рации о ранении.

По завершении спецоперации меня подлатали, и через несколько дней я вернулся в подразделение. Однако новость о случившемся уже распространилась, и офицер службы бытового обеспечения даже успел позвонить моей жене и рассказать о случившемся, не сообщив подробностей. Жена, понятное дело, перепугалась и позвонила на базу, чтобы выяснить, что случилось. Я в это время отдыхал и приходил в себя и был очень удивлен, когда раздался стук в дверь и вошел сержант.

– Чертовы гуркхи! – сказал он, смеясь. – Ты что, совсем о родных не беспокоишься? Мог бы сказать, что жив-здоров.

– Что ты имеешь в виду?

– Твою жену! Она звонила – хочет узнать, все ли с тобой в порядке.

Я едва до потолка не подпрыгнул и тут же позвонил домой. Я был зол.

– Какого черта ты звонишь? – спросил я жену.

Сучи объяснила, что ей сообщили о случившемся, и она боялась, что произошло самое худшее. Мои родные тоже уже знали о ранении. Осознав, что был слишком резок – я тогда был молод и горяч и не сразу поставил себя на место жены, – я объяснил, что угрозы жизни нет и что решил никому ничего не говорить, пока не кончится командировка. Узнать, что с близким человеком случилось что-то плохое где-то далеко, – это похуже любой перестрелки.

Еще я добавил, что расстраиваться нужно лишь в случае, если в дверь позвонят двое морских пехотинцев в парадной форме при черных галстуках, да и то тогда уже поздно волноваться. В остальном стоит жить обычной жизнью и любые другие известия обо мне не принимать близко к сердцу. Такое поведение может показаться странным, но это один из защитных механизмов, который помогал справляться с тем, во что превратилась моя жизнь.

На протяжении следующих нескольких лет еще не раз доводилось попадать в перестрелки. Впоследствии я решил воспользоваться возможностью и прошел узкоспециализированные военные курсы горовосхождений. Я поднимался по сложным склонам, спускался по отвесным стенам, пока не стало понятно, что место в экспедиции гуркхов на Эверест мне обеспечено. Затем, в свою очередь, мне поручили обучить альпинистским навыкам нескольких гуркхов – кандидатов на участие в той же эверестовской экспедиции, и вместе мы поднялись примерно до высоты 6200 метров по юго-восточному гребню Макалу. Маршрут выбирали специально, он сложен и требует хороших технических навыков. Здесь потенциальная команда восходителей училась обеспечивать страховку, пользоваться жумаром, ходить в кошках и осваивала другие тонкости альпинизма. Приходилось работать в сложных погодных условиях, на большой высоте и на сложном рельефе, и это было нелегко.

Завершив экспедицию и как следует отметив ее окончание, я решил отправиться на Ама-Даблам – гору, в которую влюбился еще в 2012 году, в походе с моим другом и наставником в альпинизме Дордже. Я хотел пройти почти вертикальную «желтую башню» [11]. Выбрав нестандартный маршрут, включавший переход из базового лагеря сразу в лагерь II, то есть без отдыха и акклиматизации в лагере I, я поднялся на одну из сложных гималайских вершин за двадцать три часа.

Но меня не миновали и трагедии. Первым таким известием стала гибель Дордже на Эвересте в 2014 году, когда обрушился серак [12], вызвавший огромную лавину. Цунами из снега и льда обрушилось на ледопад Кхумбу, убив шестнадцать шерпов, случившееся назвали одной из самых больших трагедий на горе. В тот сезон восхождений на Эверест не было – гиды и носильщики отказались работать в память о погибших. Я узнал о смерти Дордже, находясь в зоне боевых действий. Было очень тяжело, но на войне невозможно скорбеть – нельзя позволить себе расслабиться, нужно продолжать работать, будто ничего не случилось.

Несколькими месяцами позже командование объявило, что наше подразделение будет участвовать в спецоперации в мае 2015 года, то есть как раз тогда, когда должно было состояться восхождение гуркхов на Эверест. Это означало автоматическое исключение меня из числа восходителей, и я был очень разочарован. Вся работа, вся подготовка к экспедиции, в том числе восхождения на Дхаулагири, Ама-Даблам и Денали, оказались напрасными. Мои тело и разум были нацелены на подъем на Эверест, но пришлось забыть о разочаровании. Ведь я не профессиональный альпинист, а спецназовец и должен действовать на поле боя, а не роптать и печалиться. Но, оглядываясь назад, думаю, что судьба уберегла меня.

Когда экспедиция гуркхов собралась в базовом лагере Эвереста, в регионе произошло землетрясение магнитудой 8,1. Огромная лавина вновь обрушилась на базовый лагерь, и на этот раз погибло еще больше людей, чем годом ранее, – двадцать два человека. Из гуркхской команды, к счастью, никто сильно не пострадал, однако восхождение пришлось отложить, потому что в тот год отменили все экспедиции. Я узнал об этом, неся дежурство на отдаленной военной базе, – новости о землетрясении несколько дней не сходили с первых страниц газет. Новую попытку восхождения гуркхов решили предпринять в мае 2017 года, и у меня появилась надежда все же попасть в экспедицию.

Разумеется, никто не мог гарантировать, что удастся взойти и в 2017-м. За два года могло произойти все, что угодно, в том числе начаться очередная военная операция, и в этом случае пришлось бы вновь пожертвовать альпинистскими амбициями. Так что я постарался забыть об Эвересте, однако не забывал об альпинистских тренировках, чтобы набраться опыта и к назначенной дате быть в хорошей форме. А потом неожиданно появилась возможность взойти на высочайшую гору мира на год раньше.

У командования изменились планы. В течение полугода я тренировался на секретной базе, готовясь отправиться на специальное задание, и вдруг выяснилось, что вместо запланированного задания придется отправиться на другое и совсем в другое место.

– Нам сейчас нужны там такие опытные, как ты, – сказал сержант-майор.

– Черт! Я же приехал оттуда всего полгода назад! – ответил я.

Однако новое назначение уже утвердили, и деваться было некуда. Но нет худа без добра.

– Слушай, Нимс, давай мы дадим тебе четыре недели отпуска вместо трех положенных, как тебе такая мысль? – спросил сержант.

С одной стороны, это хорошее предложение. Я уже обещал жене, что в следующий отпуск поеду с ней куда-нибудь на море – хотелось немного восстановиться. Плохо то, что я знал, что не выдержу четырех недель пляжного отдыха и ничегонеделания. Валяться в шезлонге, слушать музыку, смотреть на море и загорать – уже через пять минут мне станет скучно. И тут я понял, что появилась возможность…

Смогу ли я подняться на Эверест?

Это большой риск. Стандартное время восхождения на эту гору около двух месяцев, только за восемь недель можно получить надлежащую акклиматизацию. Но, черт возьми, ведь смог я подняться на Дхаулагири за три недели, почему бы не попробовать и на Эверест за четыре? Беспокоила и финансовая сторона. Стоимость восхождения на Эверест колеблется в пределах от пятидесяти до шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, это баснословная сумма. Поначалу жене идея не понравилась, но когда я объяснил ей, что никто не гарантирует мое участие в гуркхской экспедиции годом позже, она изменила свое мнение. Но понимая, что такая возможность, скорее всего, больше не представится, я подумал: ну и что? И отправился в банк за кредитом.

– На что планируете потратить деньги, мистер Пурджа? – спросил клерк.

– Хочу купить машину, – солгал я.

Получив пятнадцать тысяч фунтов и добавив к этой сумме свои сбережения, я забронировал рейс до Катманду.

Однако частичное решение финансового вопроса – лишь полдела. Вылетев из Англии, я прикинул, что большинство восходителей в этом сезоне уже находятся в районе лагеря III и получили соответствующую акклиматизацию, чтобы продолжить подъем через открытое всем ветрам Южное седло – перемычку, соединяющую Эверест с другим восьмитысячником – Лхоцзе. С помощью шерпов можно быстро добраться из аэродрома в Лукле до базового лагеря, а затем и подняться в верхние лагеря, но я хотел совершить восхождение без помощи шерпов.

Я собирался подняться на Эверест в одиночку.

Понятно, что идея безумная, особенно с учетом моего всего лишь двухгодичного опыта в больших горах, – я ведь все еще продолжал учиться альпинизму и оттачивал навыки. Однако беспокойство сглаживалось тем, что альпинистский опыт все же имелся. Во-первых, я достаточно разбираюсь в медицине, чтобы помочь себе там, наверху, если что-то случится. Но одного этого, конечно, недостаточно, чтобы уберечься от всех опасностей на восьми тысячах. Ведь моя жизнь напрямую зависит от того, насколько быстро смогу двигаться, работать на экстремальной высоте. К счастью, хорошая скалолазная подготовка на военной службе, а также экспедиции на Дхаулагири, Ама-Даблам и Макалу дали хорошее представление, как выживать в таких условиях.

Что еще важнее, я умел контролировать эмоции в реальном бою, и поэтому почти не чувствовал страха, даже когда оказывался в критической ситуации. Восхождение на гору, на которой погибло бог весть сколько людей, – риск, но я готов был рискнуть. Также было понятно, что, если хочешь попасть в альпинистскую элиту, рано или поздно придется сделать нечто подобное, несмотря на серьезную нагрузку и невысокие шансы на успех. Конечно, восходить, имея за плечами груз в тридцать пять кило – палатку, снаряжение и припасы, – не шутка, но это было в моих силах. Кроме того, я собирался пользоваться кислородом на высоте более 7400 метров. Некоторые альпинисты-высотники относятся к кислородной поддержке неоднозначно. Кислородный баллон только увеличит вес, но его наличие жизненно важно, ведь я шел один.

В целом наибольший риск лежал в психологической плоскости. Я рисковал репутацией: что подумают коллеги-военные, если я облажаюсь? Так что, летя из Англии в Непал, а затем из Катманду в Луклу, я старался не думать о возможной неудаче. Я выполнял поставленную задачу – взойти на высочайшую вершину мира.

«Да ты блефуешь!»

«Погодное окно» для восхождения в конце мая резко сокращалось, и большинство людей, с которыми я встречался в Лукле, не верили в возможность восхождения за три недели. Такой же точки зрения придерживались члены американской съемочной группы, которые готовы были сорваться в любой момент, чтобы снять документальный фильм под условным названием «Everest Air» о работе спасателей. Американцы следили за спасателями, чтобы успеть заснять эвакуацию с горы какого-нибудь восходителя по медицинским показаниям. С учетом того, насколько опасны восьмитысячники, эти ребята без работы не останутся. Пока же они пытались узнать о моих намерениях и забрасывали вопросами скорее из дружеского участия, в то время как я упаковывал снаряжение. Подобные беседы можно часто услышать, покуда нервничающие альпинисты на адреналине готовятся к восхождению.

– Откуда ты, Нимс?

– Из Англии.

– Далековато забрался. А чем занимаешься по жизни?

– Я медик, работаю в Лондоне.

После экспедиции на Дхаулагири я пришел к выводу, что такая легенда – наилучшая, к тому же отчасти это правда. Если же начинаются дальнейшие расспросы относительно медицинской карьеры, можно уклониться, переведя разговор на лечение травм. Намекнуть как-либо на службу в британском спецназе – об этом не могло быть и речи. Руководитель съемочной группы посмотрел на мой рюкзак и снаряжение и сказал:

– Вроде многовато вещей у тебя. В трекинг собрался? Ведь на Эверест ты уже не успеешь.

– Нет, я приехал на восхождение. И я успею, потому что должен.

Повисла пауза.

– А где тогда остальные твои товарищи?

– Их нет, я иду один, буду подниматься соло.

Теперь уже все смотрели на меня с недоверием, послышался смех.

– Ты шутишь, что ли?

Я помотал головой и пожал плечами. Отношение к жизни по принципу «стакан наполовину пуст» противоречило всему, чему меня учили в спецназе, где жалобы на тяжелую жизнь или сдача позиций не считаются эффективной стратегией. Если возникает проблема, нужно просто найти решение. Я достаточно тренирован, чтобы адаптироваться и выжить. Упаковав последнюю вещь, я постарался выкинуть из головы услышанные язвительные насмешки. Негативное мышление столь же заразительно, сколь и разрушительно.

– Никаких шуток, друг. Я уже это делаю.

Времени на светские беседы не оставалось. План подняться на вершину в сжатые сроки подразумевал делать все быстрее, чем принято, и по возможности не расходуя много энергии.

Я быстро добрался до базового лагеря, затратив на это три дня. Вместо того чтобы отправиться на акклиматизационные выходы по печально известному леднику Кхумбу с его сераками в лагерь I, я сразу отправился в лагерь II на высоту 6400 метров. Восходители сюда обычно поднимались спустя месяц и даже больше после прибытия в базовый лагерь, поскольку нужна адаптация к высоте. Я не мог себе позволить такую роскошь, как отдых и трата лишнего времени, и скоро как следует поплатился за нетерпение.

Миновав палатки первого лагеря, я бодро прошел полпути до лагеря II, но затем заметил первые признаки того, что что-то пошло не так. Я стал выдыхаться. Недостаток акклиматизации сказывался все больше, и так тяжелый рюкзак все сильнее давил на плечи, и каждый шаг в кошках по льду давался теперь с огромным усилием. Кроме того, началось обезвоживание. Солнце стояло высоко, временами казалось, что я таю под его лучами. Пот заливал глаза, почти ничего не было видно, а опасности подстерегали буквально на каждом шагу.

Путь шел по льду Западного цирка, испещренному трещинами. Я, разумеется, пристегнулся к страховочной веревке, но прекрасно понимал, что, если вдруг земля разверзнется под ногами или произойдет срыв при переходе через очередную трещину по дюралевой лестнице, то пройдет не один день, прежде чем меня найдут. Вскоре я уже шел на пределе физических и душевных сил, глаза наполнились слезами. Впервые за многие годы я почувствовал неуверенность в себе.

Возникший внутренний диалог надо быстро прекращать, потому что негативные мысли ни к чему хорошему не приводят. Когда доводилось ранее оказываться в критических ситуациях, я использовал образ Сучи, чтобы вновь сосредоточиться и обрести решимость. Я думал о ней во время перестрелок, находясь под огнем противника, эти положительные эмоции служили топливом, с их помощью удавалось быстро «перезагрузиться» и сосредоточиться на выполняемой задаче. И теперь я снова прибег к этому способу и подумал о жене, о том, как она ждет, что я вернусь домой. Пошарив по карманам, я нашел смартфон и записал короткое видеосообщение. «Слушай, любимая, сейчас приходится сильно пахать, но я сделаю это…» Я не отправил видео, просто надо было выговориться и зафиксировать это. Затем постоял и подумал, можно ли как-то скорректировать дальнейший путь.

Давай же, черт побери, сделаем это!

Я постарался собраться, сделал несколько глубоких вдохов, и стало полегче. Короткий «разговор» с женой вывел из мрачного состояния, и я почувствовал прилив сил. Прохождение Западного цирка само по себе не особо сложное, подъем не крутой, лишь в нескольких местах требуются альпинистские навыки, в остальном же можно идти без особых усилий, перестегиваясь по перильным веревкам. Лишь пару раз стоило отклониться от маршрута, чтобы обойти трещины [13].

Я надел рюкзак и отправился дальше к лагерю II, где можно было отдохнуть в безопасности.

Бум! Бум! Бум! Я вновь нашел свой ритм, и каждый шаг теперь ощущался как победа. Бум! Бум! Бум! С каждым пройденным метром я приближался к цели.

Опыт на Дхаулагири показал, что на высоте можно быстро «сгореть», но я еще ни разу не сталкивался с последствиями такого выгорания. Это все еще было впереди. А пока я установил палатку во втором лагере и вновь чувствовал себя нормально. Перекусив, я поболтал с парой друзей-шерпов, а затем поднялся еще на сто пятьдесят метров, прежде чем вернуться в палатку на отдых.

Я рассчитывал, что эти сто пятьдесят метров дадут возможность лучше акклиматизироваться, и не начнутся головные боли, которые иногда возникали у меня на большой высоте во время сна.

Но я забрался слишком высоко. И вскоре, когда лежал в палатке, послышалось бульканье в груди – верный признак начавшегося отека легких, при котором в легочной ткани скапливается жидкость, начинает синеть кожа, а сердце колотится, словно в бочке. Без срочного надлежащего лечения были все шансы умереть.

Я лежал и прислушивался к своему дыханию и чувствовал нарастающее разочарование. Какая глупость! Эти сто пятьдесят метров сломали меня, и теперь каждый вздох давался с трудом.

Экспедиция на Дхаулагири дала ясно понять, что существует весьма тонкая грань между успехом и поражением, так же как в бою. Но я наивно надеялся, что военная подготовка вкупе с имевшимся опытом восхождений позволит избежать проблем на Эвересте. К тому же хотелось проверить свои возможности и подняться как можно выше.

Я ошибался. В высотном альпинизме грань между победой и поражением, наверное, еще тоньше, чем в бою, поскольку ко всему прочему добавляется высота и суровые условия высокогорья. Первые же сутки на Эвересте дали понять, что стоит зайти за черту, и последует катастрофа.

Я спустился в базовый лагерь, чувствуя смущение и неловкость, в надежде посоветоваться с врачом, восстановиться и внимательнее продумать стратегию восхождения. Однако доктор, к которому я обратился за помощью, думал иначе.

– Тебе нельзя наверх, – сказал, он, послушав через стетоскоп бульканье в моей груди. – Судя по всему, серьезный отек.

Однако я вспомнил о своем детстве, о «человеческом антибиотике» и решил, что стоит посоветоваться еще с кем-нибудь.

Что знает тот, кто меня только что обследовал? Я найду другого, кто поймет. Однако диагноз второго врача, к которому я обратился, звучал не менее пессимистично:

– Я не советую идти наверх в вашем состоянии. Будут проблемы. Первый доктор все сказал правильно.

Но и это меня не убедило. Эти ребята перестраховываются и работают так, словно в городской больнице. Но здесь-то базовый лагерь Эвереста! Здесь все рискуют в той или иной степени.

Так что мое мнение не изменилось.

Эти два дурака ошиблись.

Однако стоило окончательно убедиться. Я знал, что в базовом лагере работал знакомый врач, и смог разыскать его в надежде на более точный диагноз, который позволит вернуться на восхождение в течение ближайших суток. Однако вместо обнадеживающих слов последовал третий, окончательный вердикт:

– Нимс, чувак, вали с горы. У тебя отек легких, с этим не стоит шутить.

Вот дерьмо. В конце концов стоило отнестись к своему здоровью серьезнее. Я вернулся в Луклу на вертолете, чтобы провести несколько дней на меньшей высоте и заодно сделать рентген легких, и узнал, что поставленный диагноз может иметь далеко идущие последствия. Согласно медицинским журналам, которые я просматривал, сидя в интернете, отек легких не проходил быстро, а недолеченный имел свойство быстро прогрессировать. Поэтому наилучшим решением было отправиться домой и выздороветь. Если попытаться прямо сейчас вернуться на Эверест, восходить придется совсем в другом темпе, а несколько дней моего отпуска и так уже были потрачены впустую, плюс к этому сезон восхождений в этом году заканчивался.

И все же я по-прежнему хотел совершить восхождение. Я подлечился и стал думать позитивно, сказав себе, что все равно поднимусь без проблем. Сосредоточившись на успехе, я заставил себя поверить в него.

Была и еще одна отрезвляющая мысль о том, что восхождение в одиночку вряд ли осуществимо. Нужен был шерп, который бы помог, но даже и в этом случае подъем на вершину не становился легкой прогулкой. Когда дошло до выбора помощника, я постарался выбрать наименее опытного парня. Во-первых, потому, что еще оставалась надежда на серьезное испытание, во-вторых, шерпы – недооцененные работники, им недоплачивают. Альпинисты на Эвересте поднимаются налегке, тогда как их носильщики-шерпы тащат по тридцать-сорок килограммов груза: веревки, снаряжение, еду. Но зарабатывают они таким тяжелым трудом очень немного и не получают никакой известности. Однако стоит неопытному шерпу побывать на вершине Эвереста, как его услуги сразу начинают цениться гораздо выше, и я хотел дать кому-нибудь возможность подзаработать.

Существовало и еще одно соображение. Я был достаточно опытен, чтобы подняться на Эверест, однако хотелось быть на горе максимально самостоятельным. Если вдруг снова начнется отек легких, то не придется вызывать спасателей – шерп поможет спуститься. И когда я случайно познакомился в базовом лагере с Пасангом, поработавшим носильщиком в экспедиции на Макалу и не имевшим опыта восхождения на Эверест, стало понятно, что это идеальный кандидат для рискованного приключения. Пасанг был совершенно неподготовлен, у него при себе был лишь старый комбинезон для восхождений да пара потрепанных ботинок.

– Нимс, это здорово, – говорил Пасанг, надевая термобелье, перчатки и другие вещи, которые я ему дал. – Если сумею довести тебя до вершины, то смогу получать за работу втрое больше, чем сейчас.

Мы без проблем миновали ледопад Кхумбу и Западный цирк. Затем начался ветер, идти стало гораздо труднее, но наша команда смогла выйти из лагеря II, добраться до третьего лагеря и поставить палатку. Здесь мы переночевали, потому что погода продолжала ухудшаться. Я чувствовал себя хорошо, легкие не давали повода для беспокойства, а ситуация с отеком уже даже как будто подзабылась. Когда мы вышли на штурм вершины той же ночью, я внимательно следил за своим состоянием и за погодой. От подъема в темноте было несколько не по себе – однажды уже довелось почувствовать дыхание смерти, и повторять этот опыт не хотелось.

Думая о вершине, я начал подниматься по веревочным перилам и к четырем утра прошел ступень Хиллари – 12-метровый технически сложный скальный участок маршрута, с которым приходится сталкиваться каждому альпинисту, идущему на Эверест со стороны Непала. (Во время землетрясения в 2015 году ступень претерпела изменения – ее самый большой фрагмент откололся и упал, но все равно она остается основной вехой на маршруте.) И тут я почувствовал возбуждение. Похоже, я все же сделаю это! Мы показывали отличное время, солнце вот-вот должно было взойти. Но когда мы оказались на 8848 метрах и я замер, наслаждаясь моментом, Пасанг забеспокоился. И так сильный ветер продолжал усиливаться, и в какой-то момент уже стало трудно стоять на ногах.

– Нимс, пора уходить, – сказал он.

– Да мы только поднялись!

– Становится опасно. Многие погибают на спуске, потому что потратили слишком много времени на вершине, а погода портится.

Он был прав. Известно много историй о тех, кто решил сделать селфи на вершине или развернуть флаг своей страны и забыл, что восхождение лишь половина пути и что самое главное в любой альпинистской экспедиции – вовремя спуститься живым и здоровым. Порою в шторм скорость ветра на высшей точке планеты может достигать ста шестидесяти километров в час.

Я проверил уровень кислорода в баллоне. Я чувствовал себя хорошо и полагал, что времени на безопасный спуск достаточно. Подумалось, что, быть может, Пасанг запаниковал из-за того, что он не знал как следует рельеф, по которому предстояло спускаться. Поэтому вернуться в базовый лагерь стало его основной целью.

– Послушай, я рискнул всем, чтобы оказаться тут, чувствую себя нормально и никуда не уйду, пока не увижу восход солнца, – сказал я.

– Нет, Нимс! Нет, нет, нет!

– Я смогу спуститься, все в порядке, – сказал я твердо и разрешил Пасангу уходить.

Он пожал плечами и начал спуск. Было видно, что он расстроен, но я был счастлив остаться один. Я смотрел, как шерп медленно идет вниз по склону, а солнце тем временем поднималось все выше, снежные вершины гор окрашивались оранжевым и розовым, а тонкие облака внизу словно загорались. Сейчас я был выше всех на Земле, и чтобы прочувствовать это событие как следует, я снял очки – хотелось почувствовать холодный ветер на глазах. Виды вокруг были совершенно безумные – я правильно поступил, что решил дождаться рассвета, но задерживаться не стоило.

На такой высоте владение ситуацией – одна из составляющих спецназовца – так же важно, как высотный костюм или высотные ботинки. Я в последний раз взглянул на мир внизу с вершины и начал спуск, представив бутылку пива в базовом лагере, чтобы отпраздновать восхождение. Несколько дней назад отек легких надавал мне по заднице, и все же я смог взойти на высочайшую гору мира. Моя уверенность в себе не знала границ.

В какой-то момент ниже по склону я увидел человека. Он был один – товарищи бросили его на горе умирать, потому что что-то пошло не так, и тут стало понятно, что потребуется вся моя уверенность в себе, до последней капли.

Поначалу я даже не мог определить, жив этот альпинист или нет. Это оказалась женщина, она лежала на склоне и, казалось, не могла даже двинуться. Очков на ней не было – я осмотрелся, но так и не увидел их. Возможно, ей уже было так плохо от горной болезни, что она отбросила их, не понимая, что делает, либо потеряла. Женщина находилась в полубессознательном состоянии и почти не могла говорить, пульс едва прощупывался. Спуститься она смогла бы только с посторонней помощью, но и это надо было делать быстро.

К счастью, я чувствовал себя достаточно сильным, чтобы дотащить ее до лагеря IV, где, как я надеялся, ей помогут. Но пока время работало против нас. (Я также помнил о своем далеко не идеальном состоянии после проблем с легкими, кроме того, акклиматизироваться надлежащим образом так и не удалось.) Если не найдутся очки до момента, как солнце начнет светить в полную силу, у пострадавшей может начаться снежная слепота. Это ожог сетчатки вследствие интенсивного солнечного излучения – очень болезненное состояние, человеку кажется, будто ему в глаза насыпали песок. Я нащупал вентиль кислородного баллона, который был у женщины, и увеличил подачу кислорода.

– Эй, с тобой все будет в порядке, – крикнул я и легонько встряхнул ее. – Как тебя зовут?

Она стала что-то бормотать, и я придвинулся ближе, чтобы расслышать.

– Сима…

Это уже кое-что. Сима. Если получится ее разговорить, есть шанс на спасение.

– Откуда ты?

– Индия, – прошептала она.

– Хорошо, Сима, я помогу тебе добраться домой.

Она как будто кивнула и снова что-то неразборчиво заговорила. Я не мог понять, бредит она или пытается что-то сообщить. Связавшись по рации с лагерем IV, где отдыхала команда спасателей, работавшая с членами съемочной группы Everest Air, которая недавно спасла человека на склоне, я сказал:

– Ребята, это Нимс. Здесь наверху женщина, Сима. Вы можете помочь?

Ответили сразу:

– Нимс, ты же в курсе, вчера ночью мы спускали альпиниста с Южной вершины и смертельно устали. Тебе удастся спустить ее в четвертый лагерь? Отсюда мы сможем ее вытащить. Но если кто-то из нас снова полезет наверх, это закончится гибелью.

– Конечно, нет проблем, – ответил я.

В данных обстоятельствах ребята были правы. Такова жестокая реальность. На высоте восьми километров человеческие отношения предстают в истинном свете. Здесь каждый сам за себя. Человек поднимается на гору, что-то начинает идти не так, и он погибает. Получивший тяжелую травму в какой-то момент осознает, что его смерть неизбежна и что те, кто рядом с ним, это понимают. Альпиниста может доконать истощение сил, или из-за начавшегося отека мозга он перестает адекватно мыслить и критически оценивать ситуацию. Бывает, что в таких ситуациях восходитель вдруг чувствует жар и начинает раздеваться. Но стоит оставить ненадолго открытое тело на морозе, и смерть неизбежна.

Я также слышал о том, как альпинист может оторваться от группы, думая, что он уже недалеко от лагеря, а затем следует срыв. Порой альпинистские экспедиции становятся похожи на зону боевых действий. Многие восходители не хотят оставлять погибающих друзей. Это нормальная человеческая реакция – не бросать товарища, чтобы в последние минуты он чувствовал, что с ним рядом кто-то есть. Однако часто на такой шаг люди идут, не осознавая, что сами истощены или что заканчивается кислород, и в этом случае задерживаться рядом с умирающим – самое плохое, что только можно придумать. С каждой минутой шансы выжить становятся меньше, и вот вместо одной смерти будут две, или три, или больше. Поскольку один погибший всегда лучше, чем два, самое правильное, что можно сделать, – оставить умирающего. Звучит ужасно, но если один человек не способен спасти другого, самое лучшее – спуститься и попросить о помощи по рации. Быть может, выше на горе есть достаточно сильный альпинист, способный помочь, либо спасательная команда сможет добраться до пострадавшего снизу. Я предположил, что в случае с Симой так и случилось – ее оставили.

До лагеря IV было примерно 450 метров по вертикали. Там состояние Симы можно будет оценить точнее, поскольку все же кислорода там чуть больше. Кроме того, у команды Everest Air имелся запас искусственного кислорода. Если бы она могла идти с помощью или хотя бы более-менее держалась на ногах, я бы смог спустить ее до базового лагеря.

Как вариант, можно передать ее спасателям в лагере IV, а самому поторопиться со спуском в базовый лагерь, пока у меня не закончился запас кислорода. Однако дотащить Симу до лагеря оказалось весьма непростой задачей. Но я кое-что придумал. Конечно, этот способ не самый удобный ни для пострадавшей, ни для меня, но зато наиболее эффективный и быстрый.

Увидев старые веревочные перила, я отцепил веревку и завязал ее на талии Симы, крепко стянув. Затем потащил индианку за собой по склону вниз, к лагерю. С каждым толчком Сима стонала от боли.

– Знаю, знаю, – кричал я ей через плечо, – это тяжело, но поверь, это наилучший способ безопасно спуститься. Если мы не сделаем это сейчас, будет поздно.

Так мы двигались где-то около часа, я протащил ее порядка двухсот метров, и потом стало понятно, что Сима может держаться на ногах. Я потянул за веревку, побуждая Симу сделать несколько шагов, затем еще несколько, и так мы продолжили двигаться вниз. Спуск давался тяжело.

Наконец, когда до лагеря осталось не более двадцати пяти метров, стало понятно, что Сима больше идти не в состоянии. Я тоже едва держался на ногах, что неудивительно, так как мы преодолели весь путь примерно за полтора часа. Навалилась усталость, адреналин, вызванный успешным восхождением, закончился. Я упал на колени и попросил помощи по рации. Из ближайшей палатки появились несколько шерпов. Они быстро поднялись и довели нас до палаток. Укрывшись от леденящего ветра, я собрался с силами и связался с базовым лагерем.

– Это Нимс. Я в лагере IV с Симой. Она в плохом состоянии, но сейчас ею занялись спасатели…

На том конце поначалу слышался лишь треск от помех в эфире. Затем я услышал, как один из приятелей Симы закричал, потом послышались голоса других – люди собрались возле рации.

– Нимс, это потрясающе! Спасибо! Ты сам как, в порядке?

А у меня как раз наступал переломный момент. Кислород подходил к концу, и задержаться на высоте означало верную смерть. У Симы оставалось достаточно кислорода в баллоне, кроме того, без помощи ее не оставят. Я сделал все, что мог.

– Ребят, если просижу тут еще немного, то вам придется спасать меня. Я иду вниз.

Через несколько часов я добрался до базового лагеря, уже еле передвигая ноги, забрался в палатку и тут же провалился в сон. Проснувшись на следующее утро, получил хорошие новости – Сима жива, ее спустили с горы. По мере того как об этом узнавали люди в базовом лагере, всем хотелось выяснить, кто спас ее. Руководители экспедиций, любопытствующие, даже члены семьи Симы пытались понять, кто я и откуда.

В какой-то момент даже поступил запрос от СМИ – журналист захотел взять интервью. Однако я не мог ничего сообщить, поскольку состоял на службе в спецназе, кроме того, мое начальство не знало, чем я занимаюсь во время отпуска. Чтобы избежать нежелательного внимания за пределами Гималаев, оставалось лишь немного рассказать о себе сейчас и попросить не распространять информацию.

– Я служу в спецназе Великобритании и потеряю работу, если эта история всплывет, – сказал я журналисту. – Пожалуйста, не сообщай ничего.

После истории с Симой стало понятно, что спасение удалось только потому, что я шел с кислородом. Будь это бескислородное восхождение, шансов не было бы. Поэтому отныне я всегда на восьмитысячниках имел при себе баллон на больших высотах, несмотря на то что некоторые альпинисты не считают такое восхождение полноценным. Ну и что с того? Никто не может диктовать мне, где и как восходить, равно как и я не имею права указывать другим.

Я взошел на Эверест не ради славы и не для повышения репутации гуркхов. И хотя я в тот момент не служил непосредственно в гуркхском полку, тем не менее я оказался единственным гуркхом, побывавшим на высочайшей вершине. Если об этом напишут в газетах, не исключено, что тогда гуркхскую экспедицию на Эверест отменят. Необходимо было сохранить все в тайне, и я обязал родных и близких друзей, кто знал о восхождении, хранить молчание.

В течение недели я внимательно просматривал все газеты – не случилось ли утечки информации о спасработах на Эвересте, но мое имя нигде не упоминалось. Так что анонимность сохранить удалось. Через несколько дней я вернулся к жене, счастливый оттого, что и на гору ходил, и никто не узнал об этом. И вскоре вновь началась работа: я вышибал двери, обезвреживал плохих парней, считая дни до нового восхождения.

Май 2017 года наступил неожиданно быстро, однако на этот раз планы не сорвались, и меня назначили инструктором в экспедицию гуркхов на Эверест. И не пришлось брать кредит в банке – экспедиция финансировалась британской армией, все расходы оплачивались, и я намеревался получить максимум удовольствия от этого приключения.

Возникла мысль сходить на Эверест, а затем на соседний пик Лхоцзе. А после подняться и на близлежащий Макалу. На все про все две недели времени. Точнее, несмотря на то что все три эти горы – восьмитысячники, я предполагал, что управлюсь за неделю после подъема на Эверест. Но тут требовалось действовать без ошибок и задержек.

Экспедиция состояла примерно из двадцати человек, помимо собственно гуркхов была пара представителей элитных воинских подразделений, а также армейские офицеры, один из которых являлся руководителем.

Если я доберусь благополучно до вершины Эвереста в этот раз, то потом придется оторваться от группы, чтобы быстро спуститься на Южное седло [14]. Оттуда я мог бы в хорошем темпе сходить на Лхоцзе, вернуться в базовый лагерь и отметить успех с моими братьями-гуркхами в Катманду. А уже после отправиться к Макалу. Я был готов к этому. Имевшиеся в активе восхождения на Дхаулагири и Эверест укрепили в мысли о том, что я сильный высотник. Но дело не только в физической составляющей, я и думал иначе, чем другие альпинисты. Мне казалось, что я значительно более целеустремлен, нежели большинство восходителей, с которыми доводилось встречаться. Возникает вопрос, что, быть может, дело в целеполагании? В моем понимании в альпинисты, как и в военные, идут не для того, чтобы потешить честолюбие или заработать славу. Это служение.

На спецоперациях я постоянно помнил о своих обязательствах перед гуркхами, британским спецназом и Соединенным Королевством. Я обязан делать так, чтобы ими гордились. Более всего я боялся испортить их имидж тем, что провалю задание. То же и в экспедициях. Если взойду на три восьмитысячника, репутация всех организаций, с которыми я связан, станет лучше, и это задаст новую планку тем, кто в них работает. Кроме того, хотелось узнать собственные пределы, подобно бегуну, который утром собирается пробежать пять километров, но пробегает десять просто потому, что может. И сейчас есть три горы, на которые нужно подняться. Хватит ли у меня сил сделать это?

Перед началом гуркхской экспедиции я сказал своему командиру:

– Хочу взойти на Эверест, Лхоцзе и Макалу, пока будем в Непале, и для этого не понадобится отпуск. Я схожу на остальные два восьмитысячника, пока ребята будут отмечать успех в Катманду, и вернусь с ними на одном самолете.

– Вряд ли это получится, Нимс, – безапелляционно возразил он, – звучит нереально.

Пессимизм командира нисколько не обескуражил, и я продолжил готовиться к восхождениям.

Команда прибыла в Непал в апреле, в базовом лагере всех участников поделили на две группы. В мои обязанности сначала входило руководить одной из групп – нужно было совершить акклиматизационные выходы. Этот процесс проходит постепенно, сначала вы отправляетесь в лагерь I, затем через Западный цирк в лагеря II и III. После этого следует спуск в базовый лагерь на отдых. К этому моменту все участники должны быть физически готовы к штурму вершины.

По сравнению с моей первой попыткой в этот раз все выглядело продуманным, тактически правильным, да и я чувствовал себя прекрасно. Уверенность в себе росла как на дрожжах, чему способствовало то, что некоторые члены моей группы очень хорошо работали на большой высоте, были целеустремленны и физически подготовлены. Однако у некоторых все получалось не настолько хорошо, а несколько восходителей, в том числе офицеры, выглядели не очень, когда мы первый раз дошли до первого лагеря. Они медленно привыкали к высоте, что заставило меня задуматься, как у них получится руководить, если они оказались позади на сравнительно простом акклиматизационном выходе [15].

Так как было очевидно, кто из членов команды делает успехи, а у кого проблемы, я решил взять наиболее сильных в лагерь II, а затем подняться с ними в лагерь III, в то время как остальные задержались в лагере I, чтобы лучше акклиматизироваться.

После этих выходов обе группы спустились на пару дней в селение Намче-Базар, перед тем как вернуться в базовый лагерь для финального инструктажа. Здесь произошло окончательное распределение.

Согласно плану, группа А поднимается первой. Группа Б начнет восхождение, когда члены первой группы окажутся на вершине. Однако тут же выяснилось, что в первую группу включили наиболее медленных, то есть офицерский состав. (Мне это показалось несколько странным, потому что многие офицеры, с которыми довелось служить в спецназе, ставили интересы своих подчиненных выше своих личных.) Во второй же группе по неизвестной причине оказались наиболее сильные участники, в том числе и я. Нас попросту отодвинули в конец, хотя мы заслужили право быть впереди. И я разозлился.

– Почему самые сильные должны идти в хвосте? – спросил я, когда инструктаж подошел к концу. – Ведь цель, которую поставило британское правительство, в том, чтобы гуркхи поднялись на вершину.

Воцарилась тишина, поскольку возразить было нечего. Все прекрасно понимали, почему так поделили членов экспедиции. Это было политическое решение – команда состояла из наиболее медленных лидеров экспедиции и лишь нескольких гуркхов. Один из членов группы А попытался положить конец спору, заявив, что теперь все получили достаточную акклиматизацию и находятся в равном положении. Но это меня не убедило.

– Я видел всех участников в лагере I во время акклиматизационного выхода, – сказал я. – И вы были измотаны и старались изо всех сил, чтобы не отстать. Как вы поведете за собой более сильных участников, если вы идете медленнее их? А что будет, если на горе начнутся проблемы?

Я очень разозлился тогда и добавил:

– Если хотите играть в политику – играйте. Это не моя битва. Удачи!

В ближайшие несколько дней напряжение росло, поскольку росла неуверенность в том, что удастся совершить восхождение. На Эвересте установилась плохая погода. Выше лагеря II бушевал сильный ветер, и в течение недели ожидалась серия штормов. Затем за сутки до штурма вершины выяснилось, что команда, занимавшаяся провешиванием веревочных перил, не смогла обработать участок маршрута – их провесили только до балкона – небольшого выступа, который находится на высоте 8400 метров [16].

По всей видимости, погода ухудшилась настолько, что провесить перила выше стало невозможно. Как следствие, наша экспедиция оказалась под угрозой срыва. Настроение у всех упало, особенно с учетом того, что это была уже вторая попытка подъема на Эверест после 2015 года. Если и на этот раз ничего не выйдет, не исключено, что шансов больше не представится. Будучи гуркхом, я знал, что не смогу жить, если мы не покорим гору, которая тем более находится у нас дома.

Проанализировав ситуацию, я пришел к выводу, что являюсь единственным в данный момент человеком на Эвересте, способным взять ответственность и обработать оставшийся участок маршрута. Многие опытные альпинисты решили отменить восхождение, собирались и уезжали домой. Так что самым сильным высотником на горе оказался я – имел опыт и мог работать при низких температурах, а будучи спецназовцем, обладал запасом прочности и упорством, чтобы справиться с задачей. Плюс к этому я пер вперед, как локомотив.

На кого еще могли положиться мои товарищи по команде?

– Я пойду наверх и провешу перила, – сказал я, когда стало известно, что маршрут не обработан.

Большинство ребят считали, что экспедицию придется завершить, и потому были приятно удивлены, хотя уже все знали, что я побывал на двух восьмитысячниках, в том числе на Эвересте, и спас человека.

И в этой ситуации – в гуркхской экспедиции я занял такую же позицию, игнорируя любой негатив.

– Доверьтесь мне, я могу это сделать.

В конце концов руководители экспедиции согласились с предложенным планом: я возглавляю группу из двух спецназовцев-гуркхов и восьми шерпов, которая провесит перила; график восхождения также меняется – если мы вопреки всему сумеем обработать маршрут, большинство восходителей войдут в группу А, а группа Б будет ждать в базовом лагере и отправится на восхождение, только когда первая группа достигнет вершины.

Ответственность была большая, но я чувствовал себя уверенным и стабильно поднимался, тропя, чему научился на Дхаулагири. Мы без проблем добрались до лагеря II, где заночевали, а потом двинулись к лагерю IV. Немного передохнув там, вышли на штурм вершины. Желая подать пример, я в одиночку рванул вперед и быстро прошел 450 метров до балкона. Важно было, чтобы товарищи поняли, что тяжелая работа мне в радость и что я не стану просить гида-шерпа идти впереди. Именно в таких ситуациях зарабатываются уважение и авторитет.

Начался рассвет. Пока мы обрабатывали маршрут на Южной вершине и выше – на ступени Хиллари, – невозможно было не любоваться открывавшимися видами Непала и Тибета. Однако времени созерцать было не так много. Будучи лидером команды, я прекрасно понимал, что, если не удастся провесить остающиеся веревки, экспедиция окажется под угрозой срыва. Из сеансов связи мы знали, что группа А уже подошла к лагерю IV. Если мы сейчас развернемся, то придется идти в базовый лагерь, так как запас кислорода и продуктов в нижних лагерях ограничен. И тогда нужно будет вновь поднимать во все лагеря все необходимое и потратить много времени и физических усилий. А с учетом того, что весенний сезон подходил к концу и другого «погодного окна» не предвиделось, вся экспедиция зависела от нас.

К счастью, сил у меня хватило. Не доходя примерно десяти метров до вершины, я остановился, чтобы подождать остальных ребят, которые поднимались чуть медленнее. «Братья, – подумал я про себя, – мы идем на Эверест вместе, мы – команда». И когда все собрались, мы добрались до вершины, обняв друг друга за плечи. Мы вошли в историю. Мы обработали маршрут до самого верха, и тринадцать гуркхов из нашего полка наконец побывали на Эвересте (а перилами пользовались другие экспедиции до конца сезона). Для некоторых товарищей по команде это стало наивысшим достижением, которое ничем не перекрыть. Куда им еще идти? Однако для меня все только начиналось. Я смотрел на горные хребты с вершины и знал, что впереди новые приключения. Начало было положено.

Я был готов. Однако, чтобы взойти на Лхоцзе, а затем снова на Эверест – вместе с группой Б, для которой я тоже являлся единственным инструктором, требовалась помощь. На каждом из этих восхождений я шел в сопровождении шерпа, и на обоих пиках для меня оставили запас кислорода [17]. Однако вскоре все пошло прахом. Когда я готовился отправиться вверх по склону Лхоцзе с Южного седла, пришла новость о том, что маршрут к вершине тоже обработан не до конца. В условиях плохой погоды те, кто провешивал перила, не поднялись выше лагеря IV. Мало того, шерп, который должен был сопровождать меня, заболел и, как оказалось, уже спускался в базовый лагерь. Я переходил из палатки в палатку, пытаясь убедить хотя бы одного гида отправиться на вершину, но никто не соглашался лезть на вторую гору за такой короткий отрезок времени.

Я был разочарован и зол. Вероятно, мне не удастся подняться на Лхоцзе в одиночку, а неудачная попытка наверняка негативно повлияет на возможность группы Б попасть на вершину Эвереста. Ребята сидели в базовом лагере и ждали меня – инструктора, который поведет их наверх. Подводить их было нельзя. И я собрал вещи и отправился вниз.

К моменту, когда я проснулся в лагере II на следующее утро, стало известно, что группа А поднялась на вершину. Это произошло примерно через восемнадцать часов после моего восхождения. Радость от того, что ребята смогли, тут же была омрачена известием о том, что экспедицию решили свернуть. Несколько гуркхов побывали на вершине, и руководители считали, что этого достаточно. А парням, сидевшим в базовом лагере в ожидании команды на восхождение, которые пожертвовали своим временем, а кое-кто еще и деньги заплатил, вместо исполнения мечты пришлось отправиться домой. Это был чистой воды эгоизм. Когда я спустился в базовый лагерь, картина была просто душераздирающей: некоторые ребята даже плакали.

Почему с ними так поступили? Кто-то может возразить, мол, стоит ли рисковать жизнью еще нескольких человек, если цель экспедиции достигнута? Но гуркхи из группы Б пусть были не самыми быстрыми, но, во всяком случае, сильнее многих альпинистов, побывавших в тот сезон на вершине. И они прекрасно осознавали риск, которому подвергались на восхождении.

Но потом меня осенило, что все происходило согласно плану. Если бы команда шерпов обработала маршрут до вершины и группа А совершила бы восхождение, то моя роль в группе Б тоже свелась бы к тому, чтобы быть дублером, и я бы застрял вместе с остальными.

Пару дней спустя мы праздновали в Катманду успех экспедиции. Однако парням, которые так и не побывали на вершине, веселиться не хотелось. Они, понятное дело, были в ярости, экспедиция закончилась на печальной ноте. Я пил пиво – бокал за бокалом, и в голове постоянно крутился один вопрос: можно ли достичь большего? Да, можешь ли ты сделать больше, брат? Первая попытка восхождения на Лхоцзе не удалась, но уже в Катманду я узнал, что веревочные перила все-таки провесили до вершины. Это означало, что план подняться на три восьмитысячника за две недели по-прежнему осуществим, хотя временные рамки теперь были очень жесткими. (Получалось, что вновь надо подниматься на Эверест, но я подумал: какого черта?) Я спланировал все три восхождения с учетом того, что повезет с погодой, – это позволило бы не выбиться из расписания. Можно пойти сразу на Лхоцзе, затем спуститься на Южное седло, взойти на Эверест, а затем отправиться в базовый лагерь Макалу на вертолете.

