Сразу после окончания Второй мировой войны поползли слухи о том, что Гитлеру и ряду его приспешников удалось скрыться, инсценировав собственную смерть. Разведслужбы стран антигитлеровской коалиции потратили немало сил и средств на изучение этих легенд. Одними из первых этой проблемой занялись сотрудники советской военной разведки. Именно им удалось собрать важнейшие факты по поводу самоубийства вождя Третьего рейха. Особо ценные сведения оперативники почерпнули из допросов личного пилота Гитлера группенфюрера СС Ганса Баура, по прозвищу Пустельга, оказавшегося в советском плену по ранению…
1.0 — создание
«Нам недостаточно услышать только то,
что истинно, — нам надо услышать и то,
что мы стремимся узнать».
— Господи! Красота-то, какая! Все белым-бело. Cады цветут. А запах, запах! Мария! Ты только вдохни. Закрой глаза и вдохни. Голова кружится. Нет, это весь мир кружится. Это май так пахнет. Нет, не май? Ах, да, конечно, это запах твоих волос. Май — это ты, моя любовь.
Мариенплац. 13 мая. Мы выходим из величественного здания Ратуши, на башне которой под часовой перезвон нас приветствуют движущиеся фигурки. Только что обер-бургомистр Мюнхена объявил нас мужем и женой. Мария восхитительна. Высокая, стройная, с тщательно уложенными золотыми волосами, огромными голубыми глазами и чувственными губами. На ней шикарное белое платье с глубоким вырезом, обрамленным мехом белого колонка. С огромным букетом из тридцати трех роз она, безусловно, магнит внимания всех участников брачной церемонии. Ее лицо одновременно выражает и смятение, и радость. Она счастлива. Безмерно счастлив и я.
Больше сотни приглашенных гостей, родственники и просто зеваки столпились на ступенях ратуши. Шаферы не успевают относить в автомобили брачного кортежа букеты цветов. Мария пугается частых вспышек фотокамер и хлопков открываемых бутылок шампанского, и всякий раз пытается закрыть лицо цветами. Все это весело и забавно.
Жаль, что не приехал отец Марии. Это вызвало пересуды. Моя мама бросает укоризненные взгляды на сватью и сердито делает губы трубочкой. Думаю, что она больше озабочена не отсутствием свата, а сохранившейся красотой сватьи, которая в свои пятьдесят выглядит чертовски привлекательно. В Марии отражаются природные достоинства матери. Мне лестно, что мои друзья, пусть даже в шутку, намекают о готовности приударить за моей очаровательной тещей.
Между тем теща выглядит не просто смущенной. Ее лицо выражает грусть. Глубокую, по-женски затаенную грусть и еле уловимый страх. Ее движения скованы. Однако я воспринимаю это как материнские переживания за судьбу единственной дочери. Ведь она выходит замуж за известного в Германии человека, уже бывшего женатым и потерявшего любимую супругу. От первого брака осталась дочь. Как все сложится?
Праздничный обед был недолгим, но по старой баварской традиции с обильным столом. К ледяному «Корну» подавали холодные закуски: перепела и бекасы с зеленым орехово-чесночным соусом, норвежские семгу и палтус, гамбургский копченый угорь и кёнигсбергские маринованные миноги с зеленью. Баварские окорока и ветчина заранее не резались. Каждый отрезал себе такие ломти, какие были по вкусу. Украшением стола были хрустальные салатницы, доверху наполненные черной осетровой икрой и красной лососевой из Ирана и России.
Горячее было на выбор: жареный карп с овощами, тушеная оленина с шампиньонами, рагу из мяса дикой козы. Мама, сидевшая за столом по левую руку от меня, ворчала, при этом мило улыбаясь гостям:
— Ты расточителен не по-немецки. Прямо какой-то индийский раджа. Ты что, и дальше собираешься так проматывать свои деньги?
— Мама! Моя любимая мама! — Я обнял ее за плечи и поцеловал в напудренную щеку. — Обещаю, это будет последний роскошный обед в моей жизни. Мы с Марией станем самыми скромными и экономными немцами. Нашей повседневной пищей будут картофель, сосиски и дешевое пиво.
Мама рассмеялась и весело хлопнула меня по носу льняной салфеткой. Всем это очень понравилось. Гости зааплодировали и немедленно предложили тост за маму.
Затем все внимание мамы переключилось на зятя Макса, который, как всегда, сумел за несколько минут, не закусывая, опустошить целый графин шнапса и громко требовал установить порядок произнесения тостов. Сестра Мария, грациозная блондинка, словно ангел с рождественской открытки, смущаясь гостей, безрезультатно пыталась угомонить мужа. Тогда в дело вступила мама. Ей было достаточно строго произнести: «Макс! Пора бы и закусить. Спиртного тебе достаточно». Бедный Макс весь обмяк. Уставился в тарелку и стал без разбору поглощать закуски, предусмотрительно подкладываемые супругой.
Через полтора часа мы с Марией распрощались с гостями и уехали в отель «Сплендид-Дольман», где мною были заранее заказаны апартаменты. Я специально выбрал этот один из самых замечательных и уютных отелей Мюнхена, который стоит между Максимиллианштрассе, с ее нескончаемой вереницей магазинов, магазинчиков и лавочек, и Английским садом. Я полагал, что наши с Марией послесвадебные похождения по магазинам обязательно должны заканчиваться отдыхом в тенистых аллеях Английского сада, где нам никто не будет мешать говорить и говорить о нашем счастливом будущем.
Так прошло 13 мая тридцать шестого года. Мы уснули под утро, когда дворники стали наводить лоск на древние улицы города.
Ближе к полудню мы сидели в открытом кафе под зеленым бархатным навесом на Кауфингерштрассе. Ели знаменитые белые баварские сосиски с жареным горохом, пили озорное пиво «Хофброй» и глазели на непрерывный поток прогуливавшихся. Молодое пиво пьянило. Пьянил теплый ароматный майский день и уют летнего кафе. Пьянила своей молодостью, красотой и близостью Мария. Это и было счастье…
От грохота залпов 203-миллиметровых гаубиц артиллерийского полка Резерва Главного командования в классной комнате двухэтажного школьного здания, чудом уцелевшего на северной окраине Берлина, ничего не было слышно. Человек двадцать офицеров сидели на чем попало. Полковник Мироненко, начальник отдела военной контрразведки Смерш 3-й ударной армии, охрипнув от ора и потеряв всякую надежду быть услышанным, написал мелом на классной доске: «Всем спуститься в подвал».
По битому стеклу, хрустевшему под ногами, обломкам школьной мебели и осыпавшейся штукатурке офицеры добрались до ступенек, ведущих в подвал, спустились вниз. Из полумрака на них с ужасом смотрели десятки глаз. У дальней стены подвала сгрудились женщины, дети, старики, раненые немецкие солдаты.
— Убрать всех! — скомандовал полковник Мироненко. — Объяснить, что мы ненадолго.
Автоматчики взвода охраны быстро, не обращая внимания на крики женщин и детей, стоны раненых, очистили подвал.
— Слушать внимательно, — успокоившись и отдышавшись, заговорил Мироненко. — Приказом начальника Управления военной контрразведки 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Вадиса созданы армейские оперативно-розыскные группы для поиска Гитлера и высших чинов Рейха. Командиром группы нашей 3-й ударной армии назначен мой заместитель полковник Грабин Александр Васильевич. В состав группы входят офицеры отдела контрразведки армии и военные переводчики. Численность группы 28 человек. Подчеркиваю: группа головная, если хотите, — штаб. В отделах контрразведки корпусов сегодня же должны быть созданы свои оперативные группы. В оперативном отношении они будут подчиняться полковнику Грабину. Головной группе придается рота автоматчиков отдела Смерш армии, саперный взвод, взвод связи, санитарная группа, восемь легковых и тридцать две грузовых автомашины. Все остальные указания получите у полковника Грабина. Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны. Александр Васильевич, задержись.
Полковник Грабин, высокий, статный, в выглаженной полушерстяной гимнастерке с двумя рядами орденских планок и тремя нашивками за ранения, открыл блокнот.
— Александр Васильевич, — Мироненко закурил папиросу и протянул коробку «Казбека» Грабину, — связь каждые три часа. Подбирай всех и все, что найдете. Свозите в штаб армии под усиленной охраной. Вперед, к центру, выдвини опергруппы с лучшими чистильщиками[1]. Времени у нас с тобой в обрез. С часу на час наши возьмут центр города. Когда бои прекратятся, здесь тут же появятся высшие чины НКВД, скорее всего, и сам Серов, оперативники из ГУПВИ[2]. Перешерстят весь Берлин. Абакумов и Вадис нам с тобой не простят, если те найдут кого-либо или что-либо раньше нас. Запомни это. Действуй по обстановке. Не горячись. Приказ командарма о поддержке твоей группы уже в войсках. Полковой, дивизионной и корпусной разведке поручено обо всем интересном или подозрительном докладывать только тебе. Ну, с богом. — Мироненко докурил, растоптал сапогом окурок и уехал.
Грабин вновь собрал офицеров. Разделил головную оперативно-розыскную группу на четыре группы, назначил командиров. Распределил автотранспорт. Установил график выхода на связь. Обозначил на карте Берлина зоны ответственности каждой группы.
— Прошу вас не метаться, не паниковать, не впадать в уныние от возможных отрицательных результатов поиска. Работа новая, незнакомая, но вы — народ тертый, ловкий и сообразительный. На ходу подметки срежете.
Офицеры, довольные такой характеристикой, не часто даваемой начальством в их адрес, одобряюще загудели.
— Кроме туристических карт города и понимания того, что верхушка Рейха может находиться в имперской канцелярии, а может быть, и нет, — продолжал Грабин, — мы больше ничем не располагаем. Любой отрицательный результат рассматривать как результат продуктивный. Будьте крайне собранными, обращайте внимание на мелочи, умейте в показаниях пленных читать между строк. Старайтесь при задержании и допросах военных и гражданских лиц в канцелярии и вокруг нее, а также в центральных районах Берлина выстраивать цепочку связей, ведущих к Гитлеру пусть даже косвенными путями. Все документы, которые удастся найти, немедленно переправлять мне. Все за работу. Удачи.
Группа майора Савельева, заместителя начальника розыскного отделения отдела контрразведки армии, оказалась одной из передовых. Она действовала в полосе наступления 207-й стрелковой дивизии 79-го стрелкового корпуса, в которой еще три месяца назад Савельев занимал должность начальника отдела военной контрразведки. К полудню группа просочилась в довольно вместительный подвал здания, разрушенного союзнической авиацией и советской артиллерией. Это был один из павильонов парка Тиргартен, в районе которого шли ожесточенные бои за каждый квадратный метр. Контрразведчики продвигались к месту своей временной дислокации более пяти часов. Следовали за штурмовыми группами пехоты и саперов, форсировавшими Шпрее на подручных средствах чуть западнее моста Мольтке, бой за овладение которым вели части 150-й стрелковой дивизии. Перебравшись на южный берег, Савельев увидел слева, метрах в шестистах, здание Рейхстага, тонувшего в дыму от разрывов снарядов.
Стоял страшный грохот, все горело, рушились вековые деревья парка, загромождая собой и до того уже непроходимые аллеи. Дышать было трудно из-за гари и цементно-кирпичной пыли.
В подвале перевели дух. Связисты немедленно стали налаживать телефонную связь. Осматривая подвал, саперы наткнулись на мирных жителей. У них не было ни воды, ни пищи, но напуганные и голодные дети не плакали.
Лейтенант Сизова, военный переводчик группы, стала успокаивать немцев:
— Потерпите немного. Скоро все закончится. Осталось недолго.
К ней с опаской придвинулась пожилая дама, укутанная в порванный, обгоревший по краям плед, и тихо сказала:
— Фрёйлейн, здесь много раненых, в том числе детей. Что с нами будет?
Она протянула девушке геббельсовский «Фронтовой листок» за 27 апреля: «Браво вам, берлинцы! Вы выстоите. Подмога уже движется к вам».
Сизова доложила командиру о немцах. Савельев велел старшине Кухаренко выдать немцам хлеб и консервы, бочку с водой, мыло. Санитары стали осматривать и перевязывать раненых.
До наступления темноты майор с бойцами группы несколько раз выбирался из подвала и пытался определить по карте направление, в котором нужно было двигаться к Вильгельмштрассе, где располагалась имперская канцелярия. Он понимал, она где-то рядом, за Рейхстагом, чуть правее их местоположения. Однако все попытки оказались безрезультатными. Разрушения и пожарища были такими, что карта помочь не могла. Тогда майор обратился к немцам:
— Нам необходимо пробраться на Вильгельмштрассе, 77–78, к имперской канцелярии. Кто может указать направление движения?
Немцы молчали, но когда Савельев отошел, в душе сожалея о своем обращении, к нему приблизился сухощавый, бодрого вида старичок и так, чтобы никто не слышал, предложил свои услуги:
— Господин офицер. Я местный житель и, ко всему прочему, мастер районной телефонной станции. Правда, уже давно на пенсии. Я могу помочь вам пройти по кабельным каналам, если они не заминированы эсесовцами. Здесь недалеко. Вы только моей жене ничего не говорите. Очень будет переживать. Мы тут с невесткой и внуками. Сын погиб еще в феврале в Восточной Пруссии. Я ей скажу, что за водой пошел.
— Спасибо. Мы отблагодарим вас, — Савельев велел старшине Кухаренко авансом выдать старику и его семье продуктов по офицерской фронтовой норме на трое суток.
— Да вы что, товарищ майор?! У нас, что, лишнее? Чего мы их кормить подрядились? — Старшина сделал большие глаза и возмущенное лицо. — Ну, ладно еще завтра, когда путь покажет. А чего сегодня-то?
— Кухаренко, ведь ты вроде бы человек женатый?
— Ну да. Вы же знаете.
— И дети у тебя есть?
— Вы же знаете. Трое у меня.
— Так зачем ты мне глупые вопросы задаешь? Завтра, а возможно, и сегодня ни нас, ни этого немца с его голодными внуками в живых не будет. Марш исполнять приказ!
Савельев от усталости валился с ног и ничего так не желал, как укутаться в шинель и лечь спать в углу этого подвала. Спать не пришлось. С полуночи разведчики стали доставлять в подвал пленных, и начались непрерывные допросы. Переводчицы работали поочередно: два часа лейтенант Сизова, два часа старшина Лейерт. В перерывах девушки мгновенно засыпали на раскладушке, заботливо приготовленной старшиной Кухаренко. Старшина — старый солдат, воевавший с Финской кампании, относился к переводчицам, как к родным дочерям. Подсовывал лучшие куски во время еды, кормил шоколадом, уверяя, что от него гуще растут девичьи брови.
Постепенно из отрывочных сведений пленных, из сообщений фронтовой разведки и показаний гражданского населения, вырвавшегося из района ожесточенного сражения в центре Берлина, картина прояснялась. Оборону имперской канцелярии держала сводная войсковая группа бригадефюрера СС Монке, усиленная артиллерией и танками. Ее основу составляли батальоны СС, подразделения морской пехоты и части берлинского гарнизона. Им помогала бригада гитлерюгенда под командованием рейхсфюрера молодежи Аксмана. Входы защищала особая рота СС, сформированная из гималайцев. Внешний периметр огромного здания рейхсканцелярии обороняли сводные роты остатков элитного караульного полка «Великая Германия Берлин», механизированной дивизии СС «Нордланд», а также разрозненные подразделения пехотинцев, саперов, связистов, тыловых служб 56-го танкового корпуса генерала Вейдлинга, руководителя обороной Берлина. Их поддерживали десяток танков и штурмовых орудий.
Однако потери обороняющихся были колоссальными из-за огня советской артиллерии, танков, минометов. В ротах оставалось не более тридцати солдат. Подкреплений не было, так как русские плотным кольцом сжали центральный район города: Моабит, Тиргартен, Зоосад, Вильгельмштрассе, Кенигсплац с рейхстагом и комплекс правительственных зданий на Вильгельмштрассе. Продовольствие и боеприпасы, особенно снаряды, патроны и ручные гранаты, были на исходе. Но все дрались до последнего патрона, так как в равной степени боялись и русских, и эсесовцев.
Между тем никто из пленных не мог с точностью ответить на вопрос, где в данный момент был Гитлер, хотя все в один голос утверждали, что слышали 23 апреля по радио о том, что фюрер находился в Берлине. Об этом же писали последние геббельсовские фронтовые листки.
Так продолжалось до вечера 29 апреля.
Была Пасха 1907 года. Бауры, как все добропорядочные швабские бюргеры, гуляли по городу. Хозяин семейства, будучи человеком правильных, а именно — традиционных взглядов, опорожнил уже далеко не одну кружку старого доброго «Хофброя». Теперь он — вполне счастливый — вместе с супругой сидел за столиком летнего кафе, подремывал, периодически пытался читать утреннюю газету и рассеянно наблюдал за своими детьми.
Дочь Мария и младший сын, плескавшиеся у фонтанчика Фишбрунен, озорничая, с опаской поглядывали на все замечавшую матушку. Десятилетний Ганс сидел на корточках и внимательно всматривался в прозрачную голубизну весеннего мюнхенского неба. Он следил за черной точкой, которая, появившись над городом, стремительно росла, превращаясь в птицу. Но у этой странной птицы было не два, а четыре крыла и вместо клюва что-то быстро вращалось. «Птица» пролетела над мюнхенским собором Святого Петра, издавая легкий треск. На нее были обращены взоры публики, заполнившей площади и улицы города. Люди с восторгом махали ей руками, шляпами и платками, кто-то зазывал ее приземлиться. Фрау Баур, крестясь, удивленно глядела на летающую невидаль.
Пожилой, дородного вида, с пивным животом и густыми прокуренными усами полицейский вахмистр, придерживая левой рукой гремящую о брусчатку саблю, размахивал правой, объясняя любопытной толпе фигуры пилотажа этого летающего предмета, которого он называл аэропланом. Ганс протиснулся сквозь толпу к полицейскому, внимательно выслушал его пояснения и громко спросил:
— Простите, господин вахмистр! Если я вас правильно понял, этим аэропланом управляет человек? Значит и я смогу им управлять?
Полицейский выпучил на Ганса большие добрые глаза, приподнял двумя пальцами подбородок мальчика и сказал:
— Да, мой юный господин, и ты сможешь управлять такой механической птицей. Но для этого нужно долго и хорошо учиться, любить своих родителей, своего кайзера, свою замечательную родину. Сейчас этим аппаратом управляет именно такой господин.
— Спасибо, господин вахмистр. Я обязательно выучусь. А своих родителей, сестру, брата и кайзера я и так люблю.
В толпе раздались одобрительные и умиленные возгласы, а вахмистр, порывшись в кармане, извлек оттуда связку ключей, отсоединил от нее тяжелый медный брелок в виде распростершего крылья орла и вручил его Гансу.
— Это тебе на память, сынок. Ты обязательно будешь пилотом. Лучшим пилотом Германии.
Ганс сдержал свое обещание. Он учился упорно и с интересом. Математика, физика, химия и черчение стали его любимыми предметами. Он ежегодно приносил домой похвальные листы по окончании учебного года, был неоднократным победителем конкурсов учащихся Мюнхена и Баварии по физике и математике. Однако в выпускном классе он окончательно понял, что стать военным летчиком, а других тогда в Германии не готовили, ему не удастся. В летную школу принимали только по окончании военного училища. А шансы поступить туда у него были мизерные. По неизменной германской традиции военная профессия являлась делом семейным, наследственным. Кадровыми офицерами становились отпрыски дворянских офицерских семей. Даже на государственный кошт в военные училища попадали главным образом дети из бедных дворянских родов или офицеров недворянских кровей. Ганс люто возненавидел чванливых офицеров-дворян, а заодно и всю аристократию вместе взятую.
Учитель математики Петер Кнопски, искренне любивший Ганса, советовал ему вначале поступить добровольцем в армию и только затем пытаться пробиться в военное училище. Совет, конечно, был зыбкий, но мечту поддержать мог.
Семья Бауров жила весьма скромно. На оклад отца, почтового служащего, и периодические заработки матери, которая шила соседям, семья могла сносно питаться, скромно одеваться и снимать недорогую, но уютную квартиру в Мюнхене. На оплату учебы Ганса в университете средств не имелось. Поэтому на семейном совете решили: юноша после окончания школы пойдет помощником продавца в скобяную лавку, хозяином которой был Йоган Хольман, старый друг отца и его товарищ по военной службе в четвертом Баварском пехотном полку. А там — как бог даст.
Работа в лавке Гансу поначалу нравилась. Собственно, это была вовсе и не лавка, а небольшой магазин скобяных товаров, где также продавались велосипеды, пишущие и швейные машинки, кофемолки и другая бытовая техника. Первый месяц дядя Йоган дал мальчику оглядеться, познакомится с товаром, а затем уже приставил к продавцу и постепенно стал допускать к прилавку и кассе.
Ганс, работая в лавке, ежедневно познавал технические премудрости бытовых механизмов, их узлов, деталей, принципов работы. Он неплохо разбирался в металлах, много читал об их соединениях, прочности, вязкости, хрупкости, проблемах коррозии. Вообще чтение книг по сопротивлению материалов, теоретической механике, физике, химии, баллистике, аэродинамике, оптике стало его обычным занятием, которому он отдавал любую свободную минуту, чем вызывал раздражение продавцов лавки. Им было невдомек, как обеденный перерыв с неизменным большим бокалом холодного живительного пива и доброй порцией тающих во рту баварских сосисок, густо намазанных кисло-сладкой горчицей, можно променять на чашку кофе с булочкой и чтение каких-то заумных книг.
Первые заработанные тридцать марок Ганс отдал матери и попросил ее купить себе что-нибудь в подарок. Мать обняла сына, всплакнула, пообещала сделать, как он велел. Затем, отсчитав десять марок на обеды сыну, остальные спрятала до лучших времен. И так она поступала всегда.
Для Ганса Баура Первая мировая война началась неожиданно. Он не читал газет, не посещал встреч выпускников, не прислушивался к спорам посетителей лавки, не замечал в своей бюргерской среде роста милитаристских и националистических настроений. Он был занят гораздо более важными для него делами: готовился стать пилотом и был охвачен жарким дыханием первой любви.
Правда, это только ему так казалось, что он случайно встретил самую красивую и умную девушку на свете. У Бауров ничего случайного быть не могло. Родители по обоюдному уговору решили познакомить сына с единственной дочерью их старых приятелей из Ампфинга. Отец девочки держал в городке приличную пивную и владел небольшим, но уютным домом, увитым диким виноградом и утопавшим в старом ухоженном саду.
В одно жаркое августовское воскресенье вся семья отправилась утренним поездом в родной для Бауров Ампфинг якобы для посещения могил родичей. На перроне вокзала их встречали фрау Бюхнер с шестнадцатилетней дочерью Анхель.
Ганс был невысокого роста — всего-то метр семьдесят, и найти ему пару среди рослых крепких молодых баварок было делом не из легких. Анхель оказалась его самую малость ниже. Ее русые волосы были заплетены в короткую толстую косу. Открытый лоб, глаза, в которых искрились смех и лукавство, задорный чуть курносый носик, очаровательные ямочки на щеках мгновенно сделали свое дело — Ганс ощутил, как забилось его сердце. Когда после знакомства девушка сделала ему книксен, он что-то растерянно пробормотал в ответ.
Воскресенье явно удалось, довольными остались все. Дочь и младший сын Бауров носились за хозяйскими щенками в саду. Мужчины, начав с посещения пивной Бюхнеров и отведав там изрядные порции местного пива, продолжали дегустацию в тенистой прохладе сада. Дамы сразу после обеда куда-то исчезли и появились с заговорческим видом накануне отъезда гостей.
Анхель с Гансом гуляли по городу. Девушка болтала ни о чем, и Ганс впервые за долгое время забыл о премудростях нарождающейся авиации. Он слушал мелодичный голос своей новой подруги, любовался ее стройной фигурой и крепкими точеными ногами, вдыхал аромат девичьей свежести. Он не заметил, как они оказались в пригородном парке.
На длинной скамейке, выкрашенной в белый цвет, Анхель запросто села к нему на колени, обняла за шею и одарила его долгим поцелуем. Потом, прищурившись, спросила:
— У тебя ведь не было еще женщин?
— Нет, — в смущении признался Ганс.
— Отлично! Я буду твоей первой…
Берлин. Наравне с Лондоном и Парижем, крупнейший культурный центр Европы. Город театров, музеев, архивов и библиотек, лучших европейских клиник и научно-исследовательских институтов, знаменитого университета. Город художников и музыкантов, актеров и ученых, чиновников и дипломатов, банкиров и бизнесменов, военных и полицейских, рабочих и лавочников, инженеров, адвокатов, архитекторов. Город идеальной бытовой чистоты и сотен публичных домов. Как любой мегаполис, арена деятельности бесчисленных карьеристов, мошенников и авантюристов.
До 1933 года Берлин отличался высоким уровнем веротерпимости и политической толерантности. Этот четырехмиллионный город стал убежищем не только для десятков тысяч русских эмигрантов, но и для множества политических беженцев со всего света.
В Берлине уживались архитектурные стили всех времен, но застройка занимала только одну шестую часть его колоссальной площади в сто тысяч гектаров. Остальная территория принадлежала восхитительным паркам, скверам, садам, аллеям. Несмотря на то, что город был средоточием немецкой промышленности, дышалось в нем легко и свободно. Берлинцев надежно защищали мощные лесопарковые легкие города, равно как и водные артерии. Берлин был городом мостов. Шпрее, пересекающая Берлин с юго-востока на северо-запад, десятки искусственных каналов с берегами, обрамленными в гранит и бетон, множество живописных озер и прудов придавали городу особую привлекательность.
Столица Германии являлась транспортным узлом европейского масштаба. В городе и его пригородах располагалось 12 аэропортов, три из которых были международными. В Берлине сходились пятнадцать железнодорожных линий, круглосуточно работали тридцать вокзалов. Метро имело самую большую протяженность в Европе — более ста километров. Весь комплекс общественного транспорта, включавший помимо метро трамваи, автобусы, такси, действовал без перебоев, как единый отлаженный механизм.
Весной Берлин был окутан волшебными ароматами цветущих деревьев, бесчисленных цветов в клумбах и альпинариях, в городских парках, на улицах и площадях, в палисадниках под окнами домов, на балконах. Они смешивались с запахами парфюмерных магазинов и лавок, сотен пекарен, кондитерских, кофеен. Всегда деловые, подтянутые и вежливые берлинцы отличались отзывчивостью, оптимизмом и преданной любовью к своему городу.
И этот прекрасный город вместе со всей Германией был брошен нацистами в дьявольскую топку гитлеровского эксперимента. К 23 апреля 1945 года, когда первые подразделения 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов маршалов Жукова и Конева ворвались в Берлин с севера, востока и юга, он уже был основательно разрушен массированными бомбардировками союзной авиации.
С 1943 года союзники методично бомбили город два раза в сутки: утром — американцы, с наступлением темноты — англичане. Берлин почернел от сажи: столбы дыма высоко поднимались над разрушенными кварталами. Многие улицы превратились в непроезжие лабиринты, изрытые воронками, заваленные битым кирпичом, глыбами бетона, скрученными прутьями арматуры. Более половины из полутора миллионов зданий были разрушены. Почти двадцать квадратных километров густонаселенных кварталов покинуты людьми.
Больше всего пострадал центр. На Унтер-ден-Линден уцелело лишь несколько домов. Правительственные здания на Вильгельмштрассе представляли груды развалин. Практически не пострадал только трехэтажный кремового цвета корпус в форме буквы «Г», в котором размещалась имперская канцелярия.
Неподалеку, на Фоссштрассе, стоял огромный комплекс зданий новой рейхсканцелярии, занимавший территорию от Вильгельмсплац до Герингштрассе. Введенный в строй в марте 1939 года, он представлял яркий образец архитектуры нацистской Германии. Мания величия Гитлера реализовалась в архитектурные формы колоссальных размеров и невиданной роскоши. Так, кабинет фюрера имел в длину 27 метров, в ширину более 14, в высоту почти 10. Главные здания комплекса незначительно пострадали во время бомбардировок, но в обширном внутреннем дворе были полностью уничтожены сад, оранжерея и чайный павильон Гитлера.
На Курфюрстендам чернел остов некогда величественного собора, построенного в память кайзера Вильгельма. А невдалеке от него лежал в руинах всемирно известный Берлинский зоопарк. Окружавший зоопарк Тиргартен, красивейший парк города, уничтоженный бомбами союзников, представлял собой жалкое зрелище.
В городе погибло или обгорело большинство деревьев. Пыль, не оседавшая даже под дождем, была для берлинцев страшным бичом: она забивалась в заселенные подвалы и бомбоубежища, клубилась в операционных госпиталей, хрустела на зубах.
Но, несмотря ни на что и, казалось бы, вопреки всему, город жил. До 25 апреля исправно работали электростанции, водопровод, газоснабжение, телефонная и телеграфная связь, метро и трамваи. Почтальоны носили почту, дворники убирали мусор, полицейские несли службу. Были открыты кинотеатры, театры, рестораны, кафе, пивные и бары. Знаменитый берлинский симфонический оркестр приглашал горожан в филармонию на закрытие концертного сезона. Универмаги и крупные магазины объявляли о сезонной распродаже одежды и обуви. Без перебоя функционировали бани, парикмахерские, химчистки, прачечные, швейные и фотоателье. Более полумиллиона берлинцев ежедневно выходили на работу. Домохозяйки выстраивались в очереди в продуктовые магазины и лавки. Большинство мирных жителей столицы Германии не верили или не желали верить в худшее, не осознавали, что в тридцати километрах восточнее Берлина стояла полуторамиллионная Красная армия, что штурм города неминуем, и далеко не все берлинцы его переживут.
Командование вермахта было не в состоянии обеспечить оборону города силами немногочисленных строевых частей столичного гарнизона. Под мощным напором Красной армии главные боеспособные соединения армии и СС обходили Берлин с юга и севера и с боями упорно продвигались на запад, намереваясь сдаться американо-английским войскам. В Берлине оставались батальоны фольксштурма[3], гитлерюгенда[4], полиции, пожарников, строителей, в которых насчитывалось около ста тысяч человек. Кадровые подразделения вермахта[5], морской пехоты, люфтваффе[6] и СС — всего около двадцати тысяч человек — составляли костяк обороняющихся. Не хватало горючего, боеприпасов, средств связи, медикаментов и продовольствия. Однако гауляйтер[7] Берлина Геббельс всякий раз обрывал генерал-майора Хельмута Реймана, командовавшего обороной города, когда тот предлагал начать эвакуацию мирного населения и укрепление города:
— Генерал! Я не позволю сеять панику среди населения. Берлин никогда не будет сдан русским!
Очевидно, у Геббельса имелись свои расчеты. Тем не менее город был серьезно подготовлен к обороне. Десятки прочных баррикад перекрывали основные магистрали, транспортные узлы, перекрестки и развязки города. Более пятидесяти танков, врытых в землю, прикрывали подходы к центру. Практически все мосты были заранее взорваны, а оставшиеся надежно защищены предмостными укреплениями и узлами обороны. Защитники города располагали огромным количеством ручных противотанковых средств и в первую очередь реактивных гранатометов одноразового использования, фаустпатронов, от которых не было никакого спасения для бронетанковой техники.
Город разделили на несколько десятков секторов обороны. Все здания, сооружения, заборы, подвалы, подъезды, станции метро превратили в опорные пункты сопротивления. Живым заслоном для наступающих советских войск оставалось более двух миллионов мирного населения, которому просто некуда было деться.
В конце августа 1914 года Ганс Баур окончательно решил записаться добровольцем в армию. Он собирался отправиться на фронт не только для того, чтобы защищать интересы кайзера и Германии, но и чтобы начать продвижение к своей заветной мечте стать пилотом. Две недели он вел изнурительные споры с отцом, который был категорически против планов сына. Отец считал, что ему, семнадцатилетнему юноше, еще рано таскать солдатский ранец. Да и вообще он не ставил ни пфеннига за мечту сына выучиться на летчика и стать офицером кайзеровских воздушных сил. Ганс виделся ему преуспевающим бизнесменом средней руки, владеющим несколькими магазинчиками, собственным домом в Мюнхене, членом бургомистрата. Мать молчала, в душе одобряя планы сына. Она верила в его счастливую звезду и знала, что он унаследовал ее упрямый твердый характер, который поможет ему добиться своей цели.
Поддерживала Ганса и очаровательная Анхель, готовая стать в будущем офицерской женой. Ее не смущала перспектива длительного отсутствия возлюбленного. Маленький Ампфинг наводнили войска, и недостатка в молодых, рослых, опытных и нахальных парнях не было. По вечерам в солдатских казино не смолкала музыка, пиво лилось ручьем, девушки не уставали от танцев и романтических приключений. Страсти поулеглись только тогда, когда в городке прошел слух, что венерическое отделение местного лазарета уже переполнено.
И вот одним ранним утром, не сказав ни слова родным, Ганс сел на поезд, доставивший его на юг Баварии, в Кемптен, где квартировались части Баварской гренадерской дивизии. На контрольно-пропускном пункте учебного пехотного полка его остановили дежурные солдаты:
— Парень! С тобой и разговаривать-то не станут. Во-первых, тебе только семнадцать. Во-вторых, таких низкорослых и тощих в гренадеры не берут. Отправят домой, велят отъедаться и пивом укреплять свою слабую плоть.
— Пропустите, и мы еще посмотрим, кого возьмут, а кого нет, — распалял себя Баур, но уверенности в нем поубавилось.
В пункте рекрутского набора его принял немолодой высокий сухощавый фельдфебель, которого, по словам солдат, боялись в части все, даже офицеры, за страстную любовь к дисциплине. Однако фельдфебель на вид не показался Гансу чрезмерно строгим. Он спокойно и внимательно просмотрел его документы, в том числе почетные дипломы за победы на конкурсах по физико-математическим дисциплинам в средней школе, потом сложил бумаги в синюю коленкоровую папку, завязал ее и отодвинул на край стола.
— Молодой человек, скажите мне честно, вы действительно желаете попасть на фронт или у вас имеются иные планы и цели? С такими знаниями по математике, физике и химии вам следовало бы делать кадровую военную карьеру.
Фельдфебель расположил к себе Ганса приветливым обращением, и тот уже было поверил старому вояке в стремлении помочь ему. Он искренне признался:
— Конечно, господин фельдфебель, я желаю служить своей родине. Но, кроме того, я мечтаю стать военным летчиком и понимаю, что единственный путь к этой цели — честная солдатская служба, после которой у меня появится возможность учиться на летчика.
— Вот что я вам скажу, мой дорогой юноша, — фельдфебель поднялся из-за стола, заложил руки за спину и стал прохаживаться по комнате. — Записать вас добровольцем я не могу. Вам еще нет восемнадцати. Ваш рост и вес также не способствуют выполнению воинского долга. Вам будет не под силу таскать полное снаряжение солдата, да еще и винтовку с патронами. Забирайте свои документы, возвращайтесь домой, работайте, изучайте воинские уставы, занимайтесь спортом, усиленно питайтесь. Через год постарайтесь подать рапорт в одну из авиационных частей, дислоцирующихся в Баварии. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу.
Ошеломленный и раздавленный Ганс вернулся домой. Мать не могла не заметить, что он находился в скверном душевном состоянии, ни с кем не разговаривал и практически ничего не ел. Вечером она вошла к нему в комнату, села на кровать и своими участливыми расспросами вынудила его к признанию. Выслушав Ганса, она ласково сказала:
— Дорогой мой, ничего страшного не случилось. Фельдфебель указал тебе правильное направление движения. Поверь материнскому чутью: у тебя все будет отлично. Ты станешь не просто летчиком, а самым знаменитым летчиком Германии. Ты будешь счастливым человеком, а вместе с тобой буду счастлива и я.
Ганс вернулся к работе в опостылевшей ему лавке, но всю свою жизнь подчинил мечте. В свободное время он занимался ремонтом велосипедов, пишущих и швейных машинок, учился слесарному делу, в библиотеке перечитал все книги по авиации. Два раза в неделю посещал муниципальный гимнастический зал, накачивал мышцы, прыжками на батуте укреплял вестибулярный аппарат. Он из всех сил старался набрать вес. По утрам съедал горячие булочки, испеченные матерью, запивая их молоком. На обед брал в ближайшей от лавки пивной картофельный салат с майонезом, тушеную капусту с сосисками и кружку пива. За домашним ужином налегал на копченую свинину, бигос, зельц.
Через год Ганса было не узнать. Хотя роста в нем прибавилось совсем немного, из хилого подростка он превратился в лобастого уверенного в себе крепыша. В сентябре 1915 года, набравшись храбрости, он написал письмо самому кайзеру с просьбой помочь в поступлении на службу в запасной авиационный дивизион в Шляйссхаме.
Вскоре пришел ответ, но не из кайзеровской канцелярии, а все из того же Шляйссхама. Ганса Баура извещали, что его обращение перенаправили в запасной авиационный дивизион. Однако в связи с тем, что штат дивизиона был полностью укомплектован, принять его на службу в данный момент не представлялось возможным. В конце стояла, как показалось Гансу, малообещающая стандартная фраза: «В случае необходимости мы обратимся к Вам».
Взбешенный Баур скомкал письмо и бросил его на пол, но ярость быстро улеглась. Он поднял бумагу, тщательно ее разгладил и аккуратно положил в синюю коленкоровую папку, в которой хранились документы будущего летчика.
Вечером Баур написал новое письмо кайзеру с просьбой принять его на службу в морскую авиацию. В письме, не стесняясь, он расписал все свои знания и умения, нахально утверждая, что такими парнями, как он, Его Величество разбрасываться не должен.
Ответ из Берлина пришел на удивление быстро. Военно-морское ведомство предлагало ему срочно прибыть в Вильгельмсхафен для прохождения службы в авиационном полку Военно-морских сил Рейха. А через два дня, заполненных радостными суматошными сборами, почтальон принес еще одно письмо, в котором содержалось предложение поступить во вновь сформированную запасную авиационную эскадрилью в Шляйссхаме. Ганс ликовал, его счастью не было предела. Ни минуты не сомневаясь, он выбрал Шляйссхам в своей родной Баварии.
В конце ноября Баур добровольно поступил на военную службу и дал присягу кайзеру. Изнурительный курс молодого бойца показался ему вечностью. Впрочем, упорные годичные тренировки сыграли свое дело, и по сравнению с другими новобранцами ему легче давались физические нагрузки, а дисциплина и собранность были не только национальной, но и фамильной чертой Бауров.
Через два месяца общевойсковой подготовки его зачислили в авиационную эскадрилью. Командир эскадрильи, просмотрев документы Ганса, с удовольствием заключил:
— Нам, Баур, с вами повезло. Таких грамотных солдат, как вы, мало, а потому назначаю вас штабным писарем эскадрильи. Поздравляю!
Ганс, уже видевший себя в кабине пилота, был оглушен решением командира. С усилием уняв огонь душевной обиды, новоиспеченный писарь отправился исполнять свои обязанности.
Рано утром Савельев c автоматчиками, сапером и проводником-немцем быстро и без особых проблем добрался до Вильгельмштрассе по колодцам телефонных сетей. Однако, приподняв канализационный люк и увидев метрах в двухстах объятое пламенем огромное здание рейхсканцелярии, майор понял, как до него еще было далеко.
Шел жестокий бой, вокруг здания сплошной стеной рвались снаряды и мины, сотрясая землю, казалось, до самого ее ядра. По приказу командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Жукова начинался генеральный штурм последней цитадели фашизма — Рейхстага.
Группа вернулась обратно, и весь день продолжала допросы пленных и гражданских лиц. Сопоставляя по крупицам полученную информацию, анализируя документы, добытые разведчиками за последние сутки, Савельев пришел к выводу, что Гитлер действительно находится в здании имперской канцелярии, а именно, в бомбоубежище, расположенном глубоко под зданием.
Майор доложил свои соображения полковнику Грабину и получил указание проникнуть в рейхсканцелярию вслед за штурмовыми группами. Он должен был находиться в контакте с командирами стрелковых подразделений и группой подполковника Кирпиченко, начальника отдела контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса, действовать с ними сообща, задерживать всех немцев и помещать их под усиленной охраной в близлежащих подвалах, опечатывать и доставлять в распоряжение Грабина все обнаруженные документы. Группу Савельева усилили офицерами — оперативниками, военными переводчиками, взводом автоматчиков.
К вечеру впервые крупно повезло. Разведчики задержали медсестру Ильзу Шмуц, выбегавшую из здания имперской канцелярии. Шмуц уверяла, что хотела найти свою мать, которая больна диабетом и находится в одном из ближайших подвалов или бомбоубежищ. Медсестра еще до полудня сопровождала раненых солдат с узла сопротивления на улице Фоссштрассе до единственного уцелевшего в центре укрытия — бомбоубежища имперской канцелярии.
— Уверяю вас, фрау лейтенант, — заговорщицки говорила она Сизовой, — господин Гитлер там. Конечно, сама я его не видела. Но солдаты охраны, врачи, медсестры и санитары госпиталя, который разместился в бомбоубежище, часто встречали фюрера в подземелье.
— А не могли бы вы описать это сооружение? — спросил Савельев.
— Целиком описать не могу. Ведь я была только в помещениях, отведенных для госпиталя. Знаю, что в бомбоубежище можно попасть через центральный вход и из внутреннего двора рейхсканцелярии. Мы раненых доставляли через центральный вход, а выводили меня и других женщин солдаты через внутренний дворик, или сад, как они его называют.
— Какова глубина убежища, много ли там людей?
— Глубина большая — мы долго спускались по лестнице. Но лестница пологая, и нам нетрудно было сопровождать раненых. Мне показалось, что мы были только на первом этаже убежища, так как я видела, как по более узкой лестнице вниз сбегали солдаты. Этаж, на котором мы сдавали раненых, представляет собой длинный коридор с большим числом комнатушек. Людей там много, в основном солдаты и раненые. Но я видела и гражданский персонал, в том числе женщин. Судя по запахам, где-то рядом с госпиталем располагается кухня или столовая. Мы встречали также мужчин в поварской одежде.
— А что конкретно вы слышали о Гитлере в бомбоубежище и от кого? — продолжал допрос Савельев. Переводчице Сизовой было жаль майора, который, казалось, превратился в сплошной комок нервов. За двое суток он не сомкнул глаз, ничего не ел, только время от времени глотал таблетки «кола», выданные медиками офицерам оперативно-розыскных групп, пил чай и курил.
— Слышала от медсестер госпиталя, от санитаров. Они говорили, что фюрер еще вчера обходил раненых, вручал им Железные кресты, пакетики со сладостями.
— Спасибо, фрау Шмуц. Вы нам очень помогли. Можете идти искать свою мать. Вы свободны.
Девушка, не веря своему счастью, выпорхнула из подвала.
Когда стемнело, Савельев с десятком бойцов пробрался на командный пункт стрелкового полка, предпринимавшего непрерывные атаки имперской канцелярии с юго-запада, со стороны Потсдамского вокзала. Подполковник, командир полка, тут же налил полкружки душистого коньяка и положил плитку шоколаду.
— Угощайся, майор. Но в атаку я тебя не пущу — себе дороже. Случись что с тобой, мне же голову оторвут. Вот завтра-послезавтра возьмем эту братскую могилу, тогда и вперед. — Офицеры закурили. — Понимаешь, какая петрушка, здание — сплошной бетон. Мы уже, считай, человек пятьдесят в полку потеряли. Подойдет рота огнеметчиков, будем выкуривать гадов. Химики дымзавесу поставят, за ней штурмовыми группами попробуем просочиться.
Подполковник сладко потянулся, зевнул, устало добавил:
— Хотя, по мне, лучше бы Рейхстаг брать.
— Размечтался, — буркнул майор и разом допил коньяк. — Будем с тобой брать логово Гитлера. Оно пяти Рейхстагов стоит. Так что крути дырки на погонах под третью звезду да на гимнастерке под орден.
В этот момент полковые разведчики втащили здоровенного эсесовца в серо-зеленой офицерской полевой форме. Он не был ранен, но помят разведчиками основательно. Молоденький худющий младший лейтенант, переводчик штаба полка, бегло просмотрел документы пленного и доложил:
— Оберштурмбаннфюрер СС Йоган Матциг, командир сводного пехотного батальона СС. По-нашему, значит, подполковник.
— Герр Матциг, — юноша обратился к пленному, — вы командовали батальоном, защищавшим рейхсканцелярию?
Эсесовец глядел на офицеров звериными от страха глазами, пытаясь понять, кто из них старший по званию. Так и не разобравшись, истерично завопил на переводчика:
— Да, я оберштурмбаннфюрер СС Йоган Матциг, командир сводного батальона лейб-штандарта «Адольф Гитлер». Да, мой батальон защищал имперскую канцелярию, фюрера и его ставку. Да… — Эсесовец не успел закончить тираду. Савельев грохнул кулаком по импровизированному столу командира полка и сам загремел во всю мощь на немецком:
— Молчать, сукин сын! Отвечать на вопросы спокойно.
Эсесовец оторопел, обмяк и непроизвольно опустился на пустой патронный ящик. Он понял, кто тут главный, и стал давать показания.
— Гитлер в бомбоубежище имперской канцелярии? — спрашивал Савельев. Он видел, что немец уже вышел из шокового состояния и готов отвечать.
— Да, фюрер там, в фюрербункере.
— Кто с ним из лидеров Рейха?
Матциг на секунду задумался, затем поднялся, встал по стойке смирно, плотно прижав ладони к бедрам, и отвечал:
— С уверенностью могу сказать о рейхсминистре пропаганды рейхсляйтере Геббельсе и рейхсляйтере Бормане. Я их неоднократно видел лично, когда бывал с ежедневными докладами о боевой обстановке у группенфюрера СС Раттенхубера. Там же, на командном пункте бригады гитлерюгенда, находится рейхсфюрер молодежи Аксман. Есть еще какие-то генералы, которых я не знаю.
— Когда вы в последний раз видели Гитлера?
— Вчера вечером, не помню точное время. Фюрер вручал боевые награды раненым и солдатам, защищавшим рейхсканцелярию. Среди награжденных было пятеро моих солдат и много мальчишек их гитлерюгенда.
— А сегодня вы видели Гитлера? Или Геббельса?
— Нет, сегодня я не был в помещениях фюрербункера. Ваши непрерывно бомбили и обстреливали здание. Мой батальон почти весь погиб, у нас не осталось гранат и патронов. Я и еще полтора десятка офицеров и солдат, раненых и контуженных, были взяты в плен среди развалин.
— Ну, хорошо. Товарищ подполковник, — обратился Савельев к командиру полка, с интересом наблюдавшему за допросом, — мы пошли к себе. Этого бугая забираем. Когда пойдете на штурм, позвони. Я там должен быть первым.
— Позвоню, майор, будь уверен. Первым, правда, буду я, но гарантирую, что ты — вторым.
Подполковник, улыбаясь, крепко пожал руку Савельева. Вслед за майором, вышедшим с командного пункта, автоматчики вытолкали на улицу эсесовца. В бомбоубежище, в котором обосновалась группа Савельева, при свете масленки, сделанной из расплющенной гильзы от 45-миллиметрового снаряда, оберштурмбаннфюрер СС Йоган Матциг долго и тщательно вырисовывал по памяти план фюрербункера.
Бои за овладение Рейхстагом и рейхсканцелярией продолжались с нарастающим напряжением. В уличном бою на Лейпцигерштрассе советские бойцы взяли в плен ефрейтора роты морской пехоты Пауля Марзерса. Офицеры оперативно-розыскной группы подполковника Кирпиченко выяснили, что ефрейтор, входивший в состав сводного батальона СС, защищавшего рейхсканелярию, остался одним из немногих в живых после вчерашнего авиационного налета и артиллерийского обстрела здания имперской канцелярии и территории вокруг нее. Остатки разбитых частей собирали офицеры СС по улицам и подвалам и, в спешном порядке сформировав сводные роты, направляли их на баррикады и другие опорные пункты обороны.
Ефрейтор Мазерс дал показания, что Гитлер, Геббельс и группа высших чинов вермахта и СС 28 апреля находились в имперской канцелярии.
После тринадцати часов начался ураганный обстрел Рейхстага из всех подтянутых артиллерийских систем. По зданию прямой наводкой били танки и самоходные артиллерийские установки. В четырнадцать тридцать войска 79-го стрелкового корпуса двинулись на последний штурм. Вскоре бойцы 380-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии, ворвавшиеся первыми в здание, прикрепили алый стяг в окне второго этажа.
Немцы защищали лестницы, коридоры, каждое помещение Рейхстага. Ожесточенный бой продолжался весь день, но с наступлением темноты стал угасать. Наконец, в двадцать один тридцать в свете прожекторов и пожаров советские бойцы, находившиеся вне здания, увидели над куполом Рейхстага долгожданное знамя Победы.
Контрразведчики оперативно-розыскных групп, участвовавшие в штурме Рейхстага и имперской канцелярии, не знали, что в ночь на 1 мая в полосе наступления 8-й гвардейской армии появились немецкие парламентеры. Бои за рейхсканцелярию не прекращались ни на минуту.
Упорству Баура можно было позавидовать. На первых порах в казарме он был объектом насмешек из-за небольшого роста и пушка на мальчишеском лице. Солдаты говорили, что, если кайзер призывает таких юнцов, Германии конец и война продлится недолго. Ганс старался не обращать на насмешки внимания. А должность штабного писаря, спокойный уравновешенный характер, обширные познания в самых разных областях сделали свое дело: вскоре его стали уважать в эскадрильи. Благоволил к нему и командир, который не мог нарадоваться порядку в делопроизводстве штаба, наведенному знающим добросовестным солдатом.
Однако Ганс не был допущен к самолетам, и на его глазах нередко выступали злые слезы, когда из укромных мест он наблюдал воздушные маневры крылатых машин над авиабазой Шляйссхама. Газетные материалы о воздушных победах над противником немецких летчиков Германа Геринга, Риттера фон Грейма, Карла Друма, Альфреда Келлера, Вальдемара Клепке, Роберта Кнаусса и других вызывали у него смешанные чувства радости и горькой обиды. Молодые пилоты его учебной эскадрильи — здоровые, улыбающиеся, одетые с иголочки — казались ему, простому рядовому солдату, недосягаемыми орлами.
Впрочем, штабная служба вдали от фронта давала писарю Бауру некоторые преимущества, к которым, в частности, относились регулярные походы в Шляйссхам для отправки несекретной почты. Как-то в холодный дождливый день озябшего и промокшего солдата, пожалев, напоила кофе работница почты, принимавшая от него корреспонденцию. Эльза выглядела гораздо моложе своих сорока лет. Ее муж, спившийся железнодорожный жандарм, давно был выдворен из семьи и жил на станции. Дочь Клара, работавшая официанткой в кафе, не возражала против посещения их дома солдата, на вид мальчика, принимая на себя о нем заботы в отсутствие матери. Этот тройственный боевой союз, не знавший размолвок, оставался нерушимым почти год. Окруженный женской теплотой и любовью, Баур все реже вспоминал белокурую Анхель, которая не баловала его письмами.
Однажды Ганс обратился к своему командиру:
— Господин капитан! Я твердо решил стать летчиком. Прошу вас дозволить мне в свободное время помогать механикам.
Капитан усмехнулся, но приказал старшему механику по вечерам привлекать рядового Баура к несложным работам по обслуживанию самолетов. Это была серьезная победа! В короткий срок Ганс изучил устройство самолетов авиабазы. К удивлению механиков он мог самостоятельно разбирать и собирать двигатели машин, находить и устранять в них неполадки.
В середине 1916 года, когда потери германской авиации, особенно в личном составе, достигли катастрофических масштабов, на летные должности стали определять добровольцев, прошедших ускоренную подготовку. Узнав об этом из директивы, поступившей в штаб, писарь Ганс Баур, не раздумывая, написал рапорт о направлении его в летную школу.
— Дорогой Ганс, — капитан, вызвавший Баура, заговорил с ним отеческим тоном, — ты еще слишком молод и мал ростом. А потому, скорее всего, твои старания напрасны. Но ты мне нравишься, и чем черт не шутит. Вот тебе сопроводительные документы, отправляйся в приемную комиссию авиационной школы в Фервирсе. Дай бог тебе удачи!
Из ста сорока человек, прибывших в школу, экзамены выдержали тридцать пять. В числе счастливчиков, допущенных к занятиям, оказался Баур. Учеба в авиационной школе в Мильбертсхофене, близ Шляйссхама, давалась ему легко. В своих познаниях он далеко опережал других курсантов и первым сдал теоретические экзамены, причем с высшим баллом.
После того как школу перевели на авиабазу в Гертсхофен, начались учебные полеты. Первый самостоятельный вылет курсант обычно совершал после выполнения не менее тридцати полетов с инструктором на самолете-спарке. Ганс был вне себя от счастья, когда ему было предложено совершить самостоятельно девятнадцатый полет.
Накануне этого важнейшего события в жизни летчика Баур переговорил со многими инструкторами — боевыми пилотами о технике исполнения «штопора». Дело в том, что в школах не учили никаким фигурам пилотажа. Только взлет и посадка. Считалось, что доводка летчика будет осуществляться инструкторами непосредственно в боевых частях и в ходе летной практики. Баур решил блеснуть перед коллегами.
Это был старый, испытанный и надежный «альбатрос» с двигателем мощностью в 100 лошадиных сил, развивавшим скорость до 110 километров в час. Ганс уверенно забрался в кабину, запустил двигатель, и самолет после короткой разбежки быстро набрал высоту 800 метров. Счастье переполняло пилота. Он никогда так высоко не поднимался, так как инструкторы разрешали подъем только до 200 метров. Сделав большой круг над аэродромом, Ганс сбросил обороты, повернул штурвал влево и сдвинул влево рычаг управления рулями высоты, разогнал машину до 800 оборотов и направил ее плавно вниз. Самолет аккуратно вошел в штопор. На высоте около 150 метров Баур его выровнял и пошел на посадку. С его точки зрения, полет был исполнен безупречно.
Когда Баур подрулил к месту стоянки, он увидел толпу курсантов, инструкторов и механиков, бежавших к машине, и разъяренное лицо его инструктора. Лейтенант за шиворот выволок героя из кабины, хорошенько встряхнул и во всю мочь заорал:
— Болван! Тебя необходимо хорошенько выдрать! — Затем, немного успокоившись, громогласно заявил: — Позволь, Баур, пожать твою руку. Ты замечательный пилот. Но будь умницей и больше не твори такого безобразия.
Курсанты долго обнимали Ганса. Сегодня он, безусловно, был героем.
После выпускных экзаменов Бауру в порядке исключения присвоили звание фельдфебеля, и он получил направление в авиационную часть, расквартированную в Графенвёре, на должность летчика-корректировщика артиллерийского огня.
Через шесть недель ежедневных боевых вылетов самолет Баура превратился в решето, а двигатель не подлежал восстановлению. Гансу вручили высоко ценившуюся в войсках баварскую медаль «За храбрость» и отправили на десять суток в отпуск.
Перед отъездом он выклянчил у земляка-каптенармуса новую форму, ушил ее, прикрепил фельдфебельские погоны. Форменную куртку украсил медалью «За храбрость» с баварским львом, левой лапой опиравшимся на шит, а в правой державшим меч. Ниже медали повесил посеребренные значки об окончании летной школы и летчика-корректировщика. Но, конечно, главными форменными аксессуарами, так радовавшими душу Баура, были франтоватое двубортное офицерское шерстяное пальто серо-зеленого цвета (армейские офицеры и унтер-офицеры носили длинные шинели), темно-коричневые кожаные ботинки и краги к ним (армия была обута в короткие сапоги и уже повсеместно в дешевые ботинки с обмотками). Ганс внимательно оглядел себя в зеркало и пришел к убеждению, что он герой и вылитый красавец.
Ему выдали отпускные, включавшие перерасчет за новое звание, фронтовые и полетные. Сумма оказалась весьма приличной. Таких денег он раньше в руках не держал и абсолютно счастливый отправился в Мюнхен.
В три часа ночи начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал пехоты Кребс и сопровождавший его начальник штаба 56-го танкового корпуса полковник фон Дуфвинг были доставлены в штаб 35-й гвардейской стрелковой дивизии 8-й гвардейской армии. Командующий армией генерал-полковник Чуйков и вскоре прибывший по поручению маршала Жукова его заместитель генерал армии Соколовский приняли письменные полномочия Кребса на ведение переговоров о перемирии, подписанные Геббельсом. Советское командование узнало о том, что 30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством и в соответствии с его политическим завещанием создано новое правительство Германии. Рейхспрезидентом провозглашен гросс-адмирал Дениц, рейхсканцлером Геббельс, министром иностранных дел Зейс-Инкварт, министром по делам партии Борман, министром внутренних дел Ханке. Главнокомандующим сухопутными войсками назначен генерал-фельдмаршал Шернер, начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал Кребс.
Нелепость ситуации заключалась в полном неведении новыми лидерами фашистского режима положения в стране и на фронте. Когда Кребс заявил, что начальником штаба Верховного главнокомандующего Вооруженными силами Германии назначен генерал-полковник Модель, советские генералы с удивлением переглянулись и сообщили ему о том, что неделю назад Вальтер Модель покончил жизнь самоубийством.
Предложение германской стороны о перемирии было отвергнуто. В 5:00 Жуков сообщил требование советской стороны о безоговорочной капитуляции. После телефонной консультации с Геббельсом Кребс попросил письменно сформулировать советские предложения и отбыл в имперскую канцелярию.
Ожидание было долгим. Бои не велись только в районе рейхсканцелярии, повсеместно же они продолжались с нарастающей силой. К концу дня было окончательно сломлено сопротивление полуторатысячной группировки немцев в подвалах Рейхстага. С юга от Ландверканала к комплексу зданий рейхсканцелярии подошли подразделения 4-й гвардейской дивизии и, таким образом, как казалось командованию, окончательно запечатали возможности отхода из фюрербункера его защитников.
Наконец, в 18:00 в штаб генерала Чуйкова доставили представителя Геббельса штандартенфюрера СС Боозе, который передал пакет. В нем содержался ответ, скрепленный подписями Бормана и Кребса. Новое германское правительство отвергло советский ультиматум. Телефонная связь с рейхсканцелярией оборвалась. Жуков приказал немедленно начать штурм здания и захватить его не позднее конца дня 2 мая.
К семи вечера в подвале у Савельева появился полковник Грабин с офицерами-оперативниками. Он рассказал о переговорах, о смерти Гитлера, факт которой необходимо было проверять сразу же после захвата фюрербункера. На станции метро «Силезский вокзал» взяли саперного капитана, выбравшегося из рейхсканцелярии. Он сообщил, что генерал Кребс застрелился, как только узнал об отказе Геббельса принять советские условия капитуляции. Грабин предупредил, что по имеющимся сведениям Геббельс, Борман, Раттенхубер и еще целая группа генералов, крупных чинов СС, в том числе, возможно, и шеф гестапо группенфюрер СС Мюллер, все еще находятся там.
— Саша, будь внимательным. Многие из них, скорее всего, переоденутся, станут прикидываться рядовыми солдатами, обслуживающим персоналом, ранеными. Некоторые постараются улизнуть всеми немыслимыми способами. Допустить этого нельзя. Наладь надежную охрану всех входов и выходов. Никого не выпускай без тщательной проверки. Обшарьте все закоулки, все щели.
— Товарищ полковник! — Савельев даже привстал от удивления. — Где мне взять столько бойцов? Ведь площадь одного бомбоубежища не менее семисот квадратных метров.
— Людьми помогу. У тебя два взвода автоматчиков. Ночью подкину еще. С командиром дивизии договорюсь, разведчиками поможет. Пришлем саперов. Человек сто пятьдесят соберем.
Полковник резко встал с колченого стула.
— Хватит канючить. Где я тебе людей возьму? Розыск ведем по всему городу! За последние двое суток задержали более тридцати генералов, полковников и высоких чинов СС.
— Переводчиков бы еще. Шестерых мало.
— Ну, ты совсем обнаглел, — Грабин поспешно стал собираться. — в своей бывшей дивизии договоришься. У меня свободных нет. Все, давай работать. А то без тебя канцелярию возьмут.
— Не возьмут, товарищ полковник, — Савельев улыбнулся, — у нас с пехотой договор.
Савельев собрал офицеров группы вместе с командирами приданных взводов и провел подробный инструктаж. Кроме оружия и гранат приказал взять противогазы.
— А противогазы-то зачем, товарищ майор? — спросил лейтенант, командир взвода. — Только мешать будут.
Савельев с жалостью поглядел на молоденького лейтенанта, накануне штурма Берлина прибывшего из ОПРОСа[8] и заменившего раненого командира взвода автоматчиков отдела контрразведки армии. Завтра он впервые пойдет в бой.
— Фашисты могут попытаться совершить прорыв под прикрытием дымовых шашек или — того хуже — предпринять газовую атаку. Вам ясно, лейтенант?
Молодой офицер смущенно кивнул головой.
— Особенно беречь переводчиков, — продолжал Савельев. — Сегодня ночью пойдем вместе со штурмовыми группами полка. А сейчас всем готовиться.
Савельев задержал лейтенанта Сизову, осмотрел ее с ног до головы и, пряча глаза, сказал:
— Пойдете, лейтенант, со мной. Запомните: держаться рядом, глядеть в оба, не зевать, не отставать, не бояться. А сейчас идите переодеваться.
— Это как понять, товарищ майор? — Сизова вспыхнула, вскинув вверх голову, машинально поправляя подогнанные по фигуре новенькую полушерстяную гимнастерку и бостоновую синюю юбку.
— А вот так и понимайте. Переодеться в полевую форму — надеть штаны, поменять хромовые сапоги на яловые. Автомат можете не брать, но запасных обойм к ТТ советую взять побольше. Выполняйте приказ!
Мюнхен встретил меня в апреле 1917 года цветущими садами и запахами крепкого кофе. Я приехал в отпуск после почти двухмесячных непрерывных полетов над позициями французских войск, которые предпринимались с целью корректировки огня нашей тяжелой артиллерии. Я чувствовал себя превосходно: я добился своей цели и стал военным летчиком. Еще чуть-чуть — и меня произведут в офицеры. Я был уверен: если фортуна улыбнется и я останусь жив, впереди меня ждет большое будущее.
Город меня удивил: он был по-прежнему наряден, весел и шумен, как будто бы и не было никакой войны. Несметное количество легковых и грузовых машин, автобусы, трамваи, нарядные экипажи. Улицы полны хорошо одетыми прохожими, повсюду приветливые улыбающиеся лица. Бесчисленные рестораны, кафе, бистро, пивные, кондитерские, как всегда, заполнены. Только заметно прибавилось военных, да многие знакомые муниципальные и общественные здания превращены в лазареты и госпитали.
Я гулял по любимому городу и наслаждался им. Как и прежде, на меня глядели своими глазищами башни собора Фрауэнкирхе, построенного в честь покровительницы города Девы Марии. Также величественен был собор Святого Петра — символ великой Баварии. Кстати, именно здесь десять лет назад я впервые увидел самолет и поклялся стать летчиком. Первым делом я отправился на Нойхаузерштрассе, чтобы в его торговых лабиринтах выбрать подарки для родителей и брата с сестрой. А может быть, и для Анхель, но это совсем не очевидно.
Отцу я купил хорошую трубку из австрийской вишни, матери — большую коробку ее любимых швейцарских шоколадных конфет с марципаном. Сестре Марии выбрал тончайшие кожаные перчатки, а брату Францу — отличный охотничий нож. Анхель я все же решил сделать подарок и купил ей серебряный перстень, выполненный в форме двух соединенных рук.
Шагая по улицам, я не уставал вскидывать руку к виску, отвечая десяткам солдат и унтер-офицерам, отдававшим мне честь. Они знали, что с фельдфебелями шутки плохи. Да еще с таким красавцем, как я. И я отдавал честь многим встречавшимся офицерам, которые с удивлением оглядывали мой форменный наряд летчика Военно-воздушных сил Его Величества.
Дома был настоящий праздник. У матери от удивления поднялись брови, когда я передал ей пачку денег, попросив приготовить хороший ужин с рейнским вином. Она все устроила замечательно: на столе были мои любимые зельц, сельдь, вымоченная в пиве, жареный картофель со шпиком и горячие пирожки с ливером. Все были очень довольны подарками и ужином.
Отец и брат внимательно рассматривали мою форму, медаль и значки. Раскуривая новую трубку, отец произнес:
— Да, дорогой Ганс, признаю, что был не прав, когда отговаривал тебя от идеи стать пилотом. Вижу, что у тебя все нормально. В годы моей молодости стать фельдфебелем и быть награжденным баварской медалью в двадцать лет было немыслимо! Да и оклад, я гляжу, у вас, летчиков, значительно отличается от пехоты. Это радует.
Брат утащил меня в свою комнату и долго расспрашивал о войне, армии, учебе в авиашколе, полетах. Ему вскоре предстояло надеть солдатскую форму, и поэтому его интересовало все об армейской жизни. Я осторожно спросил об Анхель. Франц обнял меня и весело ответил:
— Ганс, дорогой, ну сдалась тебе эта Анхель. На тебя, такого красавца, любая заглядится. Она сейчас в Мюнхене, учится на курсах медсестер и работает в военном лазарете на Фельдштрассе, в бывшем шахматном клубе. Помнишь, мы с тобой туда ходили три года назад? Я ее несколько раз видел под ручку с каким-то военным. Говорят, он то ли врач, то ли интендант. Словом, забудь ее.
Странно, но в моей душе ничего не шевельнулось. И даже когда два дня спустя я случайно встретил Анхель у скобяной лавки, где раньше работал и забежал проведать бывших коллег (а если честно, то и покрасоваться), а она заходила туда сдавать в ремонт кофемолку, это не вызвало во мне никаких особенных чувств.
Увидев меня, Анхель бросилась обниматься, не обращая внимания на любопытных зевак.
— Ганс, миленький, как я рада вновь тебя видеть! Какой ты красивый, какой мужественный! Почему ты так редко писал, бессовестный? — Она крепко взяла меня под руку, продолжая тараторить: — Как я счастлива, что ты стал летчиком. Говорят, вскоре ты будешь лейтенантом? Я всегда мечтала иметь мужа офицера. Да еще летчика! Мы ведь поженимся, правда? Я рожу тебе замечательных детей, девочку и мальчика. Мы купим хороший дом в Мюнхене и заживем счастливой жизнью.
— До этого еще дожить надо. Война идет, а я летчик — летчики гибнут часто.
— Глупости, все у нас будет чудесно. — Она снова порывисто обняла меня. — Сейчас мы пойдем ко мне, сегодня я не работаю.
Анхель похорошела, превратилась в молодую женщину, источавшую здоровье, оптимизм и тонкий аромат духов. Мы зашли в кафе пообедать, где я подарил ей серебряный перстень в синей бархатной коробочке. Она сделала вид, что обрадовалась, но я заметил, как в ее глазах мелькнула усмешка. Я не обратил на это внимание, но все понял: руки девушки украшали перстни подороже.
Отобедав, мы отправились в дом фармацевта, у которого Анхель снимала комнату.
— Ганс, черт возьми! Ты стал опытным мужчиной, — воскликнула она после бурных объятий.
— Ты, я знаю, тоже время даром не теряла.
Услышав это, девушка смутилась. Она поняла, это была наша последняя встреча. При прощании она обняла меня, заплакала и тихо сказала:
— Пиши мне, Ганс, не забывай свою подругу.
Мы расстались друзьями.
На вокзал меня провожали мать и сестра Мария. Обе в последний момент расплакались, и мне казалось, будто я сел в поезд совершенно мокрый, словно омытый слезами любящих женщин.
Девять суток я колесил по Франции в поисках своей эскадрильи, которую перебрасывали с одного аэродрома на другой. Когда же, наконец, я, совершенно измотанный, грязный и голодный ее нашел, мои друзья, летчики и механики, радостно и с нескрываемым удивлением приветствовали меня. Оказалось, что все считали меня погибшим. Дело в том, что среди выпускников авиационной школы было три человека по имени Ганс Баур. Один из них и погиб во время разведывательного полета над территорией противника. Когда же в эскадрилье получили сообщение об этом из отдела комплектования кадров авиационного отряда, все посчитали, что это именно я. Командир эскадрильи был счастлив, что я прибыл живой и здоровый.
Меня посадили на видавший виды самолет DFW и отправили на разведку линии обороны противника. Возвращаясь назад, я решил удивить своих коллег и над аэродромом совершил ряд крутых виражей и продемонстрировал штопор. Затем эффектно посадил самолет и загнал его в ангар. Я удостоился бурных аплодисментов летчиков и механиков и полного разноса со стороны командиров. Меня предупредили, что если я вновь повторю подобные фортели, то буду отстранен от полетов и отправлен на фронт в пехотный полк командиром отделения.
Через два дня мне поручили испытать только что прибывший бронированный самолет AEG, которого боялись все летчики. Машина оказалась тяжелой, имела двигатель в 220 лошадиных сил, развивала скорость почти 140 километров в час и могла достигать высоты более 1100 метров. Я с удовольствием совершил полет на этом самолете, испытал его маневренность и доложил командованию о том, что эта машина вполне приемлема для осуществления разведывательных полетов. Мой авторитет вырос еще больше.
Армия готовилась к новому большому наступлению на Западном фронте. В нашу часть, осуществлявшую воздушную разведку, стали поступать машины различных моделей. Многие летчики выбирали самолеты легких конструкций, которые просто управлялись. Я убеждал своих товарищей в ошибочности их представлений. Легкие машины хороши были в истребительной авиации для ведения маневренного воздушного боя. Для самолета-разведчика, в экипаже которого состоял еще и пилот-наблюдатель, главное заключалось в надежности двигателя и защищенности корпуса. Машины AEG этим и отличались. Их фюзеляж также изготавливали из деревянных конструкций, как и у других самолетов, но обтягивали не материей, а обшивали дюралевыми листами. Кроме того, двигатель был размещен в бронированном цилиндре, а дно кабины, ее задняя часть и борта самолета защищены бронированными листами. Вскоре многие поняли преимущества таких мер безопасности.
Штурмовые группы, забросав гранатами входы и выходы, при поддержке огнеметчиков ворвались в здание рейхсканцелярии. Группа Савельева, ведя на бегу огонь, бросилась к широкой лестнице, ведущей из вестибюля вниз. Майор приказал лейтенанту, командиру взвода автоматчиков, оставить одно отделение бойцов для охраны спуска в фюрербункер и никого не впускать. Разведрота дивизии, три взвода автоматчиков, саперы, связисты, офицеры-оперативники и переводчики во главе с Савельевым начали долгий и опасный спуск в подземелье.
По договоренности Савельева с командиром стрелкового полка, как только штурмовые группы очистили вестибюль и прорвались во внутренний двор рейхсканцелярии, все видимые входы и выходы из здания во двор были взяты под надежную охрану.
Разведчики в ходе короткой перестрелки очистили лестничные пролеты, ведущие на первый и второй этажи бомбоубежища. Автоматчики взводов Смерш начали там проверку. Из комнат в коридоры стали выходить люди с поднятыми руками, кто в военной форме, кто в цивильном. На полу лежали раненые. Много было женщин. Большинство из них являлись медсестрами и санитарками расположенного тут же госпиталя. Некоторые же дамы были весьма хорошо одеты и явно не имели никакого отношения к медперсоналу. Офицеры вместе с переводчиками немедленно приступили к беглым допросам.
Савельев знал, что где-то рядом находится спуск в сам фюрербункер, располагавшийся под двухэтажным бомбоубежищем. Но в суматохе боя, в горячке первых допросов сразу найти нужных людей, которые бы могли помочь проникнуть по этим лабиринтам вниз, не удалось. А главное, крайне не хватало людей. С десятью оставшимися под рукой бойцами лезть в гитлеровскую преисподнюю Савельев не решился. И здесь самым лучшим образом помог полковник Грабин. Телефонист протянул Савельеву трубку:
— Вас, товарищ майор.
Грабин велел послать наверх бойцов для встречи оперативной группы подполковника Кирпиченко, которая также ворвалась в здание имперской канцелярии с восточной стороны. Кирпиченко, высокий, худой, в мешковато сидящей форме, крепко обнял и расцеловал Савельева.
— Ну, Саня, подмогу я тебе привел. Давай искать проводников.
Подбежала лейтенант Сизова. В старой, стираной-перестираной хлопчатобумажной гимнастерке, туго перетянутой офицерским ремнем с пистолетной кобурой, в таких же штанах огромного размера, в тяжеленных яловых сапогах, обвешанная полевой сумкой, противогазом, еще какими-то ремешками и бечевками, без пилотки, с растрепанной копной густых волос. Эту молодую, красивую, всегда элегантно одетую в свежую и наглаженную форму, лейтенанта-переводчика было не узнать. Савельев даже поморщился.
— Товарищ подполковник! — Вскинув руку к виску, забыв про непокрытую голову, она с горящими от нервного напряжения глазами, докладывала Кирпиченко. — Разрешите обратиться к товарищу майору?
— Это что еще за чудо? — Улыбнулся Кирпиченко. Савельев промолчал.
Кирпиченко кивнул:
— Докладывайте, лейтенант.
— Товарищ майор! — быстро затараторила Сизова. — Мы нашли, этого, ну как же он называется? Забыла. Ну, тот, кто печи и камины топит и ухаживает за ними.
— Истопника, что ли? — Подсказал Кирпиченко.
— Да, да, его! Истопника из бункера Гитлера. Вот он. — Лейтенант ткнула указательным пальцем в пожилого немца, стоявшего под охраной двух автоматчиков.
Маленького роста, совершенно седой, тщедушного вида человек, одетый в старенький серого цвета помятый костюм, под которым виднелась грязная сорочка с надорванным воротничком. Старик был совершенно спокоен, и, казалось, равнодушен к происходящему. Он отвечал на вопросы внятно и просто. Он действительно с декабря сорок четвертого года служил истопником фюрербункера. Работать приходилось очень много, так как в бункере постоянно шли работы по укреплению бетонных перекрытий. Раттенхубер, начальник личной охраны Гитлера, велел довести их до восьми метров толщины. Сырость стояла страшная. Фюрер все время жаловался на холод и сырой воздух. Хотя вентиляция работала хорошо, ведь в подземелье были установлены мощные промышленные насосы. Для просушки повсеместно были смонтированы чугунные печки, а в апартаментах фюрера, в его рабочем кабинете, помещениях для дежурных, генералитета, в буфете, комнатах адъютантов, секретарш, стенографисток, медперсонала дополнительно сложили небольшие камины.
По узким лестницам, по стенам которых были протянуты мощные кабели, металлические короба вентиляции и гирлянды тусклых лампочек, Кирпиченко и Савельев в сопровождении истопника, переводчиков, разведчиков, саперов и связистов спустились в бункер Гитлера. Здесь царила темнота. В узких коридорах стоял слабый гул все еще работающих насосов вентиляции, что-то шуршало, скрипело, хлопало. Было очевидно, здесь находились люди. Савельев приказал принести фонарики. Через некоторое время разведчики со связистами протянули провода от танкового аккумулятора и подключили несколько ламп. В тусклом свете все увидели узкие коридоры с множеством поворотов и переходов.
В этот момент раздались пулеметные очереди. Пули засвистели по коридору, с цокотом рикошетили от стен и потолка. Все бросились на пол. Разведчики и автоматчики из группы Савельева швырнули гранаты и, поливая перед собой огнем из автоматов, рванулись вперед. На перекрестке коридоров обнаружили пораженный осколками советских гранат пулеметный расчет эсеэсовцев. Два солдата лежали на спине с распростертыми руками в лужах крови. Третий навалился всем телом на искореженный взрывом пулемет. Саперы немедленно убрали валявшиеся вокруг противопехотные гранаты. Это было последнее боевое столкновение в имперской канцелярии.
Савельев велел Сизовой взять в руки рупор, предусмотрительно захваченный с собой старшиной Кухаренко.
— Переводите, лейтенант. Внимание! Всем, находящимся в бункере! Вчера советские войска взяли Рейхстаг. Сегодня, 2 мая, захвачена имперская канцелярия. Сопротивление гарнизона Берлина сломлено. Начальник Генерального штаба генерал Кребс покончил с собой. Прошу всех военных и представителей гражданского персонала, находящихся в бункере, выходить из укрытий с поднятыми руками. Оружие бросать перед собой. Советское командование всем гарантирует жизнь, раненым медицинский уход. Все будут накормлены. Генералам и офицерам оставляются знаки различия, награды и холодное оружие. Через три минуты после нашего обращения прошу выходить на мой голос.
Савельев приказал офицерам-оперативникам расставить по цепочке бойцов для конвоирования и всех выводить наверх. Размещать в помещениях здания, сохранившихся после штурма, под надежной охраной. Генералов и старших офицеров отделять и располагать отдельно друг от друга. Искать людей, непосредственно обслуживавших Гитлера. Выяснять, где Геббельс и его семья. Где Борман, Раттенхубер, Мюллер. Кто из высших чинов Рейха находился в бункере.
Через непродолжительное время коридоры заполнились множеством людей, медленно двигавшимися наверх. Здесь были офицеры и солдаты вермахта в серой форме, эсэсовцы в черных и серебристо-серых мундирах. Прошла группа генералов и даже один адмирал. Проходили молодые и не очень молодые женщины. Некоторые из них были в военной форме, в одежде медсестер и санитарок. Шли повара, буфетчики, официанты, облаченные в белые фартуки, куртки и шапочки. Немецкие солдаты несли носилки с ранеными. Часть военных шла без мундиров, в одних сорочках. Многие были пьяны. Устойчивый запах сырости перемешался с запахами кухни, винным перегаром, грязного белья и давно немытых тел.
Истопник по узким коридорам и множеству поворотов привел к личным помещениям Гитлера. Узкая, скромно обставленная приемная. Небольшой личный кабинет, центром которого был стол из металлического каркаса, накрытый дубовой столешницей. На столе ворох карт боевых действий с приколотыми флажками. У стены книжный шкаф. Такая же маленькая спальня. Кровать с пружинным матрасом, но без простыни и одеяла. На полу — ковер в грязных пятнах. Покои Евы Браун были справа по коридору от жилого и рабочего блока Гитлера.
— Тридцатого апреля ближе к вечеру, точное время назвать не могу, — давал показания истопник, — я шел по коридору и увидел, как эсесовцы выносили из этих помещений два больших свертка, обернутых в одеяла. С ними были начальник личной охраны фюрера Раттенхубер, адъютант фюрера Гюнше и личный камердинер Линге. Я спросил солдата, несшего приготовленный факел: «Что происходит?» Мне ответили, что несут сжигать трупы фюрера и его супруги. А мне велели проваливать отсюда подальше. А куда мне было идти? Дом разрушен авиацией. Жена погибла во время авианалета американцев. Сын еще в сорок третьем году пропал без вести на фронте в Италии. Куда мне было идти? Здесь хоть кормили нормально.
Когда истопник расписался в протоколе допроса, его попросили показать запасной выход из бункера, через который, по его словам, выносили трупы. Он, старчески шаркая по бетонному полу ногами, повел русских по длинной веренице коридоров, спусков и подъемов. Наконец, после очередного подъема, захламленного стреляными гильзами, брошенными немецкими касками, какими-то ящиками, обрывками газет и документами, открыв бронированную дверь, вышли во внутренний двор имперской канцелярии. У входа обнаружили четырех бойцов взвода автоматчиков Смерш, которые тут же наставили оружие на вышедших.
— Молодцы, — сказал Савельев, — продолжать охранять.
Зрелище было жалким. Бывший сад внутреннего двора рейхсканцелярии полностью уничтожен. Авиабомбами и артиллерийскими снарядами произведена глубокая вспашка. Догорали деревья и какие-то деревянные конструкции. Кругом громоздились бетонные и кирпичные обломки былого величественного здания новой имперской канцелярии. Удивительно, но стояла тишина. Офицеры сразу обратили на это внимание. Только на западе ухали пушки, и еле слышно раздавался треск ружейно-пулеметного огня. Войска продолжали очищать Берлин от последних немецких боевых групп, не принявших приказ командования гарнизона о капитуляции, а возможно, и не знавших о нем.
Было ровно семнадцать часов по берлинскому времени. К Кирпиченко и Савельеву подошел капитан Химин с двумя бойцами и доложил:
— Там, — он указал рукой направо, — в воронке какие-то обгоревшие трупы.
В этот же момент оперативники вывели во двор двух мужчин. Лейтенент Сизова представила одного плотного, невысокого роста, одетого в черный комбинезон, как техника гаража рейхсканцелярии Карла Шнайдера. Другой, что повыше и помоложе, в офицерском кителе без погон, Вильгельм Ланге, служил поваром столовой имперской канцелярии.
Все вместе придвинулись к воронке, где бойцы откапывали найденные трупы. Их разместили на большом куске брезента, принесенного из бункера. Истопник, Шнайдер и Ланге в один голос заявили, что это труппы рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса и его супруги Магды.
Трупы хотя и обгорели, но сожжены не были. Под сильнейшим огнем советской артиллерии солдаты, которым было поручено кремировать одного из вождей Рейха и его жену, видимо, посчитали, что нужно хоть свою жизнь сохранить, поэтому приказ исполнили не до конца. Рядом нашли золотой нацистский значок Магды Геббельс и золотой портсигар с гравировкой подписи Гитлера.
— Это точно они. Господа офицеры! Видите, как ступня правой ноги у него скрючена, а сама нога гораздо короче другой. Это точно Геббельс. Недаром его за глаза называли «Колченогий соловей». А это фрау Магда. Это все могут признать, — уверял повар Ланге.
Примерно через час провели экспертизу опознания трупов. Акт об обнаружении и опознании одного из главных нацистских преступников и его жены, подписанный офицерами военной контрразведки и немецкими свидетелями, был тут же направлен с нарочным полковнику Грабину. Вскоре акт лежал на столе у маршала Жукова, а к полуночи с его содержанием ознакомился Сталин.
Летнее наступление 1917 года началось канонадой тысяч германских тяжелых орудий. Земля ходила ходуном за многие километры от фронта. В тыл непрерывным потоком потянулись санитарные машины и повозки, колонны пленных французов и англичан. В сторону фронта серыми колыхающимися волнами двигались пехотные дивизии, ползли транспорты со снарядами, минами, гранатами и патронами. Поднимая пыль на многие километры, скакали полки баварских, бранденбургских, померанских, саксонских, ганноверских, прусских гусар, улан, драгун и конных егерей.
Вечером начался дождь. Командир собрал всех летчиков в своем кабинете, зачитал приказ о наступлении и выдал всем предписания на следующий день. Он предупредил:
— Господа! Дельце предстоит жаркое. Нашу эскадрилью включили в состав авиаотряда, приданного 6-й армии. Летать будем много. Необходимо соблюдать все меры предосторожности. Имейте в виду, более пяти тысяч стволов нашей артиллерии сосредоточены на сравнительно коротком участке фронта. При полете на малых высотах следует опасаться ударной волны от залпов орудий. Кроме того, противник имеет подавляющее превосходство в воздухе и очень плотную зенитно-артиллерийскую защиту. Никакой отсебятины не пороть. Строго выполнять полетное задание и возвращаться на базу. Это особенно касается фельдфебеля Баура. Да, кстати, Баур, поздравляем вас. Вам присвоено звание обер-фельдфебеля. — Командир встал, пожал мне руку и вручил новенькие погоны. Мне было очень приятно.
Вечер мы продолжили в казино пехотного полка, расположенного неподалеку от нашей базы. Полк после двухмесячного нахождения на передовой и больших потерь был выведен на переформирование. Я случайно познакомился с унтер-офицерами полка — моими земляками, и они пригласили меня на кружечку пива. Я пришел с друзьями-летчиками. Мы фактически не пили. Ведь завтра полеты. Но пехотинцы отрывались на всю катушку.
От них мы услышали такое, во что, на первых порах, и поверить было трудно. Мы узнали, что германская армия держит фронт во Франции ценой колоссальных людских потерь. Боеприпасов пока достаточно, но в окопах все больше мальчиков, вчерашних школьников. Французы и англичане превосходят нас в количестве артиллерии и пехоты. Житья нет от бомбардировщиков (это мы и так знали). Страшнее всего газовые атаки и снаряды, начиненные ипритом. Десятки тысяч отравленных — это уже не жильцы. Вылечить их нельзя, так как у них сгорели легкие, и они умирали в страшных муках.
Плохо с обмундированием и обувью. Я только теперь заметил на земляках старую, заштопанную форму. Совсем плохо с питанием. От брюквенного ассортимента на завтрак, обед и ужин нет сил таскать ранец, винтовку и тяжелую стальную каску. А ведь еще и в атаку ходить надо, и окопы рыть, и постоянно чинить блиндажи, разрушаемые артиллерийским огнем противника. Хлеб и остывшую кашу с салом в окопах воспринимали как блаженство. Французы и англичане и обмундированы лучше, и питание у них не в пример нашему. В их окопах наши солдаты в достатке находят мясные консервы, белый хлеб, шоколад, конфеты, сгущенное молоко, коньяк, ром и виски, хорошие сигареты и сигары. Одолели вши. Но моральный дух немецкого солдата пока высок. Хотя подрывные элементы и пытаются разложить армию разговорами о мире, республике, равенстве и братстве.
Эта встреча оставила тяжелый душевный осадок. Оказывается, мы в авиации ничего не знаем о положении на фронте, хотя сами находимся практически на передовой и тоже несем тяжелые потери. Наши фронтовые условия совершенно иные. Мы квартируем в благоустроенном жилье французов. Спим на чистом белье. Отлично обмундированы и экипированы. На нашем столе не переводится мясо, шпик, колбасы, сыры, овощи и фрукты, шоколад. Мы не знаем, что такое голод, грязь и вши. Единственный наш бич — холод во время полетов. Кабины-то наших самолетов открытые. Но и здесь нас берегут. Летному составу выдают теплые летные меховые комбинезоны и сапоги на меху, утепленные шлемы и перчатки. Господи, подумал я. Как же я тебе благодарен за твою помощь в моем стремлении стать летчиком. Иначе гнить бы мне в окопах, да со вшами встречать ядовитые французские туманы.
Утром еще засветло мы с моим наблюдателем поднялись в воздух и пошли к линии фронта. Стоял густой туман. Мы ничего не видели, что творится внизу. Только примерно через час туман стал рассеиваться, и можно было рассмотреть, как германские войска выдвигались вперед и занимали исходные позиции для наступления. На линии французской обороны никого не было видно. По всей видимости, огонь германской артиллерии загнал противника в траншеи.
Более часа мы кружили над линией фронта и наблюдали прорыв наших пехотных и кавалерийских частей. Впервые я увидел в наступлении и новое чудо кайзеровской армии — танки. Десяток железных монстров перевалил окопы французов и медленно пополз к ним в тыл. Сверху они казались нам стадом огромных серых слонов. Мы тоже повернули в тыл противника и почти сразу обнаружили длинные колонны войск, двигавшиеся к фронту. Мы решили их атаковать.
На моем самолете AEG было установлено два пулемета, направленных в сторону хвоста и вниз. Кроме того, мы имели довольно странное, но весьма эффективное оружие — связанные на цепи по шесть штук гранаты. Летчики их называли «сумасшедшими мышами». Мы снизились до 150 метров и пошли вдоль французских колонн, поливая их пулеметным огнем и забрасывая гранатами. Солдаты противника стали разбегаться, внизу возникла паника.
В пылу боя я не заметил, что противник тоже довольно интенсивно обстреливал нас. Крылья нашего самолета быстро превратились в сито. Пули стучали о бронированный фюзеляж. Наконец, пулеметная очередь снизу прошила кожух мотора. Вначале из него повалил пар, затем струя горячего масла. Он заглох, и мы стали планировать в сторону нашей территории. Я молил Бога, чтобы мы как можно дальше ушли от фронта.
Мне показалось, что я нашел довольно приличную площадку для приземления. Это было поле, засеянное овсом. До земли оставалось несколько метров, и только в самый последний момент я увидел, что на поле стоят телеграфные столбы. Но изменить уже ничего было нельзя. Самолет зацепился правым крылом за провод, развернулся на девяносто градусов и клюнул носом в землю. Я не потерял сознания, не повредил ни рук, ни ног. Выбравшись из кабины, я помог вылезти наблюдателю, у которого кровоточили правая щека и лоб. Быстро перевязав его, я сказал:
— Господин лейтенант. Нужно как можно скорее бежать подальше от линии фронта. Мы не знаем, кто находится в ближайшем перелеске.
Мои слова оказались пророческими. В нашу сторону по склону от перелеска бежали пять французских солдат, и стреляли из винтовок. Мы залегли за самолетом и приготовили свои пистолеты. Но, к счастью, вскоре у нас за спинами возник десяток наших пехотинцев и два санитара. Они открыли интенсивный огонь и быстро рассеяли лягушатников. Солдат послал к нам на выручку командир маршевого пехотного батальона, направлявшегося на фронт.
Мы с наблюдателем собрали карты и инструменты и отправились в расположение батальона. К вечеру на прибывшей из авиабазы машине мы, заляпанные грязью и испачканные кровью, добрались до своей эскадрильи. Там мы узнали, что из восемнадцати самолетов сегодня на базу не вернулись одиннадцать. Все экипажи, кроме нашего, погибли. Командир поблагодарил нас за мастерство и выучку и отправил в госпиталь. Там мы пробыли два дня и вернулись в эскадрилью.
В госпитале я получил письмо из дома. Мать рассказывала, что Франца до срока призвали в саперные части и направили на Восточный фронт. Писем от него еще не получали. В городе сильно поднялись цены на продукты, электричество, керосин, обувь и одежду. Отец жалуется на то, что уже не может себе позволить две кружки пива в день. Мария работает в швейном ателье и по вечерам учится на модельера. Из письма я понял, в Мюнхене участились антивоенные демонстрации, какие-то революционеры призывают народ к свержению кайзера и монархии, к установлению республики. Письмо меня сильно расстроило.
Во время отпуска я тоже видел множество расклеенных листовок, призывающих к окончанию войны. Слышал от отца и брата об укреплении в среде рабочих и части интеллигенции позиций социал-демократов. Я знал, что и в армейских частях какими-то субъектами ведется антивоенная и антигосударственная пропаганда. Однако в летных подразделениях ничего подобного не было. Мы честно воевали и верили в силу и могущество нашего государства. Я возненавидел всех этих революционеров, всех этих пацифистов, либералов, социал-демократов и евреев. Я был уверен, именно евреи были главными виновниками всех наших бед. Они, наверняка, шпионили в пользу Франции, Англии и России. Они специально взвинчивали цены на товары. Они создавали и возглавляли различные сомнительные организации, издавали книги и газеты, морочившие головы честным немцам. Я поклялся себе всю свою жизнь бороться со всеми врагами Германии.
В госпитале я решил половину своего денежного аттестата отправлять домой на имя матери.
К середине октября наша эскадрилья потеряла все самолеты. Более месяца мы томились в ожидании новой техники. В наше казино часто заглядывали француженки. Мы танцевали, пили пиво, флиртовали. У нас к французам не было никаких предубеждений. Нам казалось, и у них к нам. Я подружился с одной из девушек. Маленькая ростом, очень хрупкая, она привлекла меня своими необычайно большими красивыми карими глазами, смуглой бархатистой кожей и богатой копной иссиня-черных вьющихся волос. Она всегда была со вкусом одета. Мне многие пилоты завидовали, называя ее маленьким чертенком. В танце она была горяча и обольстительна. Ее гибкое тело, словно змея, выскальзывало из рук. Звали ее Сара. Так я узнал, евреи могут быть не только врагами, что еврейские женщины — чрезвычайно страстные и преданные любовницы.
Наконец начала поступать новая техника. Прибыли более совершенные самолеты CL3a. Это были небольшие бипланы с двумя рулями высоты, оснащенные мотором «Аргус» мощностью 185 лошадиных сил и развивавшие скорость 165 километров в час. Машина оказалась исключительно маневренной и хорошо вооруженной. На ней стояли два пулемета, один из которых имел устройство синхронизации стрельбы через пропеллер, благодаря чему огонь могли вести и летчик, и наблюдатель. Этот самолет впервые позволял нам, летчикам-разведчикам и корректировщикам артиллерийского огня, вступать в воздушный бой с истребителями противниками.
В первый же вылет мне здорово повезло. Когда мы уже возвращались на базу, над самой линией фронта нас догнали два французских самолета и взяли в коробочку. Французы смеялись и показывали мне руками следовать за ними. Мой напарник, не раздумывая, пулеметным огнем буквально распилил пополам один из самолетов. Затем я прыгнул в штопор, вышел из него, сел на хвост другому и расстрелял его из своего пулемета. Это был мой первый открытый воздушный бой. После посадки сердце мое от счастья выпрыгивало из груди.
Этот удачный осенний день оказался для меня просто счастливым. Вечером командир нашего авиаотряда капитан Эрхард Мильх зачитал приказ о производстве меня в офицеры с присвоением звания лейтенант, а затем в числе других мне вручили Железный крест второго класса. Счастье переполняло меня. В нашем казино мы устроили самую настоящую попойку. А затем всю ночь у меня была Сара.
Около десяти часов утра из Берлина на имя заместителя председателя Совета Народных Комиссаров и наркома внутренних СССР Л.П. Берия поступила шифрограмма об обнаружении трупов Геббельса и его жены. Берия сразу же позвонил Сталину. Тот не выразил никакой заинтересованности и ответил, что еще ночью ему об этом сообщили маршал Жуков и генерал Абакумов. Берия был взбешен. В тот же день в Берлин с полномочиями координировать работу всех советских спецслужб самолетом был направлен первый заместитель наркома внутренних дел СССР генерал-полковник Серов, еще 22 апреля назначенный заместителем командующего 1-м Белорусским фронтом по дела гражданской администрации в Германии.
А в это время контрразведчики 3-й ударной армии вели работу в сохранившихся помещениях имперской канцелярии. Информации было много. В ночь с 1 на 2 мая в ходе попытки прорыва нескольких групп из фюрербункера, а также в самом бункере были задержаны бригадефюрер СС Вильгельм Монке, отвечавший за оборону правительственного квартала, адъютант генерала Вильгельма Бургдорфа подполковник Вейсс, капитан Карнау, гауптштурмфюрер СС Мансфельд, штурмбаннфюрер СС Поппен, оберштурмфюрер СС Райсер и целый ряд других офицеров охраны Гитлера.
Третьего мая были задержаны вице-адмирал Ганс-Эрих Фосс, ответственный за связь гросс-адмирала Дёница с Гитлером, оберштурмбаннфюрер СС, начальник лазарета рейхсканцелярии Вернер Хаазе и оберштурмбаннфюрер СС, врач лазарета Эрне Гюнтер Шенк, руководитель отдела радиовещания Министерства пропаганды Ганс Фритцше.
Офицеры полковника Грабина в центральной части Берлина захватили адъютанта Гитлера штурмбаннфюрера СС Отто Гюнше и личного камердинера фюрера штурмбаннфюрера СС Хайнца Линге, а также самую молодую секретаршу Гитлера Гертруду Юнге. И, конечно, большим успехом Грабина стало задержание 3 мая в пивной «Шульдхейс» близ вокзала Монхаузералле начальника личной охраны Гитлера группенфюрера СС Ганса Йогана Раттенхубера, раненного в ногу.
Из сведений, полученных в ходе оперативно-розыскных мероприятий и допросов, выяснилось, что около двух часов ночи 2 мая несколько групп высокопоставленных чиновников, генералов вермахта и СС во время отвлекающей контратаки частей СС и шести танков предприняли прорыв из имперской канцелярии. Очевидцы с уверенностью утверждали о гибели в ходе прорыва штандартенфюрера СС Бетца, заместителя личного пилота Гитлера, адъютанта Гитлера и начальника управления личного состава вермахта генерала Бургдорфа, связного рейхсминистра иностранных дел Риббентропа с фюрером бригадефюрера СС Вальтера Хевеля, бригадефюрера Хейгля, заместителя Раттенхубера, оберштурмбаннфюрера СС Шедле, командира личного эскорта Гитлера.
Офицеры-контрразведчики составили, хотя и неполный, список лиц, чья судьба пока была неизвестной. В него вошли рейхсфюрер молодежи Артур Аксман, личный шофер Гитлера оберштурмбаннфюрер СС Эрих Кемпка, группенфюрер СС и шеф гестапо Генрих Мюллер, помощник Геббельса Вернер Науман, заместитель Гитлера по партии рейхсляйтер Мартин Борман, личный пилот фюрера группенфюрер СС Ганс Баур и секретарша Гитлера Герда Кристиан.
Савельев допрашивал механика гаража гауптштурмфюрера CC Шнайдера. Лейтенант Сизова, успевшая к тому времени немного отдохнуть, помыться и переодеться, выглядела весьма привлекательно. И, хотя работы было невпроворот, майора и всех его офицеров охватило приподнятое настроение. Все понимали: победа на пороге. Ни ужасающие развалины Берлина, ни устойчивый запах гари и цементной пыли, ни пугающие мысли о неизвестном будущем, — ничто не могло омрачить душевного состояния возрождения и весны. Савельев с улыбкой наблюдал, как Сизова хлопотала над двумя гильзами от снарядов, наполненных водой. Она с любовью расставляла в них ветви неведомо откуда взявшейся сирени и что-то мурлыкала себе под нос.
Шнайдер, впервые наблюдавший русских офицеров в чистой выглаженной форме, в начищенных до блеска сапогах, в мирной и спокойной обстановке, сам расслабился и попросил у майора разрешения закурить.
— Если мне не изменяет память, 29 апреля позвонили в гараж из секретариата Гитлера и велели весь бензин, имевшийся в гараже, направить в фюрербункер. Вскоре пришли эсесовцы во главе с оберштурмфюрером Райсером и забрали десять двадцатилитровых канистр с бензином. Они же прихватили и все факелы, которые я хранил на случай вывода из строя системы электроснабжения.
— Вы знали, для чего все это предназначалось? — спросил Савельев.
— Я узнал только на следующий день. В гараж забежал мой шеф и личный водитель фюрера Эрих Кемпка. Он что-то лихорадочно искал. В большой кожаный рюкзак сложил хранившиеся у нас гранаты, запасные магазины для автомата, что-то еще. Потом сказал мне, что фюрер и его супруга покончили с собой, а их трупы сожжены. Больше я Кемпка не видел. Похоже, он с другими бонзами удрал в тот же день.
Зазвонил телефон. Савельева вызывал старший лейтенант Заверьянов, офицер его группы, внизу, в бункере, разбиравший с переводчиками захваченные документы.
— Товарищ майор, — голос его звенел, — у нас тут такое! Прошу вас, спускайтесь скорее. Мы детей мертвых нашли.
— Сейчас буду. — Майор отдал приказ находившемуся в помещении офицеру: — Немедленно возьмите с собой задержанных немецких медиков и нашего врача. Все бегом вниз.
В квадратной комнате фюрербункера, входившей в апартаменты рейхсминистра пропаганды и его жены, в кроватках лежали шестеро детей, укрытых байковыми солдатскими одеялами. Пять девочек и мальчик. Они казались живыми, просто спящими. Только странный густой румянец покрывал их лица.
Первыми, вслед за Савельевым, в комнату вошли не медики, а адмирал Фосс, вызванный на допрос, в сопровождении лейтенанта и двух автоматчиков.
— Чьи это дети, адмирал? — спросил Савельев. — Вы их знали?
— Это дети Геббельсов. — Адмирал весь обмяк и непроизвольно опустился на стоявший стул. — Они еще вчера утром играли со мной в карты.
Сизова вместе с офицерами — контрразведчиками привела врачей Хаазе и Шенка, а также указанного ими еще одного врача лазарета штурмбаннфюрера СС Гельмута Кунца.
Врачи подтвердили, что это дети Йозефа и Магды Геббельс. Им в лазарете делали прививки, они получали там витамины. Кунц в присутствии своих коллег был вынужден признаться в том, что он принимал участие в умерщвлении детей. В грязной эсесовской форме, небритый, всклокоченный Кунц то и дело нервно вытирал тыльной стороной ладони лицо, щелкал суставами пальцев, тяжело вздыхал.
— Поздно вечером двадцать седьмого апреля я возвращался из буфета бомбоубежища после ужина. В коридоре меня остановила фрау Магда Геббельс и попросила зайти к ней в комнату. Она сказала, что с минуты на минуту все закончится. Война проиграна. Германия окажется под жестким оккупационным режимом антигитлеровской коалиции. Страну ждут позор и унижение. Немцев превратят в рабов России, Англии и Америки. Миллионы ни в чем не повинных людей будут переселены в разрушенные нашими войсками районы России, Франции, Польши и на Балканы для рабского труда. — Кунц говорил с трудом, задыхаясь в сыром помещении бункера. От предложенной папиросы отказался, сказав, что никогда в жизни не курил.
— Фрау Магда уверяла, что не может позволить захват русскими детей Геббельса. Их судьба в большевистской неволе будет страшна и мучительна. Она твердо потребовала от меня помочь ей в умерщвлении детей.
— И вы дали согласие?! — вскрикнула лейтенант Сизова, нарушив протокол допроса. — Как вы могли? Вы! Врач? — Она своими кулачками растирала хлынувшие по ее щекам слезы.
— Лейтенант, — вскипел Савельев, — прекратите!
Подоспевший старшина Кухаренко по-отечески обнял за плечи Сизову, вздрагивавшую всем телом в нервном припадке, тихонько вывел ее в коридор. Место переводчика занял капитан Зуев, прибывший с группой усиления из Главного управления контрразведки Смерш. Великолепно владевший немецким языком, Зуев вместе с Савельевым продолжил допрос:
— И вы дали согласие?
— Нет, не сразу. Я уговаривал ее передать детей под защиту Международного Красного Креста. Но она ничего не ответила. И мы расстались. Вечером 1 мая я был вызван в кабинет рейхсминистра Геббельса. Там же находилась и его супруга. Геббельс заявил, что его дети не могут попасть в руки русских. Он принял решение об их смерти.
— Прошу уточнить, кто конкретно сказал вам о необходимости умертвить детей, Геббельс или его жена? — потребовал Савельев.
— Геббельс… «Вы согласны помочь нам в этом?» — спросил Геббельс. Что я мог ответить? Да, я дал согласие. Но я предупредил их, что лично убивать детей не стану. Геббельс в ответ только кивнул головой. Затем мы все вместе вошли в комнату, где в кроватках, одетые в одинаковые пижамы, уже лежали дети. Увидев меня в белом халате, они испугались, и стали натягивать одеяла на головы. Фрау Магда ласково обратилась к ним:
«Дети! Доктор должен сделать прививки. Здесь очень сыро. Вам нельзя простужаться. Это совсем не больно». Она, а затем и Геббельс обняли и поцеловали детей. Я сделал каждому ребенку инъекцию морфия. Пожелав им спокойной ночи, мы втроем вышли из спальни. Я предупредил Геббельсов: минут через десять — пятнадцать дети уснут. «Могу ли я быть свободным?» — спросил я у рейхсминистра. Ответила фрау Магда: «Если у вас не хватает воли, идите и пришлите сюда доктора Штумпфеггера». Я выполнил ее указание. Вместе со Штумпфеггером, личным врачом фюрера, фрау Геббельс вложила раздавленные ампулы с цианистым калием во рты спящих детей. После этого я ни Геббельсов, ни Штумпфеггера больше не видел.
Восемнадцатый год пролетел, словно одно мгновение. Весной меня перевели в 204-й авиаотряд разведки, которым командовал капитан Эрхард Мильх. История этого перевода такова. Мильх пользовался большим уважением высшего командования как исключительно грамотный офицер Генерального штаба и талантливый организатор, но, как и большинство авиационных командиров, он сам не летал. Однако его любовь к авиации общеизвестна. Кроме того, он слыл крайне тщеславным человеком и считал, в его подразделении должны служить лучшие фронтовые летчики. Это я уже потом понял, насколько Мильх был дальновидным и мудрым человеком. Собирая к себе в отряд самых толковых военных летчиков, он сохранил, таким образом, костяк германской авиации.
Однажды утром командир нашей эскадрильи, всеми нами любимый капитан Гефнер, собрал пилотов в офицерском казино и представил нам капитана Мильха. Молодой, красивый, франтоватый Мильх, заложив руки за спину, прошелся вдоль строя, внимательно всматриваясь в лица летчиков и оглядывая их награды. Затем из большой стопки наших личных дел, заранее приготовленных Гефнером и разложенных на столе, он взял одну папку, раскрыл ее, что-то внимательно прочитал и зычным командным голосом выкликнул:
— Лейтенант Баур! Выйти из строя.
Я с выпученными от удивления глазами строго по уставу вышел из строя, лихо щелкнул каблуками, высоко поднял голову и прижал ладони к бедрам. Мильх медленно оглядел меня с ног до головы, вновь взял мое дело и стал читать. Закончив, произнес:
— М-да! Это же я вам вручал Железный крест?
— Так точно, господин капитан! — рявкнул я в ответ.
Затем он что-то шепнул на ухо капитану Гефнеру. Тот скомандовал разойтись.
Когда мы остались втроем, Мильх без всяких предисловий заявил:
— Лейтенант! Я вас забираю с собой. Будете воевать в моем отряде.
Гефнер возмутился:
— Капитан! Как мне вас понимать? Баур — один из лучших моих летчиков. Я не позволю! Кроме того, я не получал на этот счет никаких указаний.
— Вскоре получите, — буркнул Мильх.
— Этого не будет никогда! — продолжал кипятиться Гефнер.
Мильх подошел ко мне и попросил подождать за дверью. Капитаны на повышенных тонах какое-то время вели дискуссию и в заключение до меня донеслись слова Мильха:
— Капитан Гефнер! Хватит нести вздор. Пора бы понять, что будущей Германии нужны лучшие летчики.
Дверь отворилась, и мне велели войти. Совершенно расстроенный Гефнер сидел за столом и уныло глядел в окно. Затем он встал, подошел ко мне, положил руки на мои плечи и, глядя мне в глаза, сказал:
— Дорогой Ганс! Мне искренне жаль. Да, очень жаль. Я любил тебя. И нам всем будет тебя не хватать. Но капитан Мильх, видимо, прав. Я желаю тебе чистого неба и хороших посадок. Будь умницей, не хулигань в воздухе. Оправдывай и далее свое почетное прозвище Пустельга, полученное от твоих боевых коллег. Удачи тебе. — Он пожал мне руку, схватил охапку личных дел и порывисто выскочил в коридор.
Тут следует пояснить. В эскадрилье за мной действительно закрепилось прозвище Пустельга. Как мне объяснили друзья, во-первых, я был самым низкорослым пилотом, а пустельга — самый меленький представитель отряда соколиных. Во-вторых, мой боевой стиль они сравнивали с полетом и охотой пустельги, которая настигала свою жертву незаметно и на огромной скорости.
Мильх оказался крутым, но очень справедливым командиром. Дисциплина и порядок в его отряде держались железными. Никаких задержек в снабжении горючим и боеприпасами, никаких проблем с запчастями. Летный и технический состав был обмундирован и обут с иголочки во все новое. Питание отличалось разнообразием. В еде никого не ограничивали никакими нормами. Но и требования предъявляли высокие. Я впервые столкнулся с задачей беречь самолет. До этого мы всегда руководствовались приказом начальства о том, что главное — это пилот. А самолеты построят новые. У Мильха было иначе. Главное — это мозги пилота. Будут мозги, будет цел и самолет. Я быстро усвоил эту истину.
Отряд Мильха отличался самыми незначительными потерями летного состава и техники на всем Западном фронте. И это притом, что в бою летчикам приходилось сражаться с противником, превосходившем по численности в пять, а то и в десять раз. Уже после первых полетов я понял, с какими асами мне бок обок удостоилось служить и воевать.
В отряде имелось одиннадцать исправных самолетов. Из них девять легких, маневренных и скоростных бипланов «Альбатрос D-V» и два цельнометаллических моноплана новейшей конструкции «Юнкерс-CL-1» с меньшей скоростью. Мне доверили «юнкерс», и я не пожалел. Кабина машины изнутри была обшита стальными листами, защищавшими летчика и наблюдателя. До конца войны эта послушная и надежная машина служила мне верой и правдой.
Лето выдалось по-настоящему жарким. Мы ежедневно совершали по пять-шесть разведывательных вылетов или корректировали огонь артиллерии. Бои становились все тяжелее. Французские, английские, американские и канадские истребители буквально как мухи облепляли нас в воздухе. Но мы дрались отчаянно. Однажды в середине июля во время боевого вылета меня атаковали пятнадцать английских истребителей
«Бристоль Скаут». Такого боя нам, конечно, было не выдержать. Я предусмотрительно набрал высоту и плавно скрылся в облаках. Когда мы оттуда вынырнули, англичане исчезли, но внизу, под нами километрах в двух впереди, шла шестерка французских истребителей «Спад 17». Они нас не видели. Я показал своему наблюдателю, что мы атакуем, что я выбрал левую тройку французов, а он должен стрелять по правой. Напарник поднял руку в знак понимания, и мы бросились в атаку.
Этот бой мне показался вечностью, хотя длился всего чуть более пяти минут. Первой пулеметной очередью я поджег третий с краю истребитель. Он, объятый пламенем, разваливаясь на куски, стал быстро падать. Не ожидавшие подвоха противники растерялись. Я тут же сбил второй истребитель, а мой напарник третий. В тот момент, когда французы опомнились и стали разворачиваться в нашу сторону, мы сбили еще два истребителя. Затем догнали последний. Сверху сели ему, как мы говорили, на горб, и стали прижимать к земле, направляясь в сторону нашего аэродрома. Француз пытался маневрировать, бросая машину то влево, то вправо. Но мы упорно прижимали его все ниже и ниже, подстегивая пулеметным огнем вдоль самолета. Наконец, он смирился и послушно под нашим конвоем пошел к нам на аэродром.
Встречали нас все пилоты и техники, находившиеся на аэродроме. Среди них и капитан Мильх. Вначале я кратко доложил ему результаты боевого задания и обстоятельства боя. Затем подвели французского летчика. Им оказался моего роста молодой черноволосый капитан с двумя орденскими колодками на черном комбинезоне. Он с удивлением оглядел меня, протянул мне руку, крепко ее пожал и сказал, обращаясь к Мильху, на хорошем немецком языке:
— Я искренне завидую вам, капитан, что у вас еще есть такие асы, как этот молодой человек. В одном бою сбить пять самолетов противника и шестой взять в качестве приза — это многого стоит! Если он выживет, у него будет большое будущее.
Лицо Мильха растянулось в довольной улыбке, и он весело подмигнул мне. Я был вне себя от счастья.
После двухчасового отдыха, дозаправки самолета и пополнения боезапаса мы вновь вылетели на задание. Миновав линию фронта, стали осуществлять разведку артиллерийских позиций противника. Минут через сорок после взлета я увидел, что с запада в нашу сторону приближается группа самолетов. Я решил не рисковать и стал уходить обратно за линию фронта. Но это оказались все те же английские скоростные истребители «Бристоль Скаут». Их было девять. Они легко нас догнали и взяли в чистую коробку. Мы летели так минут десять. Англичане махали нам руками, улыбались, что-то весело кричали, показывали бутылки с виски, давая понять, что скоро вместе выпьем. Мне это надоело. Надо было выкручиваться. И я придумал.
Я взял дымовую шашку, выдернул кольцо и бросил ее назад, в кабину пилота-наблюдателя. Конечно, моему коллеге пришлось совсем не сладко. От дыма он начал задыхаться. Но не растерялся. Нашел шашку на дне кабины и выбросил ее за борт. Этой минуты мне оказалось достаточно для того, чтобы внести смятение в ряды врага и принять единственное правильное решение.
Англичане подумали, что наш самолет загорелся и, объятый клубами дыма, падает вниз. Две их машины, конвоировавшие нас снизу, быстро ушли в сторону, освободив мне спасительный путь. Я повел самолет в штопор, вышел из него далеко позади и выше противника. И тут же скрылся в облаках. Когда же мы из них вышли, я увидел, как англичане рыщут в поисках пропавшей германской машины, так и не упавшей на землю. Они разбились на тройки и шли на разных высотах. Я решил еще раз рискнуть и сверху атаковал ближайшую тройку. Первый самолет я сбил сразу. Второй, поврежденный моим напарником, резко развернулся и врезался в третий, шедший справа от него и чуть сзади. Обе машины взорвались и рухнули вниз. И тут я понял, нужно удирать во весь опор. За нами гнались не только шесть оставшихся англичан, но и неизвестно откуда взявшиеся четыре французских «спада».
Пули щелкали по обшивке, словно град. До аэродрома оставалось не более семи километров. Обидно было погибнуть уже на своей территории. И тут пришло спасение. Встречным курсом торопилась шестерка наших «альбатросов». Они врезались в строй англичан. Рев моторов, треск пулеметов, куски обшивки и каркасов машин, раскрывшиеся внизу купола парашютов, совсем недавно принятых на вооружение, — все это осталось в моей памяти навсегда. Такого ожесточенного боя я еще никогда не видел.
Теперь я не мог остаться в стороне от своих товарищей и ринулся им помогать. Я и мой наблюдатель сбили еще два самолета, и вышли из боя, только израсходовав весь боезапас. Противник потерял восемь машин. Все же наши самолеты благополучно вернулись на аэродром. За этот бой я был награжден Железным крестом 1-го класса.
Поздно вечером в штабе 3-й ударной армии генерал-лейтенант Вадис собрал совещание с руководителями управления контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта, отделов контрразведки армий и корпусов и оперативно-розыскных групп. Молодой, красивый брюнет с пышной шевелюрой, изрядно располневший Вадис кратко проинформировал о результатах поиска Гитлера и главных руководителей Рейха, поставил задачи на ближайшую неделю.
— В ходе оперативно-розыскных и следственных действий наших сотрудников за период с 28 апреля по сегодняшний день мы имеем следующую картину:
во-первых, собрана некоторая информация о самоубийстве Гитлера и его жены Евы Гитлер, в девичестве Браун, однако реальных фактов, подтверждающих это, нет, их трупы не найдены, есть ряд косвенных подтверждений, основанных на противоречивых показаниях свидетелей;
во-вторых, установлен факт самоубийства Геббельса и его жены Магды Геббельс, в девичестве Квандт; их трупы обнаружены, имеются акты об обнаружении трупов и их опознании, а также протоколы допросов опознавателей;
в-третьих, обнаружены трупы шестерых детей Геббельсов: дочерей Хельги, Хильды, Хольды, Хедцы, Хайды и сына Хельмута, умерщвленных своими родителям при помощи врачей лазарета рейхсканцелярии, что подтверждено актами об обнаружении и опознании, а также протоколами допросов опознавателей детей;
в-четвертых, установлены факты самоубийств начальника Генерального штаба сухопутных войск, генерала Кребса и начальника управления личного состава вермахта и главного адъютанта Гитлера генерала Бургдорфа, трупы которых обнаружены, акты об обнаружении и опознании имеются, протоколы допросов опознавателей тоже;
в-пятых, задержана группа высокопоставленных военных и гражданских лиц, находившихся в бункере Гитлера; среди них наиболее значимыми фигурами являются начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер, вице-адмирал Фосс, командующий обороной имперской канцелярии и всего центра Берлина бригадефюрер СС Монке, адъютант Гитлера штурмбаннфюрер СС Гюнше и секретарша Гитлера Юнге, личный камердинер Гитлера штурмбаннфюрер Линге, с ними проводятся следственные мероприятия.
— В-шестых, — в голосе Вадиса зазвучали металлические нотки, — установлено, что заместитель Гитлера по партии Борман, начальник гестапо группенфюрер СС Мюллер, руководитель гитлерюгенда Аксман, личный пилот Гитлера группенфюрер СС Баур, личный шофер Гитлера Кемпка и личный врач Штумпфеггер в ночь с 1 на 2 мая исчезли из бункера в неизвестном направлении. — Он бросил тяжелый взгляд в сторону полковников Мироненко и Грабина. — По этому факту необходимо серьезно разбираться как с командирами стрелковых полков, участвовавших в штурме канцелярии, так и с офицерами контрразведки, прошляпившими уход этих фашистов.
Слово попросил полковник Мироненко. Вадис недовольно поморщился, но разрешил.
— Товарищ генерал-лейтенант. Вы сами знаете о накале боев вокруг имперской канцелярии. Все наши офицеры сражались в составе штурмовых групп. Трое погибли, одиннадцать человек ранены. Контрразведчики первыми ворвались в здание. — Мироненко не заметил, как стал горячиться и стал переходить на чуть повышенный тон. — Мы не располагали ни сведениями об оставшихся в рейхсканцелярии, ни нормальными картами города, ни техническими схемами и планами канцелярии, метро, городской канализации. Кроме туристических планов Берлина, у наших людей ничего на руках не было. Так при чем же здесь командиры стрелковых полков и наши оперативники? За такую работу людей награждать надо, а не наказывать.
Генерал уважал Мироненко, ценил его профессиональную работу, тот стиль опытного военного разведчика, который полковник привнес в военную контрразведку. Сам его выпросил в штабе фронта в сорок третьем из разведуправления, когда вместо особых отделов НКВД в армии были созданы органы военной контрразведки Смерш, подчинявшиеся непосредственно Верховному главнокомандующему. Тогда крайне не хватало кадров с военным, особенно разведывательным опытом. Многие бывшие особисты НКВД, ставшие кадровой основой военной контрразведки, плохо знали разведывательный потенциал противника, не имели представления о его технологиях, и поэтому с трудом выстраивали контрразведывательные механизмы. Дров тогда наломали много. Да и в войсках к ним относились по инерции с боязнью, но без уважения. Именно такие армейские офицеры-разведчики, как полковники Мироненко и Грабин, майор Савельев, заново создавали систему военной контрразведки.
Вадиса, несмотря ни на что, такой демарш задел. Но ссориться не хотелось. Впереди была огромная работа. И делать ее предстояло сидящим перед ним людям. Он пошел на попятную, соблюдая лицо:
— Полковник Мироненко пытается защитить мундир. Но он забывает, что мы носим одну форму. Никого из наших офицеров я в обиду давать не собираюсь. Но прошу помнить, расслабляться никому не позволю. А награды будут, когда Гитлера найдем.
Довольный собой, Вадис продолжал:
— В-седьмых, до сих пор мы ничего не знаем о судьбе Гиммлера, Геринга, фельдмаршала Кейтеля, генерала Йодля, Кальтенбруннера, Шеленберга, гитлеровских министров. Итак, в сухом остатке у нас практически только установленный факт гибели Геббельса и его семьи, ряд косвенных доказательств смерти Гитлера и Евы Браун. Да достаточно большое количество задержанных, имеющих, видимо, важные сведения.
Ближайшие задачи следующие: полковнику Грабину и его людям усилить розыскные мероприятия, продолжать интенсивные допросы задержанных. Стремиться к выявлению места захоронения Гитлера, если путем перекрестных допросов мы убедимся в факте гибели Гитлера. Собирать информацию по крупицам, перепроверять ее многократно. Выстроить всю хронологию событий в бункере Гитлера по часам и, по возможности, по минутам с 28 апреля по 2 мая включительно. Систематизировать все обнаруженные в бункере и захваченные у пленных документы.
Офицерам управления, отделов контрразведки армий, корпусов и дивизий активизировать фильтрационно-проверочные действия среди военнопленных, захваченных в Берлине. Искать специалистов-врачей, когда-либо причастных к обследованию и лечению Гитлера и Евы Браун. Составлять подробные досье на этих людей и стремиться к их задержанию. Начальнику четвертого отдела управления подготовить за моей подписью письма — запросы об имевшихся фактах задержания лиц из ближайшего окружения Гитлера к руководителям органов контрразведки американских и британских войск, соприкасающихся с частями и соединениями советских войск в полосе нашего фронта. О чрезвычайных обстоятельствах докладывать немедленно. О результатах работы — дважды в сутки.
Почуяв завершение совещания, офицеры попросили разрешение закурить. Вадис, убежденно некурящий человек, снисходительно дозволил:
— Травитесь. Мало на фронте здоровья потеряли. И вот еще, товарищи офицеры. Все должны понимать особую ответственность, которая на нас возложена Верховным командованием и руководством ГУКР[9]. Генерал Серов на правах заместителя командующего фронтом стал серьезно закручивать гайки. Мы вынуждены ему представлять ежедневные отчеты о работе. Им образованы оперативные районы НКВД в Берлине на правах районных отделов. Активно укомплектовываются штаты сотрудниками центрального аппарата наркомата и его территориальных органов. В места сбора военнопленных прибывают оперативники ГУПВИ[10] НКВД.
Есть сведения о том, что по линии НКВД и НКГБ[11] также будут проводиться, а возможно, уже проводятся, оперативно-розыскные мероприятия по факту смерти Гитлера. Прошу, нет, требую от вас выдержки и деликатности. В конфликты с сотрудниками НКВД и НКГБ не вступать. Никаких документов им не предоставлять. Пленных передавать органам ГУПВИ НКВД только по завершении с ними работы нашими офицерами. Обо всех фактах возникшей напряженности докладывать мне незамедлительно.
Как-то в конце октября 1918 года капитан Мильх вызвал меня к себе в кабинет, закрыл дверь на ключ и полушепотом произнес:
— Ганс! Я возвращаю тебя обратно в эскадрилью Гефнера. Вот твои документы, — он протянул мне запечатанный пакет.
— Я чем-то провинился, господин капитан?
— Нет, мой мальчик. Ты отличный летчик и толковый офицер. Дело совсем в ином. Война со дня на день прекратится. Нашу часть перебрасывают в Данциг. Таким образом, на востоке будет базироваться один из лучших германских авиационных отрядов. Но вот на западе и юге Германии по плану командования не предусмотрено размещение серьезных боевых воздушных частей. Эскадрилья капитана Гефнера возвращается в Баварию. И теперь я ему помогаю в укреплении ее опытными пилотами. Ты станешь его заместителем. Я возлагаю на тебя большие надежды. Что бы ни произошло, не впадай в панику. Жди приказа. Мы еще с тобой, Пустельга, покажем, как умеют драться германские асы.
Я прибыл в Седан, где размещалась моя прежняя эскадрилья, девятого ноября, как раз в день окончания войны. Капитан Гефнер был искренне рад возвращению своего лучшего летчика. Он поздравил меня с присвоением звания обер-лейтенанта, назначением на должность его заместителя и награждением баварским орденом Военных заслуг четвертого класса, очень ценимым офицерами.
На следующий день, первый день мира, мне поручили организовать перегон наших самолетов через Трир и Дармштадт в Баварию, на авиабазу в Фюрте. Там и должна произойти демобилизация эскадрильи. Настроение неважное. Все переживали за будущее страны, за свою судьбу. Стоял густой туман. Я контролировал погрузку имущества эскадрильи на шесть оставшихся самолетов. Техники и солдаты в мокрой от сырости одежде, работали спустя рукава. Офицеры подходили ко мне и жаловались на то, что солдаты стали грубить в ответ на замечания летчиков о необходимости тщательного крепления груза на самолетах. Я просил офицеров не волноваться и потерпеть. Скоро будет демобилизация. И мы постараемся расстаться в первую очередь с теми, кто забыл о присяге и нарушает уставы.
К полудню туман рассеялся. Груженные военным скарбом самолеты начали взлетать. Как ведущий пилот эскадрильи, я взлетал последним, и мои коллеги, ориентируясь на два моих флажка, закрепленных на рулях высоты, должны были пристроиться ко мне. Но, как оказалось, ни уже взлетевшие летчики не могли присоединиться ко мне, ни я к ним. Грузовые ящики с амуницией, которыми обвешали мой самолет, были плохо закреплены. Сразу после взлета они сорвались с болтов и завалились на закрылки. Самолет перестал меня слушаться. Я не мог управлять элеронами и хвостовым оперением. Не мог набрать высоту. Машина теряла скорость. Она двигалась рывками и рыскала то вверх, то вниз. С трудом перелетев рощу, я выключил двигатель и постарался спланировать на относительно ровный участок земли. Самолет плюхнулся брюхом на незамеченный мною кустарник, самортизировал от него и перевернулся. Нам с моим наблюдателем повезло. Мы оба вылетели из кабины и не пострадали.
Подъехал капитан Гефнер. Велел мне плюнуть на самолет и