Спокойные воды Эгейского моря, которые Керен Барридж рассекала на своей тридцатичетырехфутовой яхте «София», служили полнейшим контрастом с ее внутренним состоянием. Буря внутри ее нарастала с тех пор, как на горизонте показался остров Агон.

Повинуясь привычке, она выпустила штурвал и быстро намазала кремом от загара лицо и видимые части тела. После того как сильно обгорела на Бермудах и страдала от боли, она всегда держала на яхте месячный запас крема от загара. Керен была не из тех, кто регулярно наступает на одни и те же грабли. Хватило всего одного ожога; она следила за тем, чтобы во второй раз с ней такого не случилось.

И все же сегодня ей было больно. Боль была неизбежной.

Легкий бриз наполнил паруса. «София» быстрее помчалась вперед. И сердце у Керен тоже забилось быстрее.

Показались знакомые места. Вон дворец короля Агона… Неподалеку развалины когда-то величественного храма третьего тысячелетия до нашей эры… Везде она побывала, все казалось знакомым. Тогда она думала, что остров навсегда станет ее домом.

Вот и небольшая бухта, а на холме над ней — внушительная белоснежная вилла. Красивая вилла заманчиво сверкала в лучах восходящего солнца. Заманчиво? Обманчиво!

Керен совсем не тянуло туда. Ее бы воля, она бы больше никогда не видела эту виллу. Однако ей предстоит всю жизнь расплачиваться за свои ошибки…

С левой стороны бухточки в почти отвесной скале был вырублен небольшой причал. Издали могло показаться, что он естественного происхождения. Она сразу узнала пришвартованный там катер, размерами чуть больше ее «Софии». Катер предназначался исключительно для доставки владельца виллы на его суперъяхту, стоящую в главном порту Агона.

Пришвартовавшись, Керен пристегнула к поясу сумку со всем необходимым, а затем осторожно подрезала стебли розовых лилий, которые бережно и с любовью вырастила в горшке.

С лилиями в руке она босиком шагнула на причал.

Пора!

Она спрыгнула на белоснежный пляж, красивый, как многие пляжи, на которых она побывала за полтора года странствий по морям. Мелкий теплый песок щекотал ступни, пока она брела к вырубленным в скале пологим каменным ступенькам, которые вели к вилле. Чем ближе подходила к лестнице, тем труднее было переставлять ноги и тем тяжелее становилось на душе.

Наверху в высокой стене, служившей преградой от незваных гостей, имелась широкая металлическая калитка.

Перед ней калитка распахнулась автоматически, как она и ожидала. После того как ее яхта вошла в бухточку, за каждым ее шагом следила целая армия камер видеонаблюдения. Безликие охранники, управлявшие камерами, знали, что ее нужно впускать без лишних вопросов. В этом отношении Яннис, надо отдать ему должное, держал слово.

Виллу окружал обширный ухоженный парк. Керен шла по тропинке мимо плавательного бассейна и площадки для отдыха. Она не останавливалась. Нельзя, чтобы воспоминания причиняли боль или мешали двигаться вперед.

В уединенном углу парка росло персиковое дерево — единственное, к которому не подключили камеру. Прошло почти два года с тех пор, как они его посадили; оно уже выросло настолько, чтобы приносить плоды. Ветки были усыпаны созревающими персиками. Под деревом стояло гранитное надгробие в виде ангела. На нем по-английски и по-гречески были вырезаны слова «София Филипидис». Керен опустилась на колени.

Кто-то совсем недавно поставил в вазу у надгробия свежесрезанные цветы. Керен присоединила к ним свои лилии, склонила голову и помолилась за упокой души дочери. А потом стала разговаривать с ней. Рассказала о том, где побывала. О людях, с которыми познакомилась. О цветах, которыми любовалась. О новых блюдах, которые попробовала. Разговор с дочкой казался естественным, как будто София могла участвовать во всем, чем жила ее мать. София занимала огромное место в сердце Керен.

Закончив рассказ, Керен снова посмотрела на персиковое дерево. Они выбирали его вместе. По китайской традиции персиковое дерево символизирует жизнь, а его плоды — бессмертие. Их дочь так и не задышала самостоятельно, но благодаря этому дереву память о ней будет жить.

— Я знал, что сегодня ты придешь.

Ее раненое сердце екнуло, и она закрыла глаза.

Керен полтора года не видела мужа, с которым они проживали раздельно. Все общение шло только через адвокатов.

Если бы он подошел к ней в один из ее предыдущих приездов, она бы напомнила об их уговоре. Он обещал пускать ее сюда всякий раз, когда ей захочется поплакать на могиле дочери.

Сделав глубокий вдох, она встала на ноги и развернулась к нему лицом:

— Здравствуй, Яннис!

На нее смотрели его поразительно ясные голубые глаза. Сердце у нее снова екнуло, а потом словно расширилось, и ей стало трудно дышать.

Он глубоко вздохнул, расправил широкие плечи, и Керен стало больно. Потом он шагнул вперед и остановился с ней рядом.

Они молча постояли у надгробия, а потом он коснулся ее руки. Их пальцы сплелись. На короткий миг горе объединило их.

Впервые они прикасались друг к другу с тех пор, как стояли на том же месте и прощались со своим новорожденным ребенком. Если бы София осталась жива, сегодня ей исполнилось бы два года…

Ненадолго сжав Яннису пальцы, Керен осторожно высвободилась и обхватила себя руками.

— Как у тебя дела?

— Нормально… — Он склонил голову. — А у тебя?

— Нормально.

— Хорошо.

Снова молчание.

Когда-то они без труда находили темы для разговоров. Правда, это было очень давно. Керен сделала шаг назад:

— Мне пора возвращаться на яхту.

— Не хочешь чего-нибудь выпить?

Она крепче обхватила себя за плечи.

— По-моему, это не слишком хорошая идея.

— Я кое о чем хочу с тобой поговорить.

— Действуй через адвокатов. — Как было после того, как она ушла от него.

— Не все можно сделать через адвокатов. — Яннис сунул руки в карманы и ссутулился. — Останься ненадолго. Пообедай со мной. Давай поговорим… а после я подпишу все бумаги.

Керен резко развернулась к нему. Вот уже три месяца она ждала, что Яннис подпишет бракоразводные документы и финансовое соглашение.

— Они у тебя здесь? — спросила она.

— Заперты в сейфе.

Неужели все действительно так просто? Один разговор, и все официально будет кончено? Либо его смягчила торжественность сегодняшнего дня, либо просто надоело играть с ней в кошки-мышки.

За полтора года с тех пор, как она его оставила, от великодушной щедрости, которой Яннис, по его же давнишним словам, хотел ее окружить, ничего не осталось.

Она без борьбы согласилась на все его предложения. Потом он вдруг передумал и урезал обещанные ей выплаты наполовину. А потом еще наполовину. И еще…

Замок в Провансе и особняк в Милане, «астон-мартин», «мазерати»… всем этим помахали у нее перед носом и отобрали.

Теперь осталась лишь капля от его первоначального предложения, но Керен было уже все равно. Пусть забирает все!

Она ни за что не боролась. Даже когда адвокат умолял ее одуматься, уверяя, что по закону ей причитается во много раз больше того, на что она согласилась.

Керен не хотела бороться. Ей было все равно. Пусть Яннис радуется, думая, что одержал над ней верх. И не важно, что говорит закон. Они были женаты всего год и два месяца. Ей не хотелось от Янниса ничего, кроме права время от времени навещать могилу их дочери.

— Ладно. Можно поговорить. — Она смотрела на надгробие дочери. — Но не сегодня, — тихо добавила она. Она не станет ссориться в день траура. Сегодня день Софии.

Яннис либо чувствовал то же самое, либо понял ее, потому что склонил голову и тихо предложил:

— Оставайся в бухте на ночь, а утром позавтракаем на террасе у бассейна.

— Хорошо.

— У тебя на яхте есть еда? Может быть, распорядиться, чтобы тебе принесли обед и ужин?

— Спасибо, у меня есть все, что нужно. — Может быть, он и правда смягчился по отношению к ней. Может быть, разговор, который он стремится затеять, — предложение мира. Может быть, он хочет извиниться…

Ее губы изогнулись в грустной улыбке. Яннис никогда в жизни ни за что не извинялся.

Он снова склонил голову:

— Увидимся утром.

Керен подождала, пока он скроется из виду, а потом вернулась в бухту.

Керен проснулась вместе с птицами. Их щебет не утешал бурлящих в ней эмоций, которые не давали ей покоя даже во сне, до того, как она открыла глаза.

Яннис больше не возвращался, но достиг своей цели. Он нарушил покой, который она обрела в своем маленьком плавучем доме.

Спустя полтора года, в течение которых она решительно выталкивала его из своих мыслей всякий раз, как он пытался туда вломиться, Яннис без всяких усилий преодолел разделявший их барьер. Теперь она не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме него.

Когда они венчались, Керен нисколько не сомневалась в том, что они вместе навсегда. Когда она собралась уходить, ненавидела его с той же силой, с какой когда-то любила. И он тоже ее ненавидел.

«Ну и уходи, эгоистка несчастная!»

Этот прощальный выстрел прозвучал после того, как он зашвырнул ее чемоданы в багажник вызванного ею такси. Его голос по-прежнему звучал у нее в ушах. Он преследовал ее, потому что она не ожидала такой вспышки ярости из-за ее ухода. Она заранее предупредила его, что уходит; записка несколько месяцев висела на стене, а Яннис свободно читал на четырех языках.

Он тогда даже ударил в стену кулаком, да с такой силой, что, когда схватил ее чемоданы, костяшки кровоточили.

Керен считала: он пришел в ярость оттого, что она первая его бросила.

Потому что Яннис и сам собирался с ней развестись.

Подозревая, что муж сблизился со своей личной помощницей, красоткой Марлой, Керен влезла в его ноутбук — это было просто, ведь в качестве всех паролей он использовал ее второе имя, Джейн, и ее дату рождения. Она просмотрела его историю поиска. Яннис последнее время заходил на сайты юристов по бракоразводным делам.

Через три дня он взял с собой Марлу на официальный прием в королевском дворце.

Его поступок стал последней соломинкой, переломившей хребет их браку.

Местные журналисты сфотографировали Янниса и Марлу на приеме. Керен верила его словам — тогда еще по-прежнему верила. Яннис отрицал, что между ним и Марлой что-то было. И все же Керен не собиралась прощать ему тогдашнего унижения.

Подумать только, он перевернул все с ног на голову и пытался ее же сделать виноватой в том, что она не пошла с ним.

Возможно, между Яннисом и Марлой тогда ничего не было, но он очень хотел, чтобы было. Он давно перестал желать Керен.

За полгода, прошедшие после того, как София родилась мертвой, он ни разу не приблизился к Керен. И хотя он больше не желал ее как женщину, постоянно требовал от нее отчета, где она была. Он пренебрежительно отзывался о ее работе. Пренебрежительно относился ко всему, в чем сам не принимал участия.

Керен освободила их обоих. Она бежала из золотой клетки, в которой ей стало душно, и освободила мужа от обета верности. После ее ухода он мог сколько угодно гоняться за Марлой и всеми, кто вызовет его интерес.

Сколько женщин у него было с тех пор, как она ушла? Керен понятия не имела. Она никогда не проверяла. Она не станет одной из тех, кто следит за мужьями и преследует их в Сети. Она выходила онлайн дважды в неделю, чтобы обновить блог и ответить на вопросы подписчиков. Среди них находились интересные люди. Несколько подписчиков неизменно откликались на все опубликованные ею посты и задавали продуманные вопросы о жизни на море и о местах, в которых она побывала.

Кроме того, выходя онлайн, Керен читала письма от родителей и сестры. Вот и весь спектр ее присутствия в Интернете.

Она старалась расцветить письма родственникам и всегда прикладывала фотографии достопримечательностей и мест, которые посетила. Она всегда надеялась, что какое-нибудь место пробудит в них искру любопытства. В ответных письмах родители и сестра подробно писали о своей жизни, которая почти не менялась с тех пор, как Керен покинула Англию и отправилась исследовать мир. Это произошло через четыре месяца после того, как ей исполнилось восемнадцать. С тех пор прошло восемь лет. Сестру трижды повысили по службе, она вышла замуж. Они с мужем купили дом в том же городке, где жили родители.

Родственники напоминали Керен зебровых амадин, которых они разводили всю жизнь, сколько она себя помнила. Они довольствовались своим крошечным мирком и боялись всего, что находилось за его пределами. В детстве Керен жалела крошечных птичек; она считала, что они ненавидят свою, пусть и большую, клетку. Однажды, когда ей было восемь или девять лет, она открыла клетку и окно гостиной, когда никто не видел, и призывала птичек улететь. Одна села на подоконник, но дальше никто так и не улетел.

Керен всегда чувствовала себя подкидышем, кукушонком в гнезде Барриджей. Все ее близкие были довольны и счастливы в своем заточении, она же всматривалась сквозь прутья клетки и мечтала исследовать мир. В родительском доме на нее накатывала тоска.

К концу семейной жизни с Яннисом ей казалось, будто она попала в плен. Оба они угодили в ловушку.

На ее яхте имелось только одно маленькое зеркало над раковиной в крошечной ванной без окон. Только в него она могла кое-как посмотреться и понять, как выглядит. Керен редко смотрелась в зеркало, но в то утро, приняв душ и надев джинсовые шорты и ярко-красный шифоновый топ, она вдруг поняла, что с интересом рассматривает свое лицо. Яннис раньше называл ее красавицей, но Керен всегда казалось, что у нее слишком тяжелая нижняя челюсть, а нос маловат. Пожалуй, ее можно назвать хорошенькой, но не более того. Правда, ей нравились собственные глаза, темно-карие, почти одного цвета с волосами, которые она любила собирать в свободный пучок на затылке. Губы самые заурядные — не широкие, не узкие, не полные, не тонкие.

У Янниса роскошные губы, полные, чувственные, яркие от природы. В нем все красиво: голубые глаза, высокие скулы, лихо изогнутые черные брови. Густые темно-каштановые волосы, челка, которую он утром причесывал и которая неизменно падала ему на лоб к обеду или вставала дыбом, потому что он вечно поправлял ее пальцами. Крепкая шея. Благодаря высокому росту он одновременно выглядел стройным и сильным. Яннис был редкостью, мужчиной, чья красота подчеркивала, а не умаляла его мужественность. Именно его красота зачаровала ее.

Но чары всегда рассеиваются.

Пора в последний раз взглянуть ему в лицо.

Керен сделала несколько вдохов-выдохов и вышла на причал.

Яннис уже был на террасе, защищенной от восходящего солнца большой перголой, увитой и покрытой яркими цветами. Керен с наслаждением вдохнула их нежный аромат. Он ей нравился.

Яннис, одетый в мешковатые шорты песочного цвета и черную рубашку поло, встал, заметив ее приближение.

Сердце бешено забилось у нее в груди.

Он жестом пригласил ее садиться.

Она постаралась сесть как можно дальше от него. Когда она была влюблена, всегда садилась как можно ближе к нему. С каждой новой трещиной, какую давал их брак, она отодвигалась все дальше и дальше.

— Что бы ты хотела съесть? — вежливо спросил Яннис. На столе стояли кувшины с соком, водой и джезва с кофе.

— То же, что и ты. — Только в еде у них были общие вкусы. Они сходились во всем… за исключением растворимого кофе, подумала она, подавляя неожиданное желание улыбнуться, когда вспомнила его вчерашнюю гримасу.

Он подозвал к себе слугу, которого она не узнала, и быстро заговорил с ним по-гречески. Слуга скрылся за углом виллы — там находилась кухня.

Яннис налил в чашку крепкого черного кофе из джезвы и протянул ей. Она дождалась, пока он поставит чашку на стол, и только потом взяла ее и отпила глоток.

В первый раз она попробовала у Янниса кофе таким же ясным, погожим утром после их первой совместной ночи. Какой застенчивой и счастливой она была тогда! Застенчивой — потому что тогда впервые переспала с мужчиной и лишилась дара речи. Счастливой — потому что та ночь оказалась волшебной. Керен так стеснялась, что не попросила сахара и молока, которые обычно добавляла в кофе. Правда, оказалось, что сахар в кофе уже есть. Она сразу же впала от него в зависимость.

— О чем ты хотел поговорить? — спросила Керен, испугавшись того, как легко к ней возвращались воспоминания. Ей не хотелось вспоминать хорошее. Сердце еще болело.

— Давай сначала поедим. Расскажи, как ты жила последние полтора года.

— Я жила хорошо.

Он насмешливо посмотрел на нее:

— Ты заставила меня дожидаться утра, чтобы задать этот вопрос, и теперь отвечаешь просто: «Хорошо»?

— Мне подходит жизнь на море. Так лучше?

— Ты много повидала?

— Кое-что.

— Не скучала по суше?

— Нет.

— Ты немногословна.

— Я согласилась поговорить с тобой о том, что ты не хочешь обсуждать через адвокатов. На светскую беседу я согласия не давала.

— По-моему, наш разговор похож на то, как учатся ходить. Начинают с маленьких шажков и постепенно двигаются все дальше.

— Ходить я давно научилась, так что давай поскорее со всем покончим. После завтрака я возвращаюсь к себе на яхту и уплываю.

— Тебе так не терпится оказаться от меня подальше! Неужели моя близость лишает тебя присутствия духа?

— Да.

— Почему?

— Просто так.

— Отлично. Значит, я все еще оказываю на тебя какое-то воздействие.

Если бы он знал, какое мощное действие он по-прежнему оказывает на нее, его самомнение раздулось бы до размеров Луны.

Она ни за что не даст ему такого удовлетворения.

Меньше чем через час она отсюда уйдет. Ей нужно лишь продержаться какое-то время.

— Вижу, ты нисколько не изменился, — заметила она.

— Я все тот же мужчина, в которого ты влюбилась, если ты об этом.

Сердце у нее болезненно сжалось, но она выпятила подбородок и многозначительно произнесла:

— И тот же, которого я разлюбила.

Его губы на миг сжались — почти незаметно. Потом он повернул голову, услышав шаги. Им принесли завтрак.

У Керен забурчало в животе, когда перед ней поставили свернутый в трубку омлет. Еще не попробовав, она поняла, что омлет пожарен с сыром и оливками. Ее любимый!

И Янниса тоже.

Скольким женщинам подавали завтрак в этой перголе с тех пор, как она ушла?

При последней мысли ее замутило.

Она отломила кусочек вилкой. Если нужно, она впихнет омлет себе в глотку. Ни при каких обстоятельствах она не позволит Яннису думать, будто из-за него у нее пропал аппетит.

— Как поживают твои родители? — вежливо спросила она. Ей казалось, что после ее ухода Нина и Аристидис Филипидис спляшут от радости. Они обращались с ней по-своему мягко, но их брак явно не одобряли. Обычная англичанка, выросшая в пригороде; предки ее тоже были самыми обычными, заурядными людьми. К тому же она своенравна. Не такие женщины обычно входили в семью Филипидис.

— Хорошо. Сегодня они улетели в Афины — они устраивают завтра благотворительный вечер, а сборы пойдут в пользу детской онкологической больницы.

— Когда ты к ним присоединишься? — Родители Янниса занялись филантропией после того, как десять лет назад передали фамильный бизнес двум сыновьям. Надо отдать им должное, они собирали огромные деньги; Керен знала, что они помогают многим благотворительным фондам. И все же от их филантропии ей делалось не по себе. Культурные различия между ней и Филипидисами были такими же огромными, как различия в богатстве и воспитании.

Она и в гнезде Филипидисов оказалась чужеродным элементом, таким же кукушонком, как в гнезде Барриджей.

— Я к ним не присоединюсь.

Она удивленно посмотрела на него и увидела, что он не сводит с нее глаз. Яннис и его брат всегда посещали благотворительные вечера родителей. Всегда! Кроме них, на подобных мероприятиях присутствовали дедушки, бабушки и прочие представители большой семьи Филипидис. Они так поступали.

Верно истолковав выражение ее лица, Яннис небрежно пожал плечами:

— Один раз обойдутся без меня. У меня другие планы.

Сердце у нее екнуло. Она положила в рот кусочек омлета и попыталась прогнать неожиданную боль.

Должно быть, вечером у Янниса свидание с любовницей. И не просто с любовницей, а с женщиной, по отношению к которой у него серьезные намерения. Настолько серьезные, что ради нее он готов подвести родителей.

Единственный раз он поступил так ради Керен через месяц после того, как они потеряли Софию.

В сердце у нее образовалась еще одна трещинка. Интересно, о чем же он хочет с ней поговорить? Объявить, что он собирается снова жениться? Этого следовало ожидать. Ему нужен наследник. Через пять месяцев после смерти Софии Яннис сел на край их супружеской постели, повернувшись к ней спиной, и спросил, когда она будет готова попробовать зачать еще одного ребенка. Тогда, чтобы не швырнуть какую-нибудь вазу ему в голову, она просто выбежала из комнаты. Она пришла в ярость, и сердце у нее разбилось. Как муж смеет задавать ей такие вопросы, если сам по ночам поворачивается к ней спиной?!

Он хочет испытать удовлетворение, увидев ее лицо, когда скажет, что нашел ей замену? А может, в нем проснулась человечность и он предпочитает, чтобы она узнала обо всем от него, а не от других? Судя по тому, как Яннис вел себя после ее ухода, скорее первое.

Яннису хотелось потешить свое самолюбие. Прежде чем подписать необходимые для развода бумаги, он ее помучает.

Она не позволит ему увидеть ее боль. Никакой боли вообще не должно быть. Она сама ушла от него и живет своей жизнью. Она три месяца училась ходить под парусом, а потом в одиночку отправилась в путешествие всей жизни — и ей все удалось.

Яннис не радовался ее успехам. Керен все прекрасно понимала. Он ожидал, что она приползет назад. Так он и крикнул, когда она села в такси и водитель тронулся с места:

— Ты еще вернешься!

Великий Яннис Филипидис, считавшийся одним из самых желанных холостяков на Средиземноморье до того, как на сцену вышла Керен, мужчина, который ведет такую роскошную жизнь, что его следует заключить в золотую рамку, пережил страшное оскорбление. Его бросила жена, которой стоило быть благодарной за то, что ее подняли на недосягаемую высоту и приняли в семью Филипидис. Наверное, его самолюбие сильно пострадало. Керен давно подозревала, что именно пострадавшее самолюбие играет главную роль в его отношении к ней во время бракоразводного процесса.

— А твои родственники как? — спросил он так же вежливо, как она спрашивала о его семье, хотя с ними он встречался лишь однажды, на свадьбе.

Тогда в первый и единственный раз ее родители и сестра выехали за пределы Великобритании. Керен надеялась, что поездка разожжет в них страсть к путешествиям, но этого не произошло. Ее родным нравился привычный комфорт. В ее детстве Барриджи регулярно проводили ежегодный отпуск в том же домике в Дорсете год за годом, и занимались тем же, что и год, и два, и три года назад.

— У них все хорошо, — ответила она. Так оно и было. Ее родные счастливы и все так же влачат свои дни.

— Вот и отлично.

Она с трудом проглотила еще кусочек омлета, понимая, что атмосфера сгущается. Их как будто окутывало невидимое облако, насыщенное кипящим гневом и презрением. И болью. Горько было думать о любви, которая перешла в ненависть, и о мечтах, которые обратились в прах.

— Почему ты сменила фамилию? — вдруг спросил он сдавленным голосом, не похожим на беззаботную речь врастяжку, и Керен невольно посмотрела ему в глаза, не успев опомниться.

— Ты о чем?

— О твоем блоге.

Омлет застрял у нее в горле.

Блог Керен о путешествиях — можно сказать, благодаря ему они и познакомились. Уехав из дома, Керен не взяла с собой ничего, кроме рюкзака с одеждой, телефона, наличных, сэкономленных с двенадцати лет, и ноутбука — прощального подарка от испуганных родителей. Она создала блог в первом хостеле первой страны, куда прилетела — Таиланда, — и дважды в неделю начала публиковать новые материалы о своих приключениях, постила короткие видео и беззаботные обзоры тех мест, которые она посещала, и того, чем там занималась. К ее удивлению, вскоре у нее появились подписчики. Она получала столько откликов, что начала зарабатывать на своем блоге. Со временем посыпались приглашения от представителей крупных компаний со всего мира.

Яннису очень не нравилось, что она продолжила вести блог и после их свадьбы. Ему не нравилось, что иногда она не могла сопровождать его на приемы и прочие мероприятия, потому что у нее были другие дела.

— Керен, по закону мы с тобой все еще муж и жена.

— Это ненадолго, — прошептала она.

— Пока я не подпишу тот документ и судья не поставит на нем печать, ты по-прежнему Филипидис.

— Вообще-то я могу быть кем угодно, и, если я живу обычной жизнью, я могла бы по закону снова сменить фамилию на Барридж в тот же день, когда ушла от тебя. Я не вернула себе девичью фамилию только потому, что у меня нашлись занятия поважнее.

— Что не помешало тебе сменить фамилию в профессиональной сфере.

— А я думала, ты обрадуешься — вряд ли ты и твои родные счастливы, что великую фамилию Филипидис пятнает какая-то морская путешественница.

— Не вали все на меня. Будь честной в виде исключения и признай, что таким образом ты сама хотела меня запятнать.

Не в силах проглотить больше ни кусочка и не думая о том, что скажет Яннис, если она откажется от еды, Керен отодвинула тарелку и налила себе еще кофе. Оказывается, у нее дрожали руки. Внутри у нее тоже все дрожало.

Зубы она сжала так крепко, что слова вырывались с трудом:

— Когда мы поженились, я хотела сохранить свою фамилию, но ты буквально шантажировал меня и заставил выбросить четыре года, в течение которых я создавала себе имя и блог… Ты заставил меня взять твою фамилию. Поэтому… да, я вернула свою фамилию, но к тебе это не имеет никакого отношения. Я просто возвращала себе себя.

У Янниса перекосилось лицо. Будь он зверем, он бы, наверное, зарычал.

— Ты так говоришь, как будто я украл у тебя твою фамилию!

— Ты украл у меня все. С того мига, как надел мне на палец кольцо, ты начал меня менять.

— Ничего подобного я не делал.

— Нет, делал! Ты не одобрял… — Она осеклась, поправила волосы и машинально вскочила с места, уронив стул. — Ладно, забудь. Больше такого не повторится. Скажи, о чем хочешь поговорить, или я ухожу.

Яннис закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом посмотрел на нее. Лишь стальной проблеск в голубых глазах указывал на то, что он отнюдь не беззаботен:

— Я хочу, чтобы мы попробовали начать все сначала.

Керен непроизвольно раскрыла рот. Внутри ее боролись противоположные эмоции. Они вскипали, пенились, бурлили, поднимаясь все выше. Наконец, высвободилась ярость.

— Ты жестокий, мстительный подонок! Неужели ты пошел на такой шаг, только чтобы помучить меня и заставить участвовать в одной из твоих извращенных игр?

А ведь она клюнула на его наживку! Решила, что он усомнился в своей правоте, и согласилась позавтракать с ним. Надо было догадаться, что он просто хочет еще немного ее помучить. Она была как мышка в когтях у кота; кот сжимает и сжимает, но не наносит смертельного удара, который навсегда покончит со страданиями жертвы.

— Glyko mou, я ни во что не играю, — с серьезным видом ответил Яннис. — Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Ах… да прекрати! Ты в самом деле считаешь меня такой дурой? Думаешь, что я клюну? И ты действительно настолько надменен, что думаешь, будто я хочу вернуться к тебе?

Не сводя с нее пристального взгляда, Яннис медленно встал на ноги:

— Во мне говорит не надменность, а надежда.

— Ах, брось! Я знаю, как работают твои жалкие мозги — ты воображаешь, будто все это время я в глубине души жалела о том, что ушла от тебя! По-твоему, достаточно тебе произнести волшебные слова, и я с благодарностью брошусь тебе в ноги, а когда я это сделаю, ты дашь мне пинка и наконец удовлетворишь свое жалкое самолюбие. Ты хочешь прекратить наш брак на своих условиях. Скажи, ты подпишешь проклятые бумаги или нет?!

Яннис стиснул зубы и подался вперед. Кулаки он сжал так крепко, что побелели костяшки пальцев:

— Нет, пока ты не спустишься со своего пьедестала и не поговоришь со мной.

— Ну и ладно! Не подписывай. Оставайся мужем женщины, которую ты ненавидишь и которая ненавидит тебя! Тебе же хуже. Тем дольше не сможешь жениться снова и произвести на свет наследника, на которого ты так надеешься! Поступай так мне назло.

Глаза защипало, все перед ней расплывалось. Керен круто развернулась и бросилась бежать, пока он не увидел, что она плачет. По лицу катились злые слезы, ослепляя ее. Она не остановилась, даже споткнувшись. Поспешила восстановить равновесие и как можно быстрее зашагала к пляжу, к своей яхте. К свободе.

Крепко держась за перила, она сбежала по каменным ступенькам. Как только ноги коснулись песка, она побежала. Она находилась на полпути к причалу, когда вдруг сообразила: что-то не так. Смахнув слезы, она несколько раз моргнула, чтобы понять, что она видит.

А когда действительно все разглядела, сердце у нее едва не остановилось.

«Софии» на месте не было.

Поцелуй оказался страстным. Зверским. И таким же диким был ответ Керен. Она схватила его за плечо, и ее губы разомкнулись, когда их рты слились в жаркой схватке, исполненной безудержной страсти. Наконец, их руки сплелись, а тела так тесно прижались друг к другу, что ничто не могло их разделить.

Может быть, если бы у нее в памяти не было таким свежим недавнее болезненное воспоминание об их совокуплении, полном радости и страсти, Керен на какое-то время забылась бы в безоглядном желании, которое мгновенно выросло словно из ничего. Но когда ее оторвали от земли и усадили на барную стойку, на смену желанию пришел страх. Она отвернулась и уперлась ладонями ему в грудь:

— Отойди от меня!

Яннис сразу же выпустил ее и сделал шаг назад. Тяжело дыша, не мигая и сжав зубы, он смотрел на нее в упор.

Боясь, что ее слова не сочетаются с бушующей в ней страстью, она соскользнула с барной стойки и, поскольку ноги подгибались, пошатываясь, подошла к бассейну и нырнула в воду.

Прохладная вода оказала нужное действие. Она загасила пламя поцелуев Янниса и вернула способность соображать.

Она снова попалась в его ловушку. Поцеловала его в ответ. Она выдала себя и дала ему в руки оружие, которым, она не сомневалась, он непременно воспользуется снова.

Прошло так много времени с тех пор, как они были близки, что ее бедное тело реагировало на него, как бабочка на пламя.

Сколько ночей она лежала без сна, мечтая, чтобы он повернулся к ней и занялся с ней любовью?

Сколько раз она прижималась к его спине и обнимала его за талию, но его рука ложилась сверху, не давая ей блуждать? Иногда он подносил ее руку к своим губам и целовал ее, но чаще просто крепко брал ее за руку и засыпал, не произнося ни слова.

В конце концов она оставила всякие попытки. Женщина, которую столько раз отвергали, научилась защищаться.

Клей, который связывал их, растворился.

А потом растворились и они сами.

И теперь ему хватает наглости целовать ее, как будто его желание никогда не умирало!

Или прошло столько времени, что она снова стала для него чем-то новеньким?

Обострившийся здравый смысл притупился в тот миг, как она вынырнула на поверхность и увидела, что он сидит на краю бассейна и смотрит на нее. Желание снова проснулось в ней.

Отвернувшись от его взгляда, она заработала ногами и доплыла до конца дорожки — бассейн у него был большим, спортивным. Доплыв до противоположного конца, она поднялась по лесенке, вышла на траву и без сил повалилась на спину. Закрыв глаза, Керен слушала удары сердца. Дышала она с трудом и сосредоточилась на вдохах и выдохах. Вдох — выдох, вдох — выдох…

Она понятия не имела, сколько времени понадобилось на то, чтобы сердце немного успокоилось.

На нее упала тень.

Сердце снова пустилось в галоп.

Не открывая глаз, она прошептала:

— Уходи!

Судя по движению воздуха, Яннис не обратил внимания на ее приказ и сел с ней рядом.

— Я в самом деле по-прежнему оказываю на тебя влияние, — заметил он.

Злясь на то, что ей нечего возразить, не выставив себя лгуньей, Керен плотно сжала губы. Она не могла решить, что слышит в его голосе — самодовольство, ликование или облегчение.

— Ты не отрицаешь! — Яннис рокочуще расхохотался.

— Ты навязал мне свое общество, — произнесла она, стараясь вложить в голос побольше холодности.

— Посмотри на мое плечо и скажи, кто из нас кому навязался!

Она открыла глаза и увидела, что Яннис по-прежнему нависает над ней. Многозначительно улыбнувшись, он ткнул себя пальцем в бронзовое плечо с ярко-красными линиями. Вот как она его исцарапала!

Униженная, Керен снова закрыла глаза.

— Прости, — буркнула она.

— Не прощу. Я скучал по твоим боевым ранам.

Она с трудом поднялась и, подтянув колени к груди, обняла их. Услышав такую ложь, она наполнилась горечью, а лицо у нее запылало. Стало ясно: его неожиданный прилив страсти — тоже ложь.

— Если ты еще раз меня поцелуешь, я откушу тебе язык.

— Извращенка!

— Яннис, я не шучу. Мы с тобой больше не вместе, и ты…

— Нет, мы вместе.

— Нет, мы…

— По закону мы муж и жена.

— Ненадолго.

— Но у меня еще есть время. Я готов сделать все, лишь бы убедить тебя уничтожить эти бумаги и вернуться домой навсегда.

Она сбросила промокшие сандалии.

— Сколько раз тебе говорить, что я не вернусь?

— А сколько раз говорить тебе, что я собираюсь тебя переубедить? Когда-то ты меня любила, glyko mou. Мы были счастливы.

— Счастье было недолгим.

— Но ты признаешь, что когда-то мы были счастливы, — возразил он, ухватываясь за ее признание. — Ничто не помешает нам быть счастливыми вновь, а я уже доказал, что по-прежнему тебе небезразличен… — Глаза у него сверкнули, а потом он склонил голову и поцеловал ее голое колено.

Прежде чем она успела как-то отреагировать, Яннис вскочил на ноги и ухмыльнулся:

— В моем распоряжении все необходимые средства и три дня, когда ты моя пленница. Ты поймешь, что наш брак заслуживает второй попытки.

— Значит, ты признаешь, что я — твоя пленница?

Улыбка стала шире.

— Поверь мне, я очень благожелательный тюремщик.

— Куда ты?! — крикнула она, видя, что он уходит прочь.

Он обернулся и, пятясь, поинтересовался:

— Уже соскучилась?

Керен нахмурилась.

Он рассмеялся:

— Погоди. Я вернусь через пять минут. И не пытайся снова спрятаться от меня, glyko mou. Разве что ты хочешь, чтобы тебя поймали…

Керен с трудом справлялась с растущим страхом.

— Яннис, отойди от двери.

— Нет. — Он скрестил руки на груди. — Я не позволю тебе снова убежать.

— Выпусти меня!

— Мы никуда отсюда не выйдем, пока не разберемся.

— Ты не имеешь права не выпускать меня!

— Если хочешь выйти, ключ у меня в кармане. Можешь сама его взять.

— Я больше к тебе не притронусь! — гневно воскликнула она.

— Тогда сядь и поговори со мной.

— Это нелепо!

— Согласен. Но мы же сейчас разговариваем. Мы обсудим все наши разногласия, что нужно было сделать уже давно.

— Если ты чем-то недоволен, зачем хочешь меня вернуть? Тебе куда лучше без меня. Попугая не превратить в воробья. Твоя мать все поняла с первой минуты, когда меня увидела. Найди себе невесту из местной аристократии, и все будут довольны.

— Если бы я хотел жениться на местной аристократке, я бы на ней и женился.

— Тогда зачем ты на протяжении всей нашей совместной жизни пытался превратить меня в такую девицу?

— Я хотел помочь тебе приспособиться к здешней жизни, к моему миру. Вот в чем разница.

Керен с горечью усмехнулась:

— Яннис, мне все равно, что все остальные считали меня чужой. Я всегда была чужой, посторонней, что тебе прекрасно известно. Я ставила в тупик собственных родителей и сестру с тех пор, как научилась говорить. И все же они любили меня и старались меня понять. Ты же только притворялся, что понимаешь. Ты женился на мне, зная, что я не буду образцовой женой по меркам твоей семьи и местного высшего общества. Ты говорил, что любишь меня такой, какая я есть, но, едва надев мне кольцо на палец, ты попытался сделать из меня типичную великосветскую жену. Первые восемнадцать лет жизни я провела, мечтая, как освобожусь от смирительной рубашки моего мира, и все кончилось тем, что ты постарался втиснуть меня в другие рамки.

У него под ухом снова запульсировала жилка.

— Значит, вот под каким предлогом ты от меня сбежала?

— Это не предлог.

— Предлог, — решительно возразил Яннис. — Ты сама все прекрасно понимаешь.

— Ты такой высокомерный! Тебе кажется, будто ты понимаешь меня лучше, чем я сама.

— Если я такой высокомерный, почему ты плачешь?

Керен и не замечала, что по лицу у нее текут слезы. Она пришла в ужас и поспешно отвернулась:

— Я плачу от злости!

По крайней мере, ей казалось, что в ней вскипает именно злость. Гнев. Но ее терзали и боль, и страх. И чем больше она старалась их спрятать, тем сильнее они прорывались на поверхность, не желая гаснуть.

— Отлично! — Он выпятил подбородок.

— Боже мой, ты что, нарочно злишь меня?

— Я хочу, чтобы ты раскрылась и показала хоть какие-то эмоции. Ты все держишь в себе.

— Последние несколько месяцев нашего брака мы только и делали, что ссорились. Тогда мы не сдерживались.

— Мы ссорились из-за всего, кроме того, что было важным по-настоящему… Наши ссоры маскировали наши истинные чувства. Я тоже во многом виноват, но ведь не я сбежал до того, как нам удалось до чего-то договориться!

В груди у нее зародился новый страх.

— Ты злобно швырнул мои чемоданы в багажник такси! Назвал меня «несчастной эгоисткой»!

— Потому что, черт побери, я злился!

— Хочешь сказать, ты злился, потому что я ушла первой. Ты не меньше моего хотел, чтобы между нами все было кончено!

— Вот уж нет. Когда я произносил брачные обеты, я думал, что это на всю жизнь, а не на год и два месяца. Перед свадьбой я говорил тебе: ни у одного Филипидиса брак не оканчивался разводом. Ни разу.

Ее снова замутило. Она вспомнила историю поиска у него на ноутбуке и недоверчиво покачала головой.

Яннис провел ладонью по лицу:

— Керен, после замужества ты вошла в семью Филипидис. Я не позволил тебе выйти замуж вслепую. Я любил тебя такой, какая ты есть, и я не хотел тебя менять, но ты ведь и сама понимала, что на тебя как на мою жену возлагаются определенные ожидания.

Когда она услышала, что он говорит о любви к ней в прошедшем времени, у нее не разбилось сердце.

— Да, — дрожащим голосом ответила она, — все ждали, что я буду посещать приемы, устраивать званые ужины, мило улыбаться и не противоречить.

— Имидж играет важную роль для бизнеса и для имени семьи, — ответил Яннис, хотя решительному тону противоречила бешено пульсирующая жилка. — Ты все знала. Ты знала, что участие в светской жизни — составляющая нашего брака. Ты понимала, что семейный бизнес всегда останется на первом месте. Наша семья занимается им с…

— С начала времен, — перебила Керен. Вдруг она почувствовала усталость, с трудом отошла к противоположной стене и села на стул у туалетного столика.

Филипидисы торговали антиквариатом и произведениями искусства так долго, что год основания их семейного предприятия терялся в туманной дымке. По самым точным оценкам, фирму основали в середине XVI века. К концу XVI века появились последовательные записи. Филипидисы торговали произведениями, украшавшими дворцы и посольства по всему миру. Их ежемесячные аукционы регулярно освещались в новостях.

— Ну да, а у меня был всего лишь дурацкий маленький блог.

— Я никогда так его не называл.

— Ты считал его пустяком.

— По сравнению с… да, ты и сама это признавала, но я всегда тебя поддерживал.

— Не ври. Тебе не нравилось, что я веду блог!

— Нет, glyko mou, в начале я поддерживал тебя, как мог, потому что понимал, как много он для тебя значит. С того самого времени, как мы с тобой начали встречаться, ты вместе со мной ездила в командировки. Все началось еще до того, как мы поженились. Ты летала со мной за океан и, пока я сидел на совещаниях, исследовала окрестности… — Он остановился, не договорив, и глубоко вздохнул. — Но ты потеряла интерес к своему блогу задолго до того, как перестала меня сопровождать.

— Все потому, что мы летали только в скучные большие города. Ты обещал, что мы увидим много нового. Мне нравится ездить в новые места, сходить с исхоженных троп, видеть то, чего я не видела прежде, получать новые впечатления…

— У нас не было возможности побывать в тех новых местах, которые я обещал, но ты не поэтому утратила интерес к совместным поездкам, — спокойно, но решительно возразил Яннис. — Ты утратила интерес, потому что у нас появилось нечто чудесное и изумительное… Мы оба ждали чуда с нетерпением, но у нас его отняли…

Ей захотелось зажать уши и завизжать, чтобы заглушить его голос.

— …а когда ты снова начала вести блог, ты даже не посоветовалась со мной. Ты объявила об этом за ужином; упомянула как бы между прочим, что летишь в Марокко на все выходные, а когда я возразил, страшно разозлилась.

Керен глубоко вздохнула и прошептала:

— Ты не имел права меня не пускать. Ты не мой господин и повелитель. Мне не требовалось твое разрешение.

— Я никогда не говорил, что тебе требуется мое разрешение, но, как твой муж, я имел полное право возражать. — Яннис стиснул зубы и тоже глубоко вздохнул. — Я никогда ничего не делал, не посоветовавшись предварительно с тобой…

— «Сказать» не то же самое, что «посоветоваться».

— И ты когда-то тоже советовалась со мной обо всем, — продолжал он, как будто она его и не перебивала. — Мы с тобой все обсуждали. Как взрослые люди.

— Ты перестал обращаться со мной как со взрослым человеком и начал относиться как к вещи, как… к своей собственности. Ты критиковал меня за каждую мелочь. Ты не хотел, чтобы я что-то делала. Я разозлилась, когда ты не пустил меня в Марокко, потому что понимала: ты что-то запрещаешь не просто так. Ты не хотел, чтобы я работала.

— Ты права. Я не хотел.

— Так я и знала! Ты хотел, чтобы я стала твоей содержанкой.

— Нет. Я хотел, чтобы ты жила дома и находилась в безопасности.

— Дома, в безопасности и у тебя под каблуком, под твоим контролем. Так легче мною управлять!

— Да.

Не готовая к его признанию, она посмотрела на него в упор:

— Ты признаешься?

— Да. — Он не дрогнул.

Пораженная, она поняла, что в голове вдруг стало пусто. Керен смотрела на мужчину, которого когда-то так сильно любила, что не могла представить без него свою жизнь. Она искала хоть одну связную мысль. Вдруг в гардеробной послышался звонок. Он доносился из спальни.

Яннис поморщился, закрыл глаза и произнес нечто похожее на ругательство.

— Я должен ответить.

По-прежнему не в состоянии говорить, Керен кивнула.

На вилле звонки были проведены почти во все помещения. Системой звонков пользовались лишь в чрезвычайных обстоятельствах, если с Яннисом нельзя было связаться другими способами. Средство связи на крайний случай.

Он достал ключ из кармана и отпер дверь.

— Наш разговор не окончен, — предупредил он.

И ушел.

Керен сидела, опустив ноги в бассейн и болтая ступнями, и смотрела на рябь на воде. Яннису нужно было позвонить брату и рассказать о Джини Легар, поэтому она воспользовалась возможностью ненадолго оставить его.

Однако во время короткой передышки она могла думать только о Яннисе.

Солнце постепенно теряло свой ослепительный блеск. День переходил в вечер, а ее эмоции расплывались. За один короткий день ее уверенность поколебалась и перешла в замешательство.

На террасе послышались шаги. Ей не нужно было оборачиваться; она и так знала, что там Яннис. Ей подсказало учащенное сердцебиение. Вот что не менялось и никак не путалось: всепоглощающее, острое осознание его близости.

На нее упала его тень.

— Я налил тебе ванну.

— Правда? — Она подняла голову и посмотрела на него.

Вот еще одна из тех мелочей, которые ему нравилось для нее делать до того, как их любовь угасла. Он наливал ей вечернюю ванну.

Его губы приподнялись в уголках, и он протянул ей руку:

— Хочу заслужить лишнюю золотую звездочку.

Вынув ноги из бассейна, она развернулась, но ей не хотелось подавать ему руку. Сердце билось так сильно, что отголоски ощущались во всем теле.

Когда их пальцы сплелись, жар охватил ее уже загорелую кожу, и потом ей мягко помогли подняться.

Когда она встала, то поняла, что попала в прицел его пристального взгляда, в котором смешалось столько эмоций, что на короткий миг ее охватила боль. Она столько всего увидела в его глазах!

Потом он моргнул, и все пропало.

Скривив губы, Яннис наклонил голову и поцеловал тыльную сторону ее ладони. Прикосновение его губ к коже было беглым, но вызванный ими жар оказался таким же сильным и немедленным, как когда он целовал ее в губы.

А потом он ее выпустил.

Керен шагала с ним в ногу и машинально гладила себя по горящей отметине, оставленной его губами. У нее в животе хлопали крыльями огромные бабочки, и все силы уходили только на то, чтобы переставлять ноги.

— Как прошел разговор с Андреасом? — спросила она.

— Лучше, чем если бы он напортачил.

Она улыбнулась. Андреас по характеру был гораздо спокойнее Янниса. Яннис буквально горел на работе, Андреас часто выступал в роли смягчающего бальзама. Несмотря на различия, а может быть, как раз благодаря им, братья были близки, насколько это возможно, и оба были чрезвычайно преданы фамильному бизнесу.

— Вы уже выработали план действий?

— Завтра вечером Джини будет на благотворительном вечере, который устраивают мои родители. Там Андреас собирается с ней поговорить.

— А если ничего не получится? — Андреас занимался произведениями искусства; он устанавливал подлинность картин, имел дело с оценщиками и составлял каталоги. Яннис развивал клиентскую сеть и отвечал за контракты, логистику и финансы. Работой с отдельными клиентами в сложных ситуациях — хотя раньше Керен не знала о специфике подобных ситуаций — братья занимались вместе, сочетая обаяние, наступательную тактику и высокомерную уверенность в том, что их фирма бесспорно лучшая.

Яннис остановился у подножия лестницы.

Его улыбка была едва заметной, но глаза сверкнули, когда он провел пальцем по краю ее уха.

— Мы непременно решим проблему, но я не хочу, чтобы сейчас из-за нее у меня болела голова. Ты здесь, и в эти выходные моя единственная забота — сделать все, что можно, чтобы убедить тебя, что ты захочешь здесь остаться. Ну, пойдем! Твоя ванна остывает.

Керен следом за Яннисом поднималась по лестнице. Ухо покалывало в том месте, к которому он прикоснулся. Ей казалось, будто в груди надувается воздушный шар. Еще больше эмоций возникло внутри, когда она вошла в их спальню и ноздри уловили сладкий аромат жасмина.

Не в силах отвести от него взгляд, она напрягла все мышцы, чтобы не дать внутреннему шару сдуться и эмоциям выйти наружу.

Ей хотелось, чтобы он снова дотронулся до нее. Ей самой хотелось дотронуться до него.

А потом она вспомнила долгие-долгие месяцы, когда он спал, повернувшись к ней спиной. Вспомнила, как по-прежнему желала его, несмотря на боль оттого, что он ее отверг. Ничто не могло помешать ей желать его.

Тоска по нему — вот единственное, что никак не желало угасать. Даже ненавидя Янниса, Керен не переставала его желать. Это желание, эта потребность была для нее необходимой, как вода. Отсутствие взаимности с его стороны, когда он ускользал от нее, было сродни яду. Потому что потребность в нем в течение долгого времени была всем, что Керен чувствовала, а Яннис не в состоянии был ответить ей тем же, потому что у него желание умерло. Она перестала быть его возлюбленной и другом. Прекратились их доверительные разговоры перед сном.

Но сейчас она видела в нем проблески прежнего желания. Когда он смотрел на нее, ей казалось, будто он раздевает ее взглядом. Было бы так просто сделать три шага, подойти к нему, закинуть руки ему на шею, привстать на цыпочки, поцеловать его — и забыться в вихре страсти…

Ее пугала цена, которую придется за это заплатить.

— Я собираюсь выпить. Тебе что-нибудь принести? — спросил он.

Она вздохнула и, подняв голову, улыбнулась:

— Нет, спасибо.

Он махнул рукой в сторону ванной:

— Наслаждайся!

Когда он закрыл дверь спальни, рот у нее открылся, и ей стоило большого труда не окликнуть его, не позвать… Она даже не знала, что ему сказать.

Глубоко вздохнув в попытке взять себя в руки, Керен зашла в ванную. Впервые она заметила, что ее халат висит с той стороны двери. Она сняла его, уткнулась носом в шелк. Судя по всему, халат провисел на двери все полтора года и ждал, когда она вернется домой.

Керен велела себе прекратить. Очевидно, слова Янниса разбередили ей душу. Но его слова вовсе не означают, что он говорит правду.

Она разделась и бросила одежду в корзину для грязного белья. Перед тем как войти в ванну, она посмотрелась на себя в зеркало.

Впервые за полтора года она видела себя голой.

Она подошла ближе к зеркалу, как завороженная. За прошедшее время она изменилась. Она всегда была миниатюрной, но женственной. Сейчас она заметно похудела и подтянулась, особенно в области живота и бедер — о таком она и не мечтала. Полтора года под парусом, причем пятнадцать месяцев в одиночку, закалили ее. Она покрылась золотистым загаром. Лицо как будто осунулось — в маленьком зеркале на яхте она этого не замечала. Глаза у нее наполнились слезами.

Керен зажмурилась и велела себе дышать. Потом все прошло. Еще раз посмотревшись в зеркало, она улыбнулась. Хорошо, что хотя бы грудь у нее не обвисла.

Войдя в глубокую ванну, она медленно опустилась в пенную душистую воду и зажмурилась от удовольствия. Яннис превосходно подобрал температуру воды.

Возможность принять ванну — вот одна из мелочей, по которым она скучала на яхте. В душевой кабинке «Софии» напор воды был слабеньким. Нет, она была не против, но иногда тосковала.

Дверь открылась, и вошел Яннис с бокалом белого вина в руке.

— Эй! — крикнула Керен. Точнее, она думала, что кричит, но из ее горла вырвался лишь слабый писк. — Нельзя так сюда врываться! — Она машинально прикрыла одной рукой грудь, а второй — низ живота, хотя ванна была глубокой, а пенная шапка полностью закрывала ее.

Он поставил бокал на подставку рядом с ней и наклонился над ванной. Его пронзительные голубые глаза очутились совсем рядом.

— Нет, можно. — И он наградил ее озорной улыбкой, настолько озорной, что внутри у нее сразу все растаяло. Затем он выпрямился. — Вино для моей красавицы-жены.

— Я не… Что ты собираешься делать?

Яннис уже стаскивал с себя футболку. Сняв ее через голову, он подмигнул ей:

— Пойти в душ.

— Но… — Ей стало нечем дышать. — Так нельзя!

— Почему?

— Я принимаю ванну!

Он изобразил удивление:

— Хочешь, чтобы я к тебе присоединился?

— Нет.

— Уверена?

— Убеждена! — Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос звучал решительно, потому что на нее нахлынули воспоминания о временах, когда они принимали ванну вместе. Радостные, счастливые воспоминания. — Ты о таком понятии, как уединение, не слышал?

Он положил руки на пояс шортов:

— Если бы ты хотела уединиться, ты бы заперла дверь.

Прежде чем она успела придумать достойный ответ, Яннис спустил с себя шорты с небрежностью, от которой у нее остановилось сердце. Она впервые почти за два года видела его голым.

Так же небрежно он подошел к большой душевой кабине.

Струи воды омывали его великолепную фигуру; Керен снова охватили воспоминания о тех временах, когда они принимали душ вместе. В душе они вели себя более раскованно, чем в ванне. Ванна всегда была больше для удовольствия, для чувственного наслаждения; они распивали бутылку вина, дразнили друг друга, кидались друг в друга душистыми пузырьками, лукаво ощупывали друг друга. В душе они неистовствовали… Даже сейчас, под влиянием воспоминаний, рядом с мужчиной, который старательно не обращал на нее внимания, намыливаясь, она ощутила растущую сладкую боль внутри. Все ее тело покалывало от желания. Ей так хотелось, чтобы вес воды сменился весом Янниса.

Он развернулся к ней и увидел, что она не сводит с него взгляда.

У нее перехватило дыхание; она покраснела от унижения. Совсем другой жар наполнил ее, когда она оторвалась от его лица и увидела его мощную эрекцию.

В приступе лихорадочной досады она зажала нос пальцами и с головой ушла под воду. Лишь когда легкие потребовали воздуха, она вынырнула и вздохнула.

Яннис сидел на корточках возле ванны. На его губах играла понимающая улыбка.

— Мне ненадолго показалось, что придется делать тебе искусственное дыхание «рот в рот».

Не думая, Керен набрала горсть пузырьков и кинула в него.

Длинные пальцы обхватили ее запястье. Голубые глаза засверкали; он посмотрел на нее в упор:

— Хочешь поиграть, glyko mou?

Попав в плен его лучистых голубых глаз, она забыла о времени; сердце у нее билось часто и неровно, она дышала неглубоко. Весь мир перестал существовать, рядом остался только он.

Его грудь стремительно поднималась и опускалась, его глаза как будто упивались ею, его дыхание участилось. Наконец их губы встретились.

Керен закрыла глаза и разомкнула горящие губы, предвкушая, как сейчас насладится поцелуем Янниса, но он вдруг выпустил ее руку; словно прохладный ветерок коснулся ее лица. Открыв глаза, она увидела, что он встает.

Обернув талию полотенцем, он поспешил к двери и обернулся к ней с полуулыбкой.

— Когда мы захотим поиграть, первый шаг сделаешь ты. — Уже скрывшись за дверью, он прокричал: — Не забудь выпить свое вино!

Когда Керен и Яннис сели ужинать на уединенной боковой террасе, в воздухе чувствовался аромат плюмерии, который Керен любила почти так же, как жасмин. В отличие от террасы у бассейна, рядом с которой находилась площадка для развлечений, боковая терраса, огороженная густыми душистыми кустами, откуда открывался потрясающий вид на Эгейское море, была спланирована так, чтобы по максимуму использовать солнечный свет. Здесь создавалась более интимная, романтическая обстановка. Ее специально так создали. Керен и Яннис спроектировали ее сами в те месяцы, когда только начали жить вместе, еще до свадьбы. Территория только для них. Больше никого сюда не приглашали.

Она понимала, почему Яннис предложил ей поужинать здесь. Он хотел, чтобы обстановка напомнила ей о счастливых временах, когда они жадно и эгоистично стремились друг к другу.

Она понимала, что не имеет права возмущаться, но от всей души надеялась, что он не ужинал здесь ни с какой другой женщиной и не сидел с другой в двойном висячем кресле-коконе слева от стола. От одних предположений ее мутило.

Стараясь не обращать внимания на романтическую музыку, которая лилась из динамиков, повешенных в укромных уголках, она с трудом отгоняла воспоминания, которые навевало это место, и выпила залпом стопку узо, которую налил ей Яннис.

Начинать вечернюю трапезу с аперитива в виде узо было у Янниса традицией, которую Керен охотно подхватила.

Им подали мезе — набор холодных и горячих закусок. Сыр фета и дольки помидоров. Огуречный салат с треугольниками питы. Фаршированные перцы. Оливки. Кефтедакия — греческие тефтельки — и жареный картофель, сбрызнутый лимонным соком. Пикантные треугольники из теста фило. Фаршированные виноградные листья…

Все блюда, которые им подали, принадлежали к числу ее любимых. И Яннис тоже их любил. Раньше они, бывало, кормили друг друга лакомыми кусочками. Ели наперегонки. Иногда воровали кусочки друг у друга с тарелок.

Как и место для ужина, меню было тщательно продумано Яннисом. Он хотел напомнить ей о хороших временах. И соблазнить ее.

Он окутывал ее своим обаянием. Не сводил с нее голубых глаз, говорил низким голосом, который отзывался в самых потаенных ее уголках. Он соблазнял ее даже своей одеждой. Однажды она заметила, как ему идет черное, и сегодня он выбрал черную рубашку, расстегнутую на шее, и черные брюки в обтяжку, которые подчеркивали его бедра и крепкие ягодицы, которые ей когда-то так нравилось сжимать.

Она жалела, что нельзя сказать, что его план не работает. Стоило ей посмотреть на него, как она начинала плавиться изнутри. Температура угрожала дойти до точки кипения.

Единственное, чем Яннис ее не соблазнял, — прикосновениями. Хотя они сидели довольно близко за кованым металлическим столиком на двоих, он не пытался дотронуться до нее, не касался даже пальцем. Вместо того чтобы испытывать за это благодарность, Керен с трудом удерживалась оттого, чтобы не подтолкнуть его ногой, как в старые добрые времена.

— Расскажи, как ты училась ходить под парусом, — попросил он, подлив им обоим вина.

Впервые за весь вечер разговор коснулся чего-то личного. Первый реальный вопрос о ее жизни отдельно от него.

— Одна милая супружеская пара… американцы, с которыми я познакомилась на Барбадосе… по доброте душевной пустили меня пожить на их клипере. Они же научили меня управляться с парусами.

— Значит, когда ты ушла, ты отправилась на Барбадос?

Намек на боль в его голосе придал ей каплю уверенности. Она кивнула:

— Мне очень повезло. В первую же неделю там я познакомилась с Лолой и Эдди. Они уже десять лет живут на море. Они научили меня всему, что требовалось знать. Потом, когда я решила выйти в самостоятельное плавание, они помогли мне выбрать яхту — проследили, чтобы яхта могла ходить по морю, посоветовали, где ее застраховать и найти запчасти для не совсем новых деталей.

— Почему ты не купила новую яхту?

— Я не могла ее себе позволить, и потом… — Лицо у нее непроизвольно помрачнело. Керен понимала, о чем он думает. За те полтора года, что они жили врозь, Яннис не дал ей ни цента. И теперь чувствует себя виноватым.

Керен вздохнула. Легко злорадствовать, находясь на расстоянии в несколько тысяч миль, когда ты ни с кем не общаешься. Все гораздо труднее, когда человек, на которого направлено твое злорадство, сидит напротив.

Ей надо было догадаться. Она чувствовала то же самое. Когда она вернулась к Яннису, ее затопили воспоминания о хороших днях. И она увидела перед собой человека из плоти и крови, а не чудовище, в которое она превратила его у себя в голове…

Она и забыла о многих вещах, которые ей в нем нравились. Обо всех мелких жестах, которые доказывали его любовь лучше любых слов.

Она все больше смягчалась по отношению к нему, и ее отношение не имело ничего общего с желанием, бушевавшим у нее в крови.

Смягчалось ее сердце.

Испугавшись того, как быстро все поворачивается, боясь собственного нежного сердца, она быстро отпила вина и поспешно добавила:

— Как бы там ни было, я не купила бы новую яхту, даже если бы у меня были на нее деньги — более старые яхты лучше годятся для долгих морских путешествий. Если что-то сломается, пока я в открытом море, лучше все уметь чинить самой. Раньше яхты строили на совесть…

Он долго смотрел на нее, как будто определял, правду ли она говорит. Яннис принадлежал к типу людей, которые считают: чем выше цена, тем выше качество, и, хотя во многих отношениях такой подход был оправдан, он неприменим ко всему на свете. Во всяком случае, к яхтам.

Он глубоко вздохнул, отпил вина, и его губы снова расслабились и стали чувственными.

— Хочешь сказать, что теперь моя жена стала специалистом по ремонту яхт?

— Уточняю: я специалист по ремонту своей яхты.

Его пламенный взгляд устремился на ее грудь. Затем он снова посмотрел ей в лицо:

— Мне бы хотелось посмотреть на тебя в синем комбинезоне с ящиком с инструментами в руках.

— Оказывается, ты знаешь, что такое ящик с инструментами! — ответила она и тут же укорила себя за то, что дразнила его. Даже голос у нее смягчился.

Он состроил вопросительную мину:

— Каждый мужчина гордится своим инструментом, glyko mou. Можешь брать мой, когда захочешь.

От его намеков у Керен пересохло во рту. Она плотно скрестила ноги. Не желая отвечать в том же духе, она поспешно сунула в рот жареный красный перчик.

Яннис, ухмыльнувшись, положил себе тефтельку; глаза у него увлажнились, когда он набросился на еду.

Ее обдало жаром. Она отпила большой глоток белого вина, чтобы охладить внутренности.

— Ты хорошо себя чувствуешь, glyko mou? — спросил он, притворяясь озабоченным.

Керен допила вино и кивнула.

— Уверена? Мне кажется, тебе жарко.

— Вечер сегодня теплый, — с трудом ответила она.

Яннис наклонился вперед:

— Да, похоже, жар усиливается. — Он лукаво улыбнулся, повертев в руке пустой бокал. — Ты всегда плаваешь одна? — спросил он, доставая из ведерка со льдом винную бутылку.

— Да. — Надо отдать ему должное, он умеет мгновенно менять тему разговора.

— Разве это не опасно? Сейчас я имею в виду мужчин-хищников.

— В море есть целое сообщество странников, и мы все заботимся друг о друге. Во всяком случае, на суше мне чаще приходилось сталкиваться с хищниками-мужчинами, чем на море, — многозначительно ответила она.

С улыбкой он придвинул к ней бокал, однако не выпустил его из руки.

— Значит, на море тебе не бывает страшно?

— Я этого не говорила. — Его рука была так близко, что пришлось напрячь голову, чтобы придумать достойный ответ. — Иногда в океане страшно, я несколько раз попадала в шторм. Но, если сохранять спокойствие и делать все, что положено, я нахожусь в полнейшей безопасности. Меня куда больше пугают другие вещи.

— Какие, например?

Например, мои чувства к тебе…

— Например, пауки.

Рот Янниса скривился; ей показалось, что он понял: она ответила неискренне.

— Должно быть, там тебе бывает очень одиноко?

— Там приходится много всего делать, не до одиночества, — ответила она. — А ты? Тебе удалось походить под парусом?

Керен нужно было сменить тему. Ей не хотелось рассказывать о ночах, когда она стояла где-то на якоре, когда море было спокойным и ничто ее не отвлекало; тогда она невольно думала о Яннисе, а потом мучилась от одиночества, потому что скучала по нему. Такие моменты случались редко, но, когда случались, ее всякий раз с новой силой ударяла боль по тому, что она потеряла.

— Немного. — Его лицо сделалось непроницаемым.

— Куда ты ходил?

Он пожал плечами:

— Ты там везде побывала, не сомневаюсь. — Он прожевал жареную картошку, проглотил и добавил: — Помнишь, как мы мечтали обойти под парусом весь мир, когда выйдем на пенсию?

Ее накрыло волной грусти.

— Тогда мы часто строили воздушные замки.

— Нет, мы никогда не строили воздушные замки, — возразил он. Она заставила себя улыбнуться:

— Яннис, ты — Филипидис.

— И что?

— Ты идешь по стопам своих родителей, а они шли по стопам своих родителей.

— Мои родители плавали вокруг света, — заметил он.

— Они совершили кругосветное путешествие на огромном океанском лайнере, где персонала больше, чем гостей; для них составляли маршрут, они всегда знали, когда вернутся домой. Чудесный способ посмотреть мир, но не для тех, кто любит приключения и хочет встречать каждый новый день, сойдя с проторенной тропы.

— Все это возможно на «Амфитрите».

Она почти рассмеялась и сжала в пальцах фаршированный виноградный лист, вспоминая, с каким благоговением она в первый раз ходила с Яннисом на его яхте. Она догадывалась, что все будет великолепно, но все ее догадки оказались преуменьшением. Его яхту спокойно можно было назвать плавучим дворцом.

— Поверь, любовь моя, твоя яхта слишком большая для того, чтобы заходить в самые красивые уголки. Она ненамного меньше, чем лайнер, на котором путешествовали твои родители. Кроме того, на твоей яхте экипаж из нескольких десятков матросов. За тебя все делают. Это не одно и то же.

Сунув в рот долму, она заметила, что Яннис затих.

— Что? — спросила она, проглотив кусок. — Я тебя обидела?

Он меланхолично улыбнулся в ответ:

— Нет, glyko mou, ты меня не обидела.

Благодаря уменьшительно-ласкательному обращению она поняла, что только что бессознательно оговорилась и случайно обратилась к нему, как раньше.

«Любовь моя».

Оказывается, она смягчилась к нему не только в сердце и в мыслях, но и на словах… Ей стало страшно.

Прекрасно понимая, что густо покраснела, она быстро прожевала долму и отвела взгляд от Янниса.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал он.

Вздохнув с облегчением — кажется, он не заметил ее оговорки, — она подняла на него глаза. То, что она увидела в его глазах, заполнило ее до предела.

— Насчет того, что я — Филипидис. — Он сокрушенно вздохнул. — Я всегда шел по стопам родителей. Мы с Андреасом учились в той же английской школе-интернате, что и наш отец, потом в том же университете, потом прослушали тот же бизнес-курс, что и наш отец, а до него — его отец. Мы выросли, понимая: когда мы накопим все познания, нужные для дела, родители выйдут на пенсию и передадут нам мантию власти. Я даже не думал о том, что могу заниматься чем-то другим…

— Но мне казалось, ты никогда не хотел заниматься чем-то другим? — Она вспомнила один старый разговор в начале знакомства. Тогда им не терпелось узнать друг о друге все до мельчайших подробностей.

— Да, но мне интересно, не потому ли это, что в мои мысли всегда вмешивалась пятисотлетняя история.

— Ладно, тогда подумай обо всем с другой точки зрения. Если ты завтра проснешься и узнаешь, что твоя компания улетучилась, что ты станешь делать?

— А деньги у меня останутся?

— Допустим, нет. У тебя ничего нет, и приходится начинать все сначала.

Он насмешливо-встревоженно поднял брови:

— Не останется даже кухарки?

— Нет.

— Наверное, первым делом мне придется научиться готовить!

Керен невольно хихикнула:

— Значит, чем ты займешься после того, как тебе не будет грозить голод? Представь, что ты можешь делать все, что хочешь и где хочешь.

Он медленно пил вино, задумчиво сдвинув брови. Потом он покачал головой:

— Ничего не могу придумать!

— Ничего?

— Ничего. Я занимаюсь тем, чем должен заниматься, и тем, чем хочу заниматься, и в жизни мне недостает только одного — жены рядом со мной.

Впервые расслабившись с тех пор, как она села за стол, Керен вздохнула:

— Не надо все портить.

— Я не порчу. Просто указываю, что женитьба на тебе — единственное, в чем я отклонился от заранее намеченного курса.

— И даже тогда ты последовал по стопам Андреаса. — Она легонько поддразнила его. Андреас и Пенелопа сочетались браком за год до знакомства Керен и Янниса.

— Он, по крайней мере, женился на уроженке Агона.

— Они два сапога пара. Оба такие положительные!

Улыбка Янниса была заразительной — Керен вдруг поняла, что тоже улыбается во весь рот.

Она поняла, что скучала и по этому тоже. По-настоящему скучала. По дням, когда они могли говорить обо всем, в мгновение ока переходя от серьезного разговора к нелепостям. Когда-то она считала, что Яннис — единственный человек на свете, который настроен на одну с ней волну. И сердце у нее заболело при мысли, что так обстоят дела по-прежнему.

— Я знаю, что Андреас женился первым, но тебе, наверное, трудно было признаться родителям, что ты собираешься жениться на девушке из другого круга. — Гораздо труднее, подумала она, чем он давал ей понять.

— Я сразу понял, что нам суждено быть вместе. — Не сводя с нее голубых глаз, он откинулся на спинку стула. — Жаль, что не удается убедить в том же тебя. Ты не представляешь, что для меня значила встреча с тобой. — Он улыбнулся, но как-то принужденно. — Моя жизнь была великолепна. Я рос в окружении всех богатств мира. Я получил лучшее образование, какое можно купить за деньги; у меня были любящие родители. Мое дело процветало, я вращался в лучших кругах. Я ничего не хотел. Я никогда ничего не хотел. А потом я встретил тебя, но меня привлекла не только твоя красота. Я наблюдал за тем, как ты общаешься, и… — Он закрыл глаза. — Ты не была похожа ни на кого из моих знакомых. Люди в моем окружении… все делали сознательно. Понимаешь?

Хотя Керен смутно понимала, о чем он, она покачала головой.

Яннис снова посмотрел на нее в упор и потер затылок:

— Вспомни, сколько официальных приемов мы посетили вместе, вспомни людей, с которыми мы там общались. Вспомни, как они вели себя на публике: от их нарядов до слов, которые они подбирали в разговоре, до людей, с которыми предпочитали вести беседы. Все делается с мыслью об успехе, продвижении вперед. Им хочется забраться на вершину пирамиды. Все хотят быть первыми в списке гостей. Никому не хочется, чтобы его исключили из круга избранных, а в результате все ведут себя одинаково здраво и осознанно. Я никогда не замечал этого, пока не познакомился с тобой.

Он подался вперед и снова приблизил руку к ее руке. Соблазнительные интонации его голоса ее гипнотизировали.

— Ты была другая, glyko mou, и не только потому, что одевалась ярче и свободнее всех остальных. Когда ты бродила по дворцовой галерее, казалось, что ты осматриваешься не так… целеустремленно, как другие. Ты просто бродила, разглядывала картины, которые привлекали твое внимание, а не те картины, которые тебе, по твоему мнению, следовало осмотреть, и тебе нисколько не было неловко оттого, что ты находилась в галерее одна. Ты была так свободна, тебе было так удобно и радостно с самой собой! Ничего подобного я раньше не видел. Я понял, что поймать такую яркую и свободную девушку будет тяжело, а удержать ее почти невозможно. Я понял все это еще до того, как мы с тобой обменялись хоть словом или взглядом. А потом ты посмотрела на меня, и я понял, что мне конец — ты меня поймала.

Керен вспомнила, как ее кожу тогда покалывало от осознания того, что кто-то на нее смотрит. Вспомнила, как повернула голову и увидела, что Яннис, прислонившись к стене, смотрит на нее в упор. Вспомнила, как их взгляды встретились и как ее словно ударило током.

Один взгляд — и ей тоже настал конец.

Разница в том, что она никогда не переставала его желать.

Вот и теперь ее покалывало; ей все больше хотелось, чтобы он к ней прикоснулся.

Если она подвинет мизинец совсем чуть-чуть, она коснется его руки.

Яннис хотел, чтобы она сделала первый шаг. Он ждал этого. Она больше не могла с уверенностью утверждать, что сначала замерзнет ад — ведь ад так яростно пылал.

— Помнишь, что ты сказала раньше — что я втискивал тебя в смирительную рубашку? — спросил он, не сводя с нее пристального взгляда.

Лишившись дара речи, она молча кивнула.

— После встречи с тобой я понял, что прежде жил в смирительной рубашке, надетой на меня еще до моего рождения. Просто раньше я не чувствовал, как она меня сковывает. Ты сняла ее с меня.

Искушение коснуться его пальцем стало таким острым, а действие его слов таким всепоглощающим, что Керен приходилось бороться с собой, чтобы не упасть в яму, которую он для нее выкопал.

Именно этого хотел Яннис. Снова соблазнить ее, заманить к себе в постель, вернуть в свою жизнь, окутать сладкими словами, заворожить природным магнетизмом, на который она всегда так остро реагировала. Чтобы она почувствовала себя особенной. Как будто она — единственная женщина на свете.

Когда-то давно именно так все и было. А потом… он перестал относиться к ней как к своей любимой и начал относиться как к своей собственности. Он вел себя как ее господин и повелитель. Все было до того, как он повернулся к ней спиной и искал эмоционального, если и не физического, утешения с другой.

Но как же больно ей стало при мысли, что его слова могут оказаться правдой и он по-прежнему испытывает к ней сильные чувства и хочет вернуть ее ради нее самой, а не потому, что его гордыня решила, что он все же не хочет разводиться.

Она была права, когда бежала на Барбадос после того, как ушла от него. Она была права, отказываясь общаться с ним напрямую, они общались только через адвокатов. Яннис оказывал на нее такое же сильное действие, как в тот день, когда они обменялись брачными обетами. Это чувство крепло и нарастало в ней весь день, как будто пробуждался спящий вулкан.

Она боялась, что вулкан уже на грани извержения.

В ней нарастал страх, а внутри бушевала буря. Дрожащим пальцем Керен нажала кнопку, связывающую их личное святилище с кухней.

Яннис с понимающим видом посмотрел на нее:

— Тебе нужна компаньонка, glyko mou?

В очередной раз поразившись его способности читать ее мысли, она принужденно улыбнулась:

— Мне нужен чай.

— Чай? — Он вопросительно изогнул брови.

— Такой горячий напиток. В Англии его пьют ведрами.

— Горячий напиток, который ты пьешь с каплей молока и без сахара.

Керен изумленно покачала головой:

— Ну, у тебя и память! Как у слона.

— И хобот такой же, — подмигнул он.

От прилива жара щеки у нее снова раскраснелись, но придумать достойный ответ ей не удалось, потому что пришел слуга, и снова незнакомый.

Яннис заговорил с ним на родном языке. Глаза у слуги встревоженно сверкнули. Керен догадалась, что раньше его ни разу не просили заварить чай.

— Ты поела? — спросил у нее Яннис.

— Да, спасибо.

Их тарелки унесли, и они снова остались одни.

Почему-то краткая передышка, вызванная приходом слуги, лишь усилила неловкость. Керен с трудом удерживалась от искушения схватить бутылку узо и налить себе солидную порцию для успокоения нервов.

Она выпила достаточно спиртного для одного вечера. Еще чуть-чуть — и тормоза совсем сорвет, и она сделает что-то, о чем потом пожалеет. Она и без того близка к краю. И Яннис все прекрасно понимал.

Один день с ним — и она погибла.

Как ей противостоять ему еще целых два дня?

Ей нужно продержаться совсем немного, только и всего. Она выпьет чай и пойдет…

В постель.

Мозг превратился в расплавленную массу.

Неужели он думает, что они будут спать в одной постели?

В их постели.

— Что случилось со старыми слугами? — спросила она, от всей души надеясь, что остаток вечера они поговорят на нейтральную тему. — Похоже, почти никого не осталось.

Его лицо снова стало непроницаемым; она невольно заподозрила, что на такую тему он не хочет говорить.

Почему он сменил слуг? Яннис всегда был хорошим хозяином. Слуги его обожали.

Через несколько секунд, показавшихся ей вечностью, он ответил:

— Им пришлось уйти.

— Почему?

— Вернись ко мне, тогда расскажу.

Она попыталась нахмуриться, но губы и лицо отказывались ей повиноваться.

— Попробуй еще раз.

— Я буду пробовать вечно.

— Значит, вечно будешь разочаровываться.

Он поставил локоть на столешницу и положил подбородок на ладонь. Внутри у нее все сжалось от игривого, соблазнительного блеска у него в глазах.

— Кого ты пытаешься убедить — себя или меня?

Появились два слуги; один нес поднос с чаем для нее и кофе для Янниса, второй — их десерт. Еще одна порция такого же шоколадного мусса, какой Керен съела раньше.

Сколько с тех пор прошло времени?

Ей казалось, что каждый час в его обществе равен целому дню.

Как только перед ними поставили чашки и тарелки и они снова остались одни, Яннис придвинул к себе огромную хрустальную миску с шоколадным муссом и обнял ее рукой, словно защищая.

— А ты что будешь?

Она протянула свое блюдце и кивнула в сторону шоколада.

— Я что, должен с тобой поделиться? — спросил он.

— Да.

— Ты же не поделилась.

— Поделилась бы, если бы ты попросил.

— Нет, не поделилась бы.

— Ты меня не нашел, так что мы уже не узнаем.

Он покачал головой, изображая разочарование, и взял ее блюдце:

— Жаль. Если бы я нашел тебя, я бы сражался с тобой за десерт, как раньше.

Они много раз устраивали шуточные сражения из-за шоколадного мусса. Все всегда заканчивалось тем, что им приходилось смывать душем остатки того, что они не слизнули друг с друга раньше.

Счастливые воспоминания. Чистые. Незапятнанные. И, господи спаси, жар в ней нарастал…

— Наполни-ка мое блюдце, — велела она.

До встречи с Яннисом Керен не особенно любила шоколад. Его зависимость от шоколада оказалась заразной. Мусс, который они ели сейчас, он полюбил еще в школе. Перед выпуском Яннис ухитрился раздобыть рецепт. С тех пор он устраивал экзамен всем своим будущим поварам. Чтобы получить место, они должны были приготовить такой мусс. Испортят его — и тут же получают отказ.

— А можно вместо того наполнить кое-чем тебя?

— А можно ты перестанешь делать грязные намеки?

— Почему? Они слишком тебя заводят?

Если бы он только знал, насколько…

— Мечтать не вредно.

— О том, чтобы тебя завести? — Он протянул ей наполненную миску. — Всегда, glyko mou.

— Ах… заткнись.

Он ухмыльнулся и зачерпнул ложкой мусс прямо из хрустальной миски.

— Ты собираешься съесть все? — изумленно спросила она.

Себе он оставил раз в пять больше мусса, чем положил ей.

Не сводя с нее взгляда, он сунул себе в рот полную ложку.

— Серьезно?

Он медленно вынул ложку. Глаза у него блеснули.

— Если хочешь побороться со мной — милости прошу.

Ее попытка нахмуриться на сей раз удалась чуть больше, чем в прошлый раз, но слишком быстро превратилась в улыбку, которую она скрыла, тоже сунув ложку в рот.

Он неугомонен. И неотразим!

И опасен.

Керен быстро доела свою порцию, выпила чай и встала:

— Я иду спать.

Блеск в его глазах проник ей в самую душу.

— Прекрасная идея!

— Одна, — многозначительно добавила она.

Он состроил удивленную мину. Голос стал вкрадчивым:

— Ты собираешься снова от меня спрятаться?

Они смотрели друг на друга в упор. Сердце у нее снова забилось чаще, оно отбивало громкий ритм, который отдавался в ушах.

Керен прекрасно понимала, о чем думает Яннис, потому что сама думала о том же. Судя по его глазам, он снова прочитал ее мысли.

Они вспоминали, как она пряталась от него во время одной из многих эротических игр, которые оба так любили. Он искал ее по всей вилле, а она ждала его в гардеробной. Голая. Раскинувшись в его кресле.

То, что за этим следовало, было настолько эротичным и необузданным, что при одних воспоминаниях она снова испытала остатки тогдашнего удовольствия.

К тому времени, как они заканчивали игру, она делалась такой слабой и удовлетворенной, что Яннису приходилось нести ее в постель на руках.

Напряженное молчание между ними затянулось; наконец, он глубоко вздохнул, раздувая ноздри:

— Что ж, первый шаг за тобой, glyko mou.

Он окунул палец в миску и медленно, провокационно слизнул с него шоколадный мусс. Керен побежала в дом.

Яннис вошел в их супружескую спальню. Закрыв дверь, он облокотился о косяк и посмотрел на Керен, которая свернулась под одеялом.

Его красивое лицо расплылось в улыбке.

— Значит, ты все-таки решила провести ночь со мной. Любопытно!

— Нет. Я решила разделить с тобой постель. Я не собираюсь играть в твои игры, Яннис.

— Что еще за игры? — Он изобразил удивление.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, и я говорю серьезно — я ни во что не играю.

— Как скажешь.

— Ты спи на своей стороне постели, а я буду спать на своей.

— Конечно. — Он через голову снял рубашку.

— Разве нельзя раздеться в гардеробной или в ванной?

— Почему?

— Потому что.

Яннис расстегнул брюки.

— Здесь нет ничего, чего ты не видела прежде. — Он снял брюки вместе с трусами. Оставшись обнаженным, он подмигнул: — Более того, припоминаю, недавно ты уже все видела, когда я принимал душ.

Снова подмигнув, он скрылся в ванной.

Придя в ярость, досадуя и испытывая массу других чувств, Керен схватила его подушку, уткнулась в нее и разрыдалась.

Всякий раз, как ей казалось, что она одерживает верх, Яннис доставал из рукава очередной козырь.

Хуже того, она не могла отрицать, что всегда испытывала волнение, когда он одерживал над ней верх.

Она мазохистка. Наверное, так. По-другому не может быть.

Какие у нее еще варианты кроме того, чтобы провести ночь в супружеской постели? Спрятаться в одной из гостевых комнат и лежать там как на иголках, ожидая, когда он ее найдет? Она будет ждать его и предвкушать то, что должно случиться, потому что невысказанное напряжение, которое нарастало между ними, ясно давало понять: если Керен снова от него спрячется, Яннис расценит это как приглашение.

Приглашение соблазнить ее.

Она достала ночную рубашку до лодыжек с длинным рукавом — подарок родителей на день рождения, который она ни разу не надевала. В такой рубашке она казалась себе чопорной викторианкой.

Открылась дверь ванной.

Хотя она лежала неподвижно и смотрела в потолок, прекрасно сознавала, что Яннис, голый и прекрасный, приближается к постели плавно, как пантера.

Она не станет ему подыгрывать.

Незадолго до его прихода, перед тем как лечь, Керен выключила верхний свет в спальне и включила ночник с его стороны на максимальную яркость. Он не выключил его, а лег с ней рядом и прикрутил до минимума.

Она стиснула зубы. Ей всегда нравилось романтическое освещение в их спальне.

Лежа на боку к ней лицом, он приподнялся на локте и поднял одеяло, не дав ей плотнее закутаться в свою половину.

— Сексуально, — насмешливо заметил он.

Она сжала зубы еще сильнее.

— Неужели ты думаешь, что такая уродливая вещь помешает мне тебя желать, glyko mou?

Она не ответила. Не хотела ему подыгрывать.

— Я буду желать тебя, даже если ты наденешь старый мешок из-под картошки, но я дал тебе слово. Можешь лежать здесь голая, как я, и я тебя пальцем не трону.

— Разве нельзя надеть хотя бы трусы? — выпалила она, не успев прикусить язык.

— Можно, — задумчиво ответил он. — Но я не хочу.

Она снова стиснула зубы и попробовала закрыть глаза. Попробовала… Глаза отказывались повиноваться; им хотелось смотреть на Янниса. Она чувствовала, как он сверлит ее взглядом.

— Пожалуйста, перестань на меня глазеть!

— Но мне нравится на тебя смотреть.

— Может, хотя бы свет выключишь?

— Мне приятно, что свет включен, но, если хочешь, пожалуйста, выключи.

Чтобы выключить свет, ей пришлось бы перегнуться через него. Ну уж нет!

— Сколько женщин побывало в этой постели с тех пор, как я ушла? — Вопрос вырвался словно ниоткуда. Керен ни о чем таком даже не думала. Во всяком случае, в ту минуту.

И все же вопрос в том или ином виде тяжким бременем давил на нее весь день. Из-за него у нее сжималось сердце, и она чувствовала себя беззащитной.

— Посмотри на меня, и я тебе отвечу.

Она по-прежнему смотрела в потолок.

— Керен!

Она расслабилась и закрыла глаза.

— Посмотри на меня.

Она открыла глаза и с бешено бьющимся сердцем медленно развернулась к нему лицом.

От того, что она увидела в его глазах, у нее стиснуло горло.

Яннис поднял руку, как будто хотел дотронуться до нее, но потом сокрушенно улыбнулся и положил ладонь на подушку. Негромко сказал:

— Единственная женщина, которая делила со мной нашу супружескую постель, — ты.

От неожиданных слез у нее защипало глаза. Она зажмурилась и снова повернулась к потолку.

— А как насчет мужчин? — Голос у нее так дрожал, что колкость не удалась.

— Мне удалось избежать искушения и не приводить сюда также и мужчин, — сухо ответил он.

Ей удалось быстро вдохнуть воздух в сведенные легкие.

Она ему поверила. Да, Яннис бывал манипулятором, бывал безжалостным и время от времени утаивал важные подробности, но он никогда не лгал. Если он сказал, что в их супружеской постели не было других женщин, значит, в их супружеской постели не было других женщин.

Это, конечно, не означало, что у него вообще не было других женщин. На вилле имеются и другие спальни. Да и они сами в половине случаев занимались любовью не в постели.

— А у тебя кто-нибудь был? — спросил он, нарушая тишину.

— Нет, — ответила она.

У нее всегда был только Яннис.

Как-то, лет в двенадцать, Керен посмотрела фильм, действие которого происходило в Таиланде. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что была слишком мала для таких фильмов. Тогда ее заворожила обстановка. Красивый пляж. Яркие краски.

Для девочки, живущей в пригороде и редко покидавшей родной городок, не говоря уже о стране, фильм стал воротами в мир, о существовании которого она даже не подозревала. Тот фильм изменил ее жизнь.

С того мига она смотрела все фильмы и телесериалы, действие которых проходило за рубежом. Часто ходила в библиотеку и брала книги о дальних странах — художественные или документальные, ей было все равно, лишь бы действие происходило где угодно, кроме Великобритании. Ей ужасно хотелось туда попасть, исследовать мир, ходить босиком по экзотическим пляжам, вдыхать незнакомые ароматы, погружаться в другие культуры. Такой образ жизни требовал денег. Поэтому Керен много работала: в тринадцать разносила газеты, в четырнадцать по субботам подметала полы в местной парикмахерской, в шестнадцать по субботам и воскресеньям служила помощницей продавщицы в обувном магазине. Кроме того, она пользовалась любой возможностью посидеть с детьми за вознаграждение; в среднем выходило три вечера в неделю. Все заработанные деньги откладывала. У нее была цель: скопить достаточно денег и купить билет в Таиланд в тот день, когда она окончит школу. В результате не слишком интересовалась мальчиками, и, когда забронировала первый рейс на самолет, она была восемнадцатилетней девственницей.

Очутившись за границей, она завела многочисленных знакомых в разных странах; с некоторыми из них подружилась. Но в целом ее устраивало, что она живет своей жизнью. Ей нравилась свобода, когда она просыпалась в одной стране и вдруг решала переехать в другую. Как можно быть спонтанной, если ты в паре, когда приходится считаться с чувствами и мнениями спутника? Гораздо безопаснее избегать романов в любой форме. Вот почему она так и оставалась девственницей. Пока не познакомилась с Яннисом.

Таких, как он, она никогда прежде не встречала, и не только потому, что он был богат, — чтобы растянуть деньги, она всегда останавливалась в самых дешевых хостелах и мотелях. Там богачей не встретишь. До Янниса она никогда не общалась с богатыми. Яннис же был не только богатым, но и очень обаятельным и красивым. Ей нравилось его чувство юмора. Она восхищалась его умом. Он столько повидал! Он был светским человеком, человеком, умудренным жизненным опытом. Настоящим мужчиной. И она влюбилась в него по уши.

То, что их объединяло, было уникальным. Чтобы понять такое, опыт не требовался. Произошло настоящее чудо. Обоих охватила божественная страсть.

А потом все рассыпалось.

Ее умудренный жизненным опытом муж пожелал запереть ее в клетке…

Яннис придвинулся к ней так близко, что она почувствовала его дыхание, и прошептал:

— Ты так сильно скучала по мне, что никто больше не был тебе нужен?

Вцепившись в одеяло, она презрительно фыркнула в ответ. Из ее горла не могло вырваться ни звука.

Если даже в какие-то моменты ей казалось, что она созрела для новых отношений, в глубине души понимала: все бесполезно. То, что прежде объединяло их с Яннисом, было слишком волшебным и не могло повториться ни с кем другим. Никто на свете не мог с ним сравниться.

Тепло его дыхания ушло; он повернулся на другой бок, выключил свет, и комната погрузилась во тьму.

Керен все острее сознавала, что он лежит рядом совсем голый. Сердце никак не желало успокаиваться. Потом ей показалось, что ночная рубашка душит ее. Чтобы не сорвать с себя ненавистный предмет одежды, она крепче вцепилась в одеяло.

— Тебе трудно дышать, glyko mou?

Она с трудом вздохнула. В горле у нее пересохло.

— Я в порядке, — солгала она. Казалось, легкие не желают раскрываться. — Давай спать.

— Как я могу уснуть, если не слышу твоего дыхания? Может, уже пора тебя реанимировать?

— Только тронь меня, и получишь пинка в самое больное место.

— Обожаю, когда ты ругаешься.

Она плотно сжала губы. Не стоит ему потакать. Ведь именно этого он добивается. Хочет спровоцировать ее.

Он сбросил свою половину одеяла и потянулся:

— Это мне так жарко или в комнате действительно душно?

— Тебе. — Сброшенная половина одеяла лежала между ними, но дополнительная преграда не имела для нее никакого значения, особенно когда по другую ее сторону лежал Яннис во всей своей наготе и красоте.

— Включу кондиционер, — решил он, потянувшись за пультом управления рядом с ночником.

— Делай что хочешь, только давай спать.

Злясь и на него, и на себя, Керен повернулась к нему спиной.

Мгновение спустя струя прохладного воздуха коснулась ее лба и кончика носа — единственных частей тела, не укрытых одеялом.

Яннис снова потянулся, только на этот раз он перекатился на бок и чуть придвинулся к ней. Теперь он лежал так близко, что его дыхание щекотало и согревало ей макушку.

Ей снова стало трудно дышать; стараясь впустить в легкие хоть немного воздуха, она отодвинулась от него. Он тут же придвинулся следом.

— Вернись, пожалуйста, на свою половину! — Ей хотелось быть резкой, но слова больше напоминали мольбу.

— На твоей половине теплее, чем на моей.

— Ты только что жаловался, что тебе жарко!

— А теперь мне холодно.

— Так выключи кондиционер или укройся одеялом.

Он вздохнул, как будто она просила его о каком-то жульничестве:

— Хорошо, я вернусь на свою половину и замерзну, если ты настаиваешь.

— Настаиваю.

Он снова вздохнул и отодвинулся от нее.

Тело тут же приказало позвать его назад.

Когда он наконец утих, Керен поняла: на сей раз он устроился на краю своей половины.

Как же ей самой хотелось лечь ближе к нему!

— Керен!

— Что? — хрипло спросила она.

— Если я тебе нужен, я рядом.

— Яннис!

— Да, glyko mou?

— Заткнись, и давай спать.

От его тихого смеха мурашки побежали у нее по спине. Она крепко зажмурилась.

Прошло несколько минут тишины, прежде чем она смогла дышать. Но сердце никак не желало успокаиваться. Пульс участился. Жар внутри перешел в пылающее пламя. Нарастала и пульсация между ног.

Настоящая пытка!

Дыхание Янниса постепенно делалось все глубже.

Он уснул.

Керен хотелось кричать.

Яннису всегда удавалось засыпать по собственной воле, но то, что он заснул сейчас, когда она охвачена желанием, показалось ей олицетворением жестокости.

Она не знала, чего ей больше хочется. Перекатиться на другой бок и хорошенько пнуть его за то, что он довел ее до такого состояния. Или перекатиться к нему, прильнуть к его губам и…

Она еще плотнее зажмурилась, стараясь прогнать соблазнительные образы, но все было бесполезно.

Достаточно Яннису дотронуться до нее хоть кончиком пальца, и она тут же тает. Так было всегда.

В жилах у нее текла не кровь, а расплавленная лава.

Не думая, она перевернулась на спину.

Повернулась к нему лицом. В окно проникал лунный луч; его хватило, чтобы увидеть его сильное, мужественное, красивое лицо. Рот у нее увлажнился.

Рука медленно двинулась к его лицу. Она отдернула ее, прежде чем палец прижался к его губам.

Она не может сделать первый шаг. Тогда он получит все, что хочет. Яннис все точно рассчитал. Керен решила, что не попросит пощады и не подаст ему себя на блюде. Особенно после того, что было. Остатки ее гордости будут разбиты вдребезги.

Прежде чем тело одержало верх над мозгом, Керен сбросила одеяло и вылезла из постели. Осторожно прокралась к двери и выскользнула наружу, боясь обернуться и увидеть, что глаза у него открыты. Она даже не дышала, пока тихо не закрыла за собой дверь.

Потом она поднялась по лестнице на второй этаж и побежала на другую сторону виллы, спеша оказаться как можно дальше от него.

Она подошла к высокому окну гостевой спальни, которую выбрала своим убежищем, распахнула его, села на широкий подоконник и стала ждать, пока остынет раскаленная кожа.

Неужели ей удалось не разбудить его? Или он сейчас бродит по вилле и разыскивает ее?

Едва последняя мысль возникла у нее в голове, как ручка двери повернулась и на пороге возник силуэт Янниса.

Керен спрыгнула с подоконника.

Он шагнул к ней.

Ей хотелось сделать шаг назад, но мешал подоконник.

Он не произносил ни слова, пока не очутился прямо перед ней.

— Прячешься от меня, glyko mou? — Он смотрел на нее в упор.

Ее колени подгибались. Сердце увеличилось в размерах и бешено колотилось в груди. Она не могла дышать. Не могла говорить.

Вдруг она заметила: хотя Яннис говорил беззаботно, он тоже дышит часто и неглубоко. И ее сердце вырвалось из заточения и воспарило.

Между ними протянулась ниточка.

Его горло несколько раз дернулось, прежде чем он запустил руку в ее волосы и обхватил ее затылок. Он долго смотрел ей в глаза, а потом впился в нее губами с таким пылом, от которого она вспыхнула ярким пламенем.

Керен бежала в дальнюю комнату, в глубине души понимая, что Яннис последует за ней. Понимая, что он расценит ее желание спрятаться как первый шаг навстречу. И сам сделает следующий шаг.

Вначале его твердые губы касались ее губ, а затем его бархатистый язык скользнул внутрь, и ее покинули последние остатки здравого смысла.

Прижавшись к его стальной груди, она встала на цыпочки, обвила его шею руками. Их поцелуй углублялся, переходя в неистовую, голодную дуэль. Лава в ее жилах заревела, оглушая ее, растапливая ее изнутри. Жадные пальцы ласкали ее спину сверху вниз. Он обхватил ее ягодицы, притягивая ее ближе к себе.

Царапая ему шею, она ахнула, когда почувствовала, как ей в низ живота упирается его эрекция. Когда она осознала, что скоро эта его часть окажется в ней, тихий вздох перешел в стон.

Ах, как ей хотелось, чтобы он оказался в ней! Как ей это было нужно! Яннис. Его прикосновения. Он сам. И как ей хотелось поскорее избавиться от своей ночной рубашки, чтобы чувствовать его плоть без всяких преград!

Должно быть, он угадал ее желание; вокруг лодыжек повеяло ветерком. Ненадолго оторвавшись от ее рта, он задрал на ней подол рубашки, быстро снял через голову и швырнул на пол.

Все так же часто дыша, он осмотрел ее с ног до головы. Теперь и она тоже стояла совершенно обнаженная, как и он.

— Боже, Керен, — простонал он, обхватывая ее лицо ладонями. — Какая ты красивая! — Его губы снова завладели ею, почти в ярости, и руки сплелись, и обнаженная плоть наконец встретила обнаженную плоть, ее набухшие груди наконец исполнили свое желание, расплющившись о его горящую кожу.

Сильные руки схватили ее за бедра. Он оторвал ее от пола. Миг — и они уже на постели. Яннис лег сверху, не прекращая ласкать ее губами. Жар внизу живота разгорелся так сильно, что она механически закинула ноги ему на талию и приподняла ягодицы, но он не спешил. Его губы не спеша двинулись вниз по шее. Руки ласкали ее бока, талию, бедра, добрались до грудей. Он подразнил ее сосок языком. Когда он взял его в свой горячий рот и втянул в себя, из нее вырвался громкий крик, эхом отдавшийся от стен.

Яростно извиваясь под ним, она дернула его за волосы и выгнула спину, стремясь как можно скорее слиться с ним в одно целое, но он продолжал ласкать ее губами и языком; губы оставляли огненный след. Его голова спускалась все ниже. Наконец, его лицо очутилось между ее ног, и он раздвинул языком складки, коснувшись средоточия наслаждения.

Она запрокинула голову и закрыла глаза, всецело отдавшись его ласкам. Желание делалось все сильнее, невыносимее. Она вцепилась ему в шевелюру, дергала ему голову, побуждая его двигаться вперед. Впервые за долгое, долгое время она почувствовала приближение мощного оргазма. Но когда она уже почти достигла пика, Яннис вдруг оторвался от нее.

И почти сразу же очутился сверху. Его лицо нависало над ее лицом. Она сразу же обвила ногами его талию и, выгнув спину, прижалась к кончику его члена. Немного отпрянув, он схватил ее за руки и положил их по обе стороны от головы.

Жилы у него на шее напряглись, челюсть сжалась; его пламенный взгляд прожигал ее насквозь.

— Скажи, что хочешь этого, — хрипло потребовал он.

— Яннис… прошу… — взмолилась она.

— Скажи!

В ответ она подняла голову и прикусила его нижнюю губу зубами.

— Ты знаешь, что хочу!

Не успели слова слететь с ее губ, как он ворвался в нее.

Керен уже истекала соком и была готова к нему; один толчок — и он вошел в нее на всю длину.

Яннис застонал и застыл. Голубые глаза, по-прежнему смотрящие на нее, вдруг затуманились. Потом он зажмурился и поцеловал ее. Языки снова переплелись в жаркой схватке, и он пришел в движение. Туда-обратно, глубже и глубже, сильнее и сильнее… каждое движение и каждый толчок усиливал копившееся в ней напряжение.

Чувствуя, что он нарочно тормозит, Керен торопила его, царапая ему шею, спину, покрывая бешеными поцелуями щеки, шею, плечо. Оба взмокли, словно прилипли друг к другу. Пик наслаждения приближался. Наконец, кольца, свившиеся внутри, развернулись, и она взлетела ввысь в вихре экстаза, хрипло зовя его и умоляя не отпускать ее, никогда не отпускать, никогда…

Яннис придерживал ее за бедра; он запрокинул голову и, издав хриплый рык, в последний раз ворвался в нее.

— А я и забыла, как замечательно ты выглядишь в смокинге! — сказала Керен, любуясь Яннисом, который вышел из гардеробной. Он выглядел сексуально в любой одежде или вовсе без одежды, но в официальном костюме он вызывал у нее восхищение. Сегодня он выбрал темно-синий смокинг и черный галстук-бабочку. Смокинг сидел на его высокой, крепкой фигуре, как перчатка. Разумеется, его и шили по фигуре. Свежевыбритый, причесанный, смуглый, он выглядел настоящим героем шпионского триллера.

— Кто, я? — Яннис покачал головой, пожирая ее взглядом. — Вот ты выглядишь потрясающе, glyko mou!

— Ты уверен? — Внезапно встревожившись, она с трудом удержалась, чтобы не прикусить нижнюю губу, только что накрашенную красной помадой.

А потом она вспомнила: именно так все всегда было раньше. Она выбирала предметы одежды к тому или иному официальному приему, одевалась и спрашивала мнение Янниса. И ей делалось больно, когда он отвечал честно, особенно в последние несколько месяцев, когда она нарочно выбирала все более и более провокационные, неподходящие наряды.

Керен с болью поняла, что многое делала ему назло. Подсознательно выбирала неподходящие наряды. Она пыталась спровоцировать его хоть на какую-то эмоцию — на любую эмоцию. Ей отчаянно хотелось, чтобы он доказал, что еще хоть что-то испытывает к ней как к женщине.

Платье, которое она выбрала сегодня, совсем не походило на произведения высокой моды, в которые одевались местные дамы, но ей оно нравилось. Со спущенными рукавами, которые оканчивались чуть ниже локтя, белое платье с кроваво-красными розами. С цыганской широкой юбкой до середины лодыжки, с разрезом сбоку до середины бедра. К нему она надела кроваво-красные сандалии на непомерно высоких каблуках, с ремешками крест-накрест.

Поскольку Керен полтора года не носила ничего, кроме шлепанцев или туфель без каблука, десять минут она училась ходить на каблуках в своей гардеробной, одновременно пытаясь вспомнить, как она раньше зачесывала волосы назад и скручивала их в свободный, но сравнительно элегантный пучок.

Одевшись, она положила на ладонь обручальное и помолвочное кольца. Она уже почти надела их на палец. Ей очень хотелось их надеть. Отчаянно хотелось… Но она еще не была готова. Вместо этого она положила их на туалетный столик, открыла шкатулку с драгоценностями и наконец позволила себе вспомнить прошлое. Она выбрала массивные золотые серьги-кольца, которые купил ей Яннис в ознаменование первого месяца вместе, и три толстых золотых браслета, которые переливались в свете лампы.

Его грудь резко поднялась, на шее заходило адамово яблоко. Его ноздри раздувались. Потом он просто сказал:

— Ты красивая. Ты всегда красивая. И это платье тоже красивое.

Тревога тут же оставила ее, и она улыбнулась:

— Вот, любовь моя, правильный ответ.

Он не ответил ей улыбкой.

— Мне не нужно было критиковать тебя. По-моему… — Он провел рукой по волосам. — Тогда я зашел слишком далеко. Я хотел оградить тебя от злобы своего мира. Я забыл, что ты в моей защите не нуждаешься. Во всяком случае, в этом отношении. — Он пожал плечами и поморщился. — Я влюбился в тебя, и мне очень жаль, что тогда из-за меня тебе казалось, будто ты, такая, как ты есть, недостаточно хороша для того, чтобы прожить со мной до конца жизни. Потому что ты была прекрасна и такой, какая ты есть. И сейчас ты прекрасна.

Сердце снова заныло. Едва не задохнувшись, Керен осторожно подошла к нему на своих высоких каблуках и положила руку ему на плечо, где, как она помнила, еще были свежие царапины от ее ногтей.

— Ты растрепал прическу, — негромко сказала она. — Наклонись!

Он склонил голову.

Кончиками пальцев она осторожно поправила ему волосы, вдыхая запах его одеколона. Никто на свете не пах так хорошо, как Яннис.

— Ну вот, — сказала она, закончив.

Он взял ее за руку и поднес ее к губам.

— Спасибо! — улыбнулся он своей прежней лукавой улыбкой. — Нам пора уходить, пока я не уступил искушению и не сорвал с тебя платье, чтобы насладиться тем, что находится под ним. Но нас ждет машина.

Сжав ему пальцы, Керен потерлась носом о его шею:

— Погоди, пока мы вернемся…

— Если смогу…

— Сможешь, — заверила его она.

Крепко держась за руки, они вышли из комнаты.

Внутри у Керен все привычно сжалось, когда они проходили мимо детской. Из-за какого-то непрошеного порыва она выпалила вопрос, который то и дело приходил ей в голову в течение дня:

— Почему ты оставил здесь все как есть?

Больше ей ничего не пришлось объяснять.

— Я не имел права. Такое решение мы можем принять только вместе, когда придет время, — просто объяснил он. — Как по-твоему, что нам сделать? Можно…

— Давай поговорим об этом потом, — поспешно перебила его она. — Сейчас подумаем, как ты разберешься с коровой Легар, а я встречусь с твоими родителями.

Она почувствовала на себе его пристальный взгляд, но сама смотрела вперед, на лестницу.

— Боишься встречи с ними?

— Немножко. У твоей матери очень длинные и острые ногти.

— Язык у нее еще острее.

— Спасибо, что напомнил. Они меня ненавидят?

— Нет.

Они спустились к подножию лестницы. Керен остановилась и заглянула ему в лицо, чтобы проверить, правду ли он говорит.

— Нет, — увереннее повторил он. — Они тебя не ненавидят. Они будут тебе рады.

— Ты сказал им, что я приду?

— Я сказал Андреасу. Он передаст… Кстати, забыл тебе сказать, что он встретит нас на аэродроме.

— Хорошо. — Керен всегда прекрасно ладила со старшим братом Янниса. Потом в голову ей вдруг пришла новая мысль: — Мой паспорт!

Хотя у Янниса частный самолет, Агон — суверенное государство. Для въезда в материковую Грецию нужен паспорт. Ее же паспорт остался в сумке на яхте…

Яннис широко улыбнулся.

— Что? — с подозрением спросила она.

Он извлек из внутреннего кармана смокинга два паспорта.

Керен вырвала их у него из рук. Раскрыв первый, она увидела собственное неулыбчивое лицо.

— Значит, он был у тебя все это время? — смущенно спросила она.

Он пожал плечами:

— Хранить его на яхте небезопасно.

— Но откуда ты узнал, где его искать?

— Ты всегда в первую очередь думаешь о безопасности. Логично искать там, где ты, по твоему мнению, без труда сумеешь найти ту или иную вещь.

— Он лежал в непромокаемом пакете.

— Пакет сейчас у меня в сейфе.

Подбоченившись, она смерила его недоверчивым взглядом:

— Значит, все это время у тебя здесь были мои паспорт, телефон и деньги? И ты позволял мне думать, будто они по-прежнему на яхте?

Он нисколько не смутился:

— Я ведь предлагал тебе положить бракоразводные документы в сейф. Если бы ты мне их доверила, ты бы увидела, что твоя сумочка тоже там.

— Ты невозможен! — она покачала головой.

— По-моему, ты хотела сказать «Ты невероятен». Да, я такой.

— Нет. Я в самом деле хочу сказать, что ты невозможен.

— В любви и на войне все средства хороши, glyko mou.

— Ты так думаешь?

— Я не думаю, я знаю.

— Надо будет запомнить.

Но как бы Керен ни изображала негодование, идя за ним к машине, внутри ее бурлила радость.

«В любви и на войне все средства хороши».

В любви…

Керен с трудом заставляла себя сохранять спокойствие. Не сразу до нее дошло, что именно сказала Пенелопа. Пен не совсем трезва. Ей нужно быть осторожной и не истолковать ее слова превратно.

Она приблизила к ней лицо и, как только взгляд Пен сосредоточился на ней, тихо спросила:

— Я правильно тебя поняла? Аристидис и Андреас сказали Яннису, что вышвырнут его из компании, если я не вернусь? Да или нет? — Керен сжала зубы.

— Да. Но все не так, как ты думаешь. Не так плохо. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Пожалуйста, объясни. Ты сказала, что Яннис ужасно себя вел. Значит, вот в чем причина? Или дело в том, что Филипидисам нужен наследник? И ему выдвинули ультиматум, чтобы он произвел на свет представителя следующего поколения?

Пенелопа покачала головой:

— Н-не могу. Прости. Я слишком много болтаю. Андреас меня убьет.

— А если ты мне не скажешь, я сама тебя убью!

Со страдальческим видом Пенелопа допила коктейль.

— Дело не только в том, что Филипидисам нужен наследник, но…

— Не только, — повторила она. Сердце у нее забилось учащенно; ей стало больно. — Но все же это играет большую роль. Да или нет?

— Керен…

В этот момент Яннис, Андреас и Джини пересекли двор, явно направляясь к ним.

Она так и не поняла, как ей удалось не накричать на Пенелопу.

— Да или нет?

Та закрыла глаза.

— Да или нет?

Пенелопа быстро открыла глаза.

— Да!

Через три секунды Яннис и остальные подошли к их столику. Трех секунд хватило, чтобы Керен надела маску и приветливо улыбнулась.

Яннис склонил голову, поцеловал ее в губы и представил Джини Легар.

Все сели, им принесли коктейли. Скоро к ним присоединились другие. Столики сдвигали; теплым летним вечером богачи радовались, потому что собрали много денег на хорошее дело — приют для домашних животных. Всем не терпелось расслабиться и насладиться превосходным гостеприимством Филипидисов.

Всем, кроме Керен.

Если бы ее паспорт не лежал во внутреннем кармане смокинга Янниса, она бы незаметно выскользнула из дома и сбежала.

Ей стало так тошно, что она не могла смотреть даже на аппетитные канапе. И все же она по-прежнему улыбалась. Поддерживала беседу. Изображала оживление. Притворялась, что не замечает озабоченного взгляда Янниса всякий раз, как она осмеливалась взглянуть на него. Заставляла себя не вздрагивать при каждом его прикосновении.

Под кожей у нее словно бегали муравьи. Ей хотелось уползти и спрятаться под скалой, наказать себя за глупость.

Ей даже удалось, с подачи Янниса, рассказать, почему ее назвали Керен, а не Карен. Эту историю он всегда находил забавной.

Она не стала рассказывать о том, что у ее матери роды были трудными. Она сама во время беременности страдала от повышенного давления, как ее мать. Правда, исход оказался различным. Керен и ее мать по-прежнему живы и могут рассказывать о прошлом. Но она не испытывала желания обсуждать это с кем бы то ни было, тем более с посторонними.

— Маме пришлось остаться в больнице еще несколько дней после того, как она родила меня, — сказала Керен гостям.

Те десять дней, что мать провела в больнице, они вдвоем боролись за ее жизнь. То же самое пришлось пережить и самой Керен.

— Поэтому регистрировать меня отправился папа. По пути он зашел на работу, чтобы поделиться радостной новостью, и сослуживцы потащили его в паб, чтобы отпраздновать. Мой папа пьет мало, и я уверена, что тогда он единственный раз согласился. К тому времени, как он дошел до бюро записи актов гражданского состояния, он был пьян и так неразборчиво говорил, что чиновник-регистратор не расслышал, как нужно писать мое имя. Когда папа осознал ошибку, он был так смущен, что ничего не стал исправлять. Маме он признался только через два месяца, — добавила она с улыбкой, которая скрывала неожиданную тоску, сжавшую сердце.

Мама рассердилась на папу, когда он наконец признался, но постепенно привыкла, часто говорила Керен, какое красивое у нее имя и как оно ей подходит. Керен всегда жила с надеждой, что родители случайно попробуют еще что-нибудь новое и постепенно им и другое понравится. Сейчас сердце у нее снова сжалось. Впервые в жизни ей захотелось стать такой же зебровой амадиной, как и остальные Барриджи.

В таком случае у нее была бы хорошая, стабильная работа, возможно, в родном городке, она встречалась бы с симпатичным молодым человеком, скорее всего, тоже из местных, строила планы купить дом, мечтала о свадьбе. Ей было бы уютно, она была бы устроена. И опасность могла бы проистекать только из того, что в страховом полисе называется «форс-мажорными обстоятельствами».

Она получит свою яхту и поплывет в Англию, решила Керен. Она не видела родных с Рождества. И пусть они совсем другие, они всегда пытались ее понять и всегда ее поддерживали. Всегда любили ее.

Единственным человеком, который ее понимал, был Яннис, но его поддержка оказалась ложью, и Керен была дурой, что поверила, будто он по-прежнему ее любит.

Он так хорошо ее понимал, точно знал, что сказать и сделать, чтобы вернуть ее. Если бы не откровения захмелевшей Пен, она бы непременно поверила.

Керен слышала глухие удары сердца. Оно билось о ребра, словно пыталось вырваться наружу. В голове послышался истошный вопль ведьмы-банши. Из глаз хлынули жгучие слезы.

Яннис выпустил ее руки и гладил ее по мокрым, дрожащим щекам, смахивая слезы пальцем.

— Прости, что не сумел тебя понять, — хрипло сказал он. — С самого детства мне все подавали на блюдечке. Что-то плохое случалось с другими. Я не был приспособлен для того, чтобы справляться с трудностями, и я не был приспособлен для того, чтобы поддерживать сломленную жену. Ты замкнулась в себе. Ты почти не ела, почти ничего не говорила… Все советовали подождать, не давить на тебя, отдалиться, и я пытался…

— Я никогда не хотела отдаляться от тебя, — с трудом проговорила она.

— Но я этого не знал.

Она схватила его рубашку, намотала на кулак и проглотила слезы:

— Ты оттолкнул меня!

Его лицо потемнело от горя.

— Прости, glyko mou.

— Ты больше не хотел меня.

— Да.

От жестокости его откровенного ответа она вздрогнула.

Она выпустила его рубашку и оттолкнула бы его, если бы он не начал гладить ее по голове.

— Я никогда не переставал тебя любить, — сказал Яннис. — Никогда. Но я не мог заниматься с тобой любовью. Во мне как будто что-то перемкнуло. Я все время вспоминал твое лицо, когда ты вышла из наркоза, а я сказал тебе, что… мы ее потеряли.

Тошнота подступила к горлу, ледяные иглы вонзились в сердце Керен еще глубже, когда она вспомнила самый тяжелый, самый трагический миг в своей жизни. И все же она не отвела от него взгляд, потому что отчетливо вспомнила страдание на лице Янниса, когда он сообщил ей страшную новость.

— Ты тогда тоже сломался, — прошептала она, впервые до конца осознав то, что произошло полтора года назад.

— Нет.

— Да! — Она схватила его за рубашку другой рукой, вспомнив, как его мощное тело сотрясалось от рыданий, когда медсестра принесла им Софию и он качал на руках крошечное безжизненное тельце.

Ее завернули в розовое одеяльце, вспомнила Керен. Она была такая крошечная и такая красивая… Как куколка.

Керен осталась в больнице на неделю. Яннис вернулся в пустой дом.

Должно быть, тишина была для него оглушительной. Мучительной.

А потом, накануне похорон, она вернулась домой и как будто погрузилась в темную, мутную воду. Мрак настолько ослепил ее, что она не замечала: Яннис тоже тонет.

— Все свалилось на твои плечи, — вспомнила она, и голос у нее дрогнул. — Уход за мной, похороны… — Она покачала головой; горе вернулось. Ей нужно было бороться с ним, не дать поглотить себя. — Даже платьице, в котором ее похоронили, выбрал ты…

Даже персиковое дерево было его идеей. Когда они вышли из дома, чтобы выбрать деревце, Керен впервые покинула виллу после похорон.

— Ты нес свое горе плюс горе жены, которая впала практически в кому. Такое кого угодно сломит.

Яннис стиснул челюсти, его красивое лицо исказилось, и он вздрогнул. Животный рык вырвался из его горла, и он притянул ее к себе и крепко обнял.

Керен обнимала его так же крепко.

Ее сердце разрывалось при виде его боли, она гладила его по голове, от всего сердца жалея, что не сделала этого два года назад.

Наконец дрожь унялась, и Яннис мягко высвободился из объятий. Охватив ее лицо руками, он посмотрел на нее влажными глазами.

— Потеря Софии… — Он вздохнул. — Я даже не знал, что такая боль существует. — У него на скулах снова заходили желваки. — До тех пор, пока мне не сказали, что я и тебя могу потерять. Керен… этого я бы не вынес.

От его суровости лед у нее в сердце хлынул в жилы.

— Но ты выжила, мы вернулись домой, и ты начала выздоравливать, хотя выздоровление было только физическим. Когда ты смотрела на меня… — Он снова вздохнул. — Керен, в твоих глазах не было ничего. Совсем ничего. И… господи, ты была такой хрупкой! Как будто фарфоровой, и достаточно было одного легкого толчка, чтобы ты разбилась вдребезги. Мне страшно было даже дотрагиваться до тебя. Вот почему я не мог заниматься с тобой любовью даже после того, как ты вылечилась. Наверное, поэтому во мне что-то перемкнуло… Как можно заниматься любовью с фарфоровой женщиной, не разбив ее?

Когда она представила, как он страдал, у нее начались спазмы.

Яннис находился в настоящем аду, как и она.

Она осторожно убрала его руки, а потом тихо спросила:

— Ты поэтому в конце концов обратился к Марле?

Лицо у него снова исказилось.

— Я не обращался ни к Марле, ни к кому-то другому. Придется тебе поверить.

— Но ты проводил с ней все время!

Яннис запрокинул голову и глубоко вздохнул:

— После того как мы потеряли Софию, Андреас несколько месяцев вел дела в одиночку. Он страшно уставал. Я должен был подменить его и дать ему отдохнуть. К тому времени я понял, что наш брак в опасности. Я не смел оставить тебя ни на минуту. Дела компании начали страдать. Марла знает о компании практически все; она охотно взяла на себя ответственность, чтобы облегчить для меня нагрузку, пока не вернется Андреас и все не войдет в нормальное русло. Клянусь, дело было только в работе.

— Но ты взял ее с собой на тот прием во дворце. Почему ты решил, что моя ревность способна что-то наладить между нами?

— Да в том-то и дело… тогда я не способен был рассуждать здраво. В то время я дошел до отчаяния и… господи прости, я начал тебя ненавидеть. Ты вытянула себя из раковины, и все согласились, что тебе лучше, но тебе не стало лучше. — Он поморщился. — Во всяком случае, со мной. Мне всегда нравилось твое имя. Красивее я ни у кого не встречал. Очень благодарен твоему отцу за то, что он допустил тогда ошибку… Ты стала для меня лучом света, ты освещала мою жизнь, с самой первой встречи я стал счастливее благодаря тебе. Ты вытянула себя из мрака, но свет, который всегда горел в тебе, погас, и я больше не знал, что творится в твоей душе. Вот что пугало меня больше всего… Вот почему я так разозлился, когда ты объявила, что уезжаешь в Марокко… Я злился не от гнева, а от страха.

— Чего же ты боялся?

Его лицо так исказилось после ее вопроса, что она испугалась.

— Разве ты не понимаешь? — выдохнул он. — Ты едва не умерла. Я думал, что мне придется хоронить тебя рядом с нашей дочерью. Никогда я не был в таком ужасе… — Он схватился за голову. — У меня развился страх, что, если я выпущу тебя из поля зрения, с тобой случится что-то плохое. Для меня невыносимо было расстаться с тобой; мне не хотелось даже думать о том, что ты будешь работать и куда-то ездить без меня, что я не смогу тебя защитить. Но я не знал, как достучаться до тебя или поговорить с тобой, поэтому становился все более властным и пытался тебя контролировать. Всякий раз покидая виллу, я боялся, что вернусь и не застану тебя… ты уйдешь. Я даже предложил завести еще одного ребенка — ничего глупее я не мог тогда придумать. Боже, мы не занимались любовью много месяцев! Я мог бы заняться с тобой любовью, мое желание вернулось, но я не знал, как заговорить с тобой об этом. Просто попробовать заняться любовью… — Он снова покачал головой. — Между нами выросла стена, и я не знал, как ее сломать. Мы даже не говорили по-настоящему — помнишь? Во всяком случае, если не считать разговором крики и взаимные оскорбления. Но я внушил себе, что ребенок все исправит, а ты посмотрела на меня, как будто я — куча грязи, в которую ты случайно наступила, и тогда я понял…

— Что ты понял? — прошептала она, увидев, что он замолчал.

У него перехватило горло. Он схватился за голову:

— Что ты меня бросишь. Вот почему я стал просматривать сайты, посвященные разводам. Я не про себя думал. Я думал, как помешать тебе развестись со мной.

Руки и ноги у нее онемели, сердце бешено билось. Керен взяла его стакан и выпила бурбон одним глотком. Закрыв глаза, она радовалась тому, как жидкость обжигает гортань. Боль слегка притупилась.

— Прости и меня за то, как я себя тогда вела.

— Тебе не за что просить прощения.

— Есть за что. Я… — Она вздохнула. — Я…

— Что? — мягко спросил Яннис.

Не в силах выговорить эти слова, она смахнула слезу и тяжело вздохнула:

— Мы ведь потеряли не только ребенка. Мы потеряли друг друга.

— Но ты снова обрела себя, и теперь мы можем начать все сначала. Вспомни, как хорошо все было последние несколько дней. Почти все получилось. Мы сможем все исправить. Я знаю, что можем.

Ах, как больно ей стало от его слов!

— Уже поздно.

— Нет.

— Да! Все зашло слишком далеко. Если бы ты хотел вернуть меня, потому что твои чувства не остыли, я еще могла бы простить твое ужасное отношение ко мне после того, как я ушла, и дала бы нам еще одну попытку, но не сейчас. Ты все время лгал мне…

— Я не лгал.

— Ты использовал меня, и никакие воспоминания этого не изменят, потому что, хотя ты уверяешь, будто просматривал сайты о разводах, чтобы не дать мне уйти, в тот день, когда я уехала, ты меня ненавидел. — Керен снова повышала голос. Она никак не могла справиться с собой. — Ты швырнул мои чемоданы в багажник такси, обозвал меня несчастной эгоисткой, а потом полтора года менял условия договора, пытаясь лишить меня средств к существованию. Я всегда понимала, в чем дело. Ты хотел, чтобы я обнищала и приползла назад, как ты и предсказывал. Тогда ты бы с радостью вышвырнул меня вон, разорвал наш брак, и твоя жалкая гордыня…

— Да! Я тебя ненавидел!

Ярость в голосе Янниса заставила ее замолчать.

— Я ненавидел тебя за то, что ты махнула на нас рукой без борьбы, как сейчас, и я ненавидел себя за то, что ничего не мог сделать или сказать, чтобы помешать тебе. И при этом я не переставал тебя любить. А ты… ты, Бог свидетель, дала мне достаточно поводов для того, чтобы убить мою любовь.

— Почему? Потому что я снова начала вести блог?

— Да забудь ты этот проклятый блог! Я говорю о том, как ты бросила меня, а потом вычеркнула из своей жизни, как будто я никогда ничего для тебя не значил!

— Я тебя не бросала! — воскликнула Керен. — Я просто ушла.

— Это одно и то же! — заревел он. — Ты хоть понимаешь, что я пережил, зная, что моя любимая женщина где-то далеко? Я понятия не имел, где ты! Я с ума сходил! Сначала я понял, что ты жива, когда получил документы на развод! Я тянул время с договором не потому, что хотел довести тебя до нищеты, не потому, что хотел лишить тебя средств к существованию, а потому, что мне ужасно хотелось тебя увидеть. Я хотел настолько разозлить тебя, чтобы ты вернулась домой и накричала на меня, потому что я надеялся: если удастся увидеться с тобой наедине, мы все уладим. А ты продолжала и продолжала меня игнорировать.

— Договор меня не интересовал, — прошептала она. — Мне просто хотелось поскорее со всем покончить.

— Думаешь, я не понимал? Ты хотела забыть о самом моем существовании, и это меня убивало, но я не мог сдаться. А потом я получил извещение, что твой блог снова активен.

Она замигала от удивления.

— Для тебя что-то значит ник «Скиталец-фанат»?

Из нее как будто выкачали воздух.

«Скиталец-фанат» был одним из ее преданных подписчиков; он комментировал каждый ее пост и задавал кучу интересных вопросов о жизни на море.

— Значит, это ты?!

— Да. Сначала я ненавидел твой блог, но со временем он стал для меня спасательным кругом. Я читал твои посты и знал, что ты жива и здорова. Я мог задавать тебе вопросы, а ты на них отвечала; я как будто слышал твой голос. Я рассматривал размещенные тобой фото и видео, словно смотрел на мир твоими глазами. Я видел тебя настоящую — ту Керен, которую я полюбил. Но ты слишком зациклилась на безопасности и никогда не передавала свои точные координаты. Я никак не мог тебя найти.

— Ты искал меня?!

— Весь последний год я больше времени проводил на «Амфитрите», чем где бы то ни было. Но тебя так и не нашел. — Яннис с мрачным видом покачал головой. — А я ведь все спланировал. Как я поведу себя, когда найду тебя. Притворюсь, что встреча — чистая случайность. Не стану тебя похищать и запирать в каюте, пока ты не согласишься вернуться домой.

Неожиданно для себя она хихикнула.

Их взгляды встретились.

Керен вздохнула. И Яннис тоже вздохнул.

Когда он открыл рот, в его голосе уже не слышалось гнева. Только грусть.

— Не думаю, что я нормально спал хоть одну ночь, пока тебя не было. Мне снились страшные сны. Ты попадала в опасность в открытом море, и никого не было рядом, чтобы спасти тебя. Я бросался к тебе на помощь, но мои сны напоминали мою жизнь — я никак не мог до тебя добраться…

Я забросил дела. Я забросил родных. Я забросил свои обязанности. Я ненавидел весь мир. Искал во всем и во всех виноватых. Почти все слуги уволились — вот почему здесь сейчас столько незнакомых лиц. Если бы не Андреас, мы бы потеряли половину сотрудников фирмы. А контракт с Легар… не единственное дело, которое я завалил. Все гораздо хуже. Я не просто забросил дела. Я утратил интерес к компании. Именно поэтому отец и Андреас решили поговорить со мной. У них на самом деле не осталось другого выхода. Я слишком много напортил. Их ультиматум заключался в том, что я должен взять себя в руки, иначе они выкинут меня из совета директоров. Они упомянули о тебе только потому, что знали: первопричиной всему стал именно твой уход. Они были со мной откровенны, сказали, в кого я превращаюсь, и попросили подумать, почему ты не хочешь возвращаться к такому человеку. Они помогли мне понять, что я сам во всем виноват. Они оказались правы. Я смотрел на человека, в которого превратился, и мне стало стыдно.

— Пенелопа сказала, что они давили на тебя, чтобы ты произвел на свет наследника.

Яннис цинично рассмеялся:

— На Андреаса и Пен они тоже давили. Без конца намекали, и не слишком тонко. Единственный раз они заговорили о наследниках со мной, когда много выпили. Тогда они предложили попробовать снова, когда я тебя верну. Наверное, думали, что так меня утешают. Поддерживают. Ты ведь знаешь, какие они.

Керен закрыла глаза.

Да. Она знала. Старшие Филипидисы вовсе не были жестокими людьми. Вручая ей визитку своей помощницы по закупкам, Нина считала, что оказывает услугу будущей невестке. Для Филипидисов важен имидж. Важнее имиджа фамильная компания, а важнее компании — семья.

— Я знал, что эти дни станут днями истины.

Она открыла глаза.

— Я знал, что ты приедешь на день рождения Софии. — На его губах появилась грустная улыбка. — Все время, что я тебя искал… я держал слово, что позволю тебе беспрепятственно навещать ее. И мне очень трудно было сдержать слово. Слуги всегда извещали меня, что ты здесь, но я всякий раз ждал, пока ты уплывешь, и только потом шел за тобой. — Улыбка стала шире. — Ты всегда исчезала бесследно. Я уже начал думать, что ты покрасила яхту специальной краской.

Она улыбнулась в ответ:

— Я же тебе говорила. Маленькие яхты могут заходить в крошечные бухты и прятаться так, как не могут более крупные суда.

— И все же я не променяю «Амфитрит» на яхту, которая меньше моей гардеробной. — Краткий миг веселья прошел. Его горло снова перехватило, и он склонил голову перед тем, как посмотреть ей в глаза. — Я знал, что сейчас мне придется нарушить слово. Это единственное слово в жизни, которое я нарушил. Я понимал, что у меня будет последняя попытка вернуть тебя, и, если она не удастся, мне придется тебя отпустить. И вот попытка не удалась, и я сдержу слово.

Сама не зная, что Яннис имеет в виду, она смотрела, как он включает телефон.

Лицо у него ненадолго застыло, потом он ссутулился.

— Как я и думал. Твою яхту вернули. — Он налил себе двойную порцию бурбона, выпил одним глотком, вытер губы тыльной стороной ладони и тяжело вздохнул. — Значит, тебе пора уходить.

Керен молча смотрела на него, не в силах даже дышать.

Он снова посмотрел в экран телефона:

— Дай мне одну минуту.

— Яннис!

Он не поднял головы.

— Прошу тебя, glyko mou. Одну минуту…

Она смотрела на него, не дыша. Наконец он поднял голову и сказал:

— Готово…

Раньше она не видела такого выражения в его глазах. Оно ее напугало.

— Я деактивировал замки, — ровным тоном объяснил он. — Теперь ты можешь выйти. Даю тебе слово, что не пойду за тобой и не попытаюсь тебя искать. Кроме того, я перевел десять миллионов евро на твой счет. Часть первоначального соглашения. Остальное переведу в понедельник…

— Мне не нужны твои деньги! — От страха у нее перехватило дыхание.

Он пожал плечами:

— Знаю, что не нужны, но они твои. Купи себе другую яхту. Отдай деньги на благотворительность. Делай с ними, что хочешь. В понедельник передай бумаги своему адвокату. Судья поставит свою печать через десять дней. И мы оба будем свободны.

— Свободны? — машинально повторила она. — Значит, все серьезно? Ты меня отпускаешь?

Его губы изогнулись в такой печальной улыбке, что у нее сжалось сердце.

— Что еще я могу поделать? Ты моя, а я твой, и я бы никогда не перестал бороться за тебя и за нас по собственной воле. Но сейчас я понял: дело не в том, кто уступит первым. Дело в том, что лучше для тебя и для меня. Иными словами, я должен тебя отпустить. После того как ты вернулась, мне иногда казалось, будто я одерживаю верх — будто мы одерживаем верх. Но сейчас я вынужден признать свое поражение. Ты сразу поверила Пенелопе, потому что хотела уйти…

— Все не так!

— Так, — решительно возразил он. — Ты никогда не хотела вернуться ко мне. Сейчас я тебя заставил. С того дня, как тебя увидел, я понимал, что удерживать тебя насильно невозможно. К сожалению, мне ты больше не веришь; придется мне научиться жить без тебя.

Несправедливо по отношению к нам обоим, если я буду пытаться чинить то, что не подлежит починке. Я буду всегда любить тебя, glуко mou, но нам обоим пора жить дальше и оставить прошлое в прошлом.

По-прежнему пораженная тем, как все обернулось, Керен смотрела, как Яннис нажимает кнопки кодового замка. Крепко прижимая к себе сумку, она следом за ним вышла к бассейну.

На горизонте темноту прорезал первый солнечный луч.

Вдали включились наружные огни. К ним шла какая-то фигура.

— Это, наверное, Ники с ключами от твоей яхты, — тихо сказал Яннис.

Ключи передали ей молча. Она сунула их в карман. Они оказались неожиданно тяжелыми. Потом Ники исчез.

— Здесь я с тобой распрощаюсь, — более беззаботно проговорил Яннис. — Оставлю тебя, чтобы ты попрощалась с Софией. Желаю тебе безопасного плавания.

— Спасибо, — хрипло ответила она. Все так стремительно перевернулось, что ей с трудом удалось найти голос. Она пыталась включить и мозги. — Ты тоже береги себя.

— Конечно.

Они долго смотрели друг на друга. Наконец Яннис легко погладил ее пальцем по щеке:

— Прощай, glyko mou.

— До свидания, Яннис.

Он в последний раз склонил голову и, развернувшись, быстро зашагал к вилле.

Он не обернулся.

Двигатель завелся с первого раза.

Керен крепко держала румпель. Ей необходимо было за что-то крепко держаться! У нее дрожали руки.

Утром звонко пели птицы; они летали над ней, щебетали и чирикали, заглушая биение ее сердца, напоминавшее барабанный бой. Сердце билось особенно гулко после того, как ушел Яннис.

Она поставила парус. Море было спокойным, прозрачным.

Куда отправиться? На Крит? На Сицилию? Она выйдет из вод Агона, а потом решит. Перед ней весь мир.

Легкий ветерок трепал ей волосы. Она отбросила пряди от лица, скрутила в привычный узел.

Вполне естественно, что она чувствует себя разбитой и помятой, внушала себе Керен. Ночь была нелегкой. И она совсем не спала. Наверное, поэтому ее так тошнит. Ей нехорошо.

Она решила, что пойдет на Крит. Добираться туда недолго. Когда она встанет на якорь или найдет марину, она высадится на берег и где-нибудь позавтракает. Еда уймет растущую тошноту.

Она тут же представила, как Яннис в одиночестве ест омлет на террасе у бассейна и литрами пьет кофе из джезвы. Она прогнала этот образ.

Яннис остался в прошлом. Она свободна от него.

Он наконец отпустил ее.

Она заметила паром и догадалась, что паром тоже направляется на Крит. Несомненно, на нем много отпускников. Семейных пар. Семей с детьми.

Вот что она сделает. Поплывет в Англию, как собиралась раньше, и навестит родных. Скажет, что она их любит. Ей очень хотелось извиниться перед родителями за то, что физически не была рядом, но они не поймут, за что она извиняется. Они всегда принимали своего кукушонка. Если бы не их любовь и поддержка, Керен не сумела бы пуститься в путешествия всего в восемнадцать лет. Они знали: с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, что она покинет их гнездо как только сможет, и, соответственно, готовились. На прощание они подарили ей ноутбук и пятьсот фунтов. Им хватало писем по электронной почте раз в неделю да редких ее визитов. Они хотели одного: чтобы она была счастлива, хотя сами были в замешательстве оттого, как она понимала свое счастье.

У них она проведет несколько дней, а потом…

Филипидисы тоже принимали ее такой, какая она есть. Они, конечно, вели себя более сдержанно, поскольку она не принадлежала к их кругу, и все же приняли ее в семью. Несмотря на различия, они научились любить ее, а она научилась любить их. Они приняли кукушонка в свое гнездо, как в свое время ее родители.

А Яннис…

Яннису никогда не нужно было принимать ее, потому что он всегда ее понимал. Всегда! Даже в самые мрачные дни, когда их жизнь рушилась, он ее понимал.

Сердце у нее разрывалось, и она невольно согнулась от боли.

Что она делает?!

Она уходит, уплывает от единственного на свете человека, с которым обрела свой дом? От человека, который ее любил, по-настоящему любил, несмотря на его склонность к собственничеству? От единственного мужчины, с которым обрела истинное счастье?

Яннис всегда был с ней рядом… и что же она дала ему взамен? Она швырнула его любовь ему в лицо. Причиной стал страх. Она боялась полюбить его снова и наблюдать за тем, как его любовь к ней снова умирает. Потеря его любви после потери дочери стала для нее непомерной нагрузкой. Она замкнулась в себе и спрятала свою любовь, а вместе с ней и другие чувства.

А его любовь никогда не умирала. Никогда! Хотя она, сломленная горем, ничего не понимала. Собственная боль настолько ослепила ее, что она не видела, что ему тоже страшно и что он тоже страдает.

Ее любовь тоже никогда не умирала. Яннис снова пробудил ее, и теперь она пылала в ее сердце так же ярко, как сияющее над головой солнце. Они оба совершили много ошибок… но во многом Яннис оказался прав. Он всегда знал: если ему удастся вернуть ее домой и продержать там достаточно долго, ее любовь к нему снова расцветет, потому что их любовь всегда была самым главным.

И она тоже это понимала.

Она свободна. Может уйти от него в любое время. Яннис подписал бумаги на развод. Он вручил их ей. Если бы она в самом деле, по-настоящему решила уйти, она бы пошла с ними к своему адвокату, а потом в посольство Великобритании. Он бы ее не остановил.

Но она так не поступила. Не поступила, потому что в глубине души ей хотелось остаться. Она просто была слишком напугана, чтобы это признать. Слишком напугана, чтобы рисковать новой болью.

Господи, что она наделала?

Крепко ухватившись за штурвал и попытавшись взять себя в руки, Керен развернула яхту.

Керен заметила, что улыбка фотографа стала немного вымученной. Его просьбы принять ту или иную позу и улыбаться начали звучать суховато, и она постаралась не рассмеяться, когда встретилась взглядом с Яннисом и поняла, что он тоже все заметил.

— Фиби, вернись! — крикнула она, когда их младшая дочь снова вырвалась из объятий дедушки и погналась за бабочкой.

Керен выпустила руку Янниса, смеясь, с развевающимися волосами, побежала за их своенравной трехлетней дочерью и подхватила ее на руки.

Когда она несла извивающуюся Фиби назад к Аристидису, заметила, что шестилетняя Иоанна, которая держала за руку Андреаса, качает головой, осуждая выходки младшей сестры. Как Керен всегда ставила в тупик своих родных, так Фиби ставила в тупик Иоанну. Характеры у ее дочерей были разными. Иоанна с младенчества была аккуратной и уже сейчас испытывала интерес к искусству и истории. Фиби обожала волшебные сказки. Керен любила их обеих так, что болело сердце.

Поняв, что Фиби вот-вот закатит истерику, которая, несомненно, вызовет истерику у затравленного фотографа, Керен прошептала:

— Хочешь завтра пойти со мной на рыбную ловлю?

То, что она называла «рыбной ловлей», на самом деле означало, что они поставят маленькие сети в каменные пруды в бухте на противоположной стороне от пристани. В сети попадались крабы и мальки. Они сажали их в ведерки с морской водой, а затем осторожно выпускали в море. Фиби обожала морскую жизнь и, после того, как недавно посмотрела мультик про русалку, объявила себя тоже русалкой.

Фиби перестала вырываться и задумалась. Потом приложила пухлую ручку к уху Керен и прошептала в ответ:

— Бабушка Нина тоже пойдет?

Керен хихикнула. Нина недавно сопровождала их в одной из экспедиций. Фиби взяла в руку краба и с гордостью поднесла к самому лицу Нины. Та пришла в ужас.

— Мы ее попросим, — сказала дочери Керен, — но только если ты будешь хорошо себя вести.

Наградой ей послужил озорной смех.

Вернув присмиревшую Фиби Аристидису, Керен поспешила к мужу. Улыбаясь друг другу, они взялись за руки, сплетя пальцы.

Поскольку смутьянка теперь вела себя превосходно, фотограф быстро выкрикнул новые приказы, и весь клан Филипидисов занял первоначальные позы под персиковым деревом. Все заулыбались.

Щелк-щелк-щелк!

Десятая годовщина свадьбы Керен и Янниса была увековечена на снимках.

Через час, когда солнце начало клониться к закату, лучшие фото сегодняшнего праздничного дня очутились во входящей почте Янниса. Он подозвал всех и открыл ноутбук, стоящий на столе у бассейна, а затем подключил проектор.

Керен села на его левое колено, Иоанна на правое, прижавшись к Керен. Ее мягкие темные кудряшки щекотали Керен шею и подбородок. Яннис крепко прижимал к себе обеих.

Он всегда крепко обнимал их.

Фиби давно уснула под столом.

Перед ними один за другим мелькали снимки. Фотограф запечатлел все лучшие мгновения дня. Вот свекровь протягивает ей кусок праздничного торта, скорее всего, безглютенового… А вот Керен и Яннис в тысячный раз украдкой целуются. Но больше всего Керен и, как она подозревала, Яннису тоже хотелось посмотреть общее семейное фото под персиковым деревом. На этом фото присутствовала и София, их старшая дочь. Ее персиковое дерево выросло таким большим и раскидистым, что под ним умещалась вся семья.

София не присутствовала в их жизни, но осталась в их душах и воспоминаниях. Дерево объединяло ее с ними, что приносило им обоим огромное утешение.

Они посмотрели больше десяти снимков всей семьи под деревом Софии, и, когда снимки менялись, Керен думала о том, как же ей повезло. У нее, которая всегда считала себя чужеродным элементом, кукушонком в чужом гнезде, есть муж, который обожает и лелеет ее, который гордится всем, что она делает и в которого она по-прежнему безумно влюблена, как в день свадьбы. У нее две умные, любопытные, красивые дочери, любящие родственники на родине, в Англии, и любящая семья здесь, дома, на Агоне.

Сердце готово было выскочить из груди, настолько его переполняли радость и любовь. Она поднесла руку Янниса к губам и поцеловала. Он в ответ поцеловал ее в макушку.

Она снова подумала, как ей повезло. И вдруг все захихикали.

На самой последней фотографии в цифровом альбоме перед ними предстал весь клан Филипидисов: Керен и Яннис, их дети, брат Янниса и его жена, родители, дедушки, бабушки, тети, дяди, кузены и их дети. Все дружно улыбались. Все, кроме Фиби, которая высунула язык и делала рожки над головой ничего не подозревающего дедушки.

— С ней мы хлопот не оберемся, — негромко заметила стоящая сзади Нина.

Яннис встретился взглядом с Керен, широко улыбнулся и подмигнул.

— Знаю, — сказал он. — Она совсем как ее мама.