Это серьезное испытание на выносливость, но с логистикой зато никаких проблем: кислородные баллоны уже занесены в верхние лагеря, и я мог просто подниматься на гору, зная, что кислород будет под рукой. Кроме того, шерпы, которых я нанял для первой попытки, по-прежнему горели желанием сходить на гору. Конечно, я уже немного отставал от расписания, но на паре восьмитысячников побывать довелось, и опыт показывал, что много времени на восстановление после очередного восхождения мне не требуется. Поэтому, двигаясь быстро, я бы вошел в график. Все, что нужно, – это вера в себя.

А затем случилась катастрофа.

Целую книгу можно посвятить случившемуся. Прибыв к подножию Эвереста, я увидел кучу пустых использованных кислородных баллонов нашей экспедиции. Вместе с ними с горы спустили несколько неиспользованных баллонов. Приглядевшись, я понял, что это мой кислород. Шерп, решив, что я тоже отправляюсь домой с остальными гуркхами, спустил часть моего кислородного запаса. Я пришел в ярость. В этот момент зазвонил мобильный телефон. Это был мой брат Камаль. Когда я снял трубку, он буквально закричал на меня:

– Какого черта ты по-прежнему торчишь там наверху? Ты уже дважды был на вершине Эвереста. В прошлом году ты спас кому-то жизнь, а в этот раз – целую экспедицию от провала. Тебя уже все знают, о тебе только и говорят. Что ты еще хочешь доказать?

Поначалу я пытался объяснить. Он наверняка бы понял, что дело не во мне и не в известности. Но время оказалось неподходящее, да и брат не собирался слушать, что я говорил. Я и так переживал по поводу кислорода, и не стоило усугублять. Поэтому я повесил трубку – Камаль и его нотация могли подождать.

Надо все хорошенько обдумать. Я нес снаряжение и кислород для следующего восхождения и не мог брать лишний груз. Мысль о том, что в двух лагерях на горе лежат баллоны для меня, успокаивала. Однако когда я поднялся в лагерь II на Эвересте, а затем в лагерь IV на Лхоцзе, выяснилось, что почти весь кислород пропал. Клокоча от злости, я рылся в свежевыпавшем снегу, перетряхивал содержимое палаток, пока наконец меня не осенила простая мысль: кто-то украл кислород.

Я просто был вне себя. Бескислородное восхождение противоречило принципам, которых я решил придерживаться после спасения Симы. Да, я по-прежнему был в состоянии подняться на Эверест, Лхоцзе и Макалу, но если перестать выполнять данные себе обещания, это войдет в привычку, и достичь поставленных целей не получится никогда.

Это мое кредо – следовать плану. Если я встаю утром и решаю, что сегодня отожмусь от пола триста раз, то обязательно это сделаю. Не делаешь усилия – нарушаешь обязательство. Нарушаешь обязательство – жди провала. Но сейчас я прекрасно понимал, что злиться на случившееся бессмысленно. Работа в спецназе научила оставаться эмоционально стабильным. Научиться находить что-то положительное в негативном событии – единственный путь не терять из виду главную цель.

Соберись, Нимс. Будь собой. Ты найдешь решение проблемы.

Глубоко вздохнув несколько раз, я постарался переосмыслить эту хреновую историю и представил, как мой кислород переносится в другое, более подходящее место. Я заставил себя поверить в то, что баллоны взяли, чтобы спасти жизнь другого альпиниста. Кто-то выжил благодаря твоему кислороду, Нимс. Перезагрузившись эмоционально, я скорректировал план и вновь отправился к Южному седлу. Теперь я планировал взойти сначала быстро на Эверест, затем на Лхоцзе – я заранее договорился с другом, чтобы он поднял немного кислорода в лагерь IV. После чего предстояло пойти на Макалу.

Вокруг завывал ветер, и на мгновение возникло чувство неуверенности. Я собирался сделать действительно трудную вещь. Получится ли?

Я взял себя в руки.

Да. Ты сможешь.

И я взошел на Эверест в непогоду – на вершине дул ураганный ветер, несущий ледяную крошку, которая била меня, подобно пулям. Условия были столь суровы, что в тот день несколько альпинистов погибли на горе. Но я верил в успех и знал, что скорость – мое преимущество, и шел все выше со своим шерпом. Мы оба боялись, что отморозим пальцы на руках и ногах, когда пришлось в очереди на ступени Хиллари около сорока пяти минут ждать, пока пройдут альпинисты. Одни из них шли вверх, другие уже спускались. Наконец я добрался до вершины и поспешил на Лхоцзе уже с другим шерпом. На вершине восьмитысячника я посмотрел на часы. Восхождение длилось уже десять часов пятнадцать минут. Теперь оставался только Макалу.

В тот момент я и понятия не имел, что побил рекорд скорости восхождения на Эверест и Лхоцзе. Я не задавался такой целью, а просто планировал подняться на три вершины. И когда в базовом лагере мне сказали, что наилучшее время до сих пор – двадцать часов, было чему удивиться. Получалось, что случайно удалось улучшить рекорд на десять часов.

И в перспективе было еще одно достижение. Если удастся взойти на Макалу в ближайшие дни, я побью рекорд по скорости восхождения на все три горы. Затем мне сказали, что еще никто не поднимался дважды на Эверест, Лхоцзе и Макалу за сезон. Я прикинул шансы и понял, что, наверное, получится, хотя на вершине Макалу ранее бывать не доводилось, а это пятая по высоте гора в мире. Сев в вертолет, который пилотировал мой друг Нишал – один из лучших пилотов, я чувствовал волнение от того, что ждет впереди, и от того, что задуманное вполне мне по силам.

– Брат, ты только что побил мировой рекорд! – воскликнул Нишал и хлопнул меня по плечу.

– Знаю. И могу побить еще один – на Макалу.

Я торопился, но Нишал сказал:

– Слушай, ты собрался пройти три восьмитысячника за четырнадцать дней. Так что есть еще несколько дней, чтобы подняться на Макалу, и ты еще успеешь попасть на рейс домой с гуркхами из G200. Так чего торопиться? Расслабься немного!

Он напомнил, что скоро наступит 29 мая – известная в Гималаях дата – День Эвереста.

– Будет выпивка, и можно хорошо повеселиться, подумай об этом, – сказал он.

Действительно, можно отметить эту дату, и останется еще время на восхождение. И я решил не спешить. В конце концов я в отпуске. Мы с Нишалом полетели в Намче-Базар, где оторвались по полной. Я развлекался – пил и танцевал, но ни на минуту не забывал о горе. А Нишал рассказал, что придумал, как сэкономить еще больше времени:

– Нимс, ты не выглядишь уставшим. Давай задержимся здесь подольше, а потом я заброшу тебя не в базовый лагерь Макалу, а сразу во второй? И дополнительной платы не возьму.

Полет на высоту лагеря II обычно обходится в невероятную сумму – в несколько тысяч фунтов стерлингов. Предложение Нишала было очень щедрым, и он почти не пил, чтобы на следующий день сесть за штурвал. Но все же это не для меня. Он удивился, когда я отказался. Взойдя на вершину Макалу из базового лагеря на следующий день, я побил два мировых рекорда и узнал еще больше о своей психической и физической выносливости. Не хотелось потом выслушивать обвинения, что я где-то как-то сжульничал. Стоило сделать все как надо.

– Спасибо, друг, но нет, – сказал я. – Я буду восходить как полагается.

Нишалу это не понравилось. Как и его друзьям. Отказ они, очевидно, приняли за бестактность или посчитали, что я неблагодарная сволочь.

Через несколько часов все они были здорово пьяны и еще больше не желали понимать, почему я не воспользовался таким щедрым предложением. Разгорелся спор, который грозил перерасти в драку. Нишал сделал последнюю попытку убедить меня:

– Ведь никто не узнает! – крикнул он.

– А я? Я-то буду знать. Конечно, можно всем солгать, можно сказать, что прошел все три горы от подножия до вершины, но я не буду лгать себе, брат. Я делаю это как положено.

Несмотря на пьяный угар, собравшиеся постепенно начали понимать мои мотивы. Я еще раз объяснил, что очень ценю жест Нишала, но подъем на Макалу – не просто восхождение или очередная вершина в списке, это гималайский хет-трик, и его нужно сделать честно, пройдя все три горы снизу вверх. Кроме того, это момент самопознания – чего я в состоянии достичь, если положу все силы на реализацию идеи.

И я сделал это.

Выйдя из базового лагеря Макалу с жутким похмельем сутки спустя, я отправился вверх вместе с небольшой командой, и, пробившись через бурю и туман, в котором едва можно было ориентироваться, мы прошли все 8485 метров, пока не добрались до вершины. Это само по себе было достижение – никто в тот сезон не смог взойти на Макалу. Несколько экспедиций работали на склоне, но ушли с горы из-за плохих погодных условий.

Когда мы вернулись в Намче-Базар в целости и сохранности, выяснилось, что вертолет не может вылететь из-за непогоды, и тогда мы с шерпами предприняли один из самых сложных походов в Непале, фактически пробежав шестидневный путь до Катманду за восемнадцать часов и останавливаясь только для того, чтобы выпить пива или виски.

Только один член команды – Халунг Дордже Шерпа оказался в состоянии выдержать мой темп. А я шел, используя опыт, наработанный за время службы в спецназе, не обращая внимания на боль. В итоге я побил два мировых рекорда, поднявшись на Эверест и Лхоцзе за десять часов пятнадцать минут, а затем взойдя на Эверест, Лхоцзе и Макалу за пять дней. Я также стал первым, кто дважды поднялся на Эверест, а затем на Лхоцзе и Макалу за один сезон. И я по-прежнему не чувствовал, что выбился из сил.

Прилетев в Англию вместе с братьями-гуркхами из экспедиции G200, я заехал повидать Камаля. Он заговорил со мной, еле сдерживаясь, казалось, что вот-вот сорвется.

– Ты мой брат, – сказал он, объясняя свой гнев, – и я волнуюсь за тебя.

Тут я перестал переживать по поводу того звонка.

– Слушай, все хорошо. Просто ты позвонил в момент, когда я сомневался. А когда кто-то, кого я уважаю и к чьему мнению прислушиваюсь, пытается передать негативную энергию, очень трудно превратить это в позитив. А мне тогда очень нужно было мыслить позитивно. Поэтому я повесил трубку.

– Почему не объяснил сразу же?

– Времени не было! С моим запасом кислорода происходило черт-те что, и пришлось сосредоточиться на том, как быть дальше, а не терять время на оправдания.

К этому моменту Камаль уже все понял и перестал злиться.

Мне задавали много вопросов.

Что такое есть у меня, чего нет у других восходителей? Как я смог так быстро подняться последовательно на три крайне тяжелых для восхождения восьмитысячника, не отдыхая между восхождениями? По какой причине, спустившись с Макалу, я бегом отправился в Катманду, когда можно было не торопясь добраться до города и закатывать вечеринку за вечеринкой? Что я пытался доказать?

Возможно, мне удалось поставить рекорды, потому, что я все время старался не останавливаться, а двигаться дальше, хотя это качество присуще многим альпинистам. Есть много спецназовцев, которые поднимались на Эверест, но которые затем не шли на Лхоцзе или на Макалу. Самое забавное, что почему-то все они останавливались на достигнутом, силы заканчивались, и не возникало желания попытаться сразу взойти на новый восьмитысячник. Почему-то моя физиология позволяет восходить и спускаться, снова восходить и спускаться, провешивая перила и снова и снова возглавляя экспедиции, при этом на отдых требуется совсем немного времени. Мои резервы казались безграничными.

Я не только высокоэффективно работал на горе в глубоком снегу, оставляя опытных шерпов далеко позади, но и мог быстро принимать правильные решения в трудных обстоятельствах – за это спасибо военной подготовке. Надлежащая оценка риска и способность сделать правильные выводы вошли в привычку. Я научился чувствовать тонкую грань, отличающую храбрость от глупости. Негативные ситуации не могли повлиять на меня, я всегда брался за дело, мысля позитивно. Все это превращало меня в хорошо работающий высотный механизм.

Разумеется, многие альпинисты технически работают на склоне лучше меня, и наверняка в сравнении я окажусь далеко не на первом месте. Но далеко не все они в состоянии хорошо планировать и не обладают столь развитым воображением. Я научился не терять уверенность в себе на высоте более восьми километров и получил таким образом возможность восходить на любую гору мира в каких угодно условиях.

Вскоре я стал кавалером ордена Британской империи – королева наградила меня за выдающиеся достижения в высотном альпинизме, в том числе за спасение Симы, за экспедицию гуркхов и за три мировых рекорда на Эвересте, Макалу и Лхоцзе. Однако эти достижения оценили далеко не все – некоторые альпинисты экстра-класса не преминули указать, что я пользуюсь искусственным кислородом. Но черт возьми, мои амбиции на горе зависят от темпа. Я шел впереди, прокладывал свой путь и делал это в своем стиле – стиле Нимса.

Делать все быстрее, чем кто-либо, – далеко не самое главное. Во-первых, мой стиль требует хорошего планирования и руководства. Во-вторых, в горах я должен быть самодостаточным. Получив несколько тяжелых уроков, я почувствовал и понял свои сильные и слабые стороны и старался впоследствии делать все так, чтобы максимально избежать трудностей.

Мне доводилось спасать людей на большой высоте, но мысль, что кому-то когда-то придется пожертвовать чем-либо, чтобы спасти меня, вызывала отвращение. Я бы предпочел умереть в такой ситуации.

Насколько знаю, не существует установленных правил – как совершать восхождения в «зоне смерти». Каждый находит для себя приемлемое решение, и я не жаловался, когда некоторые критики пользовались на горе провешенными мною перилами или шли по моим следам. Но их снобизм раздражал, и я стал работать над тем, чтобы превратить его во вдохновение, то есть использовать как топливо. О моих восхождениях теперь заговорили, и стоило поднять ставки. Три высочайшие горы за пять дней пройти получилось, а что, если попробовать сделать пять вершин за небольшой отрезок времени? Например, Эверест, К2, Канченджанга, Лхоцзе и Макалу за восемьдесят дней? Идея не давала покоя несколько недель, пока наконец я не взялся за дело.

С самого начала было очевидно, что трудностей не избежать. На шанс получить длительный отпуск для такого предприятия вряд ли стоило надеяться, но я попытался. И, подав запрос, аргументировал его как следует. Я напомнил старшему офицеру о своих успехах как на службе, так и вне ее, сделав упор на успешной гуркхской экспедиции на Эверест. А как насчет того факта, что этими рекордами я упрочил славу Специальной лодочной службы? Однако командир отнесся к идее скептически, и отрицательный ответ не заставил себя ждать.

– Ты решил пойти на К2, Нимс. Каждый четвертый восходитель гибнет на этой горе. Что еще? Канченджанга. На ней погибает каждый седьмой, – говорил мне командир. – Это непростая затея, ты же не просто взойдешь на гору и спустишься, придется бегом забираться на один пик за другим, и таких больше десятка. Такое вообще возможно?

Я решил апеллировать к его любви к приключениям.

– Служа в гуркхском полку, я мечтал попасть в спецназ, – сказал я. – Не из-за денег и не чтобы сделать себе имя, но потому, что хотел работать с самыми лучшими. Я обработал маршрут до вершины Эвереста для команды G200, когда все остальные отказались это делать и сдались. И я всегда нес знамя Лодочной службы высоко поднятым. Теперь я хочу попробовать это.

Но он покачал головой. Он объяснил, что нет возможности предоставить столь длительный отпуск. Кроме того, вся затея слишком рискованна. Если кто-то узнает, что на К2, которая находится на границе Пакистана и Китая, поднялся британский спецназовец, это может спровоцировать террористическую атаку.

– Это просто невозможно, Нимс, – сказал командир.

Я был разочарован, но не собирался отказываться от мечты. Месяц тянулся за месяцем, и надежды на проведение экспедиции то таяли, то возрождались вновь. В какие-то дни казалось, что командование склоняется к тому, чтобы пойти навстречу, а порой я словно упирался в глухую стену. И так это длилось, пока не стало понятно, что придется взять все в свои руки. «Что ж, если по-моему не получается, уволюсь со службы», – подумал я.

И приняв решение, я сразу почувствовал себя свободным. Завязав с военной службой в тридцать пять лет, я получил возможность и мыслить масштабнее, и отдавать все время и силы задачам, которые ставил перед собой. Так зачем зацикливаться на пяти восьмитысячниках за восемьдесят дней, а не подумать о восхождении на все четырнадцать вершин в «Зоне смерти» в кратчайшие сроки? Но сколько проблем возникнет на пути. Политика или деньги. Или лавина, или трещина, если уж совсем не повезет.

Бесстрашие у гуркхов в крови, поэтому, несмотря на большую вероятность быть сметенным лавиной со склона Аннапурны, как это уже не раз происходило с другими альпинистами, я не собирался сильно переживать по этому поводу. С опасностями в «зоне смерти», подстерегающими человека, который решил взойти на все четырнадцать восьмитысячников, можно справиться. Я знал, как восходить в плохую погоду и в глубоком снегу, и мог действовать эффективно и бесстрашно. В конце концов, лучше умереть, чем прослыть трусом.

Кроме того, идея уйти из жизни в тридцать-сорок лет не так уж плоха. Продержаться до восьмидесяти с чем-то, когда уже не в состоянии следить за собой и обслуживать себя, – в этом мало привлекательного. Я хотел бы покинуть этот мир в расцвете сил, прожив жизнь на полную катушку. Однако у моего проекта имелись и другие аспекты, над которыми требовалось поломать голову, в частности финансовый и политический. Пришлось заняться бумажной работой – запрашивать разрешения на восхождения, особенно это касалось китайских и тибетских властей, которые закрыли для альпинистских экспедиций Шишабангму на весь 2019 год. Что касается денег, чтобы взойти на все четырнадцать восьмитысячников, нужно 750 тысяч фунтов стерлингов или даже больше, так что надо было искать спонсоров и параллельно изучать другие возможности привлечения средств. Но по крайней мере на начальном этапе задача казалась настолько интересной, что ради нее можно задуматься об уходе из армии. Если я поверю в то, что подняться на все высочайшие вершины мира в кратчайшие сроки возможно, значит, это будет возможно.

Я знал это, исходя из боевого опыта и службы в спецназе. Служба в гуркхском полку означала постоянный выход из зоны комфорта, и не раз приходилось испытывать сильную боль. В конце концов стало понятно, что психические силы гораздо важнее физических. А тренировки в британском спецназе научили выходить за пределы любых психологических ограничений, которые я для себя устанавливал. Объем планирования серии высотных восхождений был пугающе огромным, но благодаря уже сделанным восхождениям у меня появились связи в альпинистском сообществе. И теперь пришло время задействовать и свои навыки, и все остальные возможности.

Однажды я сел за компьютер, желая понять, сколько времени может занять такой проект. Быстрый поиск показал, что на тот момент лишь около сорока человек взошли на все четырнадцать восьмитысячников. Рекорд скорости принадлежал корейцу Ким Чан Хо, который установил его в 2013 году. Ему потребовалось семь лет, десять месяцев и шесть дней. Не сильно отставал поляк Ежи Кукучка, затративший на эти восхождения семь лет, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. Свой рекорд Кукучка установил в 1987 году, но был лишь вторым. А первым на всех восьмитысячниках побывал Райнхольд Месснер, взошедший на свой четырнадцатый пик в 1986 году.

Эта сфера деятельности была достаточно узкой, но впечатляющей. Средние временные рамки для 14х8000 составляли несколько лет. Судя по тому, что на три восьмитысячника я затратил пять дней, подняться на все точно получится быстрее всех предшественников. Вопрос только в том, сколько времени на это потребуется.

Я попробовал прикинуть. Денег пока нет. Чтобы их собрать, придется потратить время, но если начать с непальских восьмитысячников, будет проще – дома и стены помогают, и нужных контактов предостаточно. В Непале это Аннапурна, Дхаулагири, Канченджанга, Эверест, Лхоцзе, Макалу и Манаслу…

В Пакистане все будет иначе. И перемещение между базовыми лагерями займет больше времени, и погода более непредсказуема. Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик…

А что касается Тибета, здесь много времени наверняка отнимет подготовка необходимых документов и получение разрешений. Чо-Ойю и Шишабангма…

Основная цель – значительно уменьшить время мирового рекорда – эти самые семь лет – была амбициозной, но идея захватывала все больше. В целом же хотелось взойти на эти пики в стиле Нимса – как можно быстрее и вне зависимости от погоды. Было и еще кое-что, помимо желания выйти за физические и психические ограничения. Моя родина – Непал переживает нелегкие времена из-за изменения климата. Обратить внимание общественности на наводнения, на таяние ледников и тому подобные вещи – тоже важная составляющая, поскольку природные катаклизмы влияют на и так непростую жизнь людей в горных районах. Но больше всего хотелось нарушить установленные правила. Если удастся показать, на что способен человек, возможно, это вдохновит других мыслить шире, масштабнее и делать то, что раньше считалось невозможным. Ну, и кроме того, хотелось оставить свой след в истории. Я назвал свой проект Project Possible и начал разрабатывать план, не обращая внимания на тех, кто сомневался.

Одной из наиболее серьезных проблем при уходе с военной службы стала, как ни странно, психологическая стабильность. Это может показаться смешным, поскольку приходилось рисковать жизнью, отправляясь на патрулирование или участвуя в спецоперациях, но тем не менее шестнадцать лет спецназ был для меня всем. Армия говорила, что делать и когда, обеспечивала развитие и занятость и давала крышу над головой. Да, это очень опасная работа, большой стресс, но были в такой жизни свои приятные моменты, даже в самое тяжелое время – на войне – я знал, что служу Ее Величеству, выполнял поставленные цели и был сосредоточен на работе. Порою, после того как решение об уходе уже было принято, я начинал сомневаться, достаточно ли я потрудился на благо короны и королевы.

Еще одним вопросом являлась пенсия. Это большие деньги, на которые можно безбедно жить в отставке, но чтобы получить право на пенсию, пришлось бы прослужить еще несколько лет. Уход означал неопределенность в будущем, как психологическую, так и финансовую. Однако обдумав и взвесив все за и против, я зашел на сайт Министерства обороны и подал рапорт об отставке. Рассмотрение заявки и решение всех вопросов занимает год, в течение которого заявитель вправе отозвать рапорт и остаться на службе. За это время некоторые сослуживцы пытались переубедить меня. Командование со своей стороны тоже предприняло ряд шагов, повысив меня в должности и назначив военным инструктором по ведению боевых действий в зимних условиях. Теперь как специалист-эксперт я обучал спецназовцев альпинизму, выживанию в суровых условиях высокогорья, перемещению на лыжах по сложному рельефу. Это была большая ответственность и почетная должность. Это означало, что меня считали лучшим альпинистом в подразделении. Затем командование призвало меня задуматься как следует о том, что уход из армии означает потерю финансовых гарантий, а о такой подушке безопасности на гражданке большинство не может и мечтать. Но я не был большинством, и мой взгляд на обычную жизнь тоже отличался от общепринятого. Я вырос в бедной непальской семье, и если придется всю оставшуюся жизнь прожить в палатке, это не проблема.

Самым большим сюрпризом стало то, что о моем решении сообщили руководству Особой воздушной службы, и меня пригласили на встречу.

– Поздравляю тебя, Нимс, с успешной экспедицией гуркхов на Эверест и с орденом Британской империи, – сказал представитель командования Службы, просматривая мою характеристику. – Мы хорошо осведомлены о твоей эффективной работе в горах. Если решишь служить в САС, мы позаботимся о том, чтобы предоставить наилучшие условия для самореализации. Это хорошая возможность и для тебя, и для твоей семьи.

И он сделал весьма заманчивое предложение – посещение специальных годичных альпинистских курсов, дающих возможность сосредоточиться только на работе на больших высотах. Мало того, САС брала на себя все расходы и предоставляла любое необходимое снаряжение и средства на поездки.

О таком можно было только мечтать! Но я прекрасно понимал, что переход из одного элитного воинского формирования в другое на таких условиях – нечто сродни уходу футболиста в команду соперника. Я не мог так поступить со своими парнями из Особой лодочной службы.

– Я очень ценю ваше предложение, – сказал я после раздумья. – Очень приятно, что вы обратили внимание на мои способности… Но я пришел в спецназ не за должностью и не за деньгами. И я не могу предать своих сослуживцев.

Ответ был кратким и резким:

– Преданность своему подразделению достойна похвалы, – сказал командующий САС. – Но ты, черт возьми, сумасшедший!

Я пожал плечами, поблагодарил за встречу и откланялся. И всю дорогу домой терзался сомнениями. Если бы я принял предложение, то стал бы первым спецназовцем, служившим и в САС, и в Лодочной службе, – это действительно круто. Несколько дней я продолжал раздумывать, и жена даже стала подыскивать жилье и работу в Херефорде [18]. Но все же по размышлении решил придерживаться первоначального плана – подниматься на большие горы.

И родные, и друзья не одобряли мой выбор. Для них это было весьма странным завершением многообещающей карьеры. Братья даже стали обвинять меня в неблагодарности, утверждая, что если бы не деньги, которые они присылали для оплаты школы в Читване, я бы не смог выучить английский. А без языка не попал бы в британскую армию. Все это действительно было так – я обязан братьям своей карьерой. В частности, позвонил Камаль, который никак не мог понять, что я собираюсь делать дальше.

– Брат, все мечтают о том, чтобы попасть в спецназ, – начал он, – а ты столько лет в системе и вдруг решил повернуться к ней спиной. Ты служил и воевал десять лет, а теперь тебе дали отличную должность – тренировать других. В перспективе огромная пенсия, при этом ты физически здоров – не потерял в боях ни пальцев, ни глаз… И под конец тебе сделали такое предложение, а ты бросаешь службу. Какого хрена?

– Камаль, это уже не про меня. Ты и наша семья тоже ни при чем. Мы обычные люди, как и большинство других. У меня больше не будет возможности работать в спецназе так же хорошо – я не становлюсь моложе. Но если изменить все сейчас, то есть возможность показать, что можно делать на больших высотах, и это того стоит.

После этой беседы мы не разговаривали с Камалем два месяца. У меня имелись серьезные обязательства перед семьей. В некоторых непальских семьях принято, что младший сын заботится о родителях, когда они становятся старыми и более не в состоянии обеспечивать себя. Так было в случае моих папы и мамы – они действительно нуждались в деньгах, и раньше Камаль и Ганга поддерживали их, насколько могли, но теперь у них появились свои семьи, о которых тоже надлежало заботиться. Попав на британскую службу, я ежемесячно отправлял родителям часть жалованья, но не так давно мама серьезно заболела. У нее были проблемы с сердцем, и в какой-то момент она угодила в больницу, где ей поставили стент. Затем началась почечная недостаточность, и маме все чаще пришлось обращаться к врачам, пока наконец ее не определили на постоянное пребывание в клинике в Катманду. (В Читване больницы такого уровня нет.) Отец частично парализован, поэтому он не мог постоянно ездить в столицу и ухаживать за мамой, и моей целью стало сделать так, чтобы они жили вместе, в одном доме. А с горным проектом все это пришлось ненадолго отложить.

Когда я сообщил им о своем решении, родители поначалу расстроились. Раньше мы жили недалеко от Дхаулагири, и через деревню часто проходили альпинистские экспедиции на пути в базовый лагерь и обратно. Иногда бывало так, что возвращалось меньше людей, чем шло к горе. Однажды мама увидела двух плачущих альпинистов. Они объяснили ей, что несколько их друзей погибли на горе. Также мама слышала о трагедиях на Эвересте, когда в 2014 и 2015 годах погибло много людей. Поэтому моя идея с восхождениями привела ее в ужас. Ее передергивало всякий раз, как я показывал видео из экспедиций на смартфоне. Ей было очень неприятно смотреть, как ее сын преодолевает трещины на леднике Кхумбу, и она пыталась понять, что я такое задумал.

– Ты знаешь, что существует четырнадцать самых больших гор, верно? – спросил я.

– Некоторые из них, – кивнула она, и перечислила: – Эверест, Дхаулагири… ах да, Аннапурна. Но какое отношение это все имеет к тебе?

Она заволновалась, не сошел ли ее сын с ума.

– Нирмал, это потому, что мы с отцом уже сильно больны и тебе трудно заботиться о нас? Ты делаешь это все, чтобы убить себя?

– Нет, мам, лишь потому, что это здорово, – ответил я. – Я хочу сделать это, хочу показать всему миру, на что способен и что мы все можем сделать нечто выдающееся, если приложим усилия. И я вернусь другим, гораздо более сильным.

Она улыбнулась:

– Ты не послушаешь нас и все равно сделаешь по-своему, как бы тебя ни убеждали. Поступай, как решил, мы с тобой.

Семейные проблемы оказались не единственным эмоциональным препятствием. Друзья улыбались, когда я рассказывал об идее восхождений, а коллеги-спецназовцы вообще поднимали на смех. В этом не было ничего странного, поскольку цель казалась недостижимой. Но это лишь потому, что никто раньше такого не делал. Пробежать милю меньше чем за четыре минуты или полететь в космос – это тоже когда-то казалось нереальным. В начале XX века мысль о том, что человек ступит на Луну, можно было вычитать разве что в фантастическом романе Жюля Верна. Но если бы кто-то вдруг заявил летчику-испытателю Нилу Армстронгу, что его мечта несбыточна, стал бы он прислушиваться?

Ни за что.

Конечно, был шанс проиграть, так же как у астронавтов – возможность погибнуть при высадке на Луну. Даже, можно сказать, вероятность такого исхода довольно высока. А если сядешь в лужу, все сразу начнут смеяться и говорить: «Вот, я же предупреждал…» Но по крайней мере, я не умру, мучаясь вопросом, а что было бы, если бы?..

Если же все получится, то что потом?

С момента, как Министерство обороны приняло к рассмотрению заявление на увольнение, я начал работать над двумя планами. Первый – разработка этапов проекта. Я собрал команду непальских альпинистов, которые смогут поддержать меня на восхождениях на все четырнадцать пиков. Затем, просмотрев статистику – прогнозы погоды за последние пять лет, я прикинул, на какие горы подниматься и когда. После оценки топографии было решено разбить проект на три этапа. Первый должен был пройти в Непале в апреле – мае, это восхождения на Аннапурну, Дхаулагири, Канченджангу, Эверест, Лхоцзе и Макалу. Второй этап, в июле, включал в себя восхождения на пакистанские восьмитысячники – Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик. В третий этап – осенний – планировалось пройти три горы: сначала Манаслу в Непале, затем со стороны Тибета Чо-Ойю, после чего Шишабангма, которая целиком находится на Тибетском нагорье. На всех трех этапах требовалась определенная бумажная работа, чтобы получить разрешения на восхождения; наибольшую сложность представлял Тибет, потому что китайцы закрыли Шишабангму для восхождений на весь 2019 год. Но об этой горе я решил подумать, когда придет время.

Физическая подготовка не представляла проблемы – это обыденная часть моей военной жизни, но вот организационные вопросы никак не были связаны с карьерой в спецназе: сбор средств оказался тяжелой задачей в первую очередь потому, что высотный альпинизм – дорогое удовольствие. Стоимость одного только восхождения на Эверест в 2019 году колебалась в пределах от сорока тысяч до ста пятидесяти тысяч долларов, и когда я прикинул примерную сумму для всего проекта, стало понятно, что такие деньги не получишь без посторонней помощи.

Для финансирования подобных проектов нужна спонсорская поддержка в обмен на рекламу брендов на каждом восхождении. Часть денег я планировал выручить от работы гидом, решив, что поведу опытных альпинистов на одну гору в рамках каждого этапа. Я выбрал для этого Аннапурну, Нанга-Парбат и Манаслу [19].

Работать пришлось безостановочно, семь дней в неделю. Пока я планировал четырнадцать экспедиций, мой друг занимался поиском денег. В выходные, когда я был не на службе, все свободное время занимали встречи, планирование и разъезды. Психологически было ничуть не легче, чем на отборочных состязаниях в британский спецназ.

Но так же, как и ранними утрами на Брекон-Биконс, я старался думать в позитивном ключе.

Я сделал сбор денег своим идолом, религией, так же как делал это, когда намеревался попасть в гуркхи или взойти на Эверест. Замысел надо было воплотить в жизнь, и я отдался работе целиком, без остатка.

Итак, чтобы собрать деньги, я и мой деловой партнер, имя которого оставлю в тайне, стали связываться с потенциальными спонсорами. Я знал: чтобы сделать Project Possible привлекательным, нужно было заявить о себе – сказать что-то, что попадет в заголовки СМИ и заставит людей говорить о проекте.

Побив несколько мировых рекордов, я решил, что стоит заявить о желании улучшить результат. Во главе угла, конечно же, стояла скорость, с которой я собирался пройти все восьмитысячники. Кроме того, я считал возможным подняться еще быстрее на Эверест, Лхоцзе и Макалу (и сделать самый быстрый дубль Эверест – Лхоцзе). Также я заявил, что намерен поставить рекорд скорости подъема как на пакистанские восьмитысячники, так и на пять высочайших гор – Эверест, К2, Канченджангу, Лхоцзе и Макалу.

Однако все это, похоже, не привлекало внимания, на которое я рассчитывал, возможно, люди думали, что это шутка. После нескольких месяцев постоянных встреч и бесконечных телефонных разговоров меня ждал удар.

– Нимс, мы почти ничего не собрали, – грустно сказал мой друг, – все это не выглядит многообещающе.

Действительно, на банковском счету почти ничего не было. Казалось, все не задалось с самого начала. Это была проблема. Я тут же решил сменить тактику и сам занялся сбором средств, из-за чего распорядок дня стал еще более напряженным. Я вставал в четыре утра, несколько часов работал с социальными сетями, затем мчался, чтобы успеть на поезд до Лондона, который отправлялся в семь. Обычно удавалось провести четыре-пять встреч в день, на которых в ответ на мои вопросы либо давались неопределенные обещания, либо следовал недвусмысленный отказ. Редко когда удавалось вернуться домой до полуночи, и тогда я снова включал компьютер, чтобы разослать очередную серию писем, после чего следовал очередной сеанс работы в Instagram или Facebook.

Тогда я плохо ориентировался в интернете. Простое написание сообщений, касающихся Project Possible, с добавлением нужных ссылок и хештегов занимало добрую пару часов. Это занятие казалось скучным и утомительным, и порою я выражал разочарование онлайн:

Следующую пару месяцев денег почти не прибавилось. Близился конец года, время шло, и мне казалось, что убедить потенциальных спонсоров нереально – очередная встреча чаще всего заканчивалась словами «спасибо, но нет». Большинство считало, что проект лежит за пределами человеческих возможностей, кто-то даже смеялся над этими планами. Я оказался в трудном положении.

После ухода с военной службы мой доход резко упал, однако, несмотря на то что пришлось затянуть пояса, Сучи продолжала поддерживать меня. Она никогда не пыталась давить на меня, хотя в то время все мои усилия были нацелены на реализацию проекта, что не выглядело многообещающе в финансовом отношении, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Я был благодарен ей за то, что дома был крепкий тыл.

Работа истощала, было очень трудно оторваться от нескончаемых дел. Психически я чувствовал себя вымотанным, но вместо того чтобы обсуждать проблемы с женой, я старался делать вид, что все идет как следует. Меньше всего я хотел, чтобы Сучи переживала по поводу моих неудач, поэтому вставал глубокой ночью, пока она спала, и садился за компьютер писать очередное письмо.

Сбавить темп работы уже не представлялось возможным, потому что очень хотелось воплотить свою мечту. Мысли о том, чтобы бросить это все, не возникало. Подобный настрой сразу бы подсознательно почувствовали потенциальные спонсоры.

Чтобы заставить поверить других в свое начинание, нужно не колебаться самому. Но порою это давалось чертовски тяжело.

Все попытки собрать деньги на проект были безрезультатными, приближался момент, когда стоило определиться: либо все бросить, либо что-то получится. Вскоре появилась надежда. Через одного из друзей в Особой лодочной службе я познакомился с человеком, который проявил интерес к проекту и согласился стать бизнес-партнером. Он понял мою увлеченность и пообещал выделить сразу 20 тысяч фунтов. Чуть позже я выступил на корпоративном вечере и заработал еще 10 тысяч. Это, конечно, была капля в море по сравнению с требуемой суммой в 750 тысяч, но все же уже что-то.

В это же время Elite Himalayan Adventures пригласила нескольких частных клиентов присоединиться ко мне на восхождении на Аннапурну в рамках Project Possible, затем я воспользовался сервисом GoFundMe [20], работая над увеличением количества подписчиков и пожертвований за счет каждодневной работы в Instagram. Свою лепту вносило и сарафанное радио. И однажды еще один мой знакомый по службе, Энт Миддлтон, с которым мы служили в одном отряде и который очень любил гуркхов, перечислил мне 25 тысяч фунтов.

Но все равно этого было мало. Чтобы собрать нужную сумму на первый этап, пришлось пойти на радикальную жертву – вторично заложить свой дом. Это был единственный выход, так как все свои сбережения я уже потратил на проект. Мои друзья, вышедшие на пенсию, купили кто два, а кто и три дома и не испытывали финансовых проблем, я же все деньги вложил в альпинизм. Предполагалось, что расходы окупятся в долгосрочной перспективе, пока же проект обходился все дороже.

Повторный залог – вещь, конечно, очень рискованная, но я знал, что, если все удастся, выгода перекроет любые ссуды, которые придется взять. Во-первых, я рассчитывал на высокие гонорары от работы горным гидом, также не исключалась возможность выступлений на корпоративах, как это делали некоторые мои коллеги-спецназовцы, получавшие неплохие деньги. Однако в случае провала последствия будут очень серьезными. Если не удастся взойти на все четырнадцать восьмитысячников в установленный срок, меня сочтут треплом, и тогда сделать карьеру будет куда сложнее.

В этом случае, как я уже раньше в шутку говорил друзьям, действительно придется провести оставшуюся жизнь в палатке, чего, конечно, не хотелось. В какой-то момент я вдруг осознал, что если не вернусь с какой-нибудь горы, долговое бремя ляжет на мою жену и семью. Чтобы сделать следующий рискованный шаг, я должен был заручиться согласием Сучи. Я твердо знал, что она мой надежный тыл. Она прекрасно понимала, сколь большую жертву я принес, чтобы защитить свою страну на самом высоком уровне. Она также знала, что я рассматривал горный проект как боевую задачу, а мой военный опыт доказывал, что я достаточно физически подготовлен, чтобы выполнить эту работу. Отложить все это на год или на несколько лет значило серьезно снизить шансы на выживание и на успех. Психологически я также был очень хорошо подготовлен, благодаря все той же военной службе. В гуркхском полку и в спецназе доводилось видеть ужасные вещи, быть свидетелем жестокости и насилия, то есть всего того, что желательно бы никогда не видеть. Однако я оказался психологически устойчивым, и по большей части эти потрясения на мне не сказались.

Здесь, полагаю, помогло то, что со службы я уволился по собственному желанию и имел цель, достичь которой стремился всеми силами. Многие спецназовцы выходили на пенсию потому, что получали травмы или не могли более заниматься работой, требующей высокой концентрации. У некоторых ребят возникали психологические проблемы. Для них поиск новых целей, вдохновения и радости в мирной жизни оказывался таким же тяжелым испытанием, как война. Мне повезло. Я бросил спецназ ради новой страсти, и эта работа поглощала все время – приходилось пахать каждый день. И позднее я смог как следует сдружиться с ребятами, которых выбирал для участия в проекте.

Я также осознал целительную силу природы. Восхождения дают радость, наверху нет места расовым, религиозным или гендерным предрассудкам, потому что горы беспристрастны. Здесь никто никого не судит.

Когда друзья рассказывали о своих психологических проблемах, я брал их с собой на восхождения. Горы – одна из наилучших известных мне терапий в таких случаях. Жизнь кажется куда проще, когда связан с природой веревкой и кошками. Так что я задвинул подальше свою гордость и сказал Сучи:

– Я отдал все для этой мечты. Если бы не этот проект, я бы не остался самим собой. Если все сложится плохо и я не поднимусь на все четырнадцать пиков, мы сможем сводить концы с концами с помощью альпинистской компании. Мы в состоянии преодолеть что угодно. И верю, что даже если потеряем все, что имеем сейчас, и придется начать сначала, мы справимся.

После всего, что Сучи пришлось пережить, когда, например, я несколько лет рисковал жизнью на службе, а потом бросил работу, отказавшись от большой пенсии ради идеи, с моей стороны это был смелый вопрос. Но других вариантов я не видел, взять кредит под дом оставалось единственной возможностью продвинуться дальше. Жена грозно посмотрела на меня:

– Хорошо, Нимс, – сказала она. – Хорошо, если ты не ошибаешься.

Было здорово почувствовать, что она по-прежнему верит в меня и в мое начинание. Сучи сказала, что не сомневается в успехе, но переживает по поводу финансовой нагрузки. Я знал, что у нее есть внутренняя сила, которой недостает многим, и я благодарен ей за это. Она была готова рискнуть всем ради исполнения моей мечты.

Может показаться странным, но для меня пожертвовать всем не являлось такой уж большой проблемой. На военной службе часто приходилось работать на пределе психических возможностей, и с этим удавалось эффективно справляться, а мысль о возможной потере дома – просто еще одна проблема такого же рода. Я был уверен, что, если случится худшее, я буду в состоянии заработать на жизнь. Для Сучи, разумеется, эта ситуация выглядела совсем иначе, и все равно она была готова пойти на риск.

После нашего разговора я испытал огромное облегчение.

Во время эпопеи по сбору средств были моменты, когда я едва не сдался. В феврале, всего месяц спустя после начала Project Possible и после очередной безумной недели бесплодных поездок, встреч и телефонных звонков, я ехал домой. В голове гудело от счетов, контрактов и цифр. Я получил кредит под дом – 65 тысяч фунтов – и оставил достаточно денег, чтобы платить по счетам в течение всего 2019 года, пока я буду в горах. Остальные деньги я вкладывал в проект, и постепенно намечался прогресс: я бронировал рейсы, оплачивал разрешения на восхождения, закупал и собирал необходимое снаряжение и продукты.

Но все же это был колоссальный стресс. Я измучился от отсутствия поддержки за пределами самого близкого окружения. Почему никто не поддерживает меня? Между тем груз непальских традиций давил на плечи, как грузовик с кирпичами. Что случится с родителями, если я не добьюсь успеха? В момент, когда я увидел, как включились стоп-сигналы ехавшей впереди машины, мне стало совсем плохо, и глаза наполнились слезами.

Черт возьми, Нимс, зачем вытворять с собой такое? Зачем втягивать в это семью?

Я остановился на первой же стоянке по пути, чтобы привести мысли в порядок.

Пункт первый. Я делаю Project Possible не только для себя, и это один из основных аргументов. Да, нагрузка лежит целиком на мне, и победа тоже будет моей. Но я хотел показать, что можно достичь невозможного, если задействовать свои возможности по максимуму. Это большое дело. Не менее важным было желание восстановить престиж непальских альпинистов как одних из лучших в мире, что они уже не раз доказывали на протяжении ХХ века. Следующий аргумент – привлечение внимания к проблеме изменения климата. Ну и наконец, я, черт побери, спецназовец. И хотелось показать, на что способны сотрудники Особой лодочной службы не только в бою, но и в мирной жизни.

Пункт второй. Я никогда не планировал сделать Project Possible только ради себя.

Я вытер слезы.

Так давай сделаем так, чтобы все получилось.

Военный опыт научил, что любое препятствие, любой враг – это проблема, которую нужно выявить и решить. И сейчас требовалось адаптироваться к новым условиям и выжить, как я делал это на отборочных соревнованиях, или в бою, или на восхождении на высочайшую вершину мира.

Успокоившись и придя в себя, следующие несколько недель я пахал, получая отказ за отказом и пытаясь убедить людей, которые не могли понять цели проекта.

«Почему мы должны вкладываться в план, который обречен на неудачу?» Кто-то переживал, что, дав деньги, подтолкнет меня к гибели. «Если мы профинансируем проект и Нимс погибнет, будем ли мы отчасти виноваты в его смерти?» Все это, с одной стороны, выбивало из колеи, но с другой, придало мне больше решимости.

Я докажу, что они все ошибаются, докажу, когда смогу начать действовать, а не с помощью презентаций. К счастью, не все оказались негативно настроены. В какой-то момент я узнал, что непальская община Великобритании и несколько вышедших на пенсию гуркхов организовали сбор средств для проекта. Многие люди жертвовали совсем небольшие суммы – пять, десять, двадцать фунтов, и все равно огромное им спасибо за это. К началу первого восхождения удалось собрать 115 тысяч фунтов из различных источников. Денег едва хватало на первый этап, но я рассчитывал на то, что с каждым последующим восхождением интерес к проекту будет расти. По мере реализации Project Possible СМИ, спонсоры, альпинистское сообщество будут пристальнее следить за событиями, и это убедит скептиков в том, что в проект стоит вложиться.

Рассчитывая на себя и на удачу, я готовился к самой серьезной и большой спецоперации в жизни.

Имелось много причин не начинать проект с восхождения на Аннапурну. Для альпинистов с небольшим стажем взойти на один из самых опасных восьмитысячников не самая хорошая идея. К началу 2019 года на этой горе, десятой по высоте, погибли около шестидесяти альпинистов. Это самый большой показатель смертности в высотном альпинизме в соотношении к количеству тех, кто пытался взойти, – 38 %. Такая статистика связана с «непостоянством» Аннапурны, ее можно назвать зоной боевых действий, которая чревата лавинами, несущими снег и камни, и обрушением ледовых стен на того, кому «посчастливилось» оказаться в неправильное время в неправильном месте. Кроме того, на горе полно скрытых трещин, в которые проваливаются неудачливые альпинисты.

Погода в районе восьмитысячника очень переменчива, в считаные часы может начаться буря. В одну из таких бурь в 2014 году в окрестностях Аннапурны и на ее склонах погибло более сорока человек, в том числе двадцать один турист. Давно известно, что, когда на Аннапурну приходит буря, ее и без того труднодоступная вершина становится недосягаемой.

Можно было начать проект с подъема на менее опасную гору, но Аннапурна дала возможность оценить, насколько хорошая подобралась экспедиционная команда.

Опытному альпинисту для подъема на любой восьмитысячник нужны помощники. На всех четырнадцати приходится провешивать много веревочных перил, и мне нужно было определенное количество человек на каждой горе. Например, если наша экспедиция поднимается только одна, требуется несколько человек, чтобы провесить перила до самой вершины. Однако на горах, на которые я уже поднимался и где веревки уже провешены, например на Эвересте, требовался только один напарник.

Поэтому крайне важно было понять, насколько эффективно работает команда, и выяснить это быстро. Каждый член моей команды, которую я собрал в 2018 году, являлся грамотным гидом с опытом восхождения на несколько восьмитысячников. Но последовательный и быстрый подъем на все четырнадцать – это совсем другое дело. Истинный характер человека проявляется в критических ситуациях, например в бою. Новоиспеченный гуркх или морпех может блестяще пройти все тренировки, но реальную боеготовность его можно оценить, только когда полетят настоящие пули и начнут падать настоящие бомбы.

Применительно к альпинизму Аннапурна стала проверкой боем. Мы провешивали перила, пришлось тяжело работать, и на каждом этапе существовала угроза смерти – это был отличный испытательный полигон для всех нас. Для команды, прокладывающей путь к вершине, восхождение не может быть простым. На человеке, возглавляющем такую команду, лежит колоссальная ответственность.

Я должен был знать, на кого из своих людей можно положиться, знать, что они не потеряют голову в критической ситуации. Также хотелось выяснить, существуют ли слабые места у команды. Некоторые гиды, начавшие работать со мной, либо уже являлись моими друзьями, либо мне доводилось с ними работать в горах. Это, в частности, Мингма Дэвид, Лакпа Денди Шерпа и Халунг Дордже Шерпа.

Мингма приходился племянником Дордже Кхатри, я познакомился с ним в Катманду в 2014 году, вскоре после трагедии на ледопаде Кхумбу. Друзья рассказывали, что это сильный альпинист, который уже не раз побывал на Эвересте, Лхоцзе, Макалу и К2. Мингма – худощавый мужчина, весящий около 54 килограммов, казалось, состоял из сплошных мышц. Встретившись с ним несколько раз в экспедициях, я всякий раз поражался его работе – он производил впечатление одного из лучших гидов. Кроме того, у всех на слуху были истории, как он спасал людей на Дхаулагири, Макалу и Эвересте.

После моего первого успешного восхождения на Эверест в 2016 году я знал, что Мингма хочет работать со мной. Я тогда шел к вершине с Пасангом, а Мингма работал на Everest Air, с членами которой я познакомился в Лукле. Мингма видел, как мы поднимались по склону, пробиваясь к лагерю IV. В тот день на Эвересте бушевала буря, и когда мы с Пасангом выкопали яму в снегу, чтобы переждать непогоду, я увидел, что Мингма с еще одним шерпом ставят палатку неподалеку. Мингма тоже заметил нас и позвал внутрь.

– Нимсдай, что ты делаешь здесь? – спросил Мингма. – Мы слышали, что у тебя начался отек легких.

В непальском языке слово «дай», добавляемое к имени, можно перевести как «брат».

– Да, было не очень хорошо, но потом я взял себя в руки, – ответил я, смеясь, – понадобилось немного времени, чтобы прийти в себя. Сейчас иду наверх.

Я взглянул на лица сидящих рядом. Мингма, похоже, думал: «Либо этот парень отчаянный храбрец, либо же ему просто жить надоело». Потом он сказал:

– Знаешь, Нимс, наша работа – помочь альпинисту взойти на вершину. Мы в состоянии идти за кем угодно на какой угодно горе. Твой шерп недостаточно опытен, – продолжил он, указав на Пасанга, – так что…

– Что?

– Я пойду с тобой, Нимсдай, и помогу тебе.

Дилемма. Отек легких дал понять, что в одиночку на вершину взойти не удастся, то есть не получится достичь поставленной цели, поэтому я взял в помощники Пасанга. Но не менее важно было сделать так, чтобы не оказаться на горе проблемой для других. По-прежнему не давала покоя мысль, а вдруг с легкими снова начнутся проблемы? Если же кому-то придется меня спасать… Над предложением Мингмы стоило подумать. Я устроился в палатке поудобнее, размышляя, в ожидании, когда стихнет ветер и можно будет продолжить подъем. Мингма был широко известен как гид, это все равно что спецназовец из элитного подразделения, только в альпинизме. И он хочет пойти наверх со мной?

Его предложение, сам этот поступок поразили меня. Отказавшись в тот раз от помощи и поднявшись на Эверест вместе с Пасангом, я понял, что с Мингмой я бы хотел работать, он силен и бесстрашен. Кроме того, у него хорошие связи.

Мингма предложил принять в команду Гесмана Таманга – сильного, но не очень опытного альпиниста, по крайней мере, если говорить относительно восьмитысячников. Гесман тоже восходил на Эверест, Лхоцзе и Макалу, хотя не так много раз, как Мингма, кроме того, он прошел специальные курсы по спасению людей в лавинах и на больших высотах.

– Он хороший парень и очень выносливый, с прекрасной подготовкой, и на него можно положиться, – сказал Мингма о Гесмане.

Эта рекомендация значила много. Кроме того, и Мингма, и Гесман не только сильные восходители, они и мыслят позитивно, а в команде очень важен правильный настрой. Я искал тех, для кого альпинизм являлся страстью и кто восходил не из-за славы или денег (хотя им немало бы платили за работу). Более важным было то, чтобы эти люди гордились работой гидов-непальцев в больших горах.

Project Possible стал возможностью привлечь внимание к шерпам, чья героическая работа в альпинизме ценилась недостаточно высоко. Насколько я знал, именно шерпы были движущей силой многих успешных экспедиций на восьмитысячники, выполняя самую тяжелую работу. Кто обрабатывает маршрут на Эвересте? И кто поднимает на большие высоты тяжелое снаряжение и продукты, позволяя клиентам восходить налегке?

Также шерпы занимались другой, узкоспециализированной работой. На Эвересте, например, команда шерпов, называющаяся Ice Doctors, обрабатывает маршрут на ледопаде Кхумбу, перекидывая сотни лестниц через глубокие трещины и провешивая перила. Им довольно неплохо платят, однако это не идет ни в какое сравнение с общей стоимостью экспедиции. Без работы шерпов большинство экспедиций потерпят неудачу, а неопытные альпинисты могут погибнуть. Гиды-шерпы на протяжении многих лет помогают делать невозможное возможным, однако их работа редко когда отмечалась.

Такое отношение, такая горная политика чертовски раздражала меня.

Когда я начал подниматься на восьмитысячники, то всегда восхищался тем, как альпинисты экстра-класса восходили на вершины в «зоне смерти». Эти достижения широко освещались профильными сайтами и журналами. Однако имена парней, помогавших этим альпинистам, то есть настоящих героев, почти никогда не упоминались, а именно они поднимали тяжелые грузы, именно они провешивали веревочные перила, словом, выполняли куда больше работы, чем восходители. Такое несоответствие просто бесило. Да, конечно, работа шерпов оплачивается, но она невероятно опасна. В Project Possible хотелось осветить именно эту сторону – показать мастерство непальских альпинистов. Для этого требовались люди, разделяющие мое мировоззрение, не ведомые или последователи. Я хотел собрать команду мыслителей.

Однако, разумеется, должна существовать иерархия. С самого начала я дал понять, что моя работа заключается в руководстве – принимать решения в серьезных ситуациях, используя навыки, полученные в горах и на военной службе, в частности, когда работал инструктором по ведению боя на больших высотах. Отряд спецназа состоит из опытных бойцов, которые отлично работают вместе, однако каждый из них представляет автономную боевую единицу, если приходится действовать самостоятельно. Я хотел создать нечто подобное, то есть чтобы существовало руководство группой, при этом чтобы каждый член команды обладал достаточным опытом и мог позаботиться о себе в критической ситуации. Хотелось, чтобы команда таких опытных восходителей проложила путь на все четырнадцать высочайших вершин в самом глубоком снегу и при самой суровой погоде, чтобы нас считали элитой, спецназом высотного альпинизма. И тогда заслуженное уважение благотворно скажется на всей общине шерпов.

Можно сказать, что в какой-то степени на Аннапурне я руководил эквивалентом отряда британского спецназа. Члены Project Possible должны быть сильными, талантливыми и позитивно мыслящими людьми. Все ребята уже доказали, что обладают нужным потенциалом, однако на Аннапурне их ждали «отборочные состязания», включавшие наиболее сложные испытания.

Я также решил разбить команду на две группы. В основную вошли Мингма, Гесман, Гелджен Шерпа и Лакпа Денди Шерпа, во вспомогательную – Сонам Шерпа, Халунг Дордже, Рамеш Гурунг и брат Мингмы – Касанг Шерпа. Вспомогательная группа в случае необходимости могла оказать поддержку основной. Еще один участник команды, Дава Шерпа, перепроверял экспедиционные планы уже в процессе.

Я был доволен: команда подобралась отличная. Первоначально предполагалось, что Гелджен Шерпа поработает с нами только на Аннапурне, провешивая перила, но он влился в коллектив, и мы пригласили его поработать над проектом в целом. Мне он понравился – никогда не унывал и всегда улыбался. Казалось, ничто не могло помешать или расстроить его. И когда мы обустраивали базовый лагерь на Аннапурне и готовили восхождение на соседнюю Дхаулагири, у нас сложились прекрасные отношения. Команда много и тяжело работала, но даже если приходилось туго, никто не жаловался, что редко бывает в больших горах.

Когда приходилось по ходу вносить изменения в план восхождения, все говорили: «Да, давай так!» Мы пробовали делать много нового, и никто сразу не отказывался от нововведений, словно все ребята забыли, что такое слово «нет». Во многом так получилось благодаря хорошему командному духу, но не только. Некоторые члены команды знали о моих успехах на Эвересте, Макалу и Лхоцзе, то есть я заслужил их уважение. А они – мое. Именно такой настрой был необходим для выполнения первого этапа проекта.

В группе поддержки главным был назначен Сонам Шерпа. Он занимался логистикой каждого восхождения, работой с коммерческими клиентами, которым гиды помогали подниматься на вершину. Такими частично коммерческими экспедициями стали восхождения на Аннапурну, Нанга-Парбат и Манаслу. Находясь на склоне, Сонам также помогал обрабатывать маршрут, следил за экспедицией в целом, принимая наши радиозвонки и обеспечивая работу команды в базовом лагере и за его пределами.

Когда резко менялась погода, Сонам действовал как система раннего предупреждения. Если имела место нештатная ситуация, он организовывал любую необходимую помощь вплоть до вызова спасательного вертолета. Вместе с ним работал Лакпа Денди Шерпа, с которым мы обрабатывали маршрут в 2017 году в ходе экспедиции гуркхов на Эверест. Тогда в день штурма вершины мы подняли наверх 24 килограмма веревки. Лакпа, наверное, смог бы и гору сдвинуть, если бы потребовалось.

Обе группы состояли из опытных и сильных альпинистов, но основным было правильное руководство. Хотя все мы взошли на несколько восьмитысячников, на Гашербрумах I и II, Броуд-пике и К2 никто из нас не был. Однако с каждым новым восхождением в рамках проекта каждый член команды получал больше опыта и зарабатывал репутацию; впоследствии они всегда смогут получить работу в экспедициях, отправляющихся в «зону смерти».

Чтобы руководить столь сильной командой, мне потребовались все навыки, полученные на военной службе, и даже отрицательный опыт – как не надо делать восхождения, полученный в ходе экспедиции гуркхов. Я не имел права подводить своих людей. Ключевой аспект здесь – поддержание морального духа, особенно когда на кону жизнь.

Наша работа, по сути, состояла в том, чтобы удержаться на скорости, соблюсти баланс. При этом организационную структуру я собирался создать неформальную. При восхождении, например, на Канченджангу Мингме, Гесману и мне недоставало опыта – мы никогда раньше не были на этой горе, и это могло поколебать всеобщую уверенность. В то же время наши принципы – желание, целеустремленность и дух товарищества – дали возможность команде совершить восхождение и спуститься. Я в самом начале понял: чтобы хорошо руководить, нужно владеть альпинистским искусством лучше моих подопечных, но все же не сильно лучше.

На предыдущих восхождениях я работал в полную силу, идя впереди и протаптывая путь, и остальные альпинисты оставались далеко позади. Это имело два негативных последствия. Во-первых, часто приходилось ждать и мерзнуть, пока другие меня догоняли. Во-вторых, я деморализовал остальных. Что произойдет, если обычные люди побегут марафон с профессиональным спортсменом. Им будет грустно видеть, как он отрывается все сильнее. Однако если такой спортсмен побежит вместе с остальными, подбадривая их, это станет вдохновением, импульсом, и они побегут быстрее, несмотря на то, что раньше считали это невозможным.

Я должен был действовать так же – ускоряться, если это пойдет на пользу команде, или уступать, если потребуется. В результате на вершину будем восходить совместно.

Если к концу 2019 года каждый член команды с гордостью скажет, что он – часть Project Possible, можно считать, что мое дело сделано.

Когда 28 марта 2019 года я добрался до базового лагеря Аннапурны, разбил палатку у подножия самой опасной горы мира и занялся приготовлениями к восхождению, сомневающихся в моем успехе было более чем достаточно, пренебрежение в голосе слышалось почти у всех, с кем доводилось разговаривать.

Вскоре в лагерь прибыла группа восходителей с опытными гидами. Некоторые из них уже знали о Project Possible. Кто не знал об этом, наслушались сплетен, а затем почитали мои записи в социальных сетях и посмеялись. Не составляло большого труда догадаться, что они думают. Хорошо, мистер Крутой Альпинист, ты успешно взошел на несколько больших гор, однако понимаешь ли, что значит подняться на все четырнадцать?

Но я перестал обращать внимание на подобные речи, потому что они лишь отвлекали от подготовки. Альпинистское сообщество наверняка не поняло мою решимость и целеустремленность в желании совершить невозможное, с другой стороны, скептиков можно было понять. Ким Чан Хо потребовалось восемь лет, чтобы сделать то, что я собирался сделать едва ли не за полгода. Если найти аналог на «уровне моря», это было все равно что заявить о желании пробежать марафон за десять минут, тогда как кенийский бегун Элиуд Кипчоге, преодолевший в 2018 году это расстояние за два часа и одну минуту, установил мировой рекорд.

Для многих альпинистов Project Possibile, наверное, представлялся безумной фантазией. Некоторые восходители поспешили заявить, что я взялся за непосильную задачу. Они недоумевали, почему я кричал о своих планах на каждом углу, вместо того чтобы попытаться сделать все как можно незаметнее [21]. К счастью, было достаточно и тех, кто верил в успех. И когда я читал одобрительный комментарий в Instagram или общался в чате с человеком, которого проект воодушевил, было очень приятно. Я нуждался в каждой крупице позитива.

За день до того, как команда отправилась на гору, мы провели пуджу. Это непальская церемония, проходящая под руководством ламы – духовного лидера, в ходе которой все восходители молятся богам гор. При проведении пуджи сжигаются ветки можжевельника, разбрасывается рис, и поднимается шест с молитвенными флажками. Это делается в надежде на то, что боги позволят дойти до вершины и уберегут от лавины или падения в трещину.

Я не верю в какого-либо определенного бога, но верю в силу молитвы. Мне также нравится находиться наедине с природой, поэтому по завершении пуджи я ненадолго отошел в сторону, чтобы посмотреть в одиночестве на вершину Аннапурны. Небо было ярко-синим, но верхнюю часть горы окутывало облако, а я словно разговаривал с этой огромной стеной из камня и льда, спрашивая у нее разрешения.

Можно идти? Или нет?

И так я сидел и ждал, глядя на гору, пока не почувствовал надежду.

Больше всего в тот момент меня беспокоила недостаточная физическая подготовка. После увольнения из армии и бесконечных усилий по сбору денег у меня оставалось не так много времени, чтобы интенсивно тренироваться на уровне спецназовца, хотя я все еще был в прекрасной форме. На службе тренируешься постоянно, неважно, участвуешь в бою или отдыхаешь, и бойцам предоставляются все возможности, чтобы ежедневно заниматься и поддерживать себя на должном уровне. Но на гражданке приоритеты сместились в сторону организации Project Possible, плюс время от времени приходилось работать гидом, и я чувствовал, что сейчас физически не настолько хорош, как на прошлых восхождениях.

Я не упускал ни единой возможности готовиться к проекту. В деревне Дана на пути к Аннапурне я поднимал тяжелые камни и, кроме того, стал первым в забеге на двадцать километров. Это едва ли можно назвать подходящей тренировкой для восхождения – впервые за четыре месяца удалось как следует позаниматься, тем не менее я знал, что, как только начнется обработка маршрута на горе, силы станут прибывать.

Я должен был быть сильным. Мы выбрали трудный маршрут. Это путь по северному склону Аннапурны, по которому впервые поднялся в 1950 году Морис Эрцог. Наше восхождение началось 2 апреля, и я направился вверх по склону в компании Мингмы и Гелджена и нескольких гидов-шерпов из других экспедиций, желая претворить в жизнь первый этап восхождения. Для начала нам требовалось провесить веревки до первого и второго лагерей.

Права на ошибку не было. Мы без особого труда прошли по покрытым снегом скалам, а затем начались препятствия куда серьезней. Местность была изрезана трещинами, одни были хорошо видны, другие скрывал глубокий снег. Один неверный шаг грозил гибелью, поэтому мы пошли в связке. Если бы кто-либо провалился, остальные сумели бы его удержать.

Довольно быстро мы поднялись значительно выше базового лагеря, но стала портиться погода. Мы закрепляли веревки и провешивали перила, а ветер все набирал силу. Вскоре сугробы стали доходить до пояса, и работа превратилась в пахоту. Ведущему нужно вести за собой команду, так что я просто сосредоточился и вновь и вновь вытаскивал ноги из глубокого снега и торил путь, стараясь ступать ровно, так, чтобы остальным было легче идти по следу. И все мы внимательно прислушивались, не идет ли лавина.

Я сосредоточился на хрусте снега под ногами и на том, как в легкие попадает холодный воздух, и продолжал подниматься медленно, но верно.

После многих часов изнурительной работы команда, преодолев не один километр по колено в снегу, добралась до лагеря II. Мы поднимались по крутым ребрам, преодолевали контрфорсы, перебирались через трещины. Было чертовски тяжело, но провешивая перила, мы становились все ближе к цели, и неважно, что до штурма вершины дело дойдет еще не скоро. Несмотря на усталость, все были в приподнятом настроении, в первую очередь потому, что утих ветер. Солнце садилось, мы танцевали и шутили в ожидании ужина – пахло жареной курицей с рисом.

Вдруг где-то выше по склону раздался громкий треск, похожий на гром.

О нет…

Я почувствовал привычный выброс адреналина, словно в бою, когда слышишь выстрел или взрыв, однако на этот раз противник был куда серьезнее. Лавина. И большая!

Казалось, откололся огромный кусок северного склона горы, и белая волна понеслась вниз со страшной скоростью. На долю секунды я ощутил ступор и не мог пошевелиться, настолько сильно поразила грандиозность увиденного. Лавина сметает все на своем пути, а мы как раз и были у нее на пути, и деться было некуда.

Действуй!

Я осмотрелся, ища, где укрыться, и увидел, что Мингма и Сонам тоже замерли от страха. Сцена была вроде тех, что показывают по телевизору, когда потрясенные люди стоят на берегу и смотрят на приближающееся цунами не в силах двинуться. К моменту, когда ступор проходит, как правило, уже поздно куда-то бежать и что-то делать. Сейчас нечто подобное происходило с нами.

– Мать вашу, шевелитесь! В укрытие! – крикнул я.

Мне неоднократно доводилось слышать, что всегда нужно искать хоть какую-то защиту от лавины, пусть даже такую ненадежную, как палатка. Это лучше, чем ничего. Я бросился к ближайшей палатке и нырнул внутрь. Следом ввалились Сонам и Мингма и застегнули молнию на двери. Мы сбились в кучу, прижавшись друг к другу плечами в ожидании удара. Рев лавины становился все сильнее, земля под нами дрожала. Казалось, что шансов на спасение нет. Чувствуя, что, возможно, придется выбираться из палатки, если нас завалит, я крикнул:

– Мингма, приготовь нож. Сонам, держи стойки палатки.

Но Сонам потерял самообладание и бормотал молитвы богам гор. Я почувствовал новую волну страха. Черт, это хреново.

На секунду мне страстно захотелось поверить в то, что молитва Сонама поможет. В следующую секунду бог знает сколько снега обрушилось на лагерь. Палатку рвало и метало, казалось, она сейчас не выдержит. Я ждал, что вот-вот нас швырнет вниз, и мы полетим кувырком, как вдруг неожиданно все стихло. Наступила тишина, в которой только слышалось наше судорожное дыхание. Мы остались живы.

– Сонам, с тобой все в порядке? – спросил я, притянув его к себе и легонько встряхнув.

Он кивнул, продолжая обращаться к богам, сохранившим наши жизни. На горе все было совершенно спокойно, и когда я выглянул из палатки, чтобы оценить ущерб, выяснилось, что нам крупно повезло. Лавина дошла до лагеря на излете. Никто не пострадал, все палатки и снаряжение уцелели. Однако настроение шерпов, помогавших провешивать веревки, сильно испортилось. Они считали, что пуджа, проведенная несколькими днями ранее, не дала эффекта и что боги в плохом настроении.

Наступал вечер, но шерпы боялись оставаться и отправились назад, в базовый лагерь. Теперь обработать маршрут до третьего и четвертого лагерей будет сложнее. Но, по крайней мере, мы выжили. Прикидывая, как быть дальше, я начал понимать, что выбранный Эрцогом путь на вершину слишком опасен. Лавины подстерегали на каждом шагу, и вся команда могла погибнуть, если кто-то сорвется или вызовет новый обвал.

Если что-то пойдет не так на восхождении, винить будут меня… Надо искать другой путь.

Я уставился на вершину Аннапурны и снова задался вопросом.

Можно идти? Или нет?

Затем мы сели обедать в надежде, что гора в дальнейшем будет более благосклонной к нам.

Проснувшись с восходом солнца, я обдумал новый план.

В числе экспедиционного снаряжения были несколько небольших видеокамер – планировалось фиксировать на пленку работу команды Project Possible на каждой горе. Я надеялся снимать работу ребят как можно больше. А они должны были снимать меня. Несмотря на почти полное отсутствие опыта в создании фильмов, я полагал, что получится отснять много интересного материала. В конце концов, стоило донести до всех информацию о проекте, сделав документальный фильм или организовав одно-два выступления перед публикой. Кроме того, видео заставит замолчать скептиков, коих наверняка прибавится, когда проект завершится. Стоит сделать что-то из ряда вон выходящее, как толпа троллей поспешит поставить результат под сомнение. Если видеоматериалов достаточно, то вопросы отпадут сами собой.

Хотя сомневающиеся найдутся всегда. Ведь до сих пор кто-то считает, что американцы не высаживались на Луну в 1969 году, а все материалы на эту тему сфальсифицированы. В интернете полно теорий заговора и разного рода «доказательств» по этому вопросу, так что определенно стоило позаботиться о том, чтобы меня не обвинили в преувеличении или обмане.

Поэтому нужно было вернуться домой с большим количеством фото- и видеоматериалов. Специально для работы с видео и соцсетями мы взяли с собой двух ребят – Сагара и Али Гурунга, которые настолько заинтересовались моим проектом, что уволились с работы, чтобы влиться в команду.

В процессе сбора средств на Project Possible я обращался к продюсерским компаниям, предлагая выкупить права на контент. Возникла идея, чтобы на всех восхождениях нас сопровождала съемочная группа. Однако это никого не заинтересовало, везде я слышал отказ. Почему так происходило? Потому что большинство потенциальных спонсоров рассуждали следующим образом. Этот человек не может собрать деньги на свой проект. Так зачем вкладываться и снимать фильм о нем? Продюсеры не верили, что мне удастся совершить невозможное.

«Если никто не заинтересовался, сделаю все сам», – подумал я.

Перед выходом из базового лагеря, я раздал всем экшен-камеры, которые можно было закрепить на голове. Также в наличии имелась и цифровая камера для съемки с рук. Однако наиболее классной вещью оказался беспилотник. Проверив еще дома, как он работает, я был поражен открывшимися возможностями. Было бы здорово снимать процесс восхождения – зритель сможет оценить масштаб, ведь на гигантском склоне мы выглядим словно муравьи. Кроме того, беспилотник давал возможность вести разведку с воздуха, и как раз эта идея и пришла мне в голову.

Точно так же, как британские военные изучают с помощью беспилотников зону боевых действий, так и мы сможем определить маршрут к лагерю III. Вместе с Сонамом и Мингмой мы несколько раз запустили дрон выше по склону, отсматривая снятый материал на смартфоне и пытаясь определить наиболее безопасный маршрут восхождения. И у нас получилось!

Мы разглядели на видео длинное вертикальное покрытое снегом ребро, тянувшееся на несколько сотен метров прямо над нами. С расстояния оно немного напоминало переносицу. Это было так называемое голландское ребро, впервые пройденное командой из Нидерландов в 1977 году при помощи девяти шерпов. С тех пор мало кто пытался восходить по нему, вероятно, потому, что выглядело оно устрашающе острым. Однако, судя по всему, «переносица» все же была достаточно широкой, чтобы можно было подняться.

Но это трудный и опасный маршрут: в случае срыва альпинист не сможет остановить падение – не за что будет зацепиться на голом льду и скальной поверхности – и разобьется насмерть.

Кроме того, до ребра еще нужно добраться, а, судя по видеозаписи, для этого придется преодолеть заснеженный участок склона, где велика вероятность схода еще одной лавины. Но оказавшись на ребре, мы будем вне досягаемости для любых лавин и падающих сераков. По ощущениям, голландское ребро было настолько тонким, а его уклон настолько большим, что, что бы ни падало по нему – обломки или снег, все это сразу будет уходить в сторону, не задевая нас. Единственная проблема – восхождение будет очень трудным.

Когда позже в тот день я спустился в базовый лагерь и рассказал о плане подъема членам других экспедиций, мне сообщили, что голландское ребро непроходимо. Один из гидов-шерпов, неоднократно побывавший на Аннапурне, сразу рекомендовал бросить эту затею:

– Никто не поднимался по ребру уже не один десяток лет, это слишком сложно.

Звучало не очень обнадеживающе. «Черт возьми, – подумал я, – может, риск действительно слишком велик? Но что тогда остается?»

Военная подготовка привила мне чувство внутреннего позитива, и на службе часто приходилось искать нестандартные решения серьезных проблем, потому что жаловаться некому, и никакие отговорки в таких ситуациях не помогают. Я еще раз внимательно просмотрел видео, снятое беспилотником. «В конце концов, какого черта…» – подумал я и решил действовать. Выбор был сделан, однако я никому его не навязывал. Будучи лидером команды, обрабатывавшей маршрут, я лишь подал пример остальным, а пойдут они следом или нет – это их дело и их выбор. Однако позже, через несколько дней, когда мы едва ползли по этому ребру вместе с Гелдженом, провешивая веревки и тщательно страхуясь, и я готов был свалиться от усталости, подумалось, что тот гид-шерп, пожалуй, был прав.

После дня тяжелой работы на ребре мы остановились где-то между лагерями II и III. Вечерело, и подниматься дальше по такому сложному рельефу было небезопасно, но спускаться на ночь во второй лагерь не хотелось, потому что на следующий день пришлось бы вновь подниматься здесь, тратя время и силы. Поэтому мы закрепили палатку на острие ребра примерно на тридцати крюках и устроились на ночлег прямо над пропастью. Стоило просто повернуться во сне, и нас бы ждало падение и верная смерть.

Однако это оказалась не самая большая проблема. Когда еще утром мы решили отправиться в лагерь III, я предполагал добраться до него и спуститься во второй лагерь за день. Поэтому не имело смысла брать с собой спальные мешки, продукты и горелку, налегке идти проще. Ситуацию усугубляло то, что продукты в лагерь III планировалось занести только днем позже. И теперь, заночевав на открытом ребре без спальников, еды и питья, мы стали замерзать. Кроме того, начиналось обезвоживание. Не сумев добраться до третьего лагеря в запланированные сроки, мы оказались в ситуации, когда стоило отказаться от восхождения. Project Possible оказался под угрозой.

Если мы сейчас не продвинемся дальше, то застрянем на отрезке между вторым и третьим лагерями как минимум на несколько дней, и тогда точно придется сдаться. Но сделать так не позволяла гордость за гуркхов и за британский спецназ – я не имел права портить их репутацию и не мог потерять лицо и отступить. И тогда я вышел в эфир на общей волне для всех экспедиций и спросил, не согласится ли кто помочь.

– Ребят, в настоящий момент мы не можем подняться выше. Если спустимся во второй лагерь, то на восхождении можно будет поставить крест. Поэтому я останусь здесь и попробую пройти дальше. Но… нам нужна горячая еда. Может кто-то добраться до нас и принести горелку и немного лапши?

Призывы остались без ответа. Это не поколебало моей решимости. Кроме того, в бою случалось так, что возможность поесть отсутствовала в принципе, да и с водой бывало туго, так что не привыкать.

– Будем пока сидеть здесь, – решительно сказал я Гелджену.

Но едва мы как-то устроились на ночлег, надеясь, что ночью не поднимется ветер и нас не сбросит с ребра, как рация ожила. Сквозь треск помех послышался голос:

– Нимсдай, если никто не пойдет из лагеря II, я могу принести немного воды и еды из базового лагеря.

– Кто это?

– Гесман.

– Гесман?

Гелджен улыбнулся. Гесман попал в команду по рекомендации Мингмы и считался наименее опытным из нас. И несмотря на это, он собирался отправиться в одиночку по голландскому ребру, в то время как более опытные альпинисты и гиды на Аннапурне проигнорировали мою просьбу. Это было очень круто.

– Нет, брат, – сказал я, – все в порядке, мы справимся.

Я чувствовал себя счастливым. Слова Гесмана вселяли уверенность и давали надежду. Если наименее опытный в Project Possible оказался таким же бесстрашным и целеустремленным, как профи, то можно сказать, я создал свой отряд спецназа. Мы уже лучшие из лучших. Отборочные испытания были пройдены.

Поднявшись по голландскому ребру и обработав маршрут до третьего лагеря, мы вернулись на базу, и началась подготовка команды и сопровождающих шерпов к штурму вершины. План выработали следующий: мы с Мингмой идем впереди, а коммерческие клиенты в сопровождении Сонама следуют по уже проложенному пути. Обрабатывавшая маршрут группа собиралась добраться до второго лагеря и заночевать там. Днем позже мы пойдем по голландскому ребру, отдохнем в третьем лагере, прежде чем начать обработку маршрута до лагеря IV. И уже оттуда планировалось в течение всего дня идти выше, торя путь в глубоком снегу и провешивая перила.

Если все пойдет по плану, мы встретимся с остальными участниками восхождения в четвертом лагере, когда спустимся туда, обработав маршрут до вершины. В этом случае мы сможем дойти до высшей точки все вместе. Это будет первый подъем на восьмитысячник в рамках проекта. Я был готов, однако провешивание перил означает подъем большого количества тяжелых веревок наверх на себе. Обычно мой рюкзак весил от двадцати до тридцати килограммов, и большую часть этого веса составляли как раз веревки.

Ввиду того, что приходилось тропить, нагрузка была очень большой, хотя по мере подъема рюкзак становился легче – обычно к концу очередного отрезка маршрута он весил не более десяти килограммов. Я также всегда брал совсем немного еды и воды. На восхождении я никогда не употреблял какие-либо энергетики и тому подобные вещи, а просто ел, что хотелось. Часто мог работать на «топливе» из риса с жареными яйцами и сушеной курице. Заранее приготовленными рационами я не пользовался – это слишком неудобно. Что касается жидкости, то пил я немного и часто даже приберегал воду, чтобы отдать ее на штурме вершины кому-нибудь из команды. Военная служба приучила довольствоваться малым. В горах я обычно всегда брал литр кипятка в термосе. Фокус в том, что кружку можно набить снегом, потом плеснуть немного кипятка и получить, таким образом, питье. Так что термоса обычно хватало на штурм вершины.

Весь этот груз на плечах хоть и не сильно, но тормозил. Однако после двух дней тяжелой работы выдалась возможность отдохнуть несколько часов в четвертом лагере, пока не подтянулись остальные члены экспедиции. Я устал, но сил оставалось достаточно, и, когда я вытянулся в палатке, в голову внезапно пришла мысль – а не подняться ли без кислорода? Бескислородное восхождение на восьмитысячник считается «чистым стилем» в высотном альпинизме.

Еще в 2016-м я дал себе слово, что буду подниматься на восьмитысячники только с кислородом. То восхождение показало, сколь важно иметь при себе кислородный баллон, чтобы помочь пострадавшему на горе. Нельзя исключать, что и в ходе Project Possible возникнет подобная ситуация. А я никогда не прощу себе, если не смогу помочь. Кроме того, стоило принять во внимание, что в нынешней экспедиции я вел на Аннапурну коммерческих клиентов. Если с клиентом что-то случится, шансов спустить пострадавшего с горы гораздо больше с кислородом.

И все же, несмотря на все эти доводы, хотелось рискнуть. (У меня по-прежнему оставался баллон с собой на случай, если кому-то понадобится.) Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что высота все же повлияла на мою способность размышлять, недостаток кислорода в крови способствовал тому, что я решил поддаться этому соревновательному духу. Благодаря этому стремлению я, будучи подростком, отправлялся бегать по ночам в Читване, а затем искал дополнительную нагрузку при подготовке к отборочным состязаниям в британский спецназ. Теперь это стремление толкнуло на риск на Аннапурне, и все потому, что мне бросил вызов другой альпинист.

Все началось неделей ранее. Однажды, когда я отдыхал после очередного этапа обработки маршрута, альпинист из Европы по имени Стивен (он был участником другой экспедиции на горе) позволил себе замечание относительно моих восхождений с кислородом. Стивен был хорошим спортсменом, бегал сверхмарафонские дистанции и гордился этим.

– Мое тело позволяет восходить на большие горы без кислорода, – сказал он, когда мы познакомились.

– Круто, брат, – ответил я, – однако у каждого свои резоны идти так, как он хочет.

Я почти сразу же забыл об этом разговоре, однако довольно скоро выяснилось, что Стивен не командный игрок. Он ни разу не предложил помощь с обработкой маршрута, как это делали гиды-шерпы из его экспедиции, а предпочитал отдохнуть, почаевничать и поболтать. Несколько дней спустя мы с Мингмой, Сонамом, Гелдженом и Гесманом отмечали хорошую работу на маршруте, мимо палаток прошел Стивен. Мне хотелось, чтобы члены экспедиций, работавших на горе, относились друг к другу дружески. Я приветствовал Стивена и предложил ему бутылку пива.

– Извини, но я на восхождении, – ответил он сухо.

– Да мы все здесь на восхождении, – сказал я.

– Да, но вы идете с кислородом.

Это уже был вызов. Альпинистское сообщество уже не раз дискутировало на тему того, что члены команды Project Possible ходят с кислородом, и это, конечно, не могло не раздражать.

– Да, мы используем кислород, – сказал я, – но только выше четвертого лагеря. А тебе не пришлось прокладывать маршрут к третьему лагерю, это сделали мы, так что будь проще.

Больше никто ничего не сказал, но как только начался штурм вершины, соревновательная жилка во мне взяла верх. Возникла небольшая пауза, когда все, кто шел к вершине, собирались в третьем лагере. Моей команде предстояло на следующий день обрабатывать маршрут до лагеря IV. Остальные отдыхали, и, судя по всему, они действительно нуждались в отдыхе, особенно Стивен. Несколькими часами ранее я наблюдал, как его группа далеко внизу начала трудный подъем по голландскому ребру и, когда они наконец поднялись к нам, Стивена вырвало. И в рвоте была кровь. Мне стало его очень жалко.

Если бы он был моим клиентом, я бы отправил его вниз сейчас же с сопровождением. Имелись все возможности, используя кислород, увеличить шансы Стивена на быстрое восстановление. Но он не сдавался, наоборот, сказал, что по-прежнему в форме и готов идти наверх.

Когда сутки спустя я отдыхал в палатке четвертого лагеря, в голову и пришла эта мысль: пойти на вершину без кислорода. Это заставит критиков замолчать.

По логике, расчет был верен. Это первый восьмитысячник в рамках проекта. Я чувствовал себя отлично. Аннапурна лишь немного «залезает» вершиной в «зону смерти», поэтому мысль о бескислородном восхождении была очень заманчивой. Однако когда я поделился мыслями с Мингмой, он покачал головой. Он считал, что вся команда потеряет скорость, если я буду подниматься медленнее обычного.

– Нам нужна твоя напористость, Нимсдай, – сказал он.

Я попытался убедить его, изложив свои соображения:

– Я и так все время впереди, веду за собой экспедицию. Я знаю, что в состоянии подняться на любую гору без кислорода.

Было понятно, что переубедить Мингму вряд ли получится, но я пытался настоять на своем:

– Слушай, только чтобы эти чертовы критики замолчали, давай я схожу без баллонов?

– Нет, Нимсдай, – засмеялся Мингма.

Не принимать во внимание его слова было нельзя. Его дядю Дордже называли одним из лучших восходителей в непальском альпинизме, и он передал свои знания Мингме, который теперь считался одним из лучших гидов даже среди шерпов.

Я понимал, что Мингма прав, и вспомнил о своем убеждении, которого придерживался, когда еще только мечтал попасть в гуркхи, – ничего никому не надо доказывать. Кроме того, не стоило забывать и об обещании не восходить без кислорода. Такими темпами нарушение обещаний быстро войдет в привычку. А вредные привычки чреваты неудачами.

Поэтому я решил идти с кислородом. Да и времени на эксперименты не оставалось. Чтобы действовать эффективно в бою, желательно по возможности избегать любых отвлекающих факторов – жары, голода, обезвоживания, эмоций. Такой же подход я использовал и на восхождениях, и Аннапурна не была исключением. Я понимал, что штурм вершины дастся тяжело даже с кислородом. Оставалось набрать еще километр по вертикали, и на некоторых участках мне вновь пришлось прокладывать путь по пояс в снегу, хотя склон был не настолько отвесный, и мы обошлись без провешивания веревок. Затем следовал трудный отрезок по обледеневшей скале, а потом еще один скальный и весьма сложный участок перед самой вершиной. Команда вышла из четвертого лагеря в девять вечера, это означало, что большинство членов группы, которая обрабатывала маршрут, теперь ведут коммерческих клиентов из расчета один клиент – один гид. Из-за этого работа будет еще напряженнее, потому что теперь только мы с Мингмой могли прокладывать путь. У нас могло просто не хватить сил, поэтому я подозвал всех гидов.

– Ребят, каждый торит тропу по десять минут, – сказал я. – Кто может двадцать, давайте двадцать. Задействуйте все внутренние ресурсы. Когда ведущий устает – отходит в сторону и ждет, чтобы встать в конец очереди. Так мы не потеряем скорость.

Имея четкие инструкции, мы провесили веревочные перила, при этом каждый тропил по очереди. И так мы восходили, пока не показалась вершина Аннапурны. Мы знали, что по проложенным следам пойдут остальные экспедиции, что они надеются на обработанный нами маршрут, но я был уверен, что мы справимся с задачей.

После восхождения на Дхаулагири оказалось, что моя зона комфорта наступает примерно на высоте восьми километров – когда остальные начинали сдавать, я, наоборот, чувствовал себя лучше. Я твердо стоял на ногах, неуверенность и страх, замедлявшие других, у меня не возникали. Я редко задавался вопросом, удастся ли достичь поставленной цели. А если вдруг и появлялись сомнения, я тут же вспоминал о своем новом «боге»: доказать миру, что воображение – величайшая сила.

Во время предыдущих экспедиций эйфория от удачного восхождения наступала за несколько метров до вершины. В такие минуты альпинист понимает, что самая тяжелая работа позади и осталось сделать всего несколько шагов. Однако на вершине Аннапурны я не испытал ничего подобного – ни радости, ни ярких эмоций. Помимо простого осознания, что повезло, что я остался жив, не покидало воспоминание о лавине на склоне – слишком близко прошла смерть. Любому восходителю, идущему на столь рискованную гору, как Аннапурна, нужна удача. Это помимо стандартных требований, необходимых на восьми тысячах, – силы, упорства, сплоченности команды и позитивного мышления. Условия восхождения были тяжелые, но в 15.30 мы в прямом смысле слова оказались выше этого.

Я недолго любовался видами, открывавшимися внизу, зубцами окрестных вершин, видневшихся из облаков. Отсюда хорошо просматривалась Дхаулагири. Где-то внизу, под горой, находилась моя деревня – Дана. Что ж, я добился успеха на родине. Возможно, чувство эйфории нивелировалось вследствие большого количества проблем, которые предстояло решить. Я знал, что работы еще очень много.

И как, в конце концов, удастся собрать запланированную для проекта сумму?

Но теперь первая вершина за нами, и дальше я не колебался. Я записал короткое сообщение, в котором поблагодарил всех спонсоров и попросил их продолжать финансирование Project Possible. Момент был более чем подходящий – я отчаянно нуждался в спонсорской поддержке. Начиная с этого дня, 23 апреля 2019 года, отсчет пошел, и весь мир смотрел на меня. Гонка началась.

– Нимс. Нимсдай!

Я проснулся оттого, что кто-то кричал – звал меня. Вздрогнув в спальном мешке, я открыл глаза. Я лежал в палатке в четвертом лагере на склоне Аннапурны. Начинался новый день. За минувшие две недели едва удавалось поспать, и после штурма вершины сил почти не оставалось. Точнее говоря, сейчас было совсем плохо: ноги и спина болели. После вершины мы с Мингмой и Гесманом, добравшись до лагеря, сразу же залезли в палатки отдыхать и восстанавливаться. Но, как оказалось, кое-что случилось. Один из шерпов ходил от палатки к палатке в панике и просил о помощи.

– Нимс, мне пришлось оставить клиента наверху, – в голосе шерпа слышалось отчаяние. – У него кончился кислород, у меня оставалось совсем немного, и я отдал ему свой баллон, наказав, чтобы продолжал спускаться, а сам отправился за помощью. Но боюсь, уже слишком поздно. Я даже не знаю, где он сейчас…

Я понял, о ком шла речь, – о 48-летнем враче из Малайзии Кин Вуй Чине, довольно опытном восходителе. Доктор Чин принимал участие в пудже в базовом лагере вместе с нами. Мы с ним выпили немного, и я помню, как он с улыбкой наблюдал за церемонией пуджи. Потом мы даже немного потанцевали и сделали селфи.

Я также видел их обоих с шерпом на вершине. Они выглядели немного уставшими, но не обессилевшими и делали снимок за снимком. Я предупредил их тогда:

– Ребята, быстрее начинайте спуск, внизу отпразднуем.

Если бы я знал, что у Чина заканчивается кислород, то без вопросов отдал бы ему свой баллон. Возможно, гид не ожидал, что малайзиец сможет дойти до вершины, возможно, переоценил способности клиента. В любом случае очевидно, что в расчетах имела место ошибка.

– Думаю, что он умрет, – сказал шерп. – Нимс, можешь помочь?

Я кивнул. Не хотелось думать, что доктор Чин останется на горе навсегда. Поскольку уже доводилось оказаться в подобной ситуации на Эвересте, я, наверное, в тот момент был наиболее опытным из всех на Аннапурне, чтобы осуществить спасательную операцию. Вновь идти наверх – значило очень сильно рисковать, но я готов был взяться за дело при одном условии – если нас снабдят запасом кислорода. Мы сильно устали, а на поиск пострадавшего и его спуск потребуется много сил.

– Я готов провести спасработы, но потребуется помощь страховой компании – нужно доставить на гору кислородные баллоны, так мы сможем добраться до Чина.

Шерп тупо посмотрел на меня.

– Послушай, – сказал я, – во-первых, я не знаю, жив ли этот человек. Во-вторых, никто не будет лазить там, на высоте, и искать его без кислорода, это подвергает опасности всю мою команду, и я не могу идти на такой риск, тем более что он, скорее всего, уже мертв.

Мы связались с базовым лагерем, но к шести утра наши запросы относительно заброски кислорода на гору остались без ответа.

Пока не стоило даже и пытаться делать что-либо – без баллонов это бессмысленно. Но и сидеть сложа руки не хотелось. Что можно предпринять? И тут я вспомнил про беспилотник. Вытащив его на утреннее солнце, я попытался отогреть его и запустить – возможно, удалось бы узнать местонахождение доктора Чина или хотя бы определить район поисков. Но мотор не заводился. После нескольких попыток эту затею пришлось оставить.

Я вновь связался с базой, но новостей не было, поэтому я с грустью отправился в базовый лагерь с мыслью о том, что гора забрала еще одну жизнь. Мы спустились где-то к десяти вечера. Я был измотан и физически, и морально, но все же не настолько, чтобы не выпить виски. Попытка заглушить мысли о том, что наверху остался человек и каково теперь его семье, растянулась до трех ночи. Эта ситуация, кроме того, хороший урок – пример того, что однажды в таком же положении могу оказаться и я.

Я слышал, как подходили к палаткам другие альпинисты, спускавшиеся с горы, и не мог отвязаться от мыслей об умирающем. Но все же поздно ночью получилось заснуть. Однако спустя несколько часов пришлось пробудиться – меня звал Мингма. Переход ото сна к действительности был долгим и медленным, в конце концов стало понятно, что история получила продолжение.

Какого черта?

– Нимсдай, доктор Чин… Они его видели, он все еще жив!

Я услышал, как подлетает вертолет. Значит, они вызвали машину для поисково-спасательной операции.

– Ты уверен?

Он кивнул:

– Да, брат.

– Ладно, давай посмотрим, что получится. Мы полетим наверх на вертолете, я подготовлю спасательную команду.

Я быстро оделся, обдумывая дальнейшие шаги. Потом опубликовал запись в социальных сетях, надеясь, что кто-то из подписчиков сможет так или иначе помочь.

Требуется помощь. Кин Вуй Чин находится на горе, он по-прежнему жив.

Необходимые действия: убедить страховую компанию санкционировать спасательную операцию.

Просьба: кто контактирует со СМИ, можете помочь нам?

Ситуация на данный момент: моя команда ждет в базовом лагере доставки вертолетом шести кислородных баллонов. Это произойдет только в том случае, если страховая санкционирует такой вылет.

Давайте спасем жизнь человека.

Я собрал необходимые вещи, забрался в вертолет, и мы полетели наверх, в район, где в последний раз видели Чина. И вскоре мы увидели его! На льду лежал человек в ярко-красном костюме, его трепал ветер, и он махал нам рукой.

– Это Чин, – крикнул я пилоту, – надо спуститься туда!

Мы теперь обязаны были помочь. Я представил себя на месте пострадавшего: вот я вижу вертолет, машу пилоту, и мне машут в ответ… Это спасение! Чин видел, что помощь на подходе, и лишить его надежды было бы очень жестоко. Он мог бы просто не вынести психического напряжения.

Несмотря на то что восхождение отняло много сил, а вторая группа уже обработала маршрут на Дхаулагири до лагеря II, надо было провести спасработы. Больше всего угнетало то, что Project Possible повис на волоске – погодное окно на Дхаулагири заканчивалось, надвигалась буря, и если я не взойду на вершину в ближайшие пару-другую дней, собьется график всего проекта. А стоит исключить лишь одну гору из расписания, отложив ее на потом, и шансы завершить проект вовремя будут близки к нулю.

Мы вернулись в лагерь, я рассказал Гесману, Мингме и Гелджену об увиденном и изложил план. Нам сообщили, что супруга доктора Чина финансирует спасательную операцию самостоятельно (команда Project Possible за свою работу не взяла ни копейки), и кислородные баллоны уже отправлены.

– Мы не можем оставить его там, – сказал я. – Это очень трудная гора, но думаю, удастся спустить его. Я никогда никого не бросал в бою и в горах тоже не брошу.

Провести заброску на вертолете прямо к месту, где находился Чин, было очень рискованно. Поэтому мы надели обвязку, и каждый привязался к вертолету длинным тросом. Взлет дался тяжело, требовалась недюжинная выдержка, особенно в момент, когда трос натянулся и меня оторвало от земли. Вертолет поднимался все выше, и неприятных ощущений прибавлялось. Несмотря на защитные очки и надетую маску, ветер сек лицо, обжигая кожу. Поле зрения резко сузилось – из-за скорости полета и работающих над головой лопастей я видел искаженную картинку.

Нельзя было позволить страху взять верх, наоборот, важным было суметь получить удовольствие от полета. Примерно пять минут я болтался в воздухе на высоте ста – ста пятидесяти метров над снежно-каменным склоном горы, пока пилот пытался найти подходящее место для высадки.

Во время службы в спецназе мне приходилось спускаться по веревке с вертолета в быстро движущуюся лодку либо на крышу постройки, в которой находился противник. Можно сказать, я привык к таким операциям, однако высадка на склон одной из самых опасных гор в мире – это совершенно другое, хотя, по крайней мере, уже хорошо, что никто стрелять в меня не станет.

Высадившись на склоне, мы направились к месту, где лежал Чин. Путь был нелегким. Когда несколькими днями ранее мы обрабатывали маршрут к вершине, то расстояние от зоны высадки до места, где находился пострадавший, преодолели за восемнадцать часов. На этот раз мы прошли эту дистанцию гораздо быстрее – за четыре часа, потому что были на адреналине – эдакая команда Усейнов Болтов от альпинизма. Мы поднимались и поднимались и наконец увидели Чина. Больше всего я боялся, что все старания напрасны. Он был очень плох и не отреагировал на наше появление. Однако он видел нас, и я потряс его за плечи.

– Эй, доктор Чин, – сказал я ему, – все будет хорошо!

Я осмотрел пострадавшего, насколько позволяла обстановка. Судя по всему, ему осталось недолго. Чин провел на этой высоте около полутора суток. Одна рука полностью обморожена, лицо и ноги тоже в плохом состоянии. Стало понятно, что, даже если удастся спустить его живым, он останется инвалидом. Тем не менее что-то подсказывало, что малайзиец еще не сдался. Он пытался говорить. Нужно проверить, насколько ясно он мыслит.

– Доктор Чин, сколько людей видишь перед собой? – крикнул я и прижался ухом к его губам, чтобы расслышать ответ.

– Четыре.

Что ж, он был в сознании.

– Ты молодец, брат! Сможешь пить?

– Вода…

Я осторожно поднес флягу к его губам и держал, пока он пил. В это время остальные уложили его в спасательные сани. Нельзя было терять ни минуты. Солнце садилось, и вертолет уже не мог эвакуировать нас из-за темноты. Доктора Чина нужно было как можно быстрее доставить в укрытие, где мы могли бы ухаживать за ним и обогревать в ожидании утра, когда прилетит вертушка.

Мы спустили его до четвертого лагеря и забрались в нашу палатку. Мы старались, чтобы Чин не терял сознания, растирали его – улучшали циркуляцию крови в теле. Я попытался снять с него ботинки, чтобы согреть ноги, но этого сделать не удалось – ботинки примерзли, и отделить их от кожи не получилось даже с помощью ножа. Сначала надо было отогреть их так, чтобы оттаяли.

На протяжении ночи надежда сменялась отчаянием. Порою казалось, что мы спасем его. Когда я видел, что он начинает терять сознание, то пытался вернуть его в этот мир:

– Соберись с силами, ты сможешь, – говорил я ему.

Чин стонал в ответ. Но иногда было очевидно, что он уходит. И тогда я начинал сомневаться в целесообразности этой затеи.

– Черт, правильно ли мы поступили, взявшись за это? – спросил я Мингму. – Он может умереть, и получится, что мы зря рисковали нашими жизнями.

Чин испытывал сильную боль. Его легкие клокотали при каждом вдохе, и было понятно, что он держится из последних сил. Мне доводилось сталкиваться с такими ситуациями в бою, когда оказывал первую помощь раненым солдатам. У человека, который долго в одиночку боролся, чтобы выжить, наступает упадок сил в момент, когда приходит помощь. Потому что теперь он отдается на волю спасателей, можно сказать, снимая с себя ответственность. Его выживание теперь зависит от других.

Сейчас возникла такая же ситуация, доктор Чин расслабился, а для человека в его состоянии на такой высоте это очень опасная ситуация.

Мы тоже вымотались. Сутки назад мы взошли на вершину Аннапурны, на следующий день уже снова поднимались наверх в рамках спасательной операции, не жалея сил, а теперь надо было согревать Чина до утра, поддерживая его жизнь. Мы продолжали все возможные манипуляции, пока наконец ранним утром я не почувствовал, что моя голова тяжелеет и… БАХ! Мне обожгло ноги. Это Мингма шлепнул меня изо всех сил.

– Проснись, Нимсдай! – крикнул он. – Очнись!

Я вздрогнул и пришел в себя. Чтобы взбодриться, я стал энергично шлепать себя руками по щекам, Гесман и Гелджен таким же образом не давали заснуть себе. Это было все, что мы могли сделать, чтобы не отрубиться. Затем кому-то из нас пришла в голову идея кричать друг на друга. Возможно, со стороны это казалось безумием: четыре мужика в палатке орут друг на друга над тяжело обмороженным человеком в надежде, что смогут согреть его теплом своих тел. Но отчаянные ситуации требуют отчаянных действий. Засни мы, и Чин наверняка бы умер.

Следовало еще правильно рассчитать время. Согласно плану, вертолет забирал нас из третьего лагеря, и спуститься туда необходимо точно вовремя. Если придем раньше, Чину придется ждать машину на ветру и на холоде. В случае опоздания не факт, что вертолет сможет вылететь вновь в тот же день. Любой промах означал, что пострадавший не попадет в больницу, а у него каждая минута на счету.

Я посмотрел на часы – до восхода солнца оставалось два часа. Мы вовремя спустили Чина в третий лагерь – вскоре подлетела вертушка. Мы пристегнули сани с пострадавшим к тросу, и его эвакуировали в госпиталь в Катманду.

Подобные эвакуации в Непале проводятся нередко, однако есть свои особенности. Из-за дороговизны полетов спасательная команда обычно спускается с горы самостоятельно. Потому что забирать со склона каждого в отдельности вертолетом – слишком дорого. Прочелночить туда-сюда четырежды – значит добавить к счету десятки тысяч долларов. Но в этот раз мне предложили спуститься с горы на вертушке.

– Сначала спустите мою команду, – ответил я. – Я пойду последним.

Было понятно, что, если сначала вертолет заберет меня, он вряд ли вернется за остальными членами команды – это слишком дорого. Однако одного меня вряд ли оставят, учитывая, сколько сил я приложил для спасения доктора Чина. Кроме того, я уже заработал определенную репутацию и известность, так что «забыть» меня на горе они просто не смогли бы. Чтобы быть уверенным, что вся команда в целости и сохранности спустится с Аннапурны и никто не станет играть с нами в игры, следом за доктором Чином в базовый лагерь вертолетом отправились Мингма, Гелджен и Гесман.

Когда я прибыл на вертолетную площадку госпиталя, куда ранее доставили доктора Чина, о его спасении стало известно общественности. В госпитале уже находилась его супруга, а меня, едва я сошел с вертолета, окружила толпа журналистов.

В отделении интенсивной терапии я встретился с миссис Чин. Она явно испытывала облегчение, но не могла сдержать эмоций.

– Большое спасибо вам, – сказала она, – я не знаю, что еще сказать. Врачи не уверены, выживет ли он.

– Он хочет жить, – ответил я. – Там, наверху, он сражался за жизнь тридцать шесть часов. Мы сделали все, что могли, чтобы помочь ему.

Я был рад, что мистер и миссис Чин теперь вместе, но случившееся заставило вновь задуматься об опасности высотного альпинизма и ценности человеческой жизни. Эта ситуация на Аннапурне стала еще одним напоминанием о том, что события на горе выше восьми километров могут развиваться по самому непредсказуемому сценарию и привести к катастрофическим последствиям, хотя любой, кто отправляется на восхождение, знает, на что подписывается. Горная болезнь или тяжелое увечье уже мало кого шокируют, подобные вещи на Аннапурне происходят слишком часто.

Закончив все дела в Катманду, мы приготовились к вылету в базовый лагерь Дхаулагири. Я был расстроен. Во-первых, я негодовал из-за того, как долго доктор Чин оставался на горе без помощи, во-вторых, возникла угроза для Project Possible.

Из-за спасработ мы пропустили погодное окно на Дхаулагири. Вследствие мощной бури уже провешенные перила оказались под толщей снега и, судя по всему, найти их вряд ли получится. Кроме того, ураганный ветер снес и порвал наши палатки в верхних лагерях. Когда мы с Гесманом, Мингмойе и Гелдженом прибыли на вертолете в базовый лагерь, моральный дух ребят, дожидавшихся нас у подножия горы, был на самом низком уровне. Кроме того, припасы также подошли к концу. Мы сели в лужу.

Я понимал, что на гору надо подняться быстро, но сила духа и единство цели всей команды проекта не менее важны. Подготовка экспедиции ничем не отличалась от подготовки солдат к бою: нужны цель и мотивация. Но еда и хороший отдых тоже значат много. Если не отводить время на отдых и восстановление, то команда потерпит поражение на поле боя. Поэтому я сообщил ребятам, что мы уходим с горы, чтобы немного развеяться, выпить и потанцевать. Мы поехали в Покхару и веселились там целую неделю. Даже взяли напрокат несколько мотоциклов, чтобы погонять как следует по окрестным полям.

Настроение у ребят поднялось, и результат не заставил себя ждать. 12 мая, в половине шестого вечера, мы стояли на вершине Дхаулагири. На протяжении двадцати часов нам пришлось выстаивать на ветру, который дул со скоростью семьдесят километров в час, пробиваться через снежные заносы, и все это в плотной облачности. Мы потратили очень много сил. Большую часть пути прошли в альпийском стиле, то есть без предварительной обработки маршрута, за исключением сложных мест, в частности скальных стен. Это было опасно, но я знал, что могу вести за собой на гору высококвалифицированную альпинистскую команду в экстремальных погодных условиях. Едва ветер ненадолго стихал, мы все рвались вверх, пытаясь подняться как можно выше, пока позволяли условия. Затем налетал новый шквал, и приходилось ждать следующей паузы в буре.

Роптать на судьбу просто не оставалось времени. Я знал, что нельзя уступать чувству страха или усталости. Периоды отдыха длились не более пяти минут, после чего я вставал и шел первым, прокладывая путь в глубоком снегу. Лучше всего было подавать пример остальным. Но стараясь действовать быстро, я, тем не менее, не хотел подвергать риску жизни товарищей по команде. Когда у Рамеша началась горная болезнь, я приказал ему уходить вниз.

Тяжело приходилось и Кесангу. Несмотря на имевшийся опыт восхождения на восьмитысячники, у Кесанга не было такой выносливости, как у его старшего брата Мингмы, и, похоже, из-за сильной нагрузки он стал сдавать. Помимо этого, его здорово донимала зубная боль, и, чем ближе мы поднимались к «Зоне смерти», тем хуже ему становилось. Время от времени Мингма помогал ему, пока остальные лезли дальше. Я волновался.

Кесанг не настолько силен, как Мингма. Получится ли у него? И тут вдруг я подумал о том, что, если, не дай бог, оба брата попадут под лавину или провалятся в трещину, у их семьи не останется кормильца. Как ни странно, Кесанг, похоже, думал о том же. Когда мы наконец добрались до вершины, он хлопнул меня по плечу и сказал:

– Наверное, неправильно, что мы с братом идем на гору одновременно. Если что-то пойдет не так, кто будет заботиться о родных?

Я привлек его к себе и сказал:

– Брат, обещаю, мы вернемся домой вместе.

И я быстро повел команду вниз. Временами казалось, что гора злится на нас все больше. Буря усиливалась, и порою из-за ветра было невозможно держать глаза открытыми, они буквально горели, хотя я шел в защитных очках. Однако на пути к базовому лагерю я вдруг осознал, что в отношениях всех членов команды произошел некий сдвиг. Еще на Аннапурне Гесман показал, что мы – элитное альпинистское подразделение. Теперь же между всеми нами возникла уникальная связь, потому что ставки, по которым велась игра, были очень высоки.

Теперь я знал, что можно положиться на Мингму и Гелджена во время поисково-спасательной операции. Лакпа Денди также проявил себя с лучшей стороны в ходе экспедиции гуркхов на Эверест. А борьба за выживание в тяжелейших условиях на Дхаулагири сблизила нас всех. Отныне я мог рассчитывать на ребят так же, как и они на меня. Как и в Лодочной службе, мы работали на всю катушку, стремясь к совершенству.

И эти взаимное доверие и поддержка очень пригодились, чтобы выстоять на восхождении на Канченджангу.

Канченджанга – третья по высоте вершина мира (8586 метров) – потенциально должна была стать самой трудной в рамках первой фазы Project Possible. Это может казаться странным после Аннапурны с ее самым большим количеством жертв, однако Канченджанга – трудный восьмитысячник. Мало кому улыбалась удача и хватало сил и стойкости, чтобы взойти на эту гору, потому что штурм вершины из лагеря IV, который находится на высоте 7750 метров, – крайне тяжелая работа. До вершины остается почти вертикальный километр, но альпинисту нужно преодолеть гораздо большее расстояние, а глубокий снег на склонах почти до самого вершинного гребня сильно затрудняет восхождение.

На гребне альпинист вынужден противостоять сильным ветрам и страшному холоду. Кислорода в воздухе на этой высоте всего 33 % от нормы, а рельеф – самое настоящее минное поле: разрушенный выветренный скальный массив, покрытый снегом и льдом. Ветер несет снег с такой скоростью, что из-за него почти ничего не видно, и путь кажется бесконечным, а вершина недосягаемой. И многие альпинисты сдавались и поворачивали назад, так и не дойдя до высшей точки. Если на Эверест за сезон в среднем восходит около трехсот человек, то на Канченджангу – всего двадцать пять.

Не могу сказать, что эта гора вызывала страх. Мы уже взошли на два восьмитысячника, сделав это вдвое быстрее, чем среднестатистические экспедиции, при этом подниматься пришлось в тяжелых условиях. Однако мы вымотались. На Дхаулагири команда пять суток напролет обрабатывала маршрут и выкапывала занесенные снегом веревки, каждый из нас нес тридцатикилограммовый рюкзак. Это не могло не сказаться.

Команда прибыла в базовый лагерь Канченджанги 14 мая, и оставалось немного времени, чтобы отдохнуть, набить животы мясом жареных цыплят, купленных в ближайшей деревне, и обсудить последовательность действий на ближайшие двадцать четыре часа.

Восходить планировалось в быстром темпе и в сжатые сроки, а не рассиживаться, теряя по целым суткам в каждом из высотных лагерей, как это делают в стандартных экспедициях. Впрочем, скорость обусловливалась необходимостью. Мы уже адаптировались к большой высоте на предыдущем восьмитысячнике, а ввиду угасающих сил любая задержка грозила дополнительной тратой энергии, что могло привести к неудаче. Я готов был заснуть в любое время в любом месте, Гесман и Мингма, которые также вышли на штурм вершины, устали не меньше моего.

Мы отправились на гору с боевым настроем и быстро добрались до первого лагеря, идя в хорошем темпе. Рельеф был полон скрытых трещин. Нижняя часть склона Канченджанги известна мощными лавинами и камнепадами, грозящими похоронить ничего не подозревающего альпиниста, погода тоже была против нас.

С утра камни все были замерзшими, но днем солнце растапливало лед, что провоцировало сход небольших обвалов. Приходилось по очереди выполнять функцию часового: пока один осматривал близлежащее пространство вверху на предмет возможных камнепадов, двое других быстро перемещались до ближайшей безопасной точки. В случае угрозы часовой кричал: «Камни!» – и все дружно прятались в укрытие. Поначалу эта тактика показала хорошие результаты, и мы быстро поднимались, не теряя понапрасну силы.

– Мы, черт возьми, заберемся на гору так быстро, как сможем, братья, – вскричал я. – Если тяжело дышишь из-за работы, заснуть не получится.

В пять вечера в первом лагере мы переоделись в высотные комбинезоны. Группы альпинистов из других экспедиций на горе в семь вечера начинали штурм вершины из четвертого лагеря. (На Эвересте, где самый большой перепад высот от лагеря IV до вершины, восходители обычно стартуют около девяти вечера.) В темноте высоко вверху я увидел свет их налобных фонарей и забеспокоился. Расстояние от верхнего лагеря до высшей точки выглядело большим.

Нужно было двигаться быстро, если хотим добраться до вершины вовремя, но мой оптимизм пошел на убыль, когда я увидел, что Гесман стал отставать. Он прикладывал много усилий, чтобы соблюдать заданный нами с Мингмой темп, в котором мы поднимались по веревочным перилам. Я чувствовал себя бодрым, идя с нужной скоростью, поэтому вынужденные остановки, чтобы дождаться Гесмана, несколько тревожили.

Задержки увеличивали риск. Шансы взойти на гору и спуститься с нее в целости и сохранности зависели от того, сумеем ли воспользоваться «погодным окном». В противном случае возрастает возможность застрять на спуске, если резко ухудшится погода. А ночевать на высоте мы не планировали.

Поэтому мы взяли с собой лишь самое необходимое снаряжение, кислород, запасную веревку и немного личных вещей. Цель была штурмовать гору без остановки и пытаться не заснуть во время коротких передышек, потому что стоит убрать ногу с педали, и смерть уже тут как тут.

– Ребят, когда веселимся в Катманду, можно без проблем танцевать до шести утра, – сказал я. – С этим никаких проблем, но подъем на Канченджангу – нечто особенное. Наша жизнь в случае успеха может здорово измениться. Поэтому отдыхать не придется.

Весь фокус состоял в том, чтобы психологически перестроиться и переосмыслить предстоящую работу на склоне. Эмоционально мы справлялись прекрасно, проходя метр за метром вверх, однако физически подъем давался очень тяжело.

Несмотря на мой относительно скромный опыт восхождений, я порою мог предчувствовать надвигающуюся катастрофу на горе, так же как в ходе боевых действий удавалось предугадывать неприятности. Профессиональный солдат может оставаться достаточно бдительным и действовать правильно, даже если не сосредоточен целиком на выполнении задания. Скажем, как человек, который ведет автомобиль и при этом беседует с пассажиром. Если по ходу движения возникает проблема, водитель успевает среагировать и, например, сбросит скорость. Точно так же спецназовец понимает, что что-то произойдет, просто наблюдая за поведением местных жителей. Если они внезапно исчезают с улицы, скрываясь в домах или переулках, значит, держи ухо востро и жди атаки.

Мы поднялись выше третьего лагеря, когда я вдруг испытал знакомое чувство беспокойства: назревали неприятности. Мы поднимались по крутому ледовому склону, постепенно догоняя шедшего выше альпиниста. Держать темп было непросто, но мы продолжали подъем, только Гесман вновь отстал. Парень, шедший выше нас, оказался чилийцем. Он поднимался очень медленно, и нужно было обогнать его, чтобы вовремя достичь вершины и безопасно спуститься. Я понял, что чилиец далеко не в том состоянии, чтобы совершить успешное восхождение, – он был совершенно измучен, это было заметно даже на расстоянии. Самое правильное в таком случае – развернуться и уходить вниз, но он упорно продолжал подъем.

Я понимал его. Кто решается на восхождение на восьмитысячник, ставит перед собою цель. Опытным альпинистам нравится самосовершенствоваться. Кто-то идет на гору, чтобы привлечь внимание и собрать средства на благотворительность. Многие люди так преодолевают психические проблемы, например посттравматическое стрессовое расстройство, или отмечают излечение от тяжелого недуга, например от рака. Кто-то жаждет установить личный рекорд или преследует более значительные цели.

Судя по тому, что я узнал об этом чилийце по имени Родриго Виванко в базовом лагере, он как раз подходил под последнюю категорию. До сих пор еще ни один чилиец не побывал на Канченджанге, и сразу два альпиниста из этой страны в тот день устремились к вершине. Родриго шел без кислорода и по понятным причинам оказался на склоне значительно ниже своего соперника, который восходил с кислородным баллоном. И мысль о том, что он будет не первым, сильно давила психологически.

Когда мы поравнялись с Родриго, я отметил, что он тяжело дышал, а движения его были замедленны. Он очень устал.

– Слушай, уже поздно, – сказал я чилийцу, – а до вершины далеко, поэтому будь очень-очень осторожен.

Он кивнул, но сдаваться не собирался:

– Нет, я пойду. Пойду дальше!

– Дело твое, – ответил я, – но до вершины еще очень далеко, а ты идешь медленно.

Я никак не мог воздействовать на него. Если бы он был членом моей команды, я бы просто приказал ему спускаться, если бы платным клиентом – отправил вниз в сопровождении гида. Сейчас же я мог только советовать, но Родриго не послушался совета. А я чувствовал, что добром его затея не кончится. Стоило еще раз внимательно проанализировать ситуацию.

Родриго уже был в плохом физическом состоянии. Но когда именно его силы иссякнут – на пути к вершине или на спуске? Достаточно ли у нас сил, чтобы помочь ему, если что-то случится? Возможно, да. Гесман, правда, тоже ослабел, но втроем мы как-то справимся в экстренной ситуации.

Получится ли взойти, а на спуске прихватить с собой Родриго, если ему понадобится помощь? Я чувствую себя вполне сносно, вершина – в зоне досягаемости, так что да.

Занявшись альпинизмом, я довольно быстро понял, что самое главное – уметь не обманывать себя. На горе от себя не убежишь, не спрячешься. Главной мыслью в тот момент было убедить Родриго повернуть, но когда он отказался, я вновь переключился на свою волну и сосредоточился на восхождении в рамках проекта.

Мне нужно взойти на четырнадцать гор за семь месяцев. Канченджанга – следующая в списке. Поэтому я иду вверх.

К счастью, я не занимался самообманом и реально оценивал себя и как человека, и как альпиниста. Ждать, что Родриго соберется и пойдет быстрее, не имело смысла. Идти за ним в ожидании, что он отстегнется от веревки и пропустит нас вперед, значило терять время. Родриго выработал свой ресурс. Поэтому мы с Мингмой выстегнулись, обогнали чилийца и пошли дальше вверх по веревке в первых лучах солнца. Но это был лишь первый такой маневр в тот день. На маршруте было полно людей, которые перемещались и вверх, и вниз по веревке. Те, кто подходил к вершине, казались очень мотивированными и целеустремленными. Спускавшиеся альпинисты выглядели совсем иначе: кто-то был сильно измотан, кто-то нервничал. Некоторые вообще находились на грани выживания, потому что растратили все силы еще на восхождении. Одним из таких оказался индийский альпинист, который без сил лежал возле одной из скал и не мог идти ни вверх, ни вниз. С ним находился гид-шерп, и теперь оба они столкнулись с жуткой реальностью. Канченджанга раскрыла их самообман.

Мы поднялись на вершину около полудня 15 мая. Обняв Мингму, я испустил победный клич и полез в рюкзак – нужно было сделать фотографии и достать вымпелы, которые я планировал оставить на вершине. На одном был логотип Project Possible, на другом – эмблема Специальной лодочной службы.

– Вот так, – крикнул я и процитировал девиз службы, – силой и хитростью, одна-единственная СПС!

С вершины были видны Эверест, Макалу и Лхоцзе – три заключительных восьмитысячника в рамках первой фазы проекта. Где-то здесь, по горам, проходит граница, отделяющая Непал от Китая и Индии. День стоял прекрасный, держалась отличная погода, небо над головой было чистым. Однако времени оставалось мало – всего несколько часов светового дня. К счастью, измотанный Гесман скоро тоже добрался до вершины. Но кто знает, что ждет внизу? Пора отправляться в долгий путь домой. Я уже настроился на то, что будут неприятности, возможно, придется спускать с горы Родриго.

Однако драматические события начались почти сразу. Индийский альпинист, которого мы видели по пути наверх, и его шерп застряли пятьюдесятью метрами ниже. Гид оказался в патовой ситуации, которая часто возникает, когда физически еще крепкий товарищ по команде пытается помочь ослабевшему, уговаривает его подняться и продолжить спуск и сам теряет силы и быстро становится недееспособным. В результате оба умирают. Примерно то же сейчас грозило индийцу и шерпу.

Мы попытались поднять их обоих на ноги.

– Что случилось? – спросил я.

Похоже, что у индийца началась горная болезнь. Шерп покачал головой.

– У него кончился кислород. И у меня тоже. Он не может сдвинуться с места, а я не могу бросить его здесь и пытаюсь убедить пойти вниз. Но он не двигается, потому что уверен, что следующий шаг станет для него последним.

Я словно видел перед собой автомобильную катастрофу в замедленном воспроизведении.

– Мы видели вас, когда шли наверх, с тех пор вы так и сидите на одном месте?

– Да, – сказал шерп, – этот парень не может и шагу ступить.

Я склонился к альпинисту:

– Как тебя зовут, парень?

Но вместо него ответил шерп:

– Биплаб его имя. Он перестал разговаривать.

Я осмотрел индийца. Он был в сознании, но я не смог понять, что у него, отек легких или отек мозга. Шерп тоже был плох, хотя еще держался на ногах и мог медленно идти.

Бросать их здесь нельзя, они не спасутся, поэтому Мингме, Гесману и мне оставалось лишь попробовать помочь им спуститься, причем быстро. Судя по всему, кислород даст силы Биплабу, чтобы хоть как-то прийти в себя, но если его не спустить по крайней мере до четвертого лагеря, он, скорее всего, погибнет.

Плохо то, что основным препятствием было в большей степени не физическое, но психическое истощение. Биплаба буквально парализовало от страха.

– Мы отведем тебя домой, – сказал я, помогая ему встать на ноги.

Мингма отдал свой кислородный баллон Биплабу. Несмотря на то что воздух на такой высоте очень разрежен, Мингма мог несколько часов работать без серьезных последствий для организма, и он стал помогать шерпу.

– Давай воспользуемся самым большим нашим преимуществом – скоростью, – сказал я. – Единственный шанс выжить у этих двоих – спуститься. Самое хорошее средство для всех нас – это кислород.

Я связался по рации с базовым лагерем.

– Ребята, это Нимс. Мы встретили двух альпинистов, у них проблемы. Мы отдали им свой кислород. Мы сможем провести спасательную операцию, но нам нужно больше кислорода. Сможет кто-нибудь из четвертого лагеря добраться до нас с баллонами?

Послышался треск помех, потом чей-то голос произнес:

– Да, мы поможем. Трое шерпов с кислородом поднимаются к вам.

Я вновь посмотрел на Биплаба, пытаясь понять, как он себя чувствует после того, как немного подышал кислородом, и спросил, не хочет ли он с кем-нибудь поговорить по спутниковому телефону. Хотя время работало против нас, иногда положительные эмоции могут дать очень хороший эффект.

– Да. С женой, – ответил Биплаб.

Довольно быстро удалось наладить связь. Судя по всему, семья Биплаба в полном составе собралась у телефона, и он разговаривал с родными и даже засмеялся. Позитивный настрой очень важен на спуске. Я испытал чувство облегчения, появилась надежда, казалось, все будет хорошо.

Но я ошибался.

Мы с Мингмой взяли Биплаба за руки, Гесман держал ноги. Мы пристегнули индийца к веревочным перилам, и начался тяжелый и трудный спуск к лагерю IV. У нас не было с собой необходимого снаряжения – не рассчитывали, что придется заниматься спасением, поэтому пришлось импровизировать. В таких случаях пострадавшего обычно кладут на спасательные сани, один человек идет впереди, а двое сзади, приподнимают сани и играют роль тормоза. Остальные помогают, следя за состоянием пострадавшего и выбирая наиболее легкий путь вниз.

Но сейчас все пришлось делать иначе. Мы спускались по сложному смешанному рельефу, состоящему из камней, снега и льда, и получалось медленно – приходилось много траверсировать, и это требовало хорошей координации. Мы тянули и тащили пострадавшего, который находился в полубессознательном состоянии.

Вскоре я заметил, что снизу кто-то поднимается по веревке. Неужели помощь подоспела? Однако человек двигался медленно и очень неуверенно, казалось, просто идти по веревке для него запредельное усилие. А затем я вспомнил, что недавно видел высотный комбинезон такой расцветки. Это был Родриго! И тут мне стало страшно. Уже перевалило за полдень, и у него не было никаких шансов дойти до вершины и спуститься до наступления темноты.

Когда мы поравнялись, я снова заговорил с ним:

– Послушай, спускайся. Уже почти два часа пополудни.

Но Родриго по-прежнему ничего не желал слышать. Его тело едва справлялось с нагрузкой, но решимость победить никуда не делась.

– Я должен дойти до вершины, – прокричал Родриго.

– Возвращайся. Сможешь подняться в следующем году. Если сейчас не повернешь назад, то погибнешь.

Родриго попытался миновать меня и пройти дальше. Все признаки «высотной лихорадки» у чилийца были налицо – когда человек совсем плохо соображает и становится одержим одним лишь желанием: достичь вершины. При этом он совершенно не думает о спуске. Я считал, что высота здорово подействовала на Родриго. При недостатке кислорода он был не в состоянии ясно мыслить.

Порою, когда до цели остается немного, люди теряют голову и стремятся во что бы то ни стало достичь ее. Во время лондонского марафона часто можно видеть, как обессилевшие бегуны падают за пару сотен метров до финишной черты. Некоторые из них сдаются, но другие находят силы, чтобы подняться и, шатаясь, добрести до финиша (либо им помогают соперники) и получить заветную медаль. На уровне моря можно потратить все силы – человек не умрет. Но на высоте восьми километров выложиться полностью – крайне опасно. Потому что вершина – это половина альпинистского марафона. Еще столько же надо пройти вниз, и не к кому обратиться за помощью, если начнутся проблемы. Сделал Родриго свой выбор в ясном сознании или уже испытывая сложности из-за высоты, неизвестно. Но его цель на Канченджанге теперь была однозначной – победа или гибель.

Он отправился дальше, и я крикнул вослед:

– Я не могу заставить тебя спуститься, но, пожалуйста, будь очень осторожен, ты играешь со смертью.

Затем я связался по рации с четвертым лагерем, где, как я знал, находились другие члены экспедиции чилийца и команда поддержки. Я дважды пытался отговорить Родриго от восхождения, которое, по сути, являлось самоубийством. Теперь это была ответственность его товарищей по команде.

Время не ждало. Биплабу оставалось недолго, и мы торопились убраться с предвершинного гребня как можно быстрее. Время от времени пострадавший тихо стонал. Но по крайней мере это означало, что он все еще жив. Плохо было то, что пришлось спускать его по скальному участку – это оказалась наиболее тяжелая часть работы, – и Биплаб получил несколько ушибов. Но другого способа быстро спуститься не существовало.

Мне несколько раз приходилось участвовать в эвакуации раненых из зоны боя, и я знал, что решающим фактором является скорость – пострадавшего нужно как можно быстрее доставить в медучреждение. Когда серьезно раненный солдат получает несколько порезов или ушибов во время эвакуации, это считается сопутствующим ущербом. Если проводить эвакуацию медленно и осторожно, пострадавший просто истечет кровью. Биплаб сейчас находился в такой же ситуации [22]. Имелись и другие причины для беспокойства. Солнце садилось, соответственно падала и температура. Так что скоро гора придет и по наши души.

В экстренных ситуациях с человеком происходят странные вещи. На Канченджанге мне врезалась в память прекрасная погода и синева неба. Стоило на секунду отвлечься и посмотреть вокруг, и открывались потрясающие виды, словно на открытке или на фотографиях из журнала National Geographic. Мы спускали Биплаба уже около часа, внизу просматривался путь к четвертому лагерю, и сам лагерь тоже был хорошо виден. Но по моим оценкам, с учетом нашей скорости на спуск уйдет не менее шести часов. Я молился, чтобы Биплаб продержался, но он был лишь одной из составляющих ухудшающейся ситуации.

Как долго продержится Гесман? Не начнется ли у Мингмы горная болезнь? Где обещанная помощь?

Мы спустились примерно до высоты 8400 метров, и я прикидывал, как идти дальше, одновременно с надеждой высматривая поднимающихся шерпов с кислородом. В какой-то момент я увидел альпиниста чуть ниже, который внезапно опустился на снег. Сначала я подумал, что он просто присел отдохнуть, взгляд его был устремлен выше по склону, словно он изучал дальнейший маршрут подъема. Однако, подойдя ближе, я увидел, что лицо альпиниста перекошено от страха – такое же выражение было у Биплаба, когда мы добрались до него.

– У тебя все в порядке? – спросил я мужчину, коснувшись его плеча.

– Да, все хорошо, – сказал он и сообщил, что его зовут Кунтал. Это было сказано так, будто мы встретились на легкой прогулке на горной тропе.

Но Кунтал не смотрел мне в глаза и словно продолжал наслаждаться пейзажем, не в силах оторваться. И тут вдруг стало ясно, что он ничего не видит из-за снежной слепоты. Черт возьми!

– Почему ты сидишь здесь? – спросил я, осматривая Кунтала. Его кислородный баллон был пуст.

– Не могу спуститься. Мой гид оставил меня. И все остальные, кто был в группе, тоже ушли, – он произнес это совершенно спокойно, как человек, уже смирившийся со своей участью. – Думаю, я скоро умру.

Я с грустью посмотрел на Мингму и Гесмана. Не верилось в реальность происходящего. Члены экспедиции Кунтала, похоже, посчитали, что его невозможно спасти, и ушли. И теперь нам приходилось принимать тяжелое решение.

Тоже оставить его умирать? В противном случае мы подвергнем еще большему риску жизнь Биплаба да и наши собственные, потому что это и так была чертовски сложная спасательная операция.

Время на размышления не было. В спецназе меня учили не оставлять раненого на поле боя. Конечно, высотный альпинизм – нечто совсем иное, но в подобных ситуациях я предпочитал действовать, как умел.

– Берем его с собой.

Я снял кислородную маску и надел ее на Кунтала, мысленно отметив, насколько правильным было принятое еще в 2016 году после происшествия с Симой на Эвересте решение всегда брать с собой кислород. Сам я использовал его только на больших высотах, теперь же пришлось идти без него, но проблем я не испытывал – не задыхался, лишь пульс немного участился. Я знал, что самочувствие начнет ухудшаться лишь через несколько часов, но надеялся, что к этому времени к нам подойдут шерпы с кислородом.

Страха не было – я вспомнил, как ухитрился выжить на Эвересте с отеком легких, и понял, что и с нынешней ситуацией справлюсь. Тогда я сумел быстро восстановиться и примерно через неделю дошел до вершины, однако нынешняя ситуация не могла не тревожить. Когда спасал Симу на Эвересте, потребовался всего час, чтоб спуститься до четвертого лагеря, но тогда я шел с кислородом.

Сейчас мы спускались вшестером, причем трое были недееспособны, а остальным пришлось поделиться кислородом с пострадавшими. Таким образом, в четвертый лагерь мы придем не скоро, а это значило, что, если в ближайшее время не подоспеет помощь, кто-то умрет.

Где же шерпы, которые несут кислород?

Я снова вышел в эфир. Возможно, все тот же голос заверил меня, что помощь уже в пути и что скоро все будет в порядке. Говорил ли тот же человек, что и на первом сеансе связи, не знаю, из-за помех это невозможно было понять. Однако взглянув на лагерь IV в свете уходящего дня, я по-прежнему не видел никакого движения. Возможно, спасательная команда собралась в палатке, чтобы обсудить план действий. В таком случае им придется поторопиться. Потому что наше положение с каждой минутой ухудшалось, мы принимали удар за ударом.

Спустя час спуска в темпе улитки я увидел, что у Гесмана заканчиваются силы. Три недели назад в ходе спасения доктора Чина Гесман поморозил пальцы ног, и теперь в них снова пропадала чувствительность – верный признак того, что он стал замерзать. Вскоре меня стало беспокоить и поведение Гесмана. Когда я обернулся, чтобы посмотреть, как себя чувствуют остальные члены нашей группы, то увидел, как Гесман снял очки с Кунтала и ткнул ему пальцами в глаза.

Что, Кунтал умер? Или у Гесмана начался отек мозга, и он перестал контролировать, что делает?

– Эй, какого черта? – крикнул я.

– Он соврал нам, – закричал Гесман возмущенно, – он видит. Смотри!

Он резко взмахнул рукой, будто собираясь дать Кунталу пощечину. Тот инстинктивно отшатнулся. По-видимому, Гесман заметил, что в опасном месте Кунтал остановился, выбирая, куда поставить ногу. Если бы он был слепым, то шел бы, не разбирая дороги. Когда я подошел к Кунталу и тоже сделал вид, что хочу ударить его, он отшатнулся вновь.

Гесман прав!

Я застонал. Если бы Кунтал сказал правду, мы бы двигались гораздо быстрее и спустились бы уже значительно ниже. Но он испугался и потому солгал. Он хотел, чтобы мы сделали за него самую трудную работу. Он наверняка поступил так из-за того, что плохо соображал на высоте, теперь же он действительно выбился из сил, но мое терпение лопнуло. Я схватил Кунтала за капюшон куртки, притянул к себе и заорал:

– Какого хрена, чувак? Мы втроем рискуем жизнями, чтобы спасти вас, и тащим тебя вниз. А ты притворяешься слепым? Почему?!

Но Кунтал уже слишком ослаб, чтобы разговаривать. Погрустневший Гесман взял его за плечи, помог подняться на ноги, и мы продолжили идти вниз, в сумерки. На гору ложились большие вечерние тени. Не имело смысла тратить энергию на злость, ведь на кону были жизни людей. Мой гнев быстро улетучился.

Казалось, что нас бросили на произвол судьбы. Никто не спешил навстречу. Я, наверное, уже в сотый раз связался с базой и с каждым сеансом связи все меньше верил в то, что помощь придет. Вместе с тем, несмотря на это, я старался оставаться спокойным, убеждая себя, что нам помогут, что шерпы уже поднимают кислород.

Примерно пятьдесят человек находились в палатках в нижних лагерях. Почти все они взошли на вершину в этот день. Среди них были опытные альпинисты и даже те, кто восходил соло. Со многими из них я свел знакомство в базовом лагере, и были среди них те, чьи репутация и мастерство не подвергались сомнению. Снизу до нас можно добраться в течение примерно двух часов.

Наверняка кто-то из них захочет помочь?

Но с каждым сеансом связи я беспокоился все больше. Час проходил за часом, а по рации звучали все те же ободряющие сообщения:

– Кто-то уже отправился к тебе, Нимс.

– Они на подходе, брат.

– Ждать осталось недолго…

Одна мысль сидела в мозгу словно заноза. Кто бы ни вышел навстречу из четвертого лагеря, этот человек не был настолько глупым, чтобы отправиться наверх без фонаря, зная, что наступает вечер. Но выше лагеря на склоне я не видел ни одного источника света. Уже было около восьми вечера, наш спуск с пострадавшими длился несколько часов. Погода еще держалась, дул несильный ветер, но все равно было очень холодно. Гесман, Мингма и я имели навыки выживания в экстремальных условиях, однако проблема была в том, что кислород, который мы отдали пострадавшим, заканчивался. Без помощи снизу все наши усилия окажутся напрасными, мы прекрасно понимали это, и поэтому моральный дух был на нуле.

Состояние Биплаба стабильно ухудшалось. Кунтал из-за обострявшейся горной болезни тоже уже не мог разговаривать. Через пятнадцать минут я обратил внимание, что тело Биплаба перестало напрягаться, когда мы проносили его через очередной опасный участок, и он перестал стонать. Мы остановились, и я склонился над индийцем, чтобы проверить, как он. «Пожалуйста, – думал я про себя, – пусть будет так, чтобы наши усилия не оказались напрасными».

Биплаб умер.

Пульс не прощупывался, дыхание отсутствовало. Я ткнул ему пальцем в глаз – даже тяжело раненный человек реагирует на такое действие. Но на этот раз реакция была нулевой. Взглянув на его баллон, я понял, что кислород кончился. И как только Биплаб лишился кислородной поддержки, его тело не выдержало. Судя по тому, насколько быстро наступила смерть, можно предположить, что у Биплаба не было достаточной акклиматизации перед восхождением, он не наработал ее, передвигаясь только между нижними лагерями перед штурмом.

– Прости, мы сделали все, что могли, – грустно сказал я и прикрыл капюшоном лицо умершего.

Затем я посмотрел на огни лагеря IV. Все заверения о том, что помощь придет, оказались враньем, а все наши просьбы о помощи проигнорировали. Но почему? Я чувствовал себя преданным.

«До чего же отвратительными бывают люди», – подумалось мне.

Гесман смотрел на меня, и в глазах его был страх. Из-за обморожений ему становилось все больнее идти. Ему надо было срочно спускаться. Сначала он возражал и говорил, что останется с нами, но мы с Мингмой понимали, что еще немного, и нам придется спускать Гесмана. Рисковать больше было нельзя. Гесман отправился вниз один и исчез в темноте, пока мы прощались с Биплабом. Тело оставили на горе, в противном случае мы бы вряд ли спаслись сами.

Я прикинул, что до лагеря осталось примерно полчаса ходу, однако при условии, что будем спускаться без задержек. С пострадавшими наверняка уйдет более двух часов, но другого выхода не было, только вниз. Оказавшись почти на километр ниже «Зоны смерти», шерпа, который был с Биплабом, теперь шел гораздо увереннее. Вместе с Мингмой мы тащили Кунтала. В перерывах, когда присаживались отдохнуть, я разговаривал с гидом, убеждая его продолжать спуск. Но вскоре у Мингмы начали появляться признаки горной болезни. Это стало заметно, когда мы остановились на очередную передышку.

– Я перестаю чувствовать ноги, лицо и челюсть, – сказал он. – Думаю, мне стоит поторопиться со спуском. Похоже, что начинается отек. Если останусь, то тебе придется спускать еще одно тело.

Мингма был самым сильным гидом-проводником из всех, кого я знал. Он не из тех, кто уклоняется от работы. При этом он был достаточно опытен, чтобы понять, что достиг пределов своей выносливости. Выход за эти рамки означал верную смерть. Мне светило остаться на горе с серьезно пострадавшими альпинистом и шерпом, но я не мог потерять члена своей команды из-за спасательной операции.

В этот момент я услышал по рации, что еще один альпинист пропал на горе. «Если увидишь его, Нимс, постарайся спустить», – сказал кто-то из базового лагеря. Я со злостью посмотрел на мерцающие вдалеке огни четвертого лагеря. Оттуда по-прежнему никто не шел в нашу сторону. Обняв Мингму, я отправил его вниз.

– Расскажи остальным там, что тут происходит, – крикнул я ему вдогонку.

Что я делаю? Хватит ли сил, чтобы завершить спасательную операцию в одиночку? Во-первых, я без кислорода. Проведя на Канченджанге около суток, я совершенно выбился из сил. И это после пяти изнурительных дней на Дхаулагири, за которые удалось поспать едва ли девять часов. Каждая клетка моего тела умоляла об отдыхе. Я тащил Кунтала еще примерно два часа, время от времени на помощь приходил шерп, пока наконец, не стало понятно, что и я дошел до предела.

Оставались две возможности. Первая: сидеть вместе с Кунталом в ожидании помощи. Но это означало верную смерть от холода и недостатка кислорода – в четвертом лагере по-прежнему не было заметно никакого движения. А можно оставить Кунтала и спускаться в одиночку, это займет около четверти часа. А в лагере я попрошу кого-нибудь подняться к Кунталу с кислородом.

Я знал, что альпинисты в четвертом лагере успели достаточно отдохнуть, несмотря на то, что днем штурмовали вершину. Мне также было известно, что там достаточно сильные восходители, которые быстро доберутся до Кунтала и спустят его. Если я сумею уговорить их, то у Кунтала и шерпа есть все шансы на спасение. И я выбрал второй вариант.

– Слушай, – сказал я шерпу, – у Кунтала заканчивается кислород. Если ему так же плохо, как было Биплабу, то он скоро умрет. В четвертом лагере есть альпинисты, которые, думаю, меня послушают и придут на помощь. Ты можешь остаться с ним, а можешь пойти со мной. Выбор за тобой.

Я начал спуск, и шерп отправился следом, стараясь не отставать. Мы были уверены, что спасем Кунтала. Однако вскоре перед нами возникла странная картина. Метрах в пятидесяти впереди по снегу туда-сюда бесцельно ходил человек с заледеневшей бородой. Он был одет в высотный костюм, который отражал лучи наших налобных фонарей.

Сначала показалось, что, возможно, у меня начался отек мозга, и это уже плод больного воображения. Но затем стало понятно, что это не видение, а реальность, и что мужчина – тот самый пропавший альпинист, о котором сообщили по рации. Его звали Рамеш Рэй. А затем я увидел то, что вселило надежду, – из четвертого лагеря показалась цепочка огней, движущаяся вверх от палаток. Наконец-то спасательный отряд вышел. Мы с шерпом поспешили к Рамешу и оставались с ним до тех пор, пока не подошли люди.

– Этому парню нужно вниз, – сказал я, подтолкнув Рамеша. – Лучше, чтобы его кто-то сопровождал, у нас уже не осталось сил. А еще один – его зовут Кунтал – остался вон там.

Я указал направление, куда подниматься, и добавил:

– Он недалеко. Дайте ему кислород и тоже ведите в лагерь.

Спасательная операция завершилась. Биплаб погиб, но по крайней мере его гид и Кунтал вскоре будут в безопасности. Надеюсь, что и Рамеш спасется. Добравшись до лагеря около часа ночи, я нашел палатку, в которой спали Мингма и Гесман, и залез внутрь. Я закутался в спальный мешок, чтобы согреться, но заснуть не мог – меня душила злость. Почему нам все время лгали о том, что помощь на подходе?

Сама мысль оставаться с этими лжецами здесь казалась отвратительной. Я знал, что не смогу посмотреть этим людям в глаза, когда они проснутся утром. Я заварил чай и просто сидел, пока не наступило утро и не настало время уходить с горы.

Я порылся в рюкзаке в поисках новой пары носок, а затем упаковал вещи. Я собирался разбудить утром Мингму и Гесмана и отправиться прямиком в базовый лагерь, чтобы избежать общения с любым, кто попадется на пути. Однако сначала я хотел поговорить с женой.

Смерть Биплаба надломила меня.

Связь работала хорошо, и я быстро дозвонился до нашего дома в Англии. Сучи сразу поняла, что что-то не так, потому что я очень редко звонил ей из экспедиций.

– Что случилось, Нимс? – спросила она, и в голосе ее слышался страх.

– Я не смог… – сказал я, глотая слезы, – я потерпел неудачу.

Я рассказал ей подробно о случившемся, и моя печаль превратилась в гнев.

– Альпинисты здесь думают только о себе, – сказал я, – они говорят, что они крутые, что могут подняться и на ту гору, и на эту… Но где они были, когда потребовалась помощь? Если бы хоть один из них принес кислород, мы были бы в порядке, а этот парень выжил бы.

Сучи старалась утешить меня, но я был слишком возбужден, чтобы слушать. А утром мое настроение упало еще сильнее, потому что и Родриго, судя по всему, тоже погиб.

Во время спасательной операции, пока мы болтались между вершиной и четвертым лагерем, у меня не было времени посмотреть наверх. Однако Мингме, когда он добрался до палаток, рассказали, что чуть ниже вершины был виден свет фонаря. Он горел всю ночь, но оставался на одном месте, пока не села батарея. Замерзшее тело Родриго осталось наверху.

Но хоть Кунтала отправили в госпиталь. По крайней мере, я надеялся на это. Когда мы днем спускались в базовый лагерь, пролетел вертолет, который поднимался все выше, по всей видимости, в поисках подходящего места для посадки. Я надеялся, что это прилетели за Кунталом.

Стало легче оттого, что мы рисковали не зря и старались сохранить человеческие жизни. Но добравшись до базового лагеря, я узнал, что вертолет забрал только Рамеша Рэя. Судя по тому, что рассказывали окружающие, Кунтала оставили в четвертом лагере, хотя спасатели находились совсем рядом и легко могли добраться до него.

Мне стало совсем горько, потому что без кислорода за жизнь бедняги никто не дал бы и ломаного гроша. Своими ощущениями я мог поделиться только с Мингмой и Гесманом.

– Эти люди! Они герои в соцсетях, но на горе ничего не стоят. Как же отвратительно! Куда они подевались, едва запахло жареным? Правильно – спрятались в своих палатках!

Война научила меня тому, что люди погибают в двух случаях. Солдаты гибнут, потому что сражаются с противником. (Во многом альпинисты в горах также находят свою смерть, потому что пытаются познать свои пределы в самых суровых условиях.) Но иногда смерть наступает в результате глупых необдуманных действий, которые можно предотвратить. В бою иногда погибают в результате дружественного огня.

В горах смерть наступает, когда люди оказываются не в состоянии эффективно действовать в ухудшающихся условиях. Причина таких ситуаций – ошибки либо несчастные случаи. Но Биплаб и Кунтал погибли просто потому, что никто не захотел помочь.

Этих альпинистов можно было спасти.

И я до сих пор не знаю, почему никто не принес нам кислород. На мой взгляд, никакого оправдания этому бездействию не существовало. Те, кто сидел в четвертом лагере, смогли бы помочь, если б захотели. После штурма вершины эти альпинисты успели немного отдохнуть, кроме того, они восходили не торопясь, поднимаясь из лагеря в лагерь, и берегли силы, тогда как я почти совсем не спал пять суток на Дхаулагири, а затем взошел на Канченджангу за день. Но спасать пострадавших тем не менее пришлось мне.

Когда ведешь на гору коммерческих клиентов, главная цель – жизнь человека вне зависимости от того, насколько он хочет взойти на вершину. Моей задачей было, чтобы клиенты не отрывались от реальности и вовремя спускались в безопасное место, если что-то пошло не так. Но оказалось, что для других гидов это не так. И как я узнал на собственном опыте, мир высотного альпинизма жесток и безумен.

Спустившись с горы, мы вылетели в направлении базового лагеря Эвереста, чтобы завершить первую фазу проекта, взойдя на Эверест, Лхоцзе и Макалу. Нужно вновь сосредоточиться на Project Possible. Да, три человека погибли, но я должен жить дальше и работать над поставленной целью.

Призраков Канченджанги надо было оставить в прошлом.

Постепенно шутки и саркастические замечания относительно Project Possible начали идти на убыль. Восхождение на очередной восьмитысячник привлекало все больше внимания в Facebook, Twitter и Instagram, равно как стало расти количество потенциальных инвесторов в проект. Тем не менее расслабляться не стоило. Хотя рельеф и особенности Эвереста, Лхоцзе и Макалу были мне знакомы по восхождениям годом ранее, когда я установил мировой рекорд на этих горах, все же это по-прежнему восьмитысячники, самые высокие горы на Земле, и к подъемам на них нельзя относиться легкомысленно. В этой связи кажется несколько странным, что в последние годы у многих альпинистов возникло несколько пренебрежительное отношение к Эвересту.

Да, он не настолько сложен, как Аннапурна, Канченджанга или К2. Да, сколько-то не самых опытных альпинистов сумели достичь вершины. Но сделали они это при серьезной поддержке шерпов, и такое восхождение все равно не назовешь прогулкой. При хорошей погоде подняться на вершину Эвереста несложно, но что, если начнется буря? Как показывает статистика, в этом случае шансы на выживание на большой высоте катастрофически уменьшаются, и на горе гибнут люди.

Маршрут восхождения на Эверест довольно сложен в самом начале. Уже в базовом лагере восходителя поджидают серьезные опасности, в частности лавины, которые сметают все на своем пути. Наиболее яркие примеры – трагедии 2014 и 2015 годов. Затем альпинисту, чтобы добраться до первого лагеря, приходится преодолевать Кхумбу с его сераками и трещинами, причем ледник постоянно движется, сползая вниз на пару метров в сутки.

Да, на леднике очень красиво, пейзаж инопланетный, словно из какого-нибудь научного фильма, но этот сверкающий рельеф коварен. Многие альпинисты погибли либо пострадали здесь в результате ледовых обвалов. Мне нравится проходить Кхумбу, это действительно сложный и красивый участок на горе, но невозможно избавиться от ощущения незащищенности. Альпинисту приходится преодолевать ледопад еще до того, как начнется собственно восхождение, а там свои трудности: ступень Хиллари, высота, а потом долгий и утомительный спуск с вершины. Словом, Эверест – не шутка.

Помимо вышеуказанных рисков, за Эверестом все более закреплялась дурная репутация. Когда пришло время восходить на эту гору в рамках Project Possible, многие уже давно жаловались на то, что высочайшая вершина стала ареной для удовлетворения эго весьма состоятельных людей с весьма скромным альпинистским опытом. Предыдущие поколения альпинистов, которые ходили в горы тридцать или сорок лет назад, не раз заявляли, что новоиспеченные рекордсмены слишком зависят от своих гидов-шерпов и высотных носильщиков и не заслуживают того, чтобы ступить на вершину.

Многие критики обвиняли правительство Непала в том, что оно установило слишком низкие цены на разрешение на восхождение и едва ли не любой человек, не имеющий альпинистских навыков, может купить его. Между тем стоимость разрешения многим не по карману, в 2019 году оно стоило около 10 тысяч долларов. А сколько еще придется потратить на закупку нужного снаряжения, перелет, проживание и на оплату услуг гида и носильщиков…

И все же, несмотря на высокие цены, людей на Эвересте каждый сезон действительно слишком много. Участок непосредственно под ступенью Хиллари порою напоминает пешеходный переход в крупном городе. Люди десятками висят на перилах – одни в ожидании момента истины, когда смогут ступить на высочайшую точку, другие, уже побывавшие на вершине, ждут, чтобы пройти вниз. И для многих такая пробка становится причиной большого разочарования. Известны случаи, когда стоящие в очереди на подъем альпинисты просто не успевали добраться до вершины. Что еще хуже, задержки приводят к тому, что спускаться приходится вечером, что сильно увеличивает риски. Также нередко на такой высоте возникают конфликты.

Я считаю, что стоит избегать любого негатива, насколько возможно. Эверест – по-прежнему высочайшая вершина мира, хотя, конечно, многие претензии альпинистов относительно «политики» на горе обоснованны. «Перенаселенность» Эвереста, особенно на ключевых участках маршрута, – колоссальная проблема, но ее можно обойти в буквальном смысле этого слова. Настоящий альпинист всегда может пойти другим путем, есть много старых маршрутов, по которым давно никто не поднимается.

Довольно странно было наблюдать, как некоторые альпинисты, не достигшие вершины из-за усталости или вследствие начавшейся горной болезни, начинали обвинять в своей неудаче других восходителей, которые сумели воспользоваться погодным окном, своих товарищей по команде, гидов и даже чиновников, устанавливающих правила и распорядок восхождений. Это просто безумие. Меня всегда учили признавать свои ошибки. Если бы я что-то делал не так в ходе военной операции, то обязательно рассказывал об этом сослуживцам. Признав ошибку и сделав выводы, в будущем сможешь ее избежать. Поэтому мне никогда бы не пришло в голову винить в своей неудаче пробку на Эвересте. Я просто спланирую восхождение иначе и выберу другой маршрут.

На мой взгляд, куда более серьезная проблема – ухудшение экологии Гималаев. В 2015 году глава Непальской ассоциации альпинизма Анг Церинг заявил, что мусор, который оставляют на горе экспедиции, – потенциальный источник возможных инфекций. Ввиду того, что Эверест становится все более популярным, угроза распространения инфекций и болезней весьма реальна.

Не меньшее беспокойство вызывает изменение климата. Непал – страна третьего мира, которая развивается не очень быстро, и непальцам недоступно многое, чем могут пользоваться жители развитых стран. Гималаи – самое большое достояние страны. Они приносят колоссальные деньги в виде доходов от туризма и альпинизма. Скромные и добродушные жители добавляют привлекательности в глазах туристов, однако мало кто задумывается, как сильно непальцы страдают от последствий глобального потепления. Меньшее количество выпадающих осадков заметно даже не разбирающимся в экологии людям. Таяние снега в горах начинается теперь значительно раньше и проходит значительно интенсивнее, что вызывает многочисленные оползни и наводнения.

Когда я взошел на Ама-Даблам в 2014 году, мы получали питьевую воду из снега, который просто можно было собрать, высунувшись за палатки в первом лагере. Но когда я оказался на горе в 2018 году, снега не было вовсе, и нам приходилось поднимать воду в верхние лагеря снизу. Такие же изменения я увидел при восхождении на Дхаулагири в 2019 году – ледник стаял почти целиком. Это душераздирающее зрелище.

Когда я готовился к восхождению на последние три горы первого этапа проекта, стало понятно, что Project Possible – хорошая площадка для рассказа о проблемах климата. Много людей теперь следило за моей деятельностью, и я мог в том числе рассказывать об ущербе, который наносился окружающей среде, для этого было достаточно время от времени размещать соответствующие записи в соцсетях.

Впрочем, в тот момент меня не покидало ощущение, что эти сообщения – глас вопиющего в пустыне. Посещаемость моих страниц в социальных сетях росла – уже десятки тысяч подписчиков следили за проектом. Однако это по-прежнему недотягивало до астрономических цифр в сотни тысяч, они появились позже, уже на заключительном этапе проекта, в последние пару месяцев. Несмотря на эти показатели, мне по-прежнему приходилось доказывать, что человек в состоянии совершать невероятные вещи, если обладает воображением, решимостью и стремлением достичь поставленной цели.

Я поднялся на первую большую гору в 2012 году, а спустя несколько лет начал реализовывать проект по восхождению на все четырнадцать восьмитысячников за рекордно короткое время. Я доказал всем, что никогда не поздно радикально изменить жизнь. И если получится завершить проект и показать всему миру, что позитивный настрой – это все, что необходимо для достижения серьезных результатов, то что уж тогда говорить о потенциале усилий по улучшению экологии в мировом масштабе? Однако реакция людей на мои записи в соцсетях о проблемах климата поумерила мой пыл, хотя было понятно, что еще не все потеряно.

Среди тех, с кем доводилось общаться виртуально, были дети, подростки и молодые люди, готовые принять первые в своей жизни важные решения, например, какую карьеру выбрать или за кого проголосовать на выборах. Среди них были и те, кто хотел совершить первое серьезное восхождение. Это тот тип людей, которых потенциально можно заинтересовать будущим Гималаев и проблемами окружающей среды. И хотелось показать им, что происходит на большой высоте и в больших горах, причем как хорошее, так и плохое.

Работу над улучшением окружающей среды стоит начать с себя, со своего дома. И я старался сделать так, чтобы наши восхождения были как можно более безвредными с точки зрения экологии. Организатору проекта и, соответственно, лидеру на восхождениях не так сложно воплотить эти идеи. Все, что экспедиция заносила с собою на гору, мы старались максимально забирать на спуске, в том числе пустые кислородные баллоны. Работая с коммерческими клиентами, я заранее четко обозначал свою позицию по этому вопросу.

– Вы оказались здесь в том числе потому, что любите природу, но если вы не уважаете ее, то вам не место в этой экспедиции, – объявлял я клиентам. – Если вы не собираетесь следовать установленным правилам, можете забрать деньги и не работать со мной.

В целом большинство людей, отправлявшихся со мной на гору, разделяло эти убеждения, и проблем с соблюдением экологических предписаний не возникало.

Я объяснял, что наше воздействие на окружающую среду всеобъемлюще. Мы слишком долго считали домом лишь собственное жилище, но ведь это не так. Мы живем не только в закрытых коробках в городах, все, что за их пределами, – тоже наш дом, и в него также надо вкладывать деньги и уделять внимание, потому что когда природа наносит ответный удар, от него не спрячешься. Мне доводилось видеть непальские деревни, разрушенные оползнями либо наводнениями. С расстояния они выглядят так, словно подверглись бомбардировке.

В 2018 году по всей Калифорнии бушевали пожары, уничтожившие сотни квадратных километров лесов и плодородных земель, годом позже такое же стихийное бедствие обрушилось на Австралию. Неужели этих катастроф недостаточно для того, чтобы люди обратили внимание на ситуацию с климатом? Самая большая проблема, с которой мы столкнулись в наше время, – неспособность человека планировать на долгосрочную перспективу. Планета перенаселена, при этом мы беспокоимся о том, что будет завтра, на будущей неделе или в следующем году, но задуматься о последствиях нашей деятельности через тридцать-сорок лет не получается. Возможно, прогнозы слишком пугающи, и многие просто предпочитают переключиться на что-то другое. Это отрезвляет.

Я понял, что наилучший способ привлечь внимание к проблеме всеобщего здоровья – это кричать об этом с вершин гор в рамках Project Possible. И вскоре представилась возможность обозначить некоторые проблемы взаимодействия человека с окружающей средой – гораздо раньше, чем я предполагал.

Я хотел побить свой же рекорд скорости восхождения на Эверест, Лхоцзе и Макалу 2017 года – десять часов пятнадцать минут. Когда экспедиция гуркхов на Эверест завершилась, я успел побывать на всех трех вершинах за пять дней. Но по пути в базовый лагерь Эвереста прикинул, что результат можно улучшить. Я верил в свою физическую и психическую подготовку. Кроме того, я уже побывал на этих восьмитысячниках, хотя, конечно, это сложные горы и нельзя недооценивать все опасности на таких восхождениях.

22 мая в сопровождении Лакпы Денди – одного из шерпов, участвовавших в экспедиции гуркхов на Эверест, я отправился на штурм вершины. Мы вышли чуть позже других экспедиций. Когда проходили ступень Хиллари, начался рассвет, и я заметил вспышки фотокамер и свет налобных фонарей выше по склону. Впереди медленно шли несколько групп, люди уже устали от работы, поэтому мы быстро обогнали их. На весь путь из четвертого лагеря до вершины ушло около трех часов. Открывшиеся виды были потрясающими.

Утреннее солнце поднималось над Гималаями, и когда несколько других альпинистов присоединились к нам на вершине, казалось, что солнечная энергия заряжает всех. Парни, которые еще несколько минут назад выглядели совсем измученными, сразу воспряли духом, как будто солнце дало заряд бодрости и оптимизма, даже невзирая на мороз. Если б так можно было провести весь день! Затем я почувствовал, как Лакпа дернул меня за рукав.

– Надо идти, – если хочешь побить рекорд. Пора, – сказал он.

Я кивнул, сделал напоследок еще несколько снимков, и мы отправились вниз. Но вскоре пришлось остановиться – впереди творилось нечто невообразимое. Длинная очередь вилась к вершине от ступени Хиллари. Поначалу показалось, что это несколько десятков человек, но их было гораздо, гораздо больше. Около полутора сотен альпинистов шли по одним веревочным перилам кто вверх, кто вниз. Мы пытались быстро и аккуратно спускаться, осторожно обходя очередного восходителя, но я почувствовал легкий приступ паники.

Насколько я мог видеть, некоторые альпинисты были в ярости. Они заплатили много денег за восхождение и теперь застряли недалеко от вершины, словно в пробке на автомагистрали. Многие рисковали жизнью, потому что не собирались уходить вниз, несмотря на то, что у них заканчивался кислород.

И это была не единственная проблема. Я слышал, как один парень в очереди жаловался на то, что перестает чувствовать пальцы рук и ног, – ему грозило обморожение. Сам гребень, по которому змеилась очередь, представлял большую опасность в случае ухудшения погоды, – он открыт всем ветрам, которые могут достигать колоссальной силы на этой высоте. С одной стороны гребень обрывается вниз на 2400 метров, с другой – на три километра, и в случае срыва шансы уцелеть равны нулю.

Хуже всего было смотреть на восходителей, которые терялись в этом хаосе и испытывали страх и нервное напряжение, которые росли по мере ожидания. Я часто думал, что такое состояние на высоте не сильно отличается от того, когда человек тонет. Тонущий посреди океана в панике будет хвататься за любую возможность удержаться, включая близкого человека, которого он просто утянет с собою на дно. Психическая нестабильность на высоте восьми километров очень похожа на описанное выше. Люди порой начинают принимать безрассудные решения, подвергая риску себя и окружающих.

С течением времени те, кто стоял в очереди, нервничали все сильнее – на вершинную лихорадку накладывалась паника, и вскоре стало очевидно, что может произойти взрыв. Все вокруг спорили друг с другом, кто-то уже готов был взбелениться и действовать наобум. В этом году на Эвересте уже погибли несколько человек, и нужно было что-то придумать, чтобы предотвратить новые жертвы.

Я поднялся на небольшой каменный выступ над очередью. Сверху это выглядело еще страшнее. Я попытался регулировать движение людей, но лишь некоторые прислушались к моим словам. Идущие наверх не хотели уступать тем, кто спускался, споры то тут, то там возникали ежеминутно, а безумные обгоны, которые предпринимали некоторые альпинисты, грозили падением в пропасть. Стало понятно, что очередной несчастный – вопрос времени. Кроме того, более опытные альпинисты, шедшие быстрее основного потока, то и дело кричали на тех, кто тащился впереди.

– Тебе нужно полчаса, чтобы пройти пять метров, – орал один альпинист другому, – отойди в сторону, дай нам пройти.

Я обратил внимание на гида-шерпа, который, видя происходящее, начал разворачивать своих клиентов, опасаясь за их жизнь. Некоторые из них неохотно соглашались, другие игнорировали его указания. Это было самое настоящее безумие.

Происходящее требовалось как-то взять под контроль.

Когда стало понятно, что никто не собирается помогать, я попытался хоть как-то организовать толпу. Наибольшей проблемой в таких ситуациях является авторитет, поскольку в альпинистском сообществе полно альфа-самцов и альфа-самок. Однако именно такие люди, как правило, идут и в спецназ. Опыт военной службы показывал, что наиболее действенный способ управлять ими – быть круче и лучше, чем они. Кроме того, в ситуациях, когда возникает риск погибнуть, управление как группами людей, так и отдельными индивидуумами – ключевой аспект выживания. Как правило, люди в такой ситуации, склонны прислушиваться к тому, кто начинает командовать. Потому что никто не хочет умирать.

Сначала я разобрался с альпинистами, которые ждали своей очереди дольше других. Мои действия несильно отличались от того, что делает регулировщик дорожного движения, с той лишь разницей, что я регулировал поток альпинистов на высоте восьми километров. Некоторые из них уже настолько устали, что, казалось, забыли базовые навыки, необходимые для высотного восхождения. По сути, у них начиналась горная болезнь. В некоторых случаях я обсуждал с гидами-шерпами состояние их подопечных. Клиентов, у которых налицо были явные затруднения, я рекомендовал отправлять вниз.

В итоге пришлось провести в районе ступени Хиллари около двух часов, и с каждой минутой возможность побить собственный рекорд уменьшалась. В конце концов затор рассосался. 90 % людей в пробке либо взошли на вершину, имея достаточно времени на спуск, либо уже шли вниз, в четвертый лагерь. Пришло время и мне последовать примеру последних. Теперь моей главной целью была Лхоцзе.

Я уже отставал от графика примерно на три часа, однако беспокоился не сильно. Если даже покажу чуть лучшее время, скажем, на час, все равно это будет рекорд, хотя, конечно, усталость наверняка сыграет свою роль. У Лхоцзе очень крутой склон, и подниматься быстро по веревочным перилам было очень непросто – мои квадрицепсы и икры буквально горели от тяжелой работы. Чтобы не перетрудить мышцы, я поменял немного технику подъема и стал карабкаться подобно крабу, чтобы нагрузка приходилась на подвздошно-большеберцовый тракт.

Восхождение на Лхоцзе было более красивым, но и более трудным. Ведущий к вершине кулуар состоит из черных скал, и они сверкали на солнце. Рядом высился массив Эвереста, его вершина пряталась в облаках, тем не менее цепочка людей, спускавшихся в четвертый лагерь, по-прежнему не иссякала. По пути к высшей точке Лхоцзе я миновал по меньшей мере три трупа, и один из них выглядел особенно неприятно: человек в ярком желтом костюме встречал проходящих по этому маршруту жутким оскалом. Похоже, мертвец лежал здесь уже не один год. Это было хорошим напоминанием о том, что природа на таких высотах сурова и беспощадна. «На его месте можешь оказаться ты, если не позаботишься о том, чтобы все шло как надо», – сказал я себе. Впереди еще много тяжелой работы.

Я поднялся на вершину и вернулся, показав ровно то же время, что и в 2017 году, – десять часов пятнадцать минут.

Затем удалось быстро добраться до базового лагеря Макалу на вертолете и отдохнуть несколько часов, прежде чем отправиться наверх с Гелдженом. Маршрут был заранее обработан, снег – неглубоким, и мы продвигались быстро и легко, затратив на подъем восемнадцать часов. Мы взошли на Макалу 24 мая. Первый этап Project Possible был завершен вовремя, как и планировалось. И я побил один из двух мировых рекордов, которые планировал: поднялся на Эверест, Лхоцзе и Макалу за 48 часов 30 минут, улучшив свое же время на этих восьмитысячниках.

К сожалению, задержка на Эвересте не дала возможности показать лучший результат на Эвересте и Лхоцзе. Но я по-прежнему был в игре – на первый этап Project Possible ушел всего тридцать один день, и это не могло не вызывать восторг.

Между тем увиденное на ступени Хиллари не отпускало меня. То, что творилось на горе в сезон, по сути, являлось началом катастрофы. Люди вообще имеют представление, что значит восходить на Эверест в такой ситуации? Я вновь просмотрел фотографии очереди, сделанные недалеко от вершины, потом опубликовал их в Facebook и Instagram. Я и представить не мог, к какой головной боли это приведет.

Довольно быстро снимок, на котором запечатлены около полутора сотен альпинистов ниже ступени Хиллари, облетел весь мир. Внимание в основном привлекало то, что изображено на фотографии, и я получал лайк за лайком, хотя были и те, кто обратил внимание на то, как и где она сделана.

Любой альпинист-высотник подтвердит, что сделать приличный снимок выше восьми километров очень не просто. Высота сильно влияет на тело и мозг, и даже выполнить последовательно несколько простых действий – снять перчатки, отыскать камеру в кармане, навести ее и правильно сфокусировать – порою невозможно. Даже обычное селфи не всегда дается. И попросить кого-то сфотографировать себя – тоже задача, многие шерпы, например, не особо умеют обращаться с фотоаппаратом. Поэтому кадры в «Зоне смерти», как правило, получаются некачественными и размытыми. Мне повезло.

В базовом лагере Макалу я посидел за ноутбуком, отправил несколько писем потенциальным спонсорам, отметив, что первая фаза проекта успешно завершена. Затем пришло сообщение от моего друга – профессионального фотографа, который советовал подумать, что, может, стоить продать снимок Эвереста? Очень много людей уже прокомментировали фото и поделились им в соцсетях, а несколько альпинистов даже попросили прислать изображение в хорошем качестве. Возможно, это неплохой способ подзаработать денег на проект?

И я написал в интернете, что готов продать ограниченное количество отпечатанных копий со своим автографом, и назначил цену в триста фунтов. Было непонятно, сколько удастся выручить от этой идеи, но мне по-прежнему нужны были деньги для финансирования второго этапа Project Possible, так что попробовать стоило.

Известно, что Эверест приносит деньги, причем большие. А где появляются большие деньги, там начинается политика. А там, где политика, жди неприятностей. По всей видимости, кто-то пожаловался правительственным чиновникам на то, что я опубликовал фото со ступени Хиллари с целью опорочить репутацию Непала. Разумеется, это полная чушь, а правда заключается в том, что сотни человек единовременно оказались на горе, штурмуя вершину, потому что надеялись воспользоваться «погодным окном», которое установилось всего на три дня. (Стоит отметить, что несколько жалоб поступило от руководителей компаний – конкурентов моей фирмы Elite Himalayan Adventures. Некоторые из этих людей прямо выступали за то, чтобы запретить мне восхождения, что поставило бы под угрозу Project Possible).

Чиновники, узнав, что я решил заработать на продаже снимка, предложили встретиться. Но джинна уже выпустили из бутылки: за несколько дней фото набрало более четырех тысяч комментариев в Instagram, его перепечатали многие СМИ, не говоря уже о репостах в соцсетях. Однако большинство людей неправильно поняли изображение, посчитав, что такие очереди на Эвересте собираются ежедневно. И довольно быстро стали раздаваться голоса в пользу того, чтобы ограничить допуск альпинистов на гору.

Ответная реакция не заставила себя ждать. Посыпались обвинения, что это фотомонтаж и что я специально выложил картинку в интернет, чтобы привлечь внимание к своему проекту. Кто-то считал, что таким образом привлекается внимание к политическим проблемам вокруг горы, кто-то – что к проблемам окружающей среды. При этом почти никто не слушал того, что я говорил. Бурно отреагировало и альпинистское сообщество.

Альпинист и мой хороший друг Карма Тенцинг, побывавший на вершине Эвереста неделей раньше меня, опубликовал в газете Nepali Times свое фото того же гребня. И на этом снимке людей нет вообще. Карма сопроводил публикацию комментарием, что то, что запечатлел я, бывает лишь раз в сезон (как будто этого одного раза недостаточно для трагедий, когда люди идут на такой риск).

В статье, озаглавленной «Большую часть времени на Эвересте не так многолюдно», Карма сетовал на то, что все подумали, что такие очереди на горе – ежедневное явление. Он переживал, что все больше людей требовало ограничить количество разрешений на восхождение.

Впоследствии Карма написал в соцсетях, что выступает против подобных ограничений, сопроводив запись хештегом «глупость»:

Странно видеть, как неальпинисты пытаются рассуждать о восхождении на Эверест. Не стоит ограничивать количество тех, кто стремится к вершине. Эти люди заплатили за разрешение, они достаточно квалифицированны и имеют право на восхождение. Случается, что «погодные окна» для штурма вершины оказываются небольшими – три-четыре дня, поэтому подобные ситуации с очередями будут повторяться время от времени. Давайте вы будете рассуждать об Эвересте, когда сами побываете в горах; пройдете страшный ледопад Кхумбу, пытаясь не угодить под обваливающийся серак; дойдете до третьего лагеря, часами напролет подтягивая себя на жумаре, а затем и до четвертого, где уже почти нечем дышать; затем подниметесь на вершину смертельно уставшие после двенадцати часов непрерывного подъема (не забудьте про трое суток почти без сна), питаясь только шоколадными батончиками; а потом за два дня спуститесь в базовый лагерь, стараясь не сорваться и не упасть… Вот тогда я готов буду выслушать ваше мнение.

Тут не поспоришь. Едва добравшись до Катманду, я получил приглашение на встречу с чиновниками, в том числе с работниками Департамента туризма. Они хотели узнать мои впечатления от увиденного на ступени Хиллари, а также обсудить продажу снимка. Это не могло не раздражать. За день до встречи я специально просидел в Google в поисках похожих фотографий, сделанных другими альпинистами и в тот же день, что и я, и в предыдущие годы. И оказалось, что таких снимков в интернете десятки. Так какого черта решили придраться именно ко мне? Я приехал на встречу с заготовленной презентацией в PowerPoint, содержащей много аналогичных фотографий, и с подробным описанием очередей на Эвересте.

– Вы недовольны моими попытками сделать в горах нечто новое? – спросил я, когда началась встреча. – До сих пор мне удается восходить на восьмитысячники так, как планировал и как объявлял об этом во всеуслышание. Реализация проекта привлекает внимание к проблеме шерпов на Эвересте. Почему вы считаете меня врагом? Ведь я далеко не первый, кто сделал такой снимок, но получилось так, что именно мой привлек внимание.

Несколько чиновников кивнули, соглашаясь с доводами. Потом кто-то сказал, что поступило много жалоб относительно продажи снимка онлайн, и они посчитали своим долгом разобраться в случившемся на Эвересте.

– Отлично, – сказал я, – давайте перейдем к делу. Факт первый: очереди на Эвересте возникают. Если вы утверждаете, что ситуация плохая, то почему ничего не делается? Вы хотите замять историю? Или теперь, когда все об этом говорят, постараетесь решить проблему? То, что происходит на горе, может стоить людям жизни. Да, такое случалось и прошлые годы, но это не должно доходить до безумных масштабов. Может, пора что-то менять?

Я боялся, что для решения проблемы чиновники задействуют финансовый рычаг, то есть просто увеличат стоимость разрешений. Такие предложения уже звучали, утверждалось, что эта мера позволит сократить количество желающих. При этом доход от продажи разрешений не снизится, поскольку эквивалентные суммы продолжат поступать от тех, кто все равно желает попасть на гору. А людей, которые могут заплатить большие деньги, немало. Однако то, что кто-то собирался сделать Эверест роскошью, которая доступна только для очень состоятельных людей, не могло не раздражать.

– К какому бы заключению вы ни пришли, пожалуйста, не повышайте цены на разрешения, – сказал я. – Горы должны быть доступны для всех.

Я пояснил свою точку зрения, отметив, что в идее ввести ограничения есть рациональное зерно, однако они должны быть справедливыми. Проблему можно решить, просто введя квалификационный отбор. Как при наборе гуркхов на службу – кто выполняет норматив, тот подходит, кто не может – отсеивается.

Например, если альпинист имеет в активе восхождение на низкие восьмитысячники – Манаслу или Чо-Ойю, то он может подать заявку на Эверест. (Как вариант, в активе могут быть несколько непальских шести- и семитысячников, эти экспедиции, кстати, сразу обеспечат работой местных жителей.) Еще один вариант – более тщательное планирование дат восхождений.

Очередь в 2019 году возникла из-за того, что в этом сезоне маршрут для восхождения обработали с опозданием. Поэтому на горе скопилось много восходителей в ожидании штурма. После того как веревочные перила провесили, основная масса альпинистов вышла из базового лагеря одновременно, что и стало причиной пробки под ступенью Хиллари. Если решить логистическую проблему, заторов не будет.

– Что насчет того, чтобы провешивать перила на маршруте на месяц раньше, в апреле, когда сезон только начинается? Тогда у прибывающих в базовый лагерь будет целый лишний месяц, чтобы определиться с датой штурма.

Чиновники сказали, что рассмотрят мои предложения. Им некуда было деваться, потому что на них оказывали давление. К тому моменту с начала года на Эвересте уже погибли одиннадцать человек, поэтому к концу 2019-го планировалось ввести новые правила восхождений. В конце концов департамент туризма постановил запрашивать у желающих подняться на Эверест доказательство того, что они уже взошли хотя бы на один 6500-метровый пик в Непале. Это, конечно, было значительно проще, чем то, что предлагал я, но уже кое-что.

Кроме того, от шерпов, работавших гидами на Эвересте, стали требовать подтверждения их опыта. А от альпинистов – справки о надлежащем состоянии здоровья.

Разумеется, у всех этих нововведений имеются недостатки. Почти любой шерп в состоянии подстроиться под новые критерии, медицинские справки легко подделать, но, опять же, стали делаться шаги в правильном направлении.

После трагедий, которые довелось пережить на первом этапе проекта, точно могу сказать, что новые меры лучше, чем ничего.

Маме не становилось лучше, наоборот, проблемы с сердцем усугублялись. Пока она лежала в больнице, друг семьи Бинеш регулярно сообщал ей о ходе Project Possible. Мои родители подружились с Бинешем в 2003 году, когда я ушел в гуркхи. Тогда мама и папа остались совсем одни – все дети выросли и покинули отчий дом. Но никто из нас и понятия не имел, с какими проблемами нашим родителям пришлось столкнуться в Читване. Я узнал, что им приходится нелегко, только когда поехал в гости в отпуск.

Как-то мы с мамой собрались съездить на автобусе куда-то недалеко. Когда он подъехал, оказалось, что салон набит до отказа, эдакий транспорт из ада. Оказалось, что в час пик в автобус пускали только тех, кому далеко ехать, – так водители получали больше денег. Поэтому у нас шансов попасть на автобус было немного.

Водитель, разумеется, тут же сделал ручкой, когда узнал, что нам недалеко. «Я не могу взять вас», – просто сказал он. Мама все же попыталась пройти в салон, но кондуктор просто вытолкнул ее, и автобус уехал. Я не мог поверить своим глазам. В бешенстве я добежал до дома, завел свой мотоцикл и помчался вдогонку за этими сволочами. Догнав автобус и заставив водителя остановиться, я вскочил в салон.

– Никогда больше не смей так поступать, особенно с пожилыми женщинами! – заорал я на кондуктора. От испуга парень съежился на сиденье.

– Мама, – сказал я, вернувшись домой, – нельзя, чтобы ты каждый день терпела такое. Я куплю машину, и ты больше не будешь ездить на общественном транспорте.

У этой идеи были два недостатка. Иногда правительство требовало уплачивать налог на купленную машину в 288 %, поэтому пришлось взять ссуду в банке в Катманду. Во-вторых, ни папа, ни мама не умели водить, поэтому, когда появился автомобиль, я нанял Бинеша, чтобы он возил их за продуктами, когда требовалось. Кроме того, он также отвозил их в гости и к друзьям. Вскоре Бинеш фактически стал членом семьи и заботился о моих родителях, пока все мы, дети, работали далеко, в других городах.

Когда я был в Гималаях, Бинеш ухаживал за мамой в больнице, читал ей статьи в газетах о моих восхождениях и мировых рекордах, показывал видео в Facebook. Он также рассказал ей, как я спасал доктора Чина, и о трагедии на Канченджанге.

Из Департамента туризма я отправился к маме в больницу. Я сидел, держа ее за руку, и рассказывал о работе в горах. В какой-то момент она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Похоже, моего сына невозможно остановить.

Мама поняла, насколько важен Project Possible, и почувствовала мою целеустремленность, хотя, конечно, ее беспокоил риск. Она также знала, что я сделаю все возможное, чтобы она и отец снова жили вместе, как только завершится проект. Мне было тяжело видеть маму на больничной койке с капельницей и прочими аппаратами. Пока мы разговаривали, по ее щекам текли слезы. Мама была для меня всем – она сделала меня тем, кто я есть, и оставлять ее было очень нелегко. Это была минута сомнений.

Оправдан ли Project Possible, притом что у мамы слабое здоровье? Если не удастся завершить проект, как мы будем жить дальше вместе с Сучи? И что будет с моей репутацией?

Мама чувствовала, что я колеблюсь.

– Нимс, ты начал свой проект, а начатое стоит завершить. Иди, я благословляю тебя.

Я сжал ее руку и пообещал, что вернусь домой, насколько возможно быстро. И тут я вспомнил… Бросать – не в моей привычке.

С началом второго этапа проекта, который стартовал в конце июня 2019 года и в рамках которого я планировал подняться на Нанга-Парбат, К2, Гашербрумы I и II и Броуд-пик, профессиональное альпинистское сообщество стало внимательнее следить за моими действиями, но всплеском интереса это назвать было нельзя. Кто-то восхищался скоростью восхождений, но много оказалось и скептиков.

Одни критики отмечали, что Непал – моя родина, что дает преимущество перед зарубежными альпинистами, – легче и в целом, и в непальских Гималаях я у себя дома. Безусловно, это сыграло определенную роль, однако стоит учитывать, что альпинизмом я занимаюсь всего семь лет. Другие заявляли, что успех первой фазы проекта зависел от того, что я перемещался между несколькими базовыми лагерями на вертолете, тогда как в Пакистане такой возможности не будет ввиду неразвитой инфраструктуры.

«Ладно, ребята, подождите, – думал я про себя с раздражением, – вы все еще не понимаете…»

Разумеется, очевидно, что в Пакистане все придется делать иначе – возникнет много не поддающихся учету, непредсказуемых обстоятельств. На К2 очень суровые погодные условия, на Гашербрумах словно из ниоткуда могут внезапно налетать сильные бури среди ясного дня. С логистикой – перемещением между базовыми лагерями и их обустройством на каракорумских восьмитысячниках тоже имелись сложности: расстояние от горы к горе придется преодолевать пешком, а не на вертолете.

Однако больше всего пугала возможность террористической атаки при восхождении на Нанга-Парбат. У меня никогда не возникало проблем в общении с пакистанцами – это прекрасные люди, но угроза каких-либо действий со стороны движения «Талибан» была более чем реальной.

Эти опасения не беспочвенны. 22 июня 2013 года шестнадцать боевиков с автоматами Калашникова и ножами, переодетых в форму пограничной полиции, под покровом ночи пришли в базовый лагерь Нанга-Парбат и захватили двенадцать альпинистов. Пленников связали, у них отобрали паспорта, телефоны и ноутбуки уничтожили. Затем нападавшие сфотографировали альпинистов – каждого в отдельности, вывели их за пределы лагеря и расстреляли. Спастись удалось лишь китайскому восходителю Чжан Цзинчуаню, который сумел освободиться от пут, когда началась стрельба, и убежать.

Побег не прошел незамеченным: вслед убегавшему открыли огонь, но каким-то чудом не попали, и он, босой и полураздетый, сумел спрятаться в скалах. Дождавшись, когда террористы ушли, Чжан вернулся к палаткам, нашел уцелевший телефон и одежду и вызвал помощь. Он сильно рисковал, потому что нападавшие по-прежнему могли быть недалеко. Полиция сумела прибыть на место только к утру.

Я услышал о случившемся непосредственно перед тем, как мое спецподразделение отправилось на очередную операцию против боевиков, так что зверское нападение на альпинистов стало наглядным примером того, с чем мы боремся. Спустя несколько лет началась работа над Project Possible, и перспектива столкнуться с боевиками в Пакистане меня не прельщала. Особенно в районе гималайского восьмитысячника Нанга-Парбат. Добраться до базового лагеря этой горы из крупных поселений можно довольно быстро, чего не скажешь о восьмитысячниках Каракорума, до которых от ближайшей деревни около десяти дней, да и по пути к этим горам нужно миновать несколько контрольно-пропускных пунктов. Вдобавок ко всему оружия у меня с собой не было, так что вряд ли удалось бы защититься в случае вооруженного нападения.

Да и дело не только во мне. Ни одному парню в моей команде не доводилось воевать. Работая над проектом, я старался предать свои действия как можно большей огласке, в том числе по сбору средств. Мое присутствие в соцсетях было значительным, и эта известность делала меня хорошей мишенью для террористов. Кроме того, когда проект стартовал, мое участие в спецоперациях против боевиков уже не являлось тайной, и если бы кто-то решил свести счеты, то базовый лагерь Нанга-Парбат мог оказаться вполне подходящим местом. Так что требовалось соблюдать осторожность.

Но по крайней мере, появились хорошие новости о привлечении финансирования. Восхождения на пакистанские восьмитысячники должны были вот-вот начаться, но я прекрасно знал, что денег нет, все они ушли на первый этап. Требовалось что-то придумать.

Несколько моих коллег по военной линии работали в британской компании Bremont, производящей часы. Как-то один из друзей познакомил меня с представителями компании, и они выдали мне четырнадцать наручных часов. Идея состояла в том, чтобы поднять эти часы на все четырнадцать восьмитысячников, что сразу превращало их в уникальную вещь. Планировалось, что по завершении Project Possible часы продадут с аукциона, а деньги пойдут на покрытие экспедиционных расходов. Но по завершении первого этапа в Bremont пересмотрели свое решение.

– Мы хотим спонсировать и продвигать проект и согласны предоставить вам беспроцентно 200 тысяч фунтов, – проинформировали меня в компании.

Это было очень своевременно. При поддержке Bremont я теперь мог профинансировать значительную часть экспедиций в Пакистане. Компания собиралась еще и рекламировать проект, который теперь стал называться Bremont Project Possible. Плюс к этому часть средств поступала с моей страницы сервиса GoFundMe, да и в пакистанские горы я планировал брать коммерческих клиентов. Но имелась загвоздка.

– Мы хотели бы стать вашим спонсором перед тем, как вы отправитесь на Нанга-Парбат, – сказали в Bremont.

Я задумался. Вклад компании был неоценим, но объявлять о сотрудничестве с ней я планировал после того, как схожу на этот восьмитысячник. Требовалось как можно меньше привлекать внимание.

– Я не могу идти на такой риск из-за моего военного прошлого, – сказал я. – Представьте, о вашем спонсорстве становится известно, и найдется хотя бы один плохой парень, который подумает: «О, к горе идет чувак, который стоит кучу денег». И он легко за 200 долларов найдет исполнителей, которые схватят меня.

В Bremont согласились с этими доводами. Никто не хотел, чтобы Project Possible кончился бойней. Однако у Нанга-Парбат имелись свои идеи, как прикончить меня.

Пришлось как следует поработать над безопасностью. Чтобы сбить потенциальных террористов со следа, я забронировал в июле билеты на три разных рейса в Пакистан. В результате к основному счету добавилась еще пара тысяч долларов, но это лучше, чем угодить в засаду или оказаться похищенным. Кроме того, я ничего не писал о восхождении, пока не уехал из района Диамер.

В качестве еще одной меры предосторожности стоило добираться до базового лагеря Нанга-Парбат отдельно от коммерческого клиента. Если что-то случится со мной, по крайней мере не пострадает посторонний человек. Членам команды также пришлось пересмотреть кое-какие привычки. На подходах к горе мы могли и выпить, и послушать музыку на хорошей громкости, и часто шумели и веселились в базовом лагере, где в перерывах между выходами на склон особо нечего делать, лишь есть, болтать и спать. А с помощью небольшой bluetooth-колонки любую палатку можно превратить в вечерний клуб и слушать ночь напролет рок и непальскую поп-музыку на хорошей громкости, передавая по кругу очередную бутылку пива или виски.

Выпивать и танцевать вошло в привычку еще с экспедиции на Аннапурну. Продолжили мы это после восхождения на Дхаулагири, где пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть. Совместный отдых – неплохая идея. Я заметил, что после нескольких бутылок пива одни парни в команде готовы поговорить по душам, другие могут обсуждать свои страхи на высоте или делиться замыслами о том, что будут делать после завершения проекта. Благодаря совместным вечеринкам мы лучше узнавали друг друга, больше общались, и это создавало чувство сплоченности. Кроме того, команда понимала, что да, надо много и тяжело работать, но бывает время, когда можно расслабиться и повалять дурака. Однако сильно отпускать вожжи нельзя. Поэтому сколько бы мы ни праздновали, наутро я всегда просыпался первым. Главное – дело, я старался быть лучшим в своем деле, и важно, чтобы окружающие это видели и понимали.

Пакистанское турне началось весело. Сев в машину по выходе из аэропорта, мы выехали в сторону Нанга-Парбат. Сразу же попросили водителя сделать радио погромче и вовсю орали и пели песни. Но вскоре мне позвонил знаменитый пакистанский альпинист Мухаммед Али Садпара.

Али неоднократно восходил на Нанга-Парбат, и с учетом его опыта и знания региона я попросил его поработать начальником базового лагеря. Услышав музыку и пение на заднем плане, Али строго напомнил, что в ближайшую неделю нам следует быть тише воды ниже травы.

– Нимс, – сказал Али, – мне много рассказывали о тебе, и я знаю, что вы все можете веселиться ночами напролет, пить и слушать громкую музыку. Но в Пакистане так нельзя. Это не Непал. Не делайте глупостей.

Предупреждение отрезвило меня. Разумеется, Али был прав. Учитывая ситуацию, привлекать лишнее внимание и терять бдительность не стоило. Поэтому, когда началась пешая часть маршрута, мы проходили через деревни по ночам, стараясь не шуметь, и постоянно были настороже. Добравшись до базового лагеря вечером, установили палатки, и я использовал навыки, полученные на военной службе, чтобы держать обстановку под контролем. Ребята сидели в своих палатках и тихо разговаривали.

Было не по себе. Вновь и вновь я осматривал местность – нет ли где приближающихся огней или другой подозрительной активности. Но этот добровольный караул мало что даст, если меня скомпрометируют другие. В тот сезон на Нанга-Парбат планировали взойти несколько экспедиций, и если кто-то из альпинистов напишет что-то в Twitter или Instagram… Поэтому я пригласил на встречу руководителей других экспедиций и призвал их к осторожности, особенно когда будут что-то выкладывать в соцсетях и отмечать людей. Мы не могли подвергать себя риску нападения какой-нибудь террористической группировки.

– Предпочитаю не предавать огласке наше местонахождение, это вопрос безопасности, – сказал я собравшимся. – То, что случилось тут в 2013-м, – ужасно, и сейчас по-прежнему нет стопроцентной уверенности, что стало безопаснее.

Кто-то заспорил, заявив, что я перегибаю палку, но я знал, о чем говорю.

– Если террористическая группа задастся целью добраться до базового лагеря, она сделает это за сутки. И, как вы понимаете, одним лишь мной они не ограничатся. Поэтому прошу, не сообщайте никому, что я нахожусь здесь. Пожалуйста!

Возможно, я и переусердствовал с предосторожностями, но хотелось свести к минимуму хотя бы эту проблему, потому что было еще о чем беспокоиться. Я предпочту погибнуть в лавине, чем умереть от руки боевика.

Мы прибыли к горе не первыми, здесь уже находились альпинисты из Иордании, России, Франции и Италии. Одна или две экспедиции работали на склоне, в частности иорданцы сообщили, что провесили перила от второго лагеря к третьему. На другом маршруте международная команда обработала путь от первого до второго лагеря, они хвастали в Twitter, что как следует обезопасили этот участок пути. С учетом этой информации, мы соответственно готовились к восхождению. (Идя по уже обработанному отрезку маршрута, мы могли заносить наверх по тридцать килограммов груза.)

Основания не доверять полученным данным о состоянии маршрутов не было, и, устроив все в базовом лагере, я повел команду в акклиматизационный выход в первый лагерь с намерением пройти стену Кинсхофера – жуткий участок склона из камней и льда, на котором требуется хорошо поработать ледорубом, – и добраться до лагеря II. Но вскоре после начала восхождения налетел шторм. Погода стабильно ухудшалась, и, миновав первый лагерь, мы не смогли найти перила, провешенные международной командой.

Вскоре стало закрадываться сомнение в том, что веревки были закреплены надлежащим образом. Правда, возможно, их не удавалось найти из-за непогоды. Мы яростно продолжали поиски, копаясь в быстрорастущих сугробах. Это была адская работа. Участок склона был настолько крутым, что вскоре возникла угроза схода лавины – накапливающийся выше снег мог в любой момент осыпаться.

Вдруг послышался до боли знакомый свистящий звук, и сверху обрушилась снежная волна. Я в этот момент смотрел на Мингму, который продолжал искать в снегу веревку. Спустя секунду его поглотила белая стена.

Я запаниковал. Неужели это конец?

Полагаясь только на чувства, я пополз вперед в белесой мгле в надежде, что Мингма выжил и удастся найти его. И вскоре я его увидел. Он смог удержаться на уступе, зарывшись руками в снег, однако положение его было очень опасно. Снег пока выдерживал вес Мингмы, но одно неверное движение могло разрушить ненадежную опору, и тогда он улетел бы минимум на несколько сотен метров. Ноги у него застряли, он не мог их вытащить. В случае падения Мингма вряд ли бы разбился насмерть – склон тут был не очень крутым, но наверняка получил бы увечья, зацепив выступающие скалы ниже по склону. Мы поспешили к нему, но продвигались медленно. Оказавшись в непосредственной близости от Мингмы, мы закрепили два ледоруба в качестве импровизированных точек опоры и сумели ухватить его. Затем он освободил ноги и смог выбраться. Чертовски повезло, что он не травмировался.

С меня было достаточно. Веревок на склоне не оказалось, поэтому, собрав снаряжение, мы отправились вниз, отказавшись от планов восходить по стене Кинсхофера. В базовом лагере я решил выяснить отношения с международной командой, члены которой писали в Twitter, что обработали маршрут. Я был в бешенстве, потому что устал от людей, которые лгут на горе, особенно после того, что пришлось пережить на Канченджанге. На этот раз вранье подставило под удар мою команду. Я также злился на себя – нельзя быть таким доверчивым. Добравшись до палатки членов международной команды, я ворвался внутрь.

– Какого хрена вы солгали? – заорал я. – Вы сказали, что маршрут обработан, но там ничего нет! Я едва не потерял лучшего парня в команде из-за вас!

К удивлению, они даже не пытались возражать.

– Нимс, прости, – сказал один из них. – Перила провешены частично. Мы написали об этом в Twitter недостаточно точно. Мы не думали, что ты тоже прочтешь эту запись.

– Если бы я знал правду, мы бы пошли налегке, а не тащили бы тяжелые грузы, – я покачал головой.

Ситуация складывалась непростая. Судя по всему, эти ребята разместили сообщение про обработанный маршрут, чтобы произвести впечатление на спонсоров и подписчиков. Выводы из этого следовали неутешительные. Единственно, кому можно доверять на горе, – члены моей команды, на других альпинистов полагаться нельзя. В то же время восхождение вряд ли станет проще, если переругаемся со всеми в базовом лагере.

Я перевел дух – стоило немного успокоиться. Не нужно вступать в бой, если можно решить конфликт с помощью дипломатии.

– Послушайте, ребята, нам нужно держать планку, – сказал я спокойно, – с этого момента мы работаем только с достоверной информацией. На эту гору не подняться наскоком, нужен надежный план.

Откуда-то появилась бутылка водки и консервированный тунец, и было объявлено перемирие. В качестве компромисса я предложил поделить нагрузку по обработке маршрута между всеми командами во время штурма вершины, который планировался на следующей неделе, 3 июля, когда синоптики прогнозировали улучшение погоды.

Принимая во внимание, что перила между первым и вторым лагерями все же где-то были, я предложил следующее: моя команда проложит путь по свежевыпавшему снегу до лагеря II, обработав те участки, где потребуется. Затем, если выяснится, что провешенные иорданцами в прошлом году перила еще целы, другие команды могли бы заняться подъемом грузов, а мы тем временем доберемся до третьего лагеря и обработаем маршрут до лагеря IV.

Участники международной команды согласились с предложенным планом и оповестили об этом остальных альпинистов в базовом лагере. Так что проблему удалось решить, по крайней мере, на какое-то время.

На следующее утро началось собственно восхождение – вытаскивая перильную веревку из-под снега, мы сумели добраться до второго лагеря, где остановились на ночь. Приятно, что иорданская команда оказалась очень сильной, ребята не побоялись тяжелой работы и на следующее утро начали прокладывать маршрут к лагерю III. Некоторые перила, оставшиеся с прошлого года, находились легко, некоторые приходилось выкапывать, однако снега оказалось не очень много, и работа спорилась.

Пока мы работали на склоне, кое-кто не мог удержаться от споров и склок. Одни альпинисты обвиняли других в том, что те не прикладывают достаточно усилий и вообще медленно поднимаются даже по перилам. По крайней мере, две команды планировали спуск на лыжах с Нанга-Парбат и поэтому стремились во что бы то ни стало быть первыми на вершине. (Это несмотря на то, что один французский альпинист уже спустился на лыжах, поднявшись на гору незадолго до нас в альпийском стиле.)

На мой взгляд, проблемы возникли снова, когда один опытный альпинист отказался помогать в обработке маршрута, аргументировав это тем, что ему надо запускать беспилотник, чтобы снять видео для своего фильма. Это вывело меня из себя. Все хотят запускать дроны и снимать кино, и я тоже. Но когда на восхождении несколько команд договариваются работать сообща, это значит, что интересы общего дела превалируют над личными.

Непосредственно мы в ссоре не участвовали, но конфликт отвлекал. В спецназе я никогда не гнался за признанием или славой, то же касалось и других бойцов, мы работали в команде и, разумеется, безоговорочно доверяли друг другу. И у нас имелись четкие приоритеты: задание и команда на первом месте. Поэтому я никогда не пойду на ненужный риск, из-за которого под угрозой будет жизнь других членов команды, ради личного успеха.

К сожалению, ситуация на Нанга-Парбат вновь напомнила о том, что случилось на Канченджанге. Некоторые люди делают только то, что хочется.

Я разочаровался в других командах на горе еще больше на следующий день, когда мы отправились к четвертому лагерю, прокладывая путь в глубоком снегу. Обработка маршрута на этом отрезке отняла много сил. Мы хотели отдохнуть перед штурмом вершины несколько часов, однако шансов выспаться было немного. Еще внизу мы решили восходить с как можно меньшим количеством снаряжения, поэтому сейчас в одну палатку набилось шесть человек.

Собираясь выходить, я услышал, как кто-то разговаривал возле палатки. Оказалось, остальные команды ждали, когда мы отправимся на маршрут, чтобы пойти по нашим следам. Они надеялись, что команда Project Possible облегчит им путь к вершине. Мы решили потянуть время, гадая, может, кто-то из этих альпинистов все же решится пойти первым, но все сидели на месте как приклеенные. Так что нам снова предстояло идти впереди. Это раздражало, но еще больше я расстроился, когда узнал, что информация о состоянии склона выше оказалась неверной.

Некоторые участки маршрута в нижней части горы, между первыми лагерями, были покрыты твердым льдом, и требовалось быть предельно осторожным, идя в кошках даже по перилам. В случае срыва альпинист мог полететь по склону вниз, скользя, как шайба на льду. Если повезет, получится зарубиться и уменьшить скорость падения или даже остановиться, но все равно шансов разбиться насмерть много.

Передвижение по такому рельефу без веревочных перил небезопасно. Тем не менее нам пришлось осторожно подниматься здесь без веревки, потому что перед восхождением мне сообщили совсем другие сведения о состоянии склона. Утверждалось, что от четвертого лагеря до вершины маршрут обработан. Возможно, для одной-двух предыдущих экспедиций это утверждение было справедливо, но не теперь.

То есть несколько дней назад меня обманули, сказав про провешенные перила, а сейчас другие данные также оказались неверными, и нам приходилось подниматься по склону крутизной пятьдесят градусов. Стоило трижды проверять полученную информацию. А потом еще и трижды перепроверять ее.

Я посмотрел вниз. Стало уже довольно светло, и через облака можно было видеть базовый лагерь. Мои ладони вспотели, сердце заколотилось. Мы как раз обходили очередной покрытый льдом участок склона, и сейчас показалось, что один неверный шаг, и я полечу вниз, мимо тех, кто поднимается за нами, пока, наконец, не упаду на скалы внизу. Затем взглянул на ребят. Они вроде бы спокойно продолжали подъем. Тогда я окликнул Гелджена. Он больше всех шел первым при переходе в четвертый лагерь, и, когда мы сегодня проснулись, чтобы идти на штурм вершины, был бледным, словно покойник. И выглядел сильно уставшим.

Неужели ему тоже сейчас страшно?

– Ну что, становится опасно? – крикнул я.

– Да, черт возьми, да! – рассмеялся он в ответ. – Это безумие какое-то, Нимсдай. Давай будем предельно осторожными.

Поняв, что страшно не только мне, я вздохнул с облегчением. Приступ страха заставил как следует обдумать ситуацию. И я начал тщательно вбивать зубья кошек в лед, пока не сделал прочную точку опоры. Потом с помощью ледоруба сделал еще одну точку. И еще одну.

– Ребят, вырубите ступени для тех, кто пойдет следом, – крикнул я. – Иначе кто-нибудь сорвется здесь!

В итоге команда достигла вершины Нанга-Парбат 3 июля, около десяти утра, проложив хороший маршрут. Где-то внизу продолжались споры и перебранки восходителей, однако наша работа и стремление к цели подняли Project Possible на новую вершину – наш первый пакистанский восьмитысячник.

Я отвлекся. Всего на пару секунд. Но этого оказалось достаточно, чтобы едва не погибнуть.

Хотелось побыстрее добраться до базового лагеря. Планировалось переночевать в четвертом лагере и рано утром спуститься к подножию. Уйдя от стены Кинсхофера, я осторожно спускался в глубоком предательском снегу, который несколькими днями ранее едва не погубил Мингму. Спуск проходил по веревке, крутизна склона достигала 60–70 градусов, и следовало проявить максимальную осторожность.

Почему отвлекся, не знаю. Услышав, как альпинист внизу крикнул, чтобы я дал ему пройти, я просто выстегнулся из перил и сделал шаг назад и вниз. Наверное, этому парню не хотелось, чтобы создавалась дополнительная нагрузка на веревку, а я был рад уступить, видя, что он немного нервничает. Это оказалось почти фатальной ошибкой.

Здесь уместно вспомнить аналогию с водителем, который не теряет бдительности за рулем, ведя разговор с пассажиром. Если продолжать ее, то, отстегнувшись от перил, я не с пассажиром общался, а набирал текстовое сообщение на скорости сто пятьдесят километров в час. Я поскользнулся, упал на спину, ударившись головой, а затем начал скользить вниз все быстрее и быстрее. Довольно быстро скорость увеличилась настолько, что окружающие объекты в непосредственной близости стали смазываться.

Падать доводилось и раньше, но то были контролируемые падения. Как-то во время тренировочного прыжка я дернул за кольцо, но парашют не раскрылся. Паниковать я не стал, а просто тут же раскрыл запаску, и она, к счастью, сработала как надо.

Сейчас сложилась примерно такая же ситуация – нельзя было терять ни секунды. Я попытался вогнать клюв ледоруба в склон. Если удастся остановиться, можно будет пристегнуться к перилам. Но ничего не вышло. Я снова ударил ледорубом, но поверхность была слишком мягкой и рыхлой, и падение остановить не удалось.

Вот теперь можно было бояться – началось свободное падение. И в этот момент я заметил веревку на склоне, это был шанс. Я ухватился за нее и каким-то чудом остановился и не погиб. Если бы не эта веревка, шансов бы не было. Вот так, из-за малейшей потери концентрации чуть все не закончилось. Я пристегнулся к перилам, чувствуя, как слегка дрожат ноги. Переведя дух, я поклялся никогда не отвлекаться и всегда спускаться, соблюдая осторожность. В конце концов, этот девиз ничуть не хуже других. Я медленно шел вниз, повторяя его раз за разом.

Времени праздновать успех не оставалось, мы уходили с горы не под звуки фанфар. Мне повезло, что остался в живых.

Работая над Project Possible, я получал урок за уроком как в горах, так и на равнине. В обычной жизни приходилось развивать способности по привлечению финансирования и сбору денег, быть пиарщиком самому себе, участником кампании по защите окружающей среды и политиком. Выше восьми километров я учился справляться со стрессовыми ситуациями, выявлял, насколько эффективно получается действовать и сохранять спокойствие, сталкиваясь с такими вещами, как тяжелая горная болезнь, лавины, проведение спасательных операций. Когда в поле зрения оказывались серьезные проблемы вроде срыва на Нанга-Парбат, я не увиливал, а брался их решать.

И я не жаловался, если приходилось туго, а следовал принципам, усвоенным во время службы в спецназе, – поддерживал командный дух посредством упорной работы и позитивного мышления. Эти принципы легко применимы и в обычной жизни, потому что рядовому человеку редко приходится сталкиваться со стихией, но на горе, где простая перемена погоды может привести на грань выживания, лидерские качества подвергаются постоянному испытанию.

Бывали случаи, когда передовая группа устанавливала палатки в базовом лагере в бурю. Ребята связывались по рации, и в их голосе слышалось беспокойство: «Нимсдай, начинается сильный снег, это будет нелегкое восхождение!» Вместо того чтобы скатываться в негатив, я выдавал ироничный комментарий для поднятия настроения, что-то вроде: «Да ну, чувак, а ты думал, что будет на горе – чертов пляж и солнце?» Мне нравилось вести команду по трудному рельефу, часто в плохую погоду. Эти трудности держали в тонусе, что давало хороший результат.

Когда бремя лидерства казалось слишком тяжелым и наваливалась усталость, я вспоминал о своей репутации гуркха, спецназовца элитного воинского подразделения и альпиниста-рекордсмена. Обычно этого хватало, чтобы избавиться от негативных мыслей. Кроме того, стоило напомнить себе о цели проекта, и сразу удавалось преодолеть трудности, даже когда казалось, что силы на исходе. Но больше всего я верил. На равнине я порою не чувствовал себя в своей тарелке, но в горах я оказался на своем месте.

Я говорил себе: «Ты – чемпион. У тебя получится». И вспоминал историю Мохаммеда Али, который никогда за все время боксерской карьеры, даже будучи уже в возрасте, не признавал поражения. Как и Усейн Болт, побеждавший в забегах на Олимпийских играх на пике карьеры. Прибыв в очередной базовый лагерь, я всегда настраивался на победу, на то, что вершина просто не может быть недосягаемой. «Ты сделаешь это, это твое», – говорил я себе.

Кому-то такое отношение может показаться эгоистичным, и чересчур амбициозным, и даже опасным, но тут нет ничего от эго – во главе угла стоит цель. Конечно, нельзя сказать, что я бегу от славы или равнодушен к таким вещам. Но основное тут – уровень веры в себя, в свои возможности, это самый мощный стимул. И сейчас меня ждали два низких восьмитысячника – Гашербрумы I и II – соответственно одиннадцатая и тринадцатая по высоте вершины мира. Расслабляться было нельзя.

Несмотря на проблемы со сбором средств для проекта, имевшие место с самого начала, удавалось не терять концентрацию. Другими серьезными помехами, точнее даже стрессами, были мамино здоровье и сильная усталость. Эти вещи все же так или иначе поддавались контролю, но имелось и то, что контролировать не получалось. Предполагалось, что путь из базового лагеря Нанга-Парбат в город Скарду, а затем и к базовому лагерю под Гашербрумами займет восемь дней. Путь пролегал через два района, где, как сообщалось, орудовали боевики. Нужно было оставаться настороже до тех пор, пока не доберемся до гор Каракорума. (Чтобы не привлекать внимания, мы предпочитали спать не в гестхаусах по пути, а ночевали в стороне от дороги в палатках, стараясь, чтобы нас никто не видел.)

Времени на отдых не оставалось, первую часть пути мы проехали за сутки без остановок, втиснувшись все вместе и со снаряжением в минивэн. Когда дорогу перекрыл оползень, мы быстро перетащили через него все вещи и сели на другую машину на другой стороне, и почти не задержались. Задерживаться на одном месте без острой необходимости, когда велика вероятность преследования, – самоубийство.

Мы наняли носильщиков и мулов для переноски снаряжения на пешей части маршрута, но меня беспокоило, что они пойдут слишком медленно. Поэтому я попросил удвоить количество носильщиков и мулов. Время работало против нас, сезон подходил к концу, но после Нанга-Парбат я решил, что нужно не просто побить рекорд (равный двум годам) по восхождению на восьмитысячники Каракорума, а просто уничтожить его. Я чувствовал, как внутри меня разгорается огонь. Раньше я заявил, что постараюсь взойти на все пять гор за восемьдесят дней, но теперь мы опаздывали из-за постоянных задержек.

– Мы не можем ждать так долго и тащиться с обычной скоростью, – сказал я погонщику. – Я найму вдвое больше носильщиков, а вы приведите больше мулов. Если доберемся до базового лагеря за три дня, я заплачу вам за них как за восемь.

Но погонщик и носильщики не понимали меня.

– Нимс, неважно, сколько ты нагрузишь на мула – тридцать килограмм или сорок, он все равно будет идти с одинаковой скоростью.

– Так заставьте их идти быстрее. Начните прямо сейчас. Нам нельзя задерживать экспедицию.

Мою просьбу пропустили мимо ушей. На следующее утро, когда мы намеревались отбыть из Асколе – начальной точки для нескольких маршрутов в Каракоруме, погонщик привел стандартное количество мулов и на мой вопрос категорически заявил, что брать больше животных бессмысленно. В первый вечер мы поставили палатки и ждали порядка пяти часов, пока подтянутся носильщики с животными. Такая же история повторилась на следующий день. А потом я вышел из себя:

– К черту это! Вам, ребята, нравится работать, не выходя из зоны комфорта, а нам нужно идти быстрее.

Я переговорил с Мингмой, Гесманом, Гелдженом и остальными:

– Если сами понесем снаряжение, получится намного быстрее. Вы как, готовы?

Все были согласны. Мы вышли в четыре утра и около пяти дня добрались до подножия Гешербрумов, пройдя пятьдесят четыре километра за тринадцать часов, при этом каждый нес более тридцати пяти килограммов. Все здорово устали, но моральный дух был на высоте.

Несмотря на эту дополнительную нагрузку, я чувствовал, что мы готовы к каракорумскому этапу проекта, и был уверен, что справимся, хотя, конечно, эти восьмитысячники нельзя было недооценивать. Гашербрум I хоть и не так знаменит по количеству жертв, как Аннапурна или К2, но все же на этой горе с 1977 года погибли более тридцати альпинистов. И стоило быть осторожным, особенно после случившегося на Нанга-Парбат.

У меня довольно забавное отношение к страху. Про гуркхов говорят, что они бесстрашные и никогда не боятся, но на самом деле все иначе. Страх естественен, он заложен в человеческой природе, а мы лишь научились справляться с его последствиями. Мы преобразуем его в энергию, в движущую силу. В некоторых ситуациях я использовал чувство страха как своего рода напоминание о важности проекта в целом и том, что нужно сохранять спокойствие. «Если я боюсь, то это неспроста», – говорил я себе.

Например, на войне нам ставили задачу: задержать боевика, который находился в розыске и представлял опасность. В таких ситуациях моя жизнь была вторичной, на первом месте стояло выполнение задания. Кроме того, гордость за организацию, в которой я работал, значительно превышала беспокойство, которое испытываешь относительно возможных увечий или смерти. Такое отношение гасило любые негативные мысли о том, что будет, если получишь пулю или сильно травмируешься, подорвавшись на взрывном устройстве. На восхождениях я руководствовался такими же принципами.

Я допускал, что могу погибнуть на горе или получить травму, но дальше этого дело не шло. То есть я не задумывался о том, как это может произойти, или о боли, которую можно испытать в последние секунды жизни. Вместо этого я сосредоточивался на том, что я – альпинист-профессионал, на том, что важно действовать без страха и оставаться верным своим принципам. Сила и хитрость, помноженные на храбрость и отвагу десяти человек, позволят взойти на любую гору. Если портилась погода или лавинная опасность была велика, я сосредотачивался на этих угрозах, и мы работали с ними так же, как работает военное подразделение, которое должно перехитрить и победить противника. Я прикидывал, какими ресурсами мы располагаем, оценивал потенциального противника и вырабатывал наилучшую тактику, чтобы нейтрализовать его.

Обустроив базовый лагерь у подножия Гашербрумов, я сосредоточился на том, как преодолеть всевозможные ловушки, которые ждали нас на этих восьмитысячниках, затем приказал себе забыть о падении на Нанга-Парбат – надо было решать новые задачи.

Ну что ж, сволочь, давай. Я и ты.

У вершины горы собирались облака, похоже, погода испортится, но переживать по этому поводу не стоило, потому что команда в состоянии преодолеть любые препятствия. В конце концов, высотные восхождения – это не только физическая работа, но и игра для ума.

Это твое, Нимс. Здесь ты живешь настоящей жизнью.

Во мне не было неуважения. После Канченджанги я старался относиться нейтрально к горам, на которые предстояло подняться. Излишняя самоуверенность опасна – возникает соблазн пойти кратчайшим путем, а это уже халатность. Так, например, я усвоил урок, полученный на Нанга-Парбат: разведданные стоит получать самостоятельно, да и принцип «доверяй, но проверяй» оказался более чем актуален. Но и чрезмерное волнение тоже опасно – начинаешь слишком много задумываться там, где стоит спокойно плыть по течению. Так что лучше всего перед восхождением находиться в некоем усредненном состоянии: бояться нельзя, но и сильно расслабляться – тоже. При всем при этом я должен быть агрессивен, потому что когда иду на гору, то атакую на сто процентов.

Природе наплевать на твои репутацию, происхождение, возраст и моральные качества. Горе неважно, хороший ты или плохой. Так что единственное, что можно сделать, – правильно настроиться на восхождение. Тогда можно решить все задачи.

Глубокий снег? Я пойду вперед и буду тропить, как сотня высотников.

Лавины? Можно спрятаться.

Буря и нулевая видимость? Подайте их сюда.

Если к восхождению подходить максимально собранно, любые препятствия преодолимы. И тогда можно отправляться на гору.

Американский писатель Марк Твен сказал однажды, что если надо съесть лягушку, то лучше сделать это с утра, тогда остаток дня обещает быть чудесным, поскольку худшее на сегодня позади. Если же требуется съесть двух лягушек, то сначала стоит выбрать более крупную. Другими словами, первой надо делать наиболее трудную работу. Обустроив базовый лагерь, мы разработали план. Гашербрум II являлся меньшей лягушкой, поэтому мы планировали взойти на него, не сильно торопясь, давая себе отдохнуть в нижних лагерях. Но вот Гашербрум I – серьезная и опасная цель и стоял первым в очереди, я хотел пройти его с Мингмой и Гелдженом, что называется, за один присест.

Работа была изнурительной. Кислород для нас в верхние лагеря заранее никто не заносил, поэтому вдобавок к снаряжению и продуктам пришлось тащить и баллоны. Мы успели немного отдохнуть в базовом лагере – два дня, но вскоре стало понятно, что этого недостаточно, усталость после восхождения на Нанга-Парбат никуда не делась. Когда мы поднимались по изрезанному трещинами леднику – более длинной, но менее жуткой версии ледопада Кхумбу, то вскоре ощутили, что силы на исходе. К счастью, маршрут был обработан и перильные веревки позволяли сравнительно быстро набирать высоту. Я очень надеялся, что мы пройдем Гашербрум I за хорошее время.

Раньше я поднялся на Макалу – пятую по высоте вершину мира – через восемнадцать часов после восхождения на Эверест и Лхоцзе, и едва удавалось сколько-то поспать в эти четыре-пять дней. Подъем на Канченджангу, третью по высоте гору в мире, проходил в схожих обстоятельствах после тяжелого восхождения на Дхаулагири. Но сейчас высота была всего 8080 метров, и я считал, что у нас достаточно сил, чтобы подняться на Гашербрум по юго-западному склону. Мы должны были оказаться на вершине где-то около полудня.

Одним из серьезных препятствий являлся так называемый японский кулуар, отвесный гребень крутизной до семидесяти градусов, проходивший выше второго лагеря. После прохождения кулуара оставалось лишь тащиться к вершине, правда, последний отрезок пути представлял собой траверс еще одного крутого участка склона. Шли мы тяжело, подъем занял гораздо больше времени, чем ожидалось, и к моменту, когда мы преодолели кулуар и добрались до третьего лагеря, солнце уже зашло. Пришлось пересмотреть планы.

Подниматься в темноте фактически означало самоубийство: мы не знали точно, где вершина, не знали, как проходит нитка маршрута, и идти наверх в таких условиях – это верная потеря ориентации, даже если определять точный путь с помощью GPS-навигатора. То есть ночное восхождение чревато падением в трещину или срывом.

Так как мы планировали взойти быстро, без ночевок на склоне, с собой был только минимум снаряжения. Сейчас, чтобы не выбиться из графика, требовалось заночевать в третьем лагере, там стояла лишь старая сломанная палатка, но это хоть какое-то укрытие. В палатке можно было пересидеть несколько часов в ожидании утра. Но поднимались-то мы налегке, неся только кислород, поэтому еду не взяли и на всех был только один спальник.

Спастись от ночного холода можно было, только прижавшись друг к другу. Так мы и сидели где-то до трех ночи, пока холод не стал совсем нестерпимым, после чего решили идти на штурм. На сборы ушло около полутора часов – мы были сильно вымотаны.

Подъем по склону давался с трудом. Мы поднимались без веревок и никак не могли разобрать в утренних сумерках, правильное ли взяли направление. А это опасно. Сколько известно историй, когда альпинист поднимался на гору, возвращался в базовый лагерь и выяснял, что побывал не на главной вершине, а на одной из второстепенных. Мы не могли позволить себе допустить такую ошибку, кроме того, усталость сказывалась все больше, поэтому я связался с базовым лагерем и переговорил с альпинистом, который побывал на вершине двумя неделями ранее.

Следуя его указаниям, удалось найти путь к вершине. Вскоре открылись виды на Гашербрум II и Броуд-пик, они были как на ладони, и мы, трое изможденных восходителей, добрались до острого как бритва скального вершинного гребня. Теперь предстоял спуск. Гашербрум I оказался сложной горой, и должен признать, что я немного недооценил этот восьмитысячник.

Еще во время первых серьезных восхождений я понял, как важно правильно рассчитать время. Но и бежать впереди паровоза нельзя – страдания от истощения и последствий горной болезни на Эвересте в 2016 году мне запомнились хорошо. И я не раз с ужасом наблюдал, как альпинисты из других экспедиций либо слишком медленно поднимались, либо выходили на штурм слишком поздно и не успевали своевременно вернуться в лагерь. Кто-то из них погибал, кого-то успевали спасти.

Во время своих первых восхождений я стремился учиться на чужих ошибках, поэтому, оказавшись на высшей точке Дхаулагири или Эвереста, тут же спешил вниз, не давая себе насладиться моментом и окружающими видами, – не хотелось попасть в беду высоко на склоне. Тогда я еще не понимал до конца своих возможностей в горах. А альпинист должен быть уверен в своих силах и знать, что делает.

Но по мере накопления опыта менялось и отношение. Так, когда я поднялся на Эверест в рамках гуркхской экспедиции в 2017 году, то провел на вершине два часа. При восхождениях на Аннапурну и Макалу я оставался на вершине около часа, чтобы отметить это событие вместе с командой, снять видео и фото, чтобы развернуть флаги и поблагодарить тех, кто помог мне попасть сюда. То есть я научился оставлять время и для себя, потому что знал, что могу быстро спуститься в базовый лагерь, возможно, всего за несколько часов, если погода на горе будет в норме. У рядовых восходителей спуск занимал по восемь-десять часов и был сопряжен с тревогой и страхами.

И все же эта работа никогда не была легкой. Часто приходилось спускаться в экстремальных условиях, когда штормовой ветер грозил сбросить нас со склона, а пурга лишала видимости, но команда все же ухитрялась добираться до базы. С получением опыта менялся и подход. Я пришел к тому, что для каждой горы нужно искать новое решение. И что стоит любоваться видами с вершин.

Природа на такой высоте одновременно красива и жестока, и вид с вершины Гашербрума I на окружающие горы каким-то образом напомнил мне самое первое восхождение на Эверест. Я вспомнил, как стоял тогда с Пасангом на высшей точке Земли и чувствовал облегчение. Я едва смог преодолеть последствия начавшегося отека легких, казалось, что вот-вот отморожу пальцы, но с первыми лучами солнца все изменилось. Свет сменил тьму, ночь смерти отступила перед утром жизни, и я понял, что вернусь домой живым и здоровым.

То же случилось и здесь. Все трудности внезапно отошли на задний план, как будто это было в какой-то иной жизни. А сейчас утренний свет зажигал вершины окрестных гор, мрачные облака вокруг них начинали таять. Новый день вступал в свои права, и казалось, что вновь все будет отлично.

Но затем какая-то сила вышвырнула меня из зоны комфорта.

Как только начался спуск, я ощутил страх. При взгляде вниз земля вдруг стала быстро надвигаться на меня, как тогда, на Нанга-Парбат во время падения. Я чувствовал себя беззащитным на огромном склоне без перильной веревки. Исподволь с нарастающим напряжением я смотрел, как Мингма и Гелджен идут вниз по склону, загоняя ледорубы в снег. Как будто все как обычно, просто спуск с еще одной горы. Но так ли это? Почему-то не было такой уверенности. Ноги подкашивались, становилось все страшнее, и впервые за все время в голову пришла мысль о том, насколько я уязвим и как близка смерть. Неуверенность в себе поразила меня, будто шрапнель.

Здесь так легко сорваться. Я погибну?

Мы шли не в связке. Почему я не взял веревку?

Стоит потерять равновесие, и здравствуй, свободное падение. А смогу ли я снова остановить его?

Эти эмоции стали шоком. А все потому, что я забыл одно из важнейших правил. Я недооценил гору. Но еще страшнее было другое – моя уверенность в себе разом пропала. Я развернулся лицом к склону и стал спускаться, вгоняя зубья кошек в лед и двигаясь осторожно шаг за шагом. Пульс зашкаливал. Вскоре склон стал выполаживаться, и стало поспокойнее. Когда мы спустились в третий лагерь, я очень надеялся, что не придется вновь испытать такие ощущения.

Чтобы успокоиться, я вспомнил про ситуации, в которых оказывались великие спортсмены. Мохаммеду Али тоже доводилось лежать на настиле ринга, прежде чем он стал победителем, равно как и Усэйн Болт проигрывал соревнования, перед тем как победить на Олимпиаде. Мой срыв на Нанга-Парбат можно рассматривать как такую же неудачу. Это был единичный, но, безусловно, тревожный случай. Но я в силах преодолеть это состояние со временем за счет усердной работы, особенно если держать в голове отношение гуркхов к страху. А пока стоило встряхнуться и взять себя в руки. Ведь порою что-то может пойти не так.

Когда мы выдвинулись в направлении второго лагеря, на мой спутниковый телефон пришло сообщение с базы.

– Нимсдай, во втором лагере у нашего альпиниста Матиаса возникли проблемы. Сможешь добраться до него и помочь?

Я вздохнул. Было три часа пополудни, мы находились недалеко от второго лагеря, следовательно, могли помочь. Обнаружив Матиаса, мы ждали, пока он соберет вещи. Прошло пять минут, потом десять, потом Матиас объявил, что он почти готов, и Гелджен отправился на спуск, предполагая, что мы его быстро догоним. Через четверть часа, к счастью, мы тоже пошли вниз. Я чувствовал сильную усталость и начинал замерзать. В итоге эта задержка дорого обошлась всем нам.

В считаные минуты словно из ниоткуда появился мощный фронт, и вскоре мы оказались в плотном тумане, вдобавок небеса обрушили на наши головы снегопад. Видимость упала до нуля, и в какой-то момент сквозь шум ветра я услышал крик. Мингма! Он не заметил трещину и упал в нее. Я пополз по направлению к нему, опасаясь самого худшего и стараясь не провалиться сам. Когда добрался до дыры размером с тело человека и посмотрел вниз, то встретился взглядом с Мингмой. Каким-то чудом его рюкзак зацепился за выступ на краю трещины. Мингма сумел осторожно высвободить руки и помогал нам, хватаясь за неровности льда, покуда мы вытаскивали его из этой дыры. Это уже второй случай на второй подряд горе, который мог закончиться для него смертью.

Да и мой срыв на Нанге… Казалось, боги гор стараются извести экспедицию. И тут я подумал, что если даже опытный Мингма не заметил трещину, то что говорить о Гелджене, который сейчас один спускался где-то впереди. В бурю он мог точно так же сбиться с пути, сойти с маршрута и исчезнуть навсегда. Я схватил рацию и стал вызывать Гелджена, но ответа не последовало. А затем я услышал слабое потрескивание статического электричества в моем рюкзаке. Гелджен ушел без рации!

Я постарался собраться с мыслями и быстро проанализировал ситуацию. Куда идти, непонятно, видимости нет. Шансы благополучно спуститься в такую погоду весьма малы. Мы начали было выкапывать нору в снегу с помощью ледорубов, но вскоре стало понятно, что не сможем отрыть достаточно большое убежище, чтобы залезть туда, прижаться друг к другу и греться, пережидая непогоду. Я чувствовал, что, если проторчать на одном месте еще немного, смерть наступит быстро. Пришло время сделать еще более рискованный шаг.

– Черт, нам придется вернуться во второй лагерь, – сказал я и посмотрел на Матиаса. – В твоей палатке там достаточно места для всех нас?

Он кивнул. По крайней мере, теперь появился шанс, но было очень опасно, кто-то из нас в этой буре мог повторить то, что недавно случилось с Мингмой. Мы осторожно двинулись назад к лагерю. Время от времени я связывался с другими экспедициями на горе в надежде, что Гелджен успел добраться до лагеря I, но все отвечали, что его никто не видел.

Черт бы драл все это, что с Гелдженом?

Я начал опасаться худшего. Сам я почувствовал себя в относительной безопасности, только когда мы добрались до второго лагеря и втиснулись в двухместную палатку. Вскоре рация пискнула и ожила:

– Нимсдай, у меня все в порядке!

Гелджен был в целости и сохранности и воспользовался рацией одного из альпинистов. Можно было перевести дух.

Мы пересидели ночь, дрожа от холода, а утром отправились вниз. По мере приближения к базовому лагерю уверенность в собственных силах постепенно росла. Вообще я чувствовал себя комфортнее, когда оказывался в непростой ситуации. К моменту, когда мы добрались до базы, худшие из потрясений, которые довелось испытать возле вершины Гашербрума I, как я надеялся, остались позади, хотя очевидно было, что я еще психически не восстановился на все сто. Нужно было справиться со всеми этими эмоциями, пока мы будем на Гашербруме II, потому что потом последует К2, на которой все будет очень не просто. А пока требовалось сосредоточиться на ближайшей цели, держа в уме старую военную поговорку: готовься к худшему, надейся на лучшее.

Я смотрел на вершину Гашербрума II, который считается довольно легкой горой у высотников, и готовился к восхождению. Эта гора – тоже вызов, хотя на нее мы решили подниматься, как принято. То есть подъем зараз снизу до вершины и обратно не планировался. Команда отдыхала во втором и третьем лагерях, погода держалась хорошая. Мы поднялись на вершину 18 июля, и, стоя на высшей точке, я испытал восторг. Отсюда хорошо просматривалась К2, которая выглядела очень живописно. Острый пик ее глядел в небо, как акулий зуб, и сейчас в свете заходящего солнца он отливал розовым.

Я собираюсь взойти на нее. Я покажу всему миру, как это делается.

Мой оптимизм разделяли не все. На спуске с Гашербрума II мы узнали, что «настроение» у К2 не очень. В ее базовом лагере в ожидании «погодного окна» находились несколько экспедиций, в числе которых были опытные восходители, и некоторые из них сидели там уже не один месяц. В том году пакистанские власти выдали двести разрешений на восхождение (включая шерпов), и 95 % этих людей, так и не дождавшись подходящего момента, уже разъехались по домам. Остальные 5 % по-прежнему ждали в надежде, что смогут подняться на вершину по моим следам.

По пути к базлагу мы повстречали несколько уходящих команд, и все альпинисты рассказывали жуткие истории о том, что им пришлось претерпеть на склонах К2. В том сезоне были предприняты по крайней мере две попытки восхождения, и оба раза команды, обрабатывавшие маршрут, вынужденно отступали из-за плохих погодных условий. Им удалось подняться только выше четвертого лагеря, до узкого кулуара на высоте 8200 метров, который называется «бутылочное горлышко». Отмечалось, что выше крайне велика лавинная опасность, и даже шерпы боялись того, что могло оттуда сойти.

Когда мы добрались до базового лагеря К2, Мингма Шерпа, мой хороший друг, имеющий солидный опыт работы в больших горах, отозвал меня в сторонку поговорить. Мингма за последние два сезона дважды обрабатывал маршрут на К2 и считался одним из лучших в сообществе гидов. Но на этот раз он был напуган.

– Нимсдай, сейчас там чертовски опасно, – сказал он, доставая смартфон, чтобы показать записанное несколькими днями ранее на склоне видео, – смотри…

Увиденное наводило на размышления. Местами высота снежного покрова доходила до груди. Это, конечно, не проблема для нашей команды, но риск при работе в таком глубоком снегу очень высок. Мингма сказал, что они поймали одну лавину, она снесла ведущего в группе. К счастью, он выжил. Видео мне определенно не нравилось.

Я собрал команду.

– Ребята, сегодня веселимся, – сказал я, хлопнув Мингму по спине и закуривая сигарету. – Сегодня пьем, а завтра разрабатываем план.

Пора было готовиться к худшему.

Project Possible оказался под угрозой.

Пока я встречался в базовом лагере К2 с лидерами других экспедиций, чтобы узнать побольше о ситуации на горе, пришел ответ на запрос китайским властям относительно разрешения на восхождения на Шишабангму – четырнадцатую по высоте вершину мира. Подъемом на эту гору планировалось завершить проект. Здесь возникла проблема, лежавшая в политической плоскости. Шиша-Пангма находится в Тибете, а в 2019 году власти КНР решили закрыть гору для восхождений.

Я надеялся, что, учитывая масштаб Project Possible, Китай пойдет навстречу и сделает исключение для меня, но новости поступали не очень обнадеживающие. Китайская ассоциация альпинизма сообщила, что гора закрыта на весь сезон из соображений безопасности, и никаких исключений не будет. Таким образом, шансы завершить проект вовремя таяли на глазах.

Я чувствовал разочарование. До сих пор удавалось восходить на все вершины в той последовательности и в то время, какие были обозначены в графике проекта. Команда подобралась отличная, и мы работали быстро и эффективно. Теперь против нас была китайская бюрократия, но нельзя было позволить этим обстоятельствам сбить меня с курса. Должен быть какой-то выход из ситуации. Должен! Требовалось в кратчайшие сроки узнать максимум информации о ситуации вокруг Шиша-Пангмы, а потом на время отключиться от всего этого. Нас ждала К2, и нужно было избавляться от любых негативных мыслей. Политика и бумаги могут подождать.

Ретроспективно могу сказать, что все было сделано правильно. Восходя на К2, я знал, что работа – хороший тест на физическую и психическую устойчивость, а тут ввиду сложности горы отвлекаться не приходилось. Да, восхождение оказалось непростым, и погодные условия местами были очень тяжелыми, но я верил, что у команды хватит духу справиться с нагрузкой. Но плохие новости относительно Шишабангмы могли все испортить. Было очень важно поддерживать позитивный настрой – несмотря на большую усталость, все члены команды горели желанием решить задачу К2.

Моя тактика до сих пор заключалась в том, чтобы вести на восьмитысячники опытных непальских альпинистов, которые еще не бывали на этих горах. Так они набирались опыта, зная, что спрос на их услуги в качестве гидов будет только расти. (Когда альпинист идет на новый для него восьмитысячник, он предпочтет нанять гида, который уже был на этой вершине, знает маршрут и сложные места.) Это был хороший способ сделать ребят опытными гидами Elite Himalayan Adventures и поддерживать их интерес во время всего проекта. После завершения Project Possible они точно знали, что не останутся без работы.

Нужно было понять, как лучше взяться за К2. После спуска с Гашербрума II я подумал было взойти на Броуд-пик – несколькими днями ранее на его вершину поднялась одна экспедиция, и я знал, что маршрут обработан и пройден. Но в разговорах с другими альпинистами в базовом лагере К2 выяснилось, что они ждали меня, в надежде, что наша команда сможет провесить перила до вершины. Это, безусловно, увеличивало давление на нас, но мне хотелось помочь всем достичь вершины одной из наиболее сложных и опасных гор.

Требовались весь опыт и рабочая сила, которую можно было получить. По прогнозу, следующие несколько дней на К2 будет держаться плохая погода: сильный ветер и низкие температуры. Неудача на К2 означала бы, что придется предпринять еще одну попытку, прежде чем отправляться к Броуд-пику, а время поджимало – сезон восхождений в Пакистане подходил к концу.

Соответственно, требовалось оптимизировать план. Нам с Гесманом и Лакпой Денди Шерпой предстояло обработать маршрут выше четвертого лагеря. С учетом погоды и сложности восхождения нужно было спланировать все почти с военной четкостью.

– Так, ребята, – сказал я, – восхождение будет сложным, и придется как следует поработать. Мой план – оценить ситуацию уже выше четвертого лагеря. Гесман и Лакпа, вы идете со мной. Если наверху будет слишком опасно, мы спускаемся, и вместо вас новую попытку предпринимают Мингма и Гелджен. Я хочу, чтобы при каждой попытке ваши двойки чередовались и вы имели возможность отдыхать, я же буду впереди все время. Я сдамся, только когда мы сделаем шесть или семь попыток добраться до вершины.

Была и еще одна проблема. Многие альпинисты, давно сидевшие в базовом лагере, боялись. Можно сказать, что они уже потерпели поражение из-за страха. Они знали, что Майк Хорн, опытный восходитель, побывавший без кислорода на обоих Гашербрумах, Броуд-пике и Макалу, тоже не мог взойти на К2 из-за плохой погоды.

Когда знаешь, что даже самый опытный альпинист ничего не может сделать, это здорово подрывает моральный дух. Поэтому многие собирались возвращаться домой – еще был свеж в памяти инцидент с лидером команды, обрабатывавшей маршрут, которого смела лавина. Это все произошло у них на глазах, и такое быстро не забывается.

Ко мне в палатку заглянула Клара – опытная восходительница из Чехии. Было видно, что ей страшно.

– Нимс, не думаю, что получится взойти на К2 в этом сезоне. Это уже перебор, – сказала она.

Моральный дух в базовом лагере был на нуле, и предстояло это как-то исправить. Я пригласил всех на встречу и изложил план. Мои гиды, сменяя друг друга, пойдут наверх под моим руководством, а остальные могут следовать за нами. Затем я попытался поднять всем настроение. Лучше действовать, когда у окружающих позитивный настрой, а тут налицо полный пессимизм. Но поражение было лишь в головах у этих ребят, потому что само восхождение возможно, если дух на высоте. Поэтому нужен был позитив.

Многие могут задаться вопросом, почему для меня так важно поддержать других альпинистов. Действительно, я мог действовать, исходя лишь из интересов своей команды. То есть сначала отправиться на Броуд-пик, а позднее вернуться на К2, когда все остальные уже уйдут. Однако мне хотелось показать, что человек в состоянии достичь невозможного, если правильно настроится.

– Вы уже были в четвертом лагере и не пошли дальше, потому что маршрут не обработан и погода была не ахти. Но с тех пор вы находились здесь, в базовом лагере, и хорошо отдохнули. То есть сейчас у вас достаточно сил.

– Там, наверху, так тяжело, – сказал кто-то из альпинистов.

– Послушай, это все отговорки, – сказал я. – Я только что прошел два восьмитысячника без нормального отдыха и сна. В Непале на одной из гор пришлось проводить спасработы, а уже на следующий день я отправился на вершину. Вы ничего такого сейчас не делали. То есть вы в гораздо лучшем положении, чем был я на Канченджанге, Эвересте или Дхаулагири. Мы пойдем впереди, а через день и вы подниметесь на вершину.

И я рассказал собравшимся о том, как готовят британских спецназовцев. Как примерно двести человек ежегодно записываются на отборочные соревнования, заранее зная, что только пять или шесть человек пройдут горнило испытаний.

– Риск неудачи всегда велик, – продолжил я, – но все эти две сотни начинают работать с позитивным настроем и не сдаются в первый же день.

Я подчеркнул, что позитивный настрой, смелость и самодисциплина дадут возможность взойти на К2, тогда как негативные мысли – прямой путь к неудаче или смерти на горе.

– В джунглях можно упахаться и остановиться на отдых, и с вами ничего не случится. Можно провести несколько дней в пустыне без пищи и воды и даже сдаться, и все равно вас могут спасти. Но на горе, если вы будете колебаться или устанете, придется остановиться. А остановка означает смерть от холода, – сказал я.

Я знал, что восхождение будет трудным, несмотря на мои энтузиазм и жажду приключений. На классическом маршруте по ребру Абруццкого, помимо угрозы лавин и жутких штормов, у К2 еще имелось в буквальном смысле узкое место – «бутылочное горлышко».

Тут стоило идти с кислородом, хотя, конечно, баллон не поможет справиться с другими опасностями. В районе «бутылочного горлышка» полно сераков, крутизна склона около пятидесяти пяти градусов, и веревки и ледоруб тут мало помогут. Здесь можно было только медленно и осторожно подниматься, постоянно следя за сераками выше по склону.

Все это крайне неприятно, но альтернативы нет. «Бутылочное горлышко» – наиболее короткий маршрут к вершине, хотя по статистике наибольший процент инцидентов с альпинистами на К2 происходил именно здесь. В 2008 году тут погибли сразу одиннадцать человек – попали под ледовый обвал.

Еще одна проблема – правильный расчет времени. Когда выходишь на штурм вершины, желательно оказаться в «бутылочном горлышке» примерно в час ночи. Ночью холоднее, снег держит лучше, и меньше шансов на то, что пойдет лавина. Если оказаться тут позднее, то снег не будет так хорошо держать и возникнут сложности. Ночь давала также еще одно преимущество – по крайней мере, не придется постоянно смотреть на жуткие сераки выше, их все равно не видно в темноте.

Мы не торопились, но стабильно шли вверх, закрепляя заново поврежденные перильные веревки. Восхождение было сложным не только из-за физической, но и вследствие психологической нагрузки. Рюкзаки тянули вниз – веревки, кислородные баллоны и другое снаряжение весили много. Между первым и вторым лагерями пришлось преодолевать так называемый дымоход, скальную стену высотой более трех метров, названную так из-за трещины посередине. Впервые на этот участок пролез американский альпинист Билл Хаус в 1938 году. К счастью, мы прошли это место довольно легко, воспользовавшись провешенными до нас веревками.

Далее, за вторым лагерем, шла так называемая черная пирамида, огромный скальный массив 365 метров в высоту, и пришлось преодолевать этот отрезок маршрута, карабкаясь по покрытым льдом скалам. Мы продвигались медленно, но и надежно, потому что срыв тут означал верную смерть. В какой-то момент я почувствовал, что что-то не так. Я шел хорошо, но, когда мы добрались до плеча – ледникового выступа, который можно было преодолеть без веревки, в животе возникли неприятные ощущения. Кишечник крутило и вертело, и стало понятно, что это расстройство. Потом вроде поутихло, и я молился, чтобы на этом все и закончилось.

К трем пополудни мы добрались до четвертого лагеря. Впереди нас ждало «бутылочное горлышко» и только потом вершина К2, к которой вел короткий, но сложный ледовый гребень. При хорошей погоде путь к вершине отсюда занимал около шести часов. Но я знал, что некоторые альпинисты погибли как раз на этом самом гребне, будучи застигнуты врасплох ураганным ветром. Их просто сбрасывало с горы.

Проблемы стоило решать по мере их возникновения. Пока же я думал, что делать с собственным кишечником. В серьезных экспедициях всегда есть шанс возникновения непредвиденных обстоятельств, которые могут поставить восхождение под угрозу и которые никак не связаны с горой.

Я решил сосредоточиться на подъеме и, вытащив фотокамеру, сделал несколько снимков местности выше по склону, использовав зум, чтобы рассмотреть в подробностях участок, по которому придется идти. Стоило подумать над альтернативным маршрутом, если путь через «бутылочное горлышко» окажется сложнее, чем ожидалось. Вскоре подтянулись остальные. У нас было с собой все необходимое снаряжение – ледобуры, ледорубы, кошки, веревки… Мы были готовы. Пришло время последнего напутствия перед боем.

– Ребят, мы – лучшие альпинисты Непала. Настало время показать всем, чего мы стоим. Давайте сделаем это, – сказал я.

Мы надели тяжелые рюкзаки, натянули кислородные маски и отправились на штурм. Нашей решимости и энергии хватило бы на сотню человек.

Мы стартовали около девяти вечера и подошли к «бутылочному горлышку» к часу ночи. Я шел на адреналине, потому что знал, что сераков над нами полно, как зубов в челюсти. Обвались хоть один из них, и мы все погибнем под ледопадом. Да и просто хороший кусок льда может запросто перебить веревку, этого вполне достаточно. Поднимаясь медленно вверх по сложному рельефу, я максимально сфокусировался на восхождении и отключился от мыслей о спазмах в животе. Мы шли теперь по вершинному гребню к высшей точке.

Я был уверен в своих силах, когда пришлось удерживаться на склоне под ударами сильного ветра. Но удовлетворение от успеха было до странности мимолетным. Утром 24 июля я стоял на вершине одной из самых опасных гор в мире, подъем на которую не сравнить по сложности и степени риска с восхождением на Эверест, но любоваться чистым небом или наслаждаться величием момента слишком долго почему-то не хотелось.

А хотелось, во-первых, как можно скорее спуститься, потому что с животом в последнее время творилось что-то не то. Во-вторых, нужно было как можно быстрее взойти на Броуд-пик. В-третьих, чем быстрее завершится эта фаза проекта, тем быстрее я смогу разрешить ситуацию с Шишабангмой. Так что времени на эмоции и размышления не оставалось.

Зачастую мое отношение к восхождению несильно отличалось от психологического настроя на поле боя. В обоих случаях невозможно быть до конца уверенным, что вернешься живым, поэтому, когда задание выполнено, стоит максимально быстро и безопасно покинуть зону боевых действий. Разумеется, и на войне, и на горе пользуешься информацией о противнике, которую поставляет разведка либо синоптики и другие альпинисты. На восьмитысячнике мы также полагались на наши опыт и знания, но, опять же, в обеих ситуациях существуют факторы, которые невозможно предугадать или учесть.

В бою где-то неподалеку может скрываться враг. На горе, например, может неожиданно начаться камнепад. Как только вступаешь в бой, эта самая «неучтенка» тоже становится опасным противником. Лучший способ нейтрализовать его – работать спокойно и методично, избегая эмоций.

И все же я не робот. И возникали моменты, когда ситуация на горе выходила из-под контроля. И пару раз я даже молился о смерти (хотя никогда не беспокоился о ней и не боялся ее). Так было при полном истощении сил, когда даже подумать о том, чтобы сделать еще один шаг, было слишком утомительно. Эти моменты редки, обычно они имели место, когда при прокладке или обработке маршрута после двадцати часов изнурительной работы наступала такая усталость, что стоило на секунду закрыть глаза, как я засыпал, просто вырубался. И когда мое тело падало на землю, мозг включался мгновенно. Так бывает в момент засыпания, когда тело разом расслабляется, а ты видишь сон, будто падаешь с кровати, либо спотыкаешься о ступеньку, и вздрагиваешь в полусне. На некоторых вершинах борьба с постоянным желанием заснуть была непрерывной.

Окружающая среда тоже порою доставляла неудобства. Восхождение в непогоду при резко падающей температуре приводило к обморожениям. Несущие снег ураганные ветры делали так, что снежинки отлетали от высотного костюма, словно пули рикошетили. Но и прекрасный день на большой высоте мог оказаться не менее деморализующим. Так, на Канченджанге мне пришлось проводить спасательные работы, и каждый мускул моего тела дрожал от боли, а погода стояла великолепная.

Каждый шаг был мучением, когда я тащил пострадавших к четвертому лагерю, то и дело представляя, как выше по склону начинает сходить лавина. Воображая падение в бездну, я чувствовал, что лечу все быстрее, а потом кусок льда или камень попадали в меня, и я терял сознание. Смерть в таком состоянии безболезненна и приходит быстро. К счастью, такие мысли не задерживались в моей голове надолго.

Я не из тех, кто жалуется другим на боль или рассказывает о своих переживаниях. Во всяком случае, если такое и случалось, то редко. И я чувствую себя странно уязвимым даже сейчас, когда излагаю эти ощущения и мысли на бумаге. Это обусловлено работой в спецназе – в этой среде альфа-самцов принято страдать молча. Парни, с которыми доводилось служить, редко жаловались на дискомфорт или психологические трудности. Так же поступал и я, решая в одиночку свои проблемы.

Порою Сучи спрашивала меня, каково это – работать спецназовцем, но в ответ я обычно бормотал нечто невразумительное, то есть не удавалось описать эти вещи четко. Полагаю, что признать то, что боль – неотъемлемая часть моей работы, значило признать ее наличие, ее существование, значило признать, что это – реальность. А это увеличивало шансы на то, чтобы быть раздавленным болью, тогда как спецназу Соединенного Королевства требовались люди, которые переносили боль с улыбкой. Так что я принимал страдания, выпадавшие на мою долю, и смеялся как можно сильнее.

Впоследствии эти навыки помогли справиться с различными ситуациями в «Зоне смерти». Во-первых, я был в состоянии использовать любой дискомфорт в качестве подпитки, энергии для работы. В те редкие моменты слабости, когда возникало желание сдаться, я просто задавался вопросом: что, если бросить все прямо сейчас? Разумеется, если сдашься, получишь необходимую передышку, но это лишь временное облегчение, а боль от поражения будет жесткой и непрекращающейся.

Больше всего я беспокоился о том, что проект может закончиться преждевременно из-за моей слабости или в результате гибели, поэтому представлял возможные последствия такой неудачи и использовал их для того, чтобы постараться не проиграть. Я представлял, как будут разочарованы те, кого вдохновлял Project Possible, или скептиков, которые уж точно не преминут позлословить. И эти мысли держали в тонусе. Больше всего я желал завершить проект именно так, как запланировал. И эту историю стоило рассказывать во всех подробностях, чтобы было понятно, что мой успех не случаен.

Затем на ум приходили финансовые риски, которые взял на себя. Я представлял родителей, которые будут жить вместе, как только закончится проект, и этого тоже хватало на то, чтобы начинать мыслить позитивно. Мои помыслы и намерения были чисты. Я не хотел, чтобы неудача запятнала их, поэтому во время самых сильных сомнений, в наиболее трудных ситуациях, например тропя на склоне в течение целого дня, я забывал о ноющих мышцах ног и спины, просто представляя пламя унижения. И тогда удавалось сделать еще один шаг наверх, потом еще один, потом десять, потом сто.

Нельзя было позволить себе бросить проект. Так что я вспоминал и о поставленных рекордах.

Часто удавалось обмануть психику с помощью уловки, к которой я прибегал в бою. Сталкиваясь с болью, с которой невозможно справиться, можно причинить себе другую боль, которая заглушит первую и которую можно контролировать. Если армейский рюкзак на плечах кажется неподъемным, стоит бежать с ним быстрее. И вскоре боль в спине затмит другая боль – которая появится в коленях. На К2 я стал быстрее подниматься, чтобы унять неприятные ощущения в животе. А однажды довелось взойти на гору с острой зубной болью, которая нередко возникает у восходителей, потому что давление в полостях черепа изменяется с набором высоты. (Некоторые альпинисты, например, рассказывали, что у них вылетали пломбы на горе.)

На том восхождении я не мог вернуться, потому что вел на гору группу клиентов. Поэтому пришлось «поискать» другую боль. В итоге я восходил целые сутки без остановок и на такой скорости, что еле успевал дышать. Легкие горели, организм едва выдерживал, но к моменту, как я оказался на вершине, зубная боль как-то позабылась.

Иногда страдания давали странное чувство удовлетворения. Психологическая энергия, когда отдаешься делу полностью, на все сто, вызывала чувство гордости постфактум, когда испытание было позади.

Я помню, что иногда во время первой и второй фаз проекта сама мысль о том, что придется вылезти из теплого спальника, наполняла ужасом. Снаружи адский холод, знаешь, что восхождение будет мучительно трудным, но если остаться в тепле, не сможешь действовать со стопроцентной эффективностью, и придется затратить больше времени. Всегда лучше двигаться вперед быстро и целенаправленно. Простое расстегивание входа в палатку и надевание кошек давало достаточный стимул, чтобы действовать дальше как надо.

Это небольшое действие на восхождении производило огромный психологический эффект, поскольку демонстрировало желание. Примерно так же, как заправка постели утром является своего рода психологическим маркером начала нового дня, усилия по надеванию ботинок и кошек являлись спусковым крючком, побуждением работать дальше. Самодисциплина была моей самой сильной стороной в ходе проекта. Я всегда вставал первым, даже когда это было чертовски тяжело и хотелось, чтобы кто-то как-то подбодрил меня. Вместо этого постоянно приходилось мотивировать себя выйти из зоны комфорта собственной палатки.

А оказавшись снаружи, ты уже в состоянии увидеть и понять, что с погодой, и уже можно планировать дальнейшие действия. Можно, конечно, полагаться исключительно на компьютеры и радиосвязь, чтобы получить информацию о погодных условиях, но это легкий путь. Если постоянно выбирать легкие пути, у окружающих может сложиться впечатление, что лидер команды не полностью посвящает себя делу. Отсутствие усердия, в свою очередь, приведет к тому, что вся команда на восхождении начнет работать спустя рукава.

Полная самоотдача также позволяла находить средства на проект. Мне приходилось контактировать с людьми, которые априори никогда ничего не жертвуют на подобные мероприятия. Один из таких – успешный предприниматель и миллиардер сэр Ричард Брэнсон. Еще до старта проекта я написал ему личное письмо, в котором объяснял, кто я, что собираюсь делать и почему. Я также написал о том, что сэр Ричард наверняка получает сотни подобных писем еженедельно, которые, как и мое, скорее всего, отправляются в мусорное ведро. Я даже запечатал конверт сургучом с печатью – буквой «Н», причем печать купил специально в магазине канцтоваров. Разумеется, никаких перечислений от Брэнсона не последовало, но, по крайней мере, я знал, что использовал и эту возможность, и это знание позволяло спать спокойно. Я делал все возможное, поэтому жалеть или переживать было не о чем.

Кроме того, требовалось терпение. Беспокойство – ловушка, в которую может угодить любой, в том числе я. А я хотел достичь многого за короткое время. Проект длился три месяца и наверняка растянется до осени, и то вопрос, разрешат ли взойти на Шишабангму. Пока же стоило сохранять спокойствие. Не имело смысла торопиться на большой высоте или принимать поспешные решения, потому что приходилось ждать политического решения по тибетскому восьмитысячнику, и на этот процесс мы повлиять не могли. Каждое мгновение на восхождении чревато новыми испытаниями, и беспокойство может оказаться фатальным.

Новые вызовы появлялись ежедневно. Мы быстро перебирались с горы на гору, поэтому требовалось постоянно оценивать состояние команды и свое. Готовы ли мы? Когда будет наилучшее время для штурма вершины? Не слишком ли мы устали, чтобы отправляться на восхождение?

И я старался не терять ни секунды. Если погода не позволяла двигаться дальше, я не садился отдыхать. Например, сидя в базовом лагере, я работал над поиском наилучшего решения возникавших проблем либо занимался поиском средств для проекта. Либо использовал время ожидания для того, чтобы тренироваться или ментально расслабиться, созерцая окружающий ландшафт. В результате мне часто удавалось сохранять спокойствие при работе.

Самое главное, я научился эффективно действовать на большой высоте. В спецназе меня учили выживать и продуктивно работать в любых условиях, поэтому в горах было легко. Впрочем, подобные вещи доступны любому альпинисту. Новичок в состоянии достаточно быстро приспособиться к нелегкой жизни на высоте и в условиях базового лагеря, а через несколько дней или недель навыки выживания на высоте входят в привычку у многих, особенно если имеется позитивный настрой.

Война научила неприхотливости. Как я говорил Сучи еще в начале проекта, я в состоянии жить в палатке месяцами напролет, зарабатывая при этом достаточно денег, чтобы содержать семью. Мне доводилось жить и работать в джунглях, в горах, в пустыне. По сравнению с этим любые остальные условия можно считать роскошью. Я настроился на работу на большой высоте. И когда мы спустились с К2 и отправились к Броуд-пику, у меня не имелось ни малейшего сомнения в своих силах. Десять восьмитысячников были пройдены. Дискомфорт – это стимул.

Вторая фаза проекта подходила к концу, и в какой-то момент мысль о смерти пришла снова. Мы позволили себе отдохнуть в базовом лагере К2 три часа, а затем вместе с Мингмой и Халунгом добрались до базового лагеря Броуд-пика, двенадцатой вершины мира, высота которой составляет 8051 метр. Психическое давление росло. Я планировал покорить эту вершину за день, но накапливалось все больше проблем. Мы были измотаны и физически, и эмоционально, плюс к этому я по-прежнему чувствовал себя не очень. Мой высотный костюм оставался мокрым. Я пытался в базовом лагере просушить снаряжение, насколько возможно, но высушить тяжелый высотный костюм за такой короткий отрезок времени невозможно.

Когда мы выдвинулись в направлении первого лагеря, я чувствовал себя в мокрых штанах и куртке, словно промокший неуклюжий медведь. На большой высоте это просто опасно, поскольку влага может превратиться в лед. Вскоре я стал замерзать, поэтому в первом лагере разложил вещи сушиться на солнце. Важность быстрого восхождения на Броуд-пик становилась все более очевидной для всех. Но у богов гор имелись другие планы.

Броуд-пик оказался полностью покрыт снегом – несколько дней назад прошел сильный снегопад, и теперь перильные веревки находились под толщей свежевыпавшего снега. Более-менее легким можно было считать участок в районе четвертого лагеря, где пару дней назад побывали несколько альпинистов, они проложили там путь. Но нам придется тропить до самой вершины. Эту тяжелую работу предстояло выполнить Мингме, Халунгу Дордже Шерпе и мне. И когда мы полезли дальше, по этому бесконечному снегу, я почувствовал, что организм не справляется с нагрузкой. Нам не только предстояло выкапывать перильную веревку, но при каждом шаге высоко задирать ноги, чтобы хоть сколько-то продвинуться вперед.

Становилось трудно дышать. Имевшиеся запасы энергии исчерпались, а мои кишки продолжали урчать, как засорившаяся канализация. Я сдерживал позывы, насколько это было возможно, но в какой-то момент почувствовал, что дальше сопротивляться бесполезно. Против природы не попрешь.

«Черт возьми!» – думал я, тщетно пытаясь высмотреть место, где можно присесть и опорожнить кишечник. Я находился в таком месте склона, где любые попытки что-то сделать в плане дефекации представляли непростую задачу. Сидеть орлом, возясь с кучей липучек и застежек высотного костюма на жутком холоде, трудно. Поняв, что могу улететь со склона в самой нелепой позе, я полез дальше, еле сдерживаясь, и вскоре заметил, что метрах в двухстах выше склон немного выполаживается.

Это был шанс, и я поднажал так, что легкие и горло буквально горели. Подъем казался бесконечным, боль в ногах и легких перекрыла ощущение в животе, но вот я добрался до места, где можно было присесть без особых усилий. Я расстегнул молнию и наконец управился с неприятными неотложными делами.

Физически я был близок к полному истощению. Однако еще чуть-чуть – и будет побит рекорд на пакистанских восьмитысячниках, поэтому я с головой ушел в процесс восхождения и работал еще упорнее. Я подавил боль в животе за счет тяжелой работы и шел все выше шаг за шагом. Когда мы добрались до отметки в 7850 метров, усталость взяла свое, и спина и ноги стали сдавать. Неприятные ощущения в кишечнике затихали, но и сил больше не оставалось. Я свалился на снег, чувствуя, как боль разливается по мышцам тела.

Стоило кашлянуть, и на языке ощущался вкус крови – верный признак того, что сказывается высота. Броуд-пик вымотал меня, и требовалось выработать четкий план дальнейших действий. Если не разложить все по полочкам, у членов команды могут возникнуть неправильные установки или завышенные ожидания. Суть заключалась в следующем: путь к вершине очень труден. Он проходит по крутому кулуару, затем мы должны выйти на вершинный гребень и по нему добраться до высшей точки на рассвете.

– Ребята, дела идут хреново, – сказал я. – Условия тут тяжелые, поэтому нужно отдохнуть, перегруппироваться и затем впахать до самой вершины.

Учитывая мое состояние, это восхождение грозило стать самым тяжелым в рамках второй фазы проекта. Тем не менее через несколько часов мы надели кислородные маски и продолжили подъем. Добравшись до отметки в восемь километров, я почувствовал, что задыхаюсь. Для Мингмы и Халунга гора тоже давалась тяжелее обычного. Халунг даже какое-то время плелся позади нас и был не в состоянии помогать.

Сначала я приписал наше общее истощение тяжелой работе на К2, но уж больно странно было, что проявилось это у всех сразу. И тогда я проверил наши баллоны. Твою мать! У нас кончился кислород. Хуже того, веревочные перила тоже закончились, и последние пятьдесят вертикальных метров до вершины предстояло пройти в альпийском стиле, причем как можно быстрее. Я оказался словно в реальном бою, когда надлежащая оценка ситуации и правильно принятое решение оказываются ключевыми для выживания.

Вариант первый. Можно спуститься в третий лагерь, где есть запасные баллоны, и повторить штурм вершины днем позже. Однако по прогнозам, погода вскоре сильно испортится.

Вариант второй. Идти к вершине сейчас, не зная точного маршрута и полагаясь только на показания GPS, чтобы выбрать правильный путь и не улететь в пропасть.

Мы выбрали второе.

Мы шли по вершинному гребню, шаг за шагом, приближаясь к тому, что казалось вершиной Броуд-пика. Но как только добрались до места, из тумана появился другой выступ – повыше. Когда мы добрались до него, история повторилась. Управлять эмоциями в состоянии истощения физических сил, когда надежда сменяется разочарованием, еще как-то удавалось, но вот с GPS мы сладить не смогли.

Погода ухудшалась, стало очень холодно, задул сильный ветер, а мы шли в густом тумане и едва видели на несколько метров вперед. Учитывая то, что никто из нас ранее не восходил на эту гору, не было уверенности, что идем в правильном направлении. (Именно поэтому альпинисты предпочитают ходить с опытными гидами.) Мы могли отслеживать реальное местонахождение только благодаря контактам с базовым лагерем, Катманду и Лондоном. Наши друзья в этих точках подключились к другим GPS-трекерам. Голоса друзей указывали, куда идти – влево, вправо или вперед в этой белесой мгле.

Впрочем, подсказки не сильно облегчали работу, потому что мы уже были на пределе. Сильная усталость вдобавок к полной потере ориентации означала, что наша жизнь в опасности – рано или поздно кто-то мог принять неправильное решение или совершить роковую ошибку. Как делали многие из тех, кто начинал видеть галлюцинации или бредить в «Зоне смерти». В какой-то момент я осмотрелся и вдруг понял, что уже сколько-то времени мы, поднимаясь в альпийском стиле, шли каждый сам по себе, не в связке. Мы просто забыли о веревке – нашей страховке [23].

Если бы вдруг кто-то поскользнулся, остальные не смогли бы помочь, вслед за срывом последует мучительное падение в пропасть и смерть. В связке же можно постараться «нажать на тормоза». Мы слишком устали и уже совершали ошибки. Я достал веревку, и мы связались друг с другом.

На штурм вершины я всегда шел с минимумом вещей и припасов, Мингма же, как правило, брал с собой кое-что лишнее. Вот и сейчас. Когда мы сели отдохнуть, он полез в рюкзак и достал пачку корейского кофе. Разорвав упаковку, Мингма набил рот кофейными зернами и жестом показал нам сделать то же самое. Горечь была очень сильная, мы кашляли от едкого вкуса, однако скоро кофеин подействовал.

Потом мы отправились дальше. Прошло не так много времени, и впереди показался флаг, закрепленный на вершине Броуд-пика. Мы едва задержались на вершине, мрачно шутя над тем, как гора едва не убила нас, и сделали несколько снимков, прежде чем отправиться вниз. Радости никто не испытывал, наоборот, скорее злость, потому что долгое время казалось, что проиграем, не дойдем до вершины. Теперь нам не терпелось спуститься.

Мингма и Халунг решили остановиться в третьем лагере и поспать несколько часов, я же, желая быстрее оказаться на базе, продолжил спуск и скоро оказался в плотном тумане. Это была ошибка. Я заблудился, не найдя перильные веревки, по которым можно было бы безопасно спуститься до подножия. В какой-то момент я понял, что стою на краю обрыва, обрывавшегося вниз на несколько сотен метров. Я проклинал невезение и собственную глупость. «Какого черта ты решил так сделать?» – задавался я вопросом. В сыром высотном костюме было холодно, сосредоточиться на спуске не удавалось, и страшно хотелось спать. Вскоре капитуляция показалась не таким уж плохим вариантом, чтобы это все поскорее закончилось.

Если я умру прямо здесь, все эти мучения тут же прекратятся.

Итак, это случилось снова. Я был разбит, но отказывался признать поражение. Нельзя вступать в бой, если заранее чувствуешь, что твоя карта бита. Единственная возможность достичь успеха – позитивный настрой.

Требовался волшебный пинок.

Немного поразмыслив, я смог найти источник энергии, представив, что будет через год. Как я буду вспоминать о том, что сдался, что не смог выстоять. Я подумал о людях, которые поверили в меня, о новых друзьях, которых обрел, работая над проектом, о Сучи и родных. Они нуждались во мне и надеялись, что я вернусь. Наконец, я представил финишную черту – восхождение на Шишабангму и возвращение в Катманду, когда мир узнает о моей победе. И отчаяние пошло на убыль.

Просто заверши начатое. Нельзя, чтобы все закончилось здесь.

Солнце поднялось чуть выше, и вскоре я смог сориентироваться и понял, что отклонился от маршрута. Наверх мы шли ночью и в облаках и большую часть пути до четвертого лагеря поднимались по перильной веревке.

Проблемы начались, когда мы вышли на гребень и пришлось полагаться на GPS и «голосовых помощников», с помощью которых мы дошли до вершины.

Рассчитывать на то, что я, будучи сильно уставшим, смогу спуститься «на глаз», особенно в густом тумане, – серьезная ошибка. Поэтому сейчас нужно было определить линию хребта, потом постараться понять, где идет веревка, а потом уже можно идти вниз на автопилоте. Я внимательно осматривал склон в поисках намека на подсказку и вскоре примерно сотней метров выше увидел еле заметную цепочку следов, уже сильно занесенных снегом, – этим путем мы шли на вершину. Значит, веревка там.

Я собрал все силы и полез наверх. А затем начал спуск по веревке, по-прежнему проигрывая в воображении радость успехов и горечь неудач.

По завершении пакистанской фазы проекта мы выехали в Непал, настало время разбираться с отложенными проблемами, которых становилось все больше. Но я был намерен решать их последовательно, одну за другой. Наибольшие сложности касались Шиша-Пангмы. Оформление документов подвисло – тибетские и китайские власти продолжали тянуть резину, и угроза завершению проекта была налицо. Найти решение требовалось быстро, и, несмотря на то, что не хотелось признавать поражение, пришлось обдумать план «Б».

Стоило рассмотреть возможность восхождения на какой-нибудь из уже пройденных восьмитысячников, если с Шишабангмой ничего не выйдет. Например, подняться вновь на Аннапурну, Эверест или К2. Если же и на них не дадут разрешение, можно взойти на Дхаулагири. Это был первый восьмитысячник в рамках Project Possible, им можно было бы и завершить его. В качестве бонуса я все же подумывал об Эвересте. Пятнадцать восьмитысячников за семь месяцев, из которых два – повторные, это, конечно не то, что планировалось изначально, однако более чем достаточно, чтобы заставить замолчать скептиков.

К этому моменту я установил еще несколько мировых рекордов: взошел на все пакистанские восьмитысячники за двадцать три дня и поднялся на пять высочайших гор мира (Эверест, К2, Канченджангу, Лхоцзе и Макалу) за семьдесят дней, хотя изначально предполагал, что на это уйдет на десять дней больше. И все же лучше завершить программу 14х8000 полностью и закончить Project Possible, как планировалось.

И закралась мысль, не проникнуть ли в Тибет нелегально и не подняться ли на Шишабангму без разрешения китайцев? Изучив карту, я пришел к выводу, что это возможно, однако имелись серьезные риски.

Во-первых, информация о том, чем я занимаюсь, была общедоступна – я сообщал о ходе проекта в соцсетях, и те же власти были прекрасно осведомлены о моих передвижениях. Так что попытка нелегального пересечения границы скорее всего закончится тем, что меня сцапают пограничники, чего, разумеется, не хотелось, равно как не хотелось спровоцировать дипломатический скандал. Пойманный экс-спецназовец британской армии – лакомый кусок для китайской военщины, они наверняка не преминут допросить меня как следует. Кроме того, под удар попадут товарищи по команде, а я не имел права рисковать их свободой и жизнью. Если идти на Шишабангму нелегально, это нужно делать в одиночку.

В конце концов я решил отложить идею нелегального восхождения. Лучше всего постараться убедить китайцев политическим путем. Пытаться задействовать дипломатические каналы в Британии не стоило – отношения Пекина и Лондона нельзя назвать хорошими, а вот если обратиться за помощью к властям Непала, что-то может получиться – Непал граничит с Китаем, и отношения с соседом вполне себе дружеские.

Кроме того, мой проект не представлял нацию или только меня самого, я хотел подняться на восьмитысячник не для прославления Непала или Великобритании, не во славу британского спецназа или гуркхов (хотя, конечно, это все шло в довесок). Мои цели выходили далеко за рамки воинского подразделения, касты, страны или культуры. Я старался продемонстрировать то, чего в состоянии добиться любой человек.

И я начал звонить друзьям и дергать за все возможные ниточки, задействовать все связи, которые, так или иначе, могли вывести меня на властей предержащих в Непале. Довольно быстро удалось встретиться с рядом правительственных чиновников, в том числе с министром внутренних дел, министром туризма, представителями Совета по туризму, Ассоциации альпинистов Непала, Министерства обороны и наконец с экс-премьером. У Мадхава Кумара Непала оставались хорошие связи с пекинскими властями. Это был шанс.

Когда в назначенное время меня провели в кабинет бывшего главы правительства, я не испытывал неловкости или смущения. Военная карьера научила, как вести себя при встрече с властями предержащими, научила соблюдать протокол, я знал различные тонкости, в том числе и то, что такие люди очень ценят свое время. Мистер Кумар – очень занятой человек, но он нашел время, чтобы побеседовать со мной. Я сразу понял, что не стоит рассыпаться в любезностях, поэтому, поздоровавшись, сразу перешел к делу и кратко изложил свои мотивы – почему решил реализовать Project Possible, сообщив сначала, что хочу повысить репутацию непальского альпинистского сообщества.

– Мы должны занять свое место в этой иерархии, – сказал я.

Затем я обозначил экологические цели проекта:

– Можно сплотить общество вокруг этой идеи, что вы думаете?

Экс-премьер молча кивнул. Понравилось ему услышанное или нет, было трудно понять.

– Кроме того, я хочу, чтобы эта история стала вдохновением для других людей, вне зависимости, кто они и откуда. Именно поэтому я упорно работаю каждый день, чтобы все получилось. Мистер Кумар, я хочу показать, на что способен человек, обладающий воображением. Многие смеются надо мной, многие не верят, но если китайцы выдадут это разрешение, я просто взойду на гору, и ничто не помешает мне завершить начатое.

Экс-премьер улыбнулся:

– Нимс, не могу обещать, что китайцы сработают быстро, но давайте посмотрим, что получится. Я сделаю несколько звонков…

Мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета с чувством надежды. Если политик такого уровня окажет поддержку, в Пекине наверняка не станут его игнорировать. Сейчас мне нужен был весь положительный пиар, который только можно получить, потому что по-прежнему мало кто знал о моей деятельности, за исключением альпинистского сообщества, ближайшего окружения и подписчиков в соцсетях. Попытки как-то прорекламировать проект в СМИ нельзя было назвать успешными, что, конечно, не могло не разочаровывать.

Весьма вероятно, что будь я американским, британским или французским альпинистом, о проекте знало бы гораздо больше людей. Но я смотрел на вещи реально. Наиболее крупными медийными компаниями с наибольшим охватом аудитории владели в основном западные инвесторы. Поэтому история альпиниста из непальского Читвана, решившего в кратчайшие сроки взойти на все четырнадцать восьмитысячников, привлекала мало внимания. Вот если бы этим занялся альпинист, живущий в Нью-Йорке, Манчестере или Париже… Технически я являлся гражданином Великобритании, но это все было не то, ведь я – не британец.

Однако проект становился все более популярным. Количество подписчиков в соцсетях росло день ото дня, все больше людей комментировали выкладываемые мною фото и видео, особенно вирусным стал снимок очереди из альпинистов в районе ступени Хиллари. Но и здесь многие СМИ лишь перепечатывали снимок, не упоминая о том, кто я и чем занимаюсь.

Уволившись с воинской службы и не имея опыта работы в рекламе и пиаре, я все же сумел привлечь внимание сотен тысяч человек. На персональном уровне это было более чем здорово, однако по-прежнему не удавалось монетизировать это достижение, чтобы собрать достаточно средств на проект. Однако сообщения и письма, которые приходили, по-прежнему вдохновляли меня. Дети писали, что сочиняли рассказы о больших горах, и рисовали, как работают альпинисты. Пользователи оставляли комментарии или сообщали, что организуют в своих школах просветительскую программу на экологические темы. Также поступило еще несколько пожертвований.

В какой-то момент мой проект быстро стал становиться народным.

По крайней мере, у меня еще оставалось достаточно времени на сбор средств для заключительного этапа – целый август. За этот месяц удалось заключить договор с компанией Osprey, специализирующейся на производстве снаряжения для альпинистов и туристов, а также с IT-компанией Silxo. Вырученные деньги в совокупности покрывали 75 % расходов на третий этап, еще немного денег я смог получить, оказавшись в Британии на празднике Мела. На празднование собрались представители непальской диаспоры, и я имел возможность рассказать о проекте. Мероприятие проходило в Кемптон-парке в августе 2019 года.

Однако мне стало не по себе, когда выяснилось, каким образом придется это все делать. Подразумевалось, что ты переходишь от палатки к палатке, каждая из которых представляет тот или иной аспект непальской культуры, и тебя представляют различным влиятельным людям. И нужно просить у них денег. Мне было очень не по себе – я никогда ни у кого не просил помощи таким образом. Я – спецназовец, представитель военный элиты, и ходить и фактически побираться – это уже слишком.

«Это не для меня», – подумал я с грустью.

Но какие оставались варианты? Сама идея проекта большинству людей казалась странной и неперспективной. Соответственно, и процесс сбора средств тоже может быть необычным и нестандартным. Поэтому стоило поменять свое отношение.

Да, Нимс, тебе неловко. Но это просто твое эго против. Так что ничего. Подумай о проекте. Дело не в том, что ты чувствуешь, дело в том, что ты делаешь это для всех.

И отложив сомнения на потом, я с головой окунулся в работу. Я ходил от палатки к палатке, заводил знакомства и собирал пожертвования. Кто давал пять фунтов, кто десять, кто пятнадцать. Гордость моя страдала, но я чувствовал также и облегчение оттого, что использовал эту возможность на все сто процентов, так же как с письмами Ричарду Брэнсону и другим влиятельным людям, которые так и не ответили.

Нагрузка росла. Весь год я руководил проектом, налаживал связи с различными альпинистскими организациями, бронировал билеты и так далее, а летом ко всему этому добавились проблемы с тибетскими и китайскими властями. Планирование логистики последней фазы Project Possible – восхождение на Манаслу, Чо-Ойю и Шишабангму – в основном было связано с решением различных административных вопросов, и этим приходилось заниматься в одиночку. И порою уровень стресса при оформлении бумажек был ничуть не меньше, чем при подъеме на Броуд-пик или спасработах на Канченджанге. Я был эмоционально вымотан.

И тут у мамы снова возникли проблемы со здоровьем.

Ее состояние стало стабильно ухудшаться. На протяжении всего проекта ее стойкость вдохновляла и поддерживала меня, и я надеялся, что взойду на все четырнадцать восьмитысячников вместе с нею, пусть даже она будет со мной только мысленно. Но сейчас я оказался в тупике. После завершения проекта будет возможность заняться другими проектами, на которых можно хорошо заработать, это, в свою очередь, даст возможность сделать так, чтобы родители снова жили вместе в Катманду. А сейчас время стало работать против меня, и с каждой неделей это становилось все очевиднее. Маму опять положили в больницу, и врач сказал, что она вряд ли перенесет еще одну операцию.

– Девяносто девять процентов людей, перенесших подобную операцию в ее возрасте, умирают, – сказал хирург.

Когда маму подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, я позвонил своей жене в Непал. К тому моменту мои братья жили в Англии, сестра Анита – в Австралии. Похоже, настало время всем попрощаться с мамой.

Хотя моя родня далеко не во всем разделяла мои амбиции, семья для меня – все. Перед тем как начать Project Possible, я сделал на спине татуировку всех четырнадцати восьмитысячников, она занимала всю верхнюю часть спины. Эта татуировка – символ того, что я собирался достичь, с чернилами смешали ДНК всех моих родных и жены. Я хотел, чтобы все, кто мне дорог, побывали там, куда физически не имели возможности добраться.

Родителям было уже за семьдесят, вряд ли можно было надеяться, что они взойдут на Эверест и увидят сверху Гималайский хребет, пройдут по голландскому ребру Аннапурны и через «бутылочное горлышко» на К2. Жена и родственники тоже не горели желанием заниматься альпинизмом, но мне хотелось взять их с собой в самые негостеприимные, труднодоступные, но очень красивые места хотя бы таким образом. Так что все они были со мной в этом путешествии души.

Имелась и еще одна причина для нанесения татуировки. Это своего рода голос разума. В горах грань между правильным решением и ошибкой очень тонка. На восхождениях мог пострадать я, могли травмироваться мои товарищи по команде. Вследствие «вершинной лихорадки» я порою слишком уж увлекался, слишком пер на рожон, и тогда уже нельзя было понять, храбрость это или глупость. Однако буквально за моими плечами была вся моя семья, и это хорошее напоминание.

Поддаться безрассудству легко, но я помнил о папе и маме, о которых нужно заботиться, о братьях, которые финансировали мою учебу. Я был обязан семье всем, и все, чего удалось достичь, я делал для них.

Мама знала, что она значит для меня. Казалось, она цеплялась за жизнь, понимая, что ее смерть разрушит мечту о восхождении на четырнадцать высочайших гор. У индуистов, если умирает кто-то из родителей, у семьи начинается тринадцатидневный траур, и каждый скорбит в одиночку. Эмоции можно выражать свободно, так что скорбящие свыкаются с мыслью о потере, и эту энергию скорби можно направить в продуктивное русло.

Если бы мама умерла, мне бы пришлось запереться и быть одному, и есть только раз в день немного овощей. Я не религиозен, но мама верила, поэтому я бы выполнил этот ритуал, несмотря на то, что он означал бы, что завершить проект не удастся. Но мама оказалась сильнее, чем мы думали, она перенесла операцию на сердце и пошла на поправку.

Наконец появился свет в конце тоннеля.

Месяц бумажной работы и игры в политику, чтобы сдвинуть проект с места, и я готов был начать третий этап Project Possible – сначала подняться на Манаслу, затем на Чо-Ойю с тибетской стороны. Тем временем китайские власти, похоже, стали склоняться к тому, чтобы разрешить восхождение на Шишабангму.

Но полной ясности по-прежнему не было, и я предпочитал не верить новостям и не убирать ногу с педали газа, а организовал небольшую кампанию общественного давления на власти. В соцсетях я просил друзей и подписчиков бомбардировать электронными и бумажными письмами правительства обеих стран с просьбами открыть гору для восхождения. Но вскоре пришлось полностью сосредоточиться на Манаслу, ведь я вел на этот непальский восьмитысячник группу клиентов, а он занимал в статистике по жертвам не самое последнее место.

Конечно, зацикливаться на этой статистике не стоило, однако, когда начались первые акклиматизационные выходы до второго лагеря, трудно было отделаться от негативных мыслей. Заключительный этап проекта начался, но определенность отсутствовала, и все шло как-то наперекосяк.

Мысли о маме не давали покоя. Спешка – временны́е рамки, в которые требовалось уложиться, – тоже держала в напряжении. Да и в целом выбор карьеры альпиниста имел финансовые последствия – отсутствие гарантий и пенсии. Но я никому не говорил об этих переживаниях. Когда альпинисты, с которыми мы отправились на Манаслу, спрашивали меня о том, как удается переносить трудности, связанные с проектом, или о передрягах, в которых приходилось побывать, я рассказывал, но воздерживался от обсуждения психологических проблем. Я снова старался не замечать боли, не признавать ее.

Это, безусловно, пошло на пользу. Примерно через неделю после начала восхождения на Манаслу прошел слух, что Чо-Ойю закроют раньше, чем обычно, что сезон завершится уже в сентябре и что китайские власти по каким-то причинам обязывают всех альпинистов уйти с горы уже к 1 октября. Я посмотрел на календарь. Вот дерьмо! До назначенного срока оставалось две недели, а это означало, что экспедицию на Манаслу придется прервать.

Стоило прикинуть варианты дальнейшего развития событий. Получалось, нужно сейчас отправляться на Чо-Ойю, быстро взойти на нее, а затем так же быстро возвращаться сюда, на Манаслу, чтобы поймать погодное окно и подняться на вершину вместе с клиентами. Я не мог подвести людей, потому что обещал им, что пройду гору вместе с ними. Но это будет чертовски сложно, просто физически сложно. Я не имел ни малейшего права на ошибку.

Мы с Гесманом быстро собрались и отправились к границе сначала на вертолете, потом на автомобиле.

После нескольких проверок на границе и уже в самом Тибете мы, наконец, добрались до подножия Чо-Ойю, и началось то, что можно назвать панической экспедицией.

Пришлось работать не покладая рук. Первым делом я должен был понять, как подняться на этот восьмитысячник в кратчайшие сроки. Как оказалось, команда, занимавшаяся обработкой маршрута, смогла пройти только до второго лагеря. Я договорился, что мы подключимся к провешиванию перил выше, после чего мы занесли в первый лагерь веревки, палатку и кислород и вернулись назад, на базу. Тут-то и началась настоящая работа.

Из-за маленького погодного окна сразу несколько экспедиций сидели в базовом лагере. И вдруг оказалось, что сюда либо уже приехал, либо вот-вот приедет мой друг Мингма Шерпа – альпинист с просто огромным количеством связей. Мало того, он ехал к горе с несколькими высокопоставленными функционерами Китайско-тибетской ассоциации альпинизма. Мингма планировал совершить восхождение примерно в то же время, что и мы. И я предположил, что, быть может, с помощью Мингмы удастся ускорить получение разрешения на Шишабангму. Поэтому в один из перерывов между акклиматизационными и грузовыми ходками, обсуждениями погоды и проч. я отправился побродить по базовому лагерю в надежде отыскать Мингму. Выяснилось, что он еще не приехал. Тем не менее я оставил для него сообщения в надежде, что удастся поговорить.

Вскоре возник еще один неприятный момент – я почувствовал в общении с некоторыми альпинистами плохо скрываемое раздражение. Зависть довольно часто возникает у руководителей компаний, предоставляющих услуги гидов. Рынок альпинистских услуг довольно небольшой, и конкуренция за клиентов сильная, особенно на больших горах. И когда появляется новый игрок, новая компания, особенно с опытным персоналом, это многим не нравится.

Мингма, Гесман, Гелджен, Дава и другие ребята работали в моей компании Elite Himalayan Adventures и благодаря проекту получили широкую известность. Было очевидно, что наша репутация вырастет еще больше, если удастся завершить Project Possible, как планировалось. Но далеко не все были довольны нашими успехами. Как-то, когда я готовился к штурму вершины, в палатку заглянул мой друг, работавший в одной из конкурирующих фирм. И он рассказал неприятные вещи.

– Нимс, альпинистское сообщество Непала гордится твоими достижениями, твое имя у всех на слуху, и это здорово, что благодаря тебе все больше людей узнают обо всех нас…

Я хорошо знал этого парня, и было непонятно, чего ради он вдруг начал так льстить. Значит, последуют неприятности.

– Будь осторожен, – продолжил он, – потому что есть те, кто тебе завидует и говорит об этом открытым текстом. И достаточно одного толчка, чтобы улететь с горы.

Вот оно. Предупреждение.

Кто-то то ли пошутил, то ли всерьез собирался что-то предпринять. А мой друг просто довел до меня эту информацию. Нельзя сказать, что я параноик, но и наивным я бы себя не назвал. В горах гибнут даже опытные альпинисты. И если кто-то, например, из команды, обрабатывающей маршрут, решит от нас избавиться и подтолкнет в нужный момент, ничто не помешает потом сказать, что мы просто сорвались и упали. Алиби железное. Вряд ли найдутся доказательства, что срыв был неслучаен. Такой план особенно легко реализовать, если его задумала не парочка негодяев, а группа альпинистов.

Эмоционально новость никак на меня не повлияла. Кто-то завидовал и не держал рот на замке по этому поводу. Ну и что? Кому какое дело? Но это тем не менее хорошее напоминание о том, что доверять стоит не всем. А в ситуациях, когда доверие особенно важно, например при обработке маршрута на трудном рельефе, такое положение дел уже никуда не годилось. Я попросил своего друга побыть дополнительной парой глаз и ушей на восхождении. Когда мы включились в обработку маршрута после второго лагеря, я взял длинный моток веревки и обработал четыреста метров зараз, без остановки.

Бум! Бум! Бум! Я просто шел вперед, не собираясь никому ничего доказывать. Но раз кто-то завидовал успеху Elite Himalayan Adventures, стоило просто показать, почему у команды такая хорошая репутация. 23 сентября мы с Гесманом отправились к вершине. Наши целеустремленность и скорость были лучше любых слов.

Времени отметить успех на Чо-Ойю не оставалось – мы поспешили назад, на Манаслу. «Погодное окно» на горе грозило вот-вот закрыться, поэтому мы просто собрали вещи и помчались в Непал. Если весь проект сравнить с марафоном, то я был уже почти в самом конце, однако по-прежнему никто не знал, удастся ли добежать до финиша вовремя. Дипломатическая проблема по-прежнему никуда не делась. Если получится взойти на Манаслу через четыре дня после подъема на Чо-Ойю, то я «выбью» тринадцатый восьмитысячник из четырнадцати, но что дальше? Последняя гора оставалась такой же недосягаемой, как и раньше, несмотря на все мои усилия.

Удастся ли завершить начатое?

Теперь за проектом следило колоссальное количество людей. Многие не верили, что я продвинусь так далеко, в частности высказывались сомнения, смогу ли я пройти пакистанские восьмитысячники. Так что моя работа за весь год даже без Шишабангмы уже ценилась высоко. Также удалось привлечь внимание общественности к мастерству непальских альпинистов. Оставалось сделать три вещи.

Первое – подняться на Манаслу и Шишабангму(ну или последней будет Дхаулагири или Эверест). Второе – сделать так, чтобы папа и мама вновь жили вместе. Третье – привлечь внимание общественности к экологии, к ущербу, который наносится окружающей среде. И я подумал, что Манаслу не стоит проходить просто так, для галочки, а лучше использовать это восхождение как площадку для того, чтобы обратиться ко всем людям.

– Сегодня 27 сентября, – сказал я, в то время как Гесман снимал видео. – Я нахожусь на вершине Манаслу и хочу рассказать вам кое-что. Это не о Project Possible, но об окружающей среде. Общеизвестно, что за последнее десятилетие в природе произошли существенные изменения – имею в виду глобальное потепление. Таяние льдов идет все быстрее. Ледник Кхумбу на Эвересте становится все меньше и меньше. Земля – наш дом. Нужно отнестись к ней серьезнее, беречь ее, больше думать о том, как мы обращаемся с природой. В конце концов, не станет ее, и не будет и нас.

Я не продумывал речь заранее. Слова шли от сердца, именно об этом хотелось поведать миру. Насколько знаю, самая большая проблема, с которой предстоит столкнуться человечеству в ближайшую пару десятилетий, – проблема изменения климата. Чтобы избежать ее, нужно скорректировать общий курс, а это колоссальные усилия. Каждый из нас – лишь точка на Земле, и в то же время индивидуум в состоянии изменить многое и решить самые трудные задачи.

Если я смог взойти на все восьмитысячники «Зоны смерти» плюс-минус одна гора за полгода, кто помешает любому другому человеку найти и покорить свой Эверест, например в сфере экологии, разработки альтернативных источников энергии или в борьбе с изменением климата? Project Possible – доказательство, что каждый имеет потенциал и может выйти за рамки и сделать то, что считается недостижимым. Это проблеск надежды. Я хотел, чтобы другие теперь могли использовать этот пример при решении поставленных перед собою задач. Если моя работа сподвигнет кого-то на перемены, пусть даже небольшие, то я буду счастлив.

А затем ситуация с Шишабангмой сдвинулась с мертвой точки.

Это был целый конгломерат из телефонных звонков, электронных писем и встреч – всего сейчас и не упомнишь. Но в конце концов потребовалось последнее усилие, чтобы склонить чашу весов в мою пользу. Его сделал Мингма Шерпа. Человек, с которым мы так и не встретились в базовом лагере Чо-Ойю, но который следил за моей деятельностью. На него произвела впечатление моя решимость достичь цели, использовав все возможные пути для получения результата.

В Тибете и Непале скромность значит многое. У меня были все основания обижаться на китайские власти в лице Китайской ассоциации альпинистов, однако я продолжал пытаться установить с ними связь через Мингму, не обвиняя их и не предъявляя претензий. Я всегда считал, что со всеми стоит обращаться вежливо, если только люди сами не начинают вести себя неподобающим образом. Если начинают высмеивать, ставь их на место, но всегда отвечай добром на добро.

А обижаться на власть имущих из-за решения, которое принимается далеко не одним человеком, попросту неразумно.

Новости о том, что моей команде разрешили подняться на Шишабангму, сообщил в базовом лагере Манаслу один из альпинистов, у которого были хорошие связи.

– Нимсдай, процесс запущен и решится в твою пользу, – сказал он, сияя от радости.

Мои ребята заговорили, что, мол, не пора ли выпить пива и отметить это как следует, но я по-прежнему боялся. А вдруг все не так на самом деле? Нужно было проверить переписку и просмотреть документы.

Но вскоре позвонили китайские чиновники из Ассоциации альпинизма. Мне объявили, что, учитывая размах Project Possible, принято решение ненадолго открыть гору, чтобы я смог завершить проект. Можно было выдохнуть с облегчением, наконец-то впереди финишная прямая.

Команде разрешили выезд в Тибет, но с одним условием: Мингма Шерпа поедет с нами в базовый лагерь Шиша-Пангмы. Сперва мне это не понравилось. Я подумал, что, быть может, Мингма начнет вмешиваться в нашу работу, либо, возможно, китайцы хотят таким образом засветиться в рамках проекта. Но потом я отринул все эти сомнения, главное – успех Project Possible.

Если Мингма – единственное препятствие между тринадцатью восьмитысячниками и последним, четырнадцатым, я буду счастлив, что в базовом лагере с нами поживет еще один человек. По крайней мере, если что, будет подмога. Но, оглядываясь назад, понимаю, что беспокоиться было не о чем. Мингма Шерпа оказался замечательным человеком. И компанейский парень, и помощник, и ему удалось решить несколько возникших проблем. Оказалось, что это человек с самыми крутыми связями в Тибете.

Но даже с его помощью все проходило не гладко. На меня продолжали давить со всех сторон. Спонсоры активизировались и стали требовать выкладывать больше постов и фотографий в соцсетях и не забывать сопровождать их нужными хештегами. Меня начал беспокоить зуб мудрости. Но самой серьезной проблемой оказался навязанный китайской стороной офицер связи. Мы изучили прогноз погоды и выбрали наиболее удобный день, но тут влез этот китаец.

– На горе очень опасно, – сказал он, – погода плохая.

Он был прав, шел сильный снег, но нам доводилось подниматься и в гораздо худших условиях. Сначала я пытался отшутиться:

– Не беспокойтесь, – сказал я, хлопнув его по плечу, – я гуру в оценке рисков.

Но он лишь покачал головой:

– Извините, но нет. Если с вами что-то случится, отвечать мне. На горе сейчас большая лавинная опасность.

«Так, – подумал я, – теперь и с этим еще работы прибавилось». Но в конце концов, удалось убедить его, рассказав о том, как провешивал перила на К2, когда никто более не хотел идти на гору в ужасных погодных условиях. Рассказал об организации экспедиции гуркхов на Эверест, когда все висело на волоске. Рассказал обо всех девятнадцати экспедициях на восьмитысячники, которые я провел и в ходе которых никто не только не погиб, но и не отморозил и пальца.

Объясняя свою точку зрения, я старался держать эмоции под контролем. Разговор на повышенных тонах ничего не дал бы и вообще мог дорого обойтись. В конце концов офицер связи сдался и уступил. Вечером накануне штурма вершины я попытался собраться с мыслями.

«Нимс, – сказал я себе, – расслабься. Ты на месте, теперь нужно только остаться в живых. Не рискуй понапрасну, держи все под контролем, не горячись. Проект нельзя считать законченным, пока ты не переступишь порог родного дома».

Я посмотрел на гору. Ее окутали облака, и вдруг жуткий раскат грома послышался над долиной. Невозможно было не благоговеть перед размерами и масштабом того, что ждало впереди. Вне зависимости от непогоды, которая бушевала вокруг, Шишабангма казалась цельным монолитом, который не пробьешь, от которого не отколешь кусок. Хотел бы я обладать такой же твердостью.

Разумеется, не было смысла рассуждать о горе такими категориями, этому гигантскому пику все равно, есть я или нет. Но я почувствовал вдохновение. Если бы мой дух был таким же большим и сильным, как эта гора, я бы стал непробиваемым для боли, страха и стресса, и ничто не могло бы остановить меня. Перед сном я задал Шишабангме пару вопросов.

Ты позволишь мне сделать это?

Смогу я? Или нет?

И услышал в ответ лишь порыв ветра со снегом.

Погода на восхождении была ужасной. Как будто гора пыталась остановить меня или, по крайней мере, удостовериться, насколько сильно я желаю завершить начатое. Ветер, дувший со скоростью девяносто километров в час, обрушился на Мингму Дэвида, Гелджена и меня. Он дул постоянно, пока мы пробивались вверх, проходя через нижние лагеря и провешивая и закрепляя веревки.

По пути к первому лагерю мы ненадолго присели отдохнуть, я достал из рюкзака беспилотник. Восхождение на Шишабангму – не фунт изюму. Это окончание проекта, эмоции захлестывали, поэтому хотелось запечатлеть на пленку как можно больше. Дождавшись небольшой паузы, когда ветер немного утих, я запустил дрон и стал снимать, как мы поднимаемся по склону.

Внезапно земля под ногами дрогнула. Я шел позади остальных, где-то в пяти-десяти минутах подъема, и увидел, как огромный пласт снега ниже ребят вдруг треснул и откололся. Сначала он поехал вниз как-то очень медленно. Что стало причиной схода лавины, непонятно, но она набирала скорость и зацепила меня в качестве случайного пассажира.

Бороться с этой мощью было бесполезно. Я смотрел в небо, скользя по склону и предоставив богам гор решать мою судьбу. Снежная поверхность вокруг трескалась и ломалась. В какой-то момент меня накрыло с головой, но вскоре «выплюнуло» на поверхность. Я приготовился к тому, что сейчас буду раздавлен и задохнусь, как вдруг все остановилось. Я посмотрел вниз. Лавина шла ниже по склону, расходясь в стороны и вспучиваясь гигантским облаком. Каким-то образом фрагмент снежного потока, в котором я находился, прекратил движение. Боги пощадили меня.

Я рассмеялся: «Невозможно поверить! Пройти путь целиком и чуть не погибнуть на последнем восхождении».

Больше я не решался доставать беспилотник.

После падения на Нанга-Парбат уверенность в собственных силах возвращалась постепенно. Это началось после поиска вершины на Гашербруме I и выживания ночью в ужасных условиях. Обработка маршрута до вершины К2, на которую отказались подниматься почти двести альпинистов, тоже стала хорошим стимулом. Проблемы со здоровьем при подъеме на Броуд-пик показали силу духа в преодолении серьезных препятствий. Теперь же, поднимаясь к месту, где ждали Мингма и Гелджен, я был удивлен, насколько мало переживаю по поводу еще одного почти смертельного инцидента. Быть может, это уже привычка. Я взошел на почти четырнадцать восьмитысячников за короткое время, и казалось, что кошки срослись с ногами, а ледоруб словно стал дополнительной конечностью. И я чувствовал себя неуютно всякий раз, как приходилось расставаться с этими предметами снаряжения, точно так же, как если бы я остался без оружия в ходе спецоперации спецназа.

На вершину Шишабангмы мы поднялись по новому маршруту, чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы восходить в альпийском стиле. Крутизна склона была небольшой, а когда мы прошли второй лагерь, то и погода улучшилась: ветер стих, облака расступились. Казалось, все вокруг наполнилось покоем. И во мне тоже. В верхней части склона восьмитысячника мы шли медленно, но верно, применять технические навыки почти не требовалось, тем не менее эмоционально подъем дался нелегко. Я хорошо ощутил это, ступив на вершину. Дело сделано.

До сих пор это все еще была идея, но в этот момент она стала реальностью, и сейчас я постепенно осознавал это. Я заставил замолчать скептиков, поднявшись на четырнадцать высочайших вершин мира за шесть месяцев и шесть дней. Я показал, чего можно достичь посредством воображения и целеустремленности, и в этом свете имеет смысл рассматривать многие проблемы, с которыми людям приходится иметь дело.

Я сделал невозможное возможным.

Отсюда, с Шишабангмы, был виден Эверест – место, где все началось, и чувства, которые до сих пор сдерживал, вдруг освободились. Гордость, счастье и любовь. Я стоял и думал о жене, о друзьях, о родных. Но больше всего – о папе и маме. И по моим щекам текли слезы.

Можно сказать, что проект – это процесс открытий, и не только гор, на которые довелось подняться, но и самого себя. Поднимаясь на восьмитысячники, я пытался понять, кто я и чего стою, каковы физические и психические пределы.

Я давно знал, что обладаю хорошей мотивацией и энергией. Учась в школе, я делал все возможное, чтобы стать лучшим в беге, затем приложил все усилия, чтобы попасть в гуркхи. Но затем стало очевидно, что простой службы мало – нужно было пойти дальше. Узнав о существовании британского спецназа, я неустанно работал, пока меня не взяли туда.

Непонятно, откуда эта целеустремленность, но точно можно сказать, что с раннего детства. Ребенком в поисках крабов и креветок я часами мог переворачивать в реке камни, пока не загляну под каждый из них – вне зависимости от того, сколько на это уходило времени и усилий. И теперь, тридцать лет спустя, очевидно, что ничего не изменилось. Дух остался прежним, лишь масштабы другие – вместо неглубокой речки я теперь лазил в «Зоне смерти». И сейчас, когда цель почти достигнута, стоило задуматься о том, что же дальше.

Я хотел большего. Но что буду делать теперь?

Я стоял на вершине горы и смотрел вокруг, чувствуя, что становится все холоднее. Потом достал телефон и позвонил маме.

– Я сделал это! И я в порядке!

Связь была не очень, но сквозь помехи послышался ее смех, а затем она сказала:

– Вернись домой целым и невредимым, сынок. Я люблю тебя.

Масштаб содеянного оказался больше, чем можно было предположить. На следующее утро я добрался до границы с Непалом, и всю команду – спецназ высотного альпинизма – ожидал пышный прием. О рекорде уже знали все.

Удалось не только взойти на четырнадцать восьмитысячников, побив рекорд более чем на семь лет, я также показал наилучшее время на трех восьмитысячниках – Эвересте, Лхоцзе и Макалу. Пакистанские пики были пройдены за двадцать три дня, а пять высочайших гор планеты – Эверест, К2, Канченджанга, Лхоцзе и Макалу – за семьдесят. Кроме того, я взошел на самое большое количество восьмитысячников за один (весенний) сезон, побывав на вершинах Аннапурны, Дхаулагири, Канченджанги, Эвереста, Лхоцзе и Макалу за тридцать один день. Успех ошеломляющий, он буквально взорвал умы.

Я снова позвонил маме. В Катманду устраивали вечеринку, и врачи заверили, что мама вполне здорова, чтобы ее можно было перевозить. И я предложил ей отправиться вместе на вертолете в праздничный полет. Сначала мама сомневалась, но я сказал просто, насколько она важна для меня и что этот проект стал наивысшим достижением моей жизни.

– Нужно, чтобы ты была частью этого, – сказал я.

– Да, я хочу приехать, – согласилась она.

Когда мы прибыли в аэропорт Катманду, сцена была невероятной. Играл оркестр, нас встречала толпа журналистов и фотографов, аэропорт был заполнен публикой. Этого я не мог понять. Думаю, что и мама до этого момента считала проект не более чем безумным хобби, которое просто приносило мне удовольствие. Она ни на минуту не думала, что за моими действиями следит так много людей, но сейчас это стало очевидно.

Едва вертолет приземлился, подъехал белый Landrover с флагами Великобритании и Непала, из машины вышел британский посол в Непале Ричард Моррис и пожал руку и поблагодарил меня.

– Мы так гордимся вами, – сказал он, – то, что вы сделали, невероятно.

Затем мы поехали в город, и толпа следовала за нами.

Впереди было много дел.

В течение нескольких месяцев после завершения проекта я сделал все возможное, чтобы мои родители вновь жили вместе. Я взял ссуду в банке, кое-что добавил от себя, да и Elite Himalayan Adventures провела несколько успешных коммерческих экспедиций. После Project Possible спрос на услуги компании был очень высок, так же как и на мои мотивационные выступления. Это давало приличный доход, и я нашел хороший дом в Катманду для родителей.

Радуясь, что теперь они будут вместе, я сумел завершить оформление всех документов в начале 2020 года и уладить все дела в Читване, чтобы можно было перевезти отца. 25 февраля мы с женой вылетели в Непал, чтобы наконец отпраздновать заселение в новый дом, но едва самолет сел, зазвонил телефон. Мы опоздали. Мама умерла за два часа до нашего прилета. Мое сердце разбилось. Все, чего я достиг, – этим я обязан ей.

Тринадцать дней траура по индуистскому обычаю дали возможность пережить потерю, все обдумать и свыкнуться с мыслью о том, что мамы больше нет. Я превратил горе в мощную энергию. Благодаря поддержке семьи мне удалось подняться до небывалых высот и доказать всему миру, что можно выйти за пределы возможного.

С самого начала идею проекта высмеивали, но как только его удалось реализовать, я узнал, что многие известные альпинисты стали пробовать подниматься на несколько восьмитысячников в год, а не на один-два, как ранее. Границы достижимого раздвинулись, и я очень этим гордился.

Приятно было осознавать и то, что репутация гидов-шерпов существенно выросла. Парни из моей команды стали справедливо считаться одними из лучших альпинистов в мире. Мы совершали восхождения небольшой группой – по три, четыре или пять участников, но работали как десять быков и с усердием ста человек. Эти ребята заслужили почести, и, отдавая должное их работе, я назвал проложенный новый маршрут на вершину Шишабангмы маршрутом «Project Possible».

Сам я чувствовал, что восхождение на все восьмитысячники – лишь начало. Требовалось нечто большее… но что?

Еще полно гор, на которые я не поднимался. Нужно только выбрать, на какие пойти и как. Есть много, над чем можно работать, – над скоростью восхождений, стилем, то есть никаких ограничений в выборе. Здесь велика вероятность погибнуть, потому что теперь придется рисковать еще больше, но в этом-то и смысл: я должен раздвигать границы возможного еще дальше и делать это по максимуму. Невозможно спокойно сидеть и ждать, когда это сделает кто-то другой.

Я хочу снова достичь невозможного, оказаться на самой высшей точке, даже зная, что она может в любой момент уйти из-под ног. Это единственный способ жить дальше. Даже если он приведет к смерти.

Добравшись до базового лагеря Дхаулагири во время первого этапа проекта, я понял, что некоторые члены команды испытывают трудности. Они вымотались физически, да и моральный дух был не на высоте. Я чувствовал себя нормально, несмотря на только что сделанное восхождение на Аннапурну и проведенные спасработы, но было очевидно, что продолжать на Дхаулагири – не самый разумный шаг. Вместо этого я выяснил, что лучше для команды.

В одиночку можно работать в собственном темпе, особенно если ты быстрый и сильный, но при работе в команде товарищи скоро потеряют веру в себя. Они сочтут тебя эгоистом с большими амбициями и сволочью. Это приведет к разладу, и когда потребуется работать сообща, ничего не выйдет.

В такой ситуации лучше не злить людей, а поставить себя на их место и попытаться прийти к компромиссу. В случае с Дхаулагири я дал команде возможность несколько дней отдохнуть и расслабиться. Да, потом нам пришлось совершить восхождение при плохой погоде, но зато члены команды поняли, что я прислушиваюсь к ним. В результате они потом в течение полугода пахали по полной программе.

За несколько лет занятий альпинизмом я наработал кое-какие вещи, облегчающие восхождение. Одна из них связана с дыханием. На большой высоте я всегда закрываю рот куском ткани, она защищает лицо от солнца и холода, однако с этим связано определенное неудобство, поскольку очки или маска начинают запотевать.

Поэтому пришлось дышать несколько иначе. Я вдыхаю воздух через нос, а выдыхаю ртом, губами делая так, чтобы выдыхаемый воздух шел вниз, а не на очки. При вдохе холодный воздух, проходя через ткань, становится немного теплее, это защищает горло и легкие от низких температур. Это может показаться мелочью, тем не менее это работает. Кроме того, так удается избежать обморожения пальцев – не приходится снимать рукавицы или перчатки, чтобы протереть запотевшие стекла (а это чертовски утомительно делать на высоте более восьми километров).

Вот так, заботой о малом можно добиться многого. Кто-то вникает во все детали контракта, чтобы продуктивнее работать в офисе, кто-то заботится о том, чтобы купить правильную обувь для бега и избежать мозолей. Точно так же, как с дыханием, знание, где лежит, например, защитный крем от солнца, или о том, как закреплен ледоруб, что позволяет добраться до него моментально, когда требуется, защищает меня от стресса на восхождении.

В первый раз мне пришлось испытать это на собственной шкуре в 2015 году, и урок дался очень тяжело. Тогда, будучи еще начинающим альпинистом, я взошел на Аконкагуа в Андах (6961 метр). Это одна из семи высочайших вершин всех континентов, причем сложная для восхождения, несмотря на сравнительно небольшую высоту.

Многие начинающие, но амбициозные альпинисты, желающие попробовать себя в «Зоне смерти», сначала отправляются на Аконкагуа, полагая, что это относительно легкая гора. Во всяком случае, так считал я. Пролистав несколько путеводителей и просмотрев сотни фотографий, на которых на склоне горы запечатлены и подростки, и пожилые, я отнесся к Аконкагуа пренебрежительно. Неужели это будет трудно? Друзья, появившиеся в ходе восхождения на Лобуче Восточную и Дхаулагири, считали, что на Аконкагуа я взойду легко.

– Поднимешься только так, – сказал один из них. – Путь в базовый лагерь займет день, а затем день или два уйдет на восхождения. Ничего сложного.

Я был настолько убежден, что гора мне по силам, что даже не позаботился взять высотный костюм. В Южном полушарии в тот момент было лето. Я взял трекинговые штаны, водонепроницаемую куртку и горные ботинки. Но как только добрался до национального парка Пенитентес, начался снег.

Аконкагуа оказалась не так близко, как я рассчитывал, – путь до базового лагеря занял одиннадцать часов. Шел я один, поэтому пришлось пользоваться не только картой, но и компасом, потому что снег замел все тропы. Когда удалось наконец добраться до базового лагеря и встретиться с другими альпинистами, выяснилось, что настроение у них не очень. Несколько человек уже пытались взойти на гору, но вынуждены были отступить.

– Сейчас там очень опасно, – сказал знакомый из Международной федерации горных гидов. – Высока лавинная опасность и очень холодно.

Я подумал, что справлюсь без проблем, приобрел у одного из альпинистов ботинки, которые были гораздо лучше моих, одолжил пуховик и отправился на восхождение. В итоге то, что должно было быть простым восхождением, стало не менее изнурительным, чем подъем на восьмитысячник, и примерно в трехстах метрах от вершины я подумывал о том, чтобы сдаться.

Видимость была очень плохой. Поднимался я быстро, и вскоре началась горная болезнь. Все мои чаяния стать элитным высотником в тот момент повисли на волоске. Я был близок к тому, чтобы потерять сознание. Черт возьми. Если я не могу добраться до вершины здесь, то что тогда думать об Эвересте? Я был потрясен.

Я глотнул чаю из термоса и достал шоколадный батончик.

Нужно взойти как можно быстрее, а для этого нужна энергия.

Идя к вершине, я готов был каждую секунду развернуться. Это был хороший урок: никогда нельзя недооценивать гору, что бы ни говорили о ней другие. И еще: будь уверен в своих силах, но не забывай об уважении.

С тех пор я старался максимально внимательно планировать экспедиции. Если не принимать гору всерьез, она может стать последней. В качестве напоминания – я слегка недооценил Гашербрум I в ходе второго этапа проекта и в результате получил как следует.

Если правильно оценивать риски, сюрпризов, скорее всего, не будет.

Невозможно воплотить мечту, просто думая о ней. Но если сделать ее целью, своим богом и отдать все силы, работая в нужном направлении, есть шанс, что все получится.

В юности я настолько разозлился на проигрыш на соревнованиях по бегу, которые выиграл соперник, представлявший другую школу, что стал тренироваться по ночам, и об этом никто не знал. Точно так же я стал тренироваться, чтобы попасть в гуркхи. Если для сдачи норматива нужно было пробежать тридцать километров, на тренировках я пробегал еще на двадцать больше, стремясь к совершенству, потому что хотел попасть в спецназ. Работа стала моей верой, я вложил в нее все свои силы.

Лучше не надеяться, ждать и верить в следующий проект, лучше начать действовать.

Многие бойцы любят поговорить. На военной базе они держатся большими героями и рассказывают о перестрелках, в которых, может быть, участвовали, а может, и нет. Однако когда начинается реальный бой, стрельба, летят настоящие пули, а люди вокруг падают убитые, эти рассказчики забиваются в панике в угол или не знают, что делать.

То же и в горах. В базовом лагере, когда тепло и солнечно, все расслабляются, бездельничают и рассказывают о том, как будут покорять гору. Но когда погода портится и нужно сфокусироваться и проявить самодисциплину, такие альпинисты начинают паниковать от страха. И тут проявляется их истинная сущность: они поступают эгоистично, их работоспособность падает, в попытке обезопасить себя они начинают меньше обращать внимания на безопасность других.

Когда дела начинают идти плохо – это хорошая возможность узнать другого человека.

Во время моих первых восхождений на Эверест, Лхоцзе и Макалу у меня украли кислородные баллоны. Я просил занести кислород в несколько высотных лагерей, и это было сделано. Однако позднее этих баллонов я не нашел. Сначала я пришел в ярость, и это нормально, но требовалось сохранять спокойствие. Если нервничать, то растратишь впустую энергию, да еще, быть может, заработаешь отек. Как отмечалось выше, в больших горах важны мелочи. Негативная реакция или небольшая истерика может дорого обойтись на горе впоследствии.

Я успокоился и мысленно перевернул ситуацию, представив, что этот кислород оказался кому-то нужнее, чем мне. «Быть может, у кого-то началась горная болезнь и потребовался кислород, – сказал я себе, даже зная, что это наверняка не так. – В этом случае такой поступок оправдан».

Да, это самообман, однако он сильно отличается от того, что описывается в пункте 8. Но вместе с тем это важный механизм самозащиты. Жаловаться и переживать – значит тратить впустую жизненные силы, которые понадобятся для того, чтобы двигаться дальше. Позитивное мышление – единственный способ выжить на высоте восьми километров.

Можно утонуть в жалости к себе, но смерти все равно, ее не обманешь этим.

…Потому что это единственное, что ты можешь.

Проходить отборочные состязания, чтобы попасть в британский спецназ, было нелегко. Это недели тренировок, марш-бросков и прочих видов деятельности в весьма нелегких условиях, и приходилось доходить до предела. Испугаться предстоящей нагрузки было проще простого, равно как и начать переживать по поводу того, что сегодняшний тридцатимильный забег выжмет все соки, и для завтрашнего забега сил не останется, а завтра бежать еще больше. Вместо этого я с головой уходил в работу, действуя по принципу «завтрашние проблемы решу завтра». Это был единственный способ справиться с нагрузкой.

То же касалось и Project Possible. Восходя на один восьмитысячник, я старался не думать о следующем. Можно просто не справиться, если держать в голове проблемы на всех горах, что ждут впереди. Если думать о Броуд-пике, поднимаясь на К2, рискуешь потерять концентрацию. А пытаться сохранить энергию впрок в этом случае не имеет смысла. Нужно выложиться сейчас, в этот день, на полную, в противном случае последствия не заставят себя ждать.

Завтра может не наступить.

Были моменты, когда можно было сэкономить, а где-то и сжульничать. В 2017 году, после экспедиции гуркхов на Эверест, Нишал предложил доставить меня на вертолете из Намче-Базара сразу во второй лагерь на Макалу. Я отказался. С помощью этой уловки я мог бы стать первым человеком, дважды за сезон поднявшимся на Эверест, Лхоцзе и Макалу. Но это было бы сделано не по правилам. Разумеется, никто, кроме Нишала и меня, об этом не знал бы. Но как жить с таким знанием всю оставшуюся жизнь?

Оправдание найти можно всегда. К примеру, вы бросаете пить или курить. Подумаешь, выпил бокал пива или покурил сигарету. Всего лишь один раз. Нет, не всего лишь. Обман себя означает проигрыш рано или поздно. Ложь или поиск оправданий означает лишь, что ты нарушил данное себе слово. Поступив так однажды, вы будете делать это и дальше.

Например, мне было проще простого не идти на К2, аргументировав отказ тем, что столько альпинистов пытались это сделать, но не смогли. Если бы пришлось отказаться от восхождения ввиду отсутствия средств, никто бы не винил меня, но я ни за что не позволил бы себе уйти от решения проблемы с помощью отговорок.

Если я говорю, что побегаю с часок, значит, точно буду бегать час. Если планирую отжаться триста раз, то не остановлюсь, пока не сделаю это. Отказываться от усилий – значит подводить себя. Я никогда так не сделаю.

И вам не советую.

Самый быстрый подъем на все четырнадцать восьмитысячников.

Шесть месяцев, шесть дней.

Самое быстрое восхождение на Эверест, Лхоцзе, Макалу.

Сорок восемь часов тридцать минут.

Самое быстрое восхождение на пять высочайших вершин мира – Канченджангу, Эверест, Лхоцзе, Макалу и К2.

Семьдесят дней.

Самое быстрое восхождение на все пакистанские восьмитысячники – К2, Нанга-Парбат, Броуд-пик, Гашербрумы I и II.

Двадцать три дня.

Самое большое количество восхождений за один сезон – весенний (шесть пиков): Аннапурна, Дхаулагири, Канченджанга, Эверест, Лхоцзе и Макалу.

Тридцать один день.

При написании такого рода книги трудно поименовать всех, кто помог осуществить Project Possible, но я постараюсь. Надеюсь, никого не пропустил.

Проект ни за что бы не состоялся, если бы не помощь спонсоров. Вверху списка компания Bremont, которая создала коллекцию часов Project Possilbe (которые можно приобрести на ее сайте) и которая помогла мне преодолеть финансовые затруднения. Также в этом списке SILXO, Osprey, Ant Middleton, DIGI2AL, Hama Steel, Summit Oxygen, OMNIRISC, The Royal Hotel, Intergage, AD Construction Group, Branding Science, AMTC Group, Everence, Thrudark, Kenya Air, KGH Group, Marriott Kathmandu и Premier Insurance.

Материально-техническую поддержку проекта осуществляли Elite Himalayan Adventures, Seven Summit Treks и Climbalaya. Большая часть видеосъемки выше базовых лагерей осуществлена мною либо членами моей команды, но некоторую помощь оказали Сагар Гурунг, Алит Гурунг и Сандро Громен-Хайес, которые были с нами в базовом лагере К2 и взошли на Манаслу. Хочется отдельно поблагодарить тех, кто работал над монтажом фильма в Noah Media Group, в частности Токрвилла Джонса и Барри, а также Марака Уэббера за вступление. Также большую помощь оказали SBSA и посол Дурга Субеди. Кроме того, стоит поблагодарить многие ключевые фигуры из Совета по туризму Непала, экс-премьер-министра Мадхава Кумара Непала, замминистра обороны страны Ишвара Покхрела, главного инспектора Сайлендру Кханала и Сонама Шерпу из Yeti Group. Также большое спасибо за помощь бригадному генералу Дэну Ривзу.

В Великобритании с пиаром и в решении логистических проблем, возникающих при восхождении на восьмитысячники, помогала целая команда. В первую очередь это моя жена Сучи, а также помощники Project Possible: Венди Фокс, Стив и Тифани Карран, Люк Хилл и Кишор Рана. Также спасибо всем клиентам, которые пошли со мной на Аннапурну (Хакон Асванг и Руперт Джонс-Уорнер), Нанга-Парбат (Стефи Трог) и Манаслу (Стив Дэвис, Эми Маккаллох, Гленн МакКрори, Дея Пун и Стефи Трог), а также всем, кто делал пожертвования через сервис GoFundMe, и всем тем, кто поддержал проект, приобретая товары. Многие организации поддерживали меня на протяжении всего проекта, за что я чрезвычайно благодарен, но особая признательность непальскому альпинистскому сообществу, моим братьям-шерпам, а также общинам гуркхов и непальцев: Myagdi Organization UK, Madat Shamuha, Magar Association UK Friendly Brothers Community Dana Serophero Community UK, Pun Magar Samaj UK, Pun Magar Society UK, Pelkachour and Chimeki Gaule Samaj UK, Tamu Pye Lhu Sangh UK и Maidstone Gurkha Nepalese Community.

Также нельзя не упомянуть команду, совершившую в 2017 году рекордные восхождения на Эверест, Лхоцзе и Макалу. Это Лакпа Шерпа, Джангбу Шерпа, Халунг Дордже Шерпа и Мингма Дордже Шерпа.

Если бы не семья, я вряд ли бы смог реализовать проект. Мама и папа потакали моему приключенческому духу в детстве и позволили уйти в горы, куда повело меня мое сердце. А я обещал сделать так, что они вновь будут жить вместе. Мои братья Камаль, Джит и Ганга и сестра Анита убедили меня стать гуркхом. Далее следует длинный список друзей как в армии, так и вне ее. Это Стаз, Луис, Пол Даубнер, Газ Бэнфорд, Льюис Филипс, ЦП Лимбу, Крис Силван, Рамеш Силвал, Кхадка Гурунг, Субаши Рай, Говинда Рана, Тханешвар Гурангай, Питер Каннингем, Шринкхала Кативада, Дэн, Биджай Лимбу, Мира Ачарья, Стюарт Хиггинс, Фил Мейси, Руперт Суоллоу, Эл Мэк, Грег Уильямс, Мингма Шерпа, Дэнни Рай, Дхан Чанд, Шеп, Таши Шерпа, Собхит Гаучан и Гулам.

Наконец, эта книга не увидела бы свет, если бы не сотрудники Hodder & Stoughton, в частности Руперт Ланкастер, Кэмерон Майерс, Кайтриона Хорн и Ребекка Манди. Также благодарю моих агентов в The Blair Partnership Нила Блэра и Рори Скарфа. Наконец, хочу поблагодарить моего друга и брата Мэтта Аллена за то, что он вложил сердце и душу в то, чтобы записать мою историю. Без его помощи с книгой ничего бы не получилось.

Нирмал Пурджа, 2020

Автор и издатель выражают благодарность за предоставленные фотографии, использованные в книге. Правообладатели снимков Ганга Бахадур Пурджа – 1, 2 (слева вверху); неизвестный автор – 2 (вверху справа, внизу); шерпа-носильщик, имя неизвестно – 3, 5 (внизу); Пасанг Шерпа – 4 (вверху, в середине), 5 (в середине); Алан Ричардсон – 4 (внизу), 5 (вверху); шерпа из команды обработки маршрута в гуркхской экспедиции на Эверест, имя неизвестно – 6; Нирмал Пурджа – 7 (вверху); Нирмал Пурджа/Project Possible – 7 (в середине, внизу), 9 (вверху, в середине), 10 (в середине), 14 (вверху), 16 (внизу); Гелджен Шерпа/Project Possible – 8 (вверху), 10 (внизу), 11 (внизу); Гесман Таманг/Project Possible – 8 (внизу), 14 (внизу); Лакпа Денди Шерпа/Project Possible – 9 (внизу), 13 (внизу); Сонам Шерпа/Project Possible – 10 (вверху); Мингма Дэвид Шерпа/Project Possible – 11 (вверху), 12, 16 (вверху); Сандро Громен-Хайес/Project Possible – 13 (вверху), 14 (в середине), 15.

Автор и издатель приложили все возможные усилия, чтобы связаться с правообладателями, и приносят извинения за упущения или ошибки при упоминании имен этих людей. В последующие издания могут быть внесены исправления.

В международном аэропорту Катманду с отцом и матерью – провожаем моего старшего брата Гангу, улетающего в Великобританию

С моим братом Джитом. Фото сделано в деревне Дана

Готовлюсь пройти отбор, чтобы попасть в гуркхи

Все подтягивания и приседания сданы успешно. Готов стать гуркхом

Нелегкая служба в пустыне. Работа была трудной, но мне нравилось

Первое серьезное восхождение. Пик Лобуче. Привыкаю ходить в кошках

Взойдя на Лобуче, я понял, что хочу подняться и на другие горы

Подъем по шаткой лестнице через трещину на ледопаде Кхумбу в ходе первой экспедиции на Эверест

На Южном седле. В ожидании выхода на штурм высочайшей вершины Земли

Демонстрация перехода по лестнице через трещину для членов экспедиции гуркхов в 2017 году

Экспедиция гуркхов на Эверест. В первом лагере. Из-за политики и внутренних трений экспедиция оказалась драматичной

Высотники из специальной команды не смогли обработать маршрут в верхней части Эвереста, эту работу пришлось делать нам – гуркхам и шерпам – участникам экспедиции

Дело сделано. Несмотря на все препятствия, команда полностью обработала маршрут и добралась до вершины

Делая невозможное возможным

Экспедиция на Эверест 2017 года далась нелегко. Казалось, снежинки, словно маленькие пули, отскакивали рикошетом от моего высотного костюма

Восхождение на Аннапурну по голландскому ребру. Несмотря на сложность, этот маршрут на вершину был наиболее безопасным

Поиски и спасение. Спуск доктора Чина с Аннапурны

После пяти изнурительных дней восхождения мы поднялись на вершину Дхаулагири

Погодные условия на Дхаулагири были настолько плохими, что казалось, по нам бьют пули, а не снег

Мингма, Гесман и я пытаемся спасти Биплаба на Канченджанге

Одной фотографией можно передать очередь, которая иногда возникает на Эвересте

Восхождение на Лхоцзе 22 мая 2019 года после спуска с Эвереста

Гелджен поднимается в верхней части Французского кулуара на Макалу

Надежда есть Бог. На вершине Макалу

Сила и хитрость помогли мне взойти на Нанга-Парбат, несмотря на срыв, в результате которого я чудом не погиб

Пашу как зверь, прокладывая путь

Эта фотография сделана в базовом лагере Гашербрумов I и II. На моей спине хорошо видна татуировка. В чернилах использовались ДНК моих родных

Во время восхождения на Гашербрум II. Виды в «Зоне смерти» бывают потрясающие

Члены экспедиции завершили обработку маршрута на вершину К2. Слева направо: Лакпа Денди Шерпа, Мингма Давид Шерпа, Гелджен Шерпа, Нимс, Дава Шерпа (сирдар базового лагеря), Халунг Дордже Шерпа, Гесман Таманг

В двухстах метрах от вершины К2. Многие не верили, что я смогу сделать это

По колено в снегу поднимаюсь на Броуд-пик

С мамой – моим вдохновителем.

Она встретила меня после завершения проекта на непальско-тибетской границе

Прокладываю путь на склоне Чо-Ойю

Базовый лагерь Манаслу

Я вел группу клиентов на одну из вершин при завершении проекта. Работа гидом стала моей страстью

Проект завершен. Команда спускается по склону Шишабангмы. Мы взошли на все 14 восьмитысячников за шесть месяцев и шесть дней

На Шишабангме я проложил новый путь к вершине – маршрут «Project possible»

В 2013 году Ким Чан Хо стал первым корейцем, поднявшимся на все 14 гор мира высотой более 8000 метров без использования дополнительного кислорода, при этом он также установил рекорд по выполнению программы в кратчайшие сроки.

Польский альпинист, второй в мире покоритель всех восьмитысячников планеты.

Дословно «Проект «Возможно».

Вершина в Гималаях, высота главного пика – 6814 м, нижнего пика – 5563 м. Расположена в регионе Кхумбу Непал. Считается одной из красивейших вершин в окрестностях Эвереста.

Южный склон Дхаулагири был пройден соло почти полностью в 1999 году словенским альпинистом Томашем Хумаром.

Обычно восхождение на восьмитысячник занимает около двух месяцев, и значительная часть этого времени уходит на акклиматизацию. Сначала восходители поднимаются в лагерь I. Затем – в лагеря II и III с целью пройти как можно выше, однако затем возвращаются и ночь проводят на более низкой высоте. Это называют акклиматизационными выходами, они позволяют привыкнуть к высоте и уменьшить симптомы горной болезни. Затем приходится ждать «погодного окна» для штурма вершины. Иногда на такое ожидание уходит несколько недель.

Я также узнал о том, что существуют разные стили восхождения. На Дхаулагири мы поднимались с помощью команды, которая обрабатывала маршрут, провешивая веревочные перила. Альпинисты пристегивались к этим перилам при подъеме по склону. Восхождение в альпийском стиле предполагает, что команда совершает восхождение быстро по неподготовленному маршруту, при этом альпинисты идут в связке. Если кто-то один срывается, остальные могут удержать его от падения. Наконец, соло-восхождение подразумевает подъем на пик в одиночку.

Игра слов в английском языке. Надпись «Juice: concentrate» можно прочесть как «сок, сконцентрируйся».

Около 14 километров.

На территории национального парка Брекон-Биконс находится четыре горных хребта. Одноименная центральная гряда считается самой высокой в Южном Уэльсе, высота одной из вершин достигает 886 метров.

«Желтая башня» – крутая скальная стена – ключевой и наиболее сложный участок восхождения на Ама-Даблам.

Вертикальная ледяная глыба, высотой от нескольких метров до нескольких сотен метров. Сераки опасны тем, что нестабильны и могут неожиданно обрушиться и спровоцировать сход лавины.

В начале каждого сезона восхождений специальная команда шерпов обрабатывает маршрут на леднике Кхумбу, провешивая страховочные веревки и перекидывая мостки-лестницы через трещины. Эта же команда следит за состоянием маршрута во время всего сезона. Заранее обработанный путь позволяет альпинистам значительно легче и безопаснее проходить этот участок.

Классические маршруты восхождения на Эверест и Лхоцзе совпадают от базового лагеря до лагеря III на Южном седле. Затем те, кто идет на высочайшую вершину, отправляются вверх налево, в сторону лагеря IV, тот же, кто восходит на Лхоцзе, продолжает подниматься прямо. Добраться до базового лагеря Макалу из базового лагеря Эвереста можно быстро на вертолете.

Раньше акклиматизация проходила иначе. Сначала альпинисты ночевали в лагере I, затем спускались в базовый лагерь. На следующем выходе они поднимались сразу во второй лагерь, ночевали там и снова спускались в базовый. На третьем выходе следовало пройти сразу в лагерь II, отдохнуть, затем подняться в лагерь III и вернуться в базовый. В последние несколько лет более эффективным считается, если альпинист идет на вершину после одного акклиматизационного выхода, в ходе которого он останавливается на ночевки в лагерях I и II, а затем доходит до третьего лагеря. Такая тактика уменьшает риск, поскольку не приходится вновь и вновь преодолевать ледопад Кхумбу, однако подходит она только тем, кто идет на гору с искусственным кислородом.

Провешивание веревочных перил, как и акклиматизационные выходы, подразумевает серию подъемов на гору, причем иногда маршрут обрабатывается до самой вершины. Команда, которая этим занимается, как правило, состоит из самых сильных восходителей. Работа эта очень тяжелая и может занимать до нескольких недель, в зависимости от состояния склона, погодных условий и физических возможностей членов команды.

Кислород заносился заранее во время акклиматизационных выходов и подъема грузов в верхние лагеря. Восходители в больших экспедициях крайне редко отправляются на штурм вершины со всем снаряжением.

В Херефорде находится тренировочная база САС «Креденхилл», а также дислоцирован один из полков.

Мне импонировала идея объединить увлечение с работой, поэтому в декабре 2017 года я основал компанию Elite Himalayan Adventures. Она заработала в 2018 году – команда опытных гидов сопровождала клиентов-альпинистов, желавших подняться на восьмитысячники.

Американская некоммерческая краудфандинговая платформа, основанная в 2010 году, которая позволяет собирать деньги на различные мероприятия.

Я и сам бы предпочел реализовать проект, не привлекая большого внимания, однако проблема заключалось в том, что в финансовом отношении начинать пришлось с нуля. Чтобы получить деньги, требовались спонсоры. Чтобы найти спонсоров, нужно было привлечь к себе внимание не только в горах, но и на равнине.

Это научно подтвержденный факт. Когда дело доходит до эвакуации раненого с поля боя, у медиков есть так называемый золотой час – время, за которое пострадавшего надо доставить в госпиталь. В этом случае у солдата достаточно много шансов на выживание, хотя, конечно, много зависит от тяжести ранения или травмы. На восьмитысячниках важно не только время, но и высота. Чем ниже спускается пострадавший, тем больше кислорода поступает в легкие и кровоток, дыхание и частота сердечных сокращений стабилизируются, и это улучшает работу всех внутренних органов. Помимо кислорода, важно и само барометрическое давление, которое на большой высоте тоже низкое. Поэтому нередки случаи, когда пострадавшие альпинисты умирали в высотных лагерях, несмотря на то, что им давали кислород.

В таких ситуациях, если восходители идут в связке и один из них, например, поскальзывается или срывается, остальные попытаются его удержать, падая на землю и вгоняя ледорубы в склон, чтобы заякориться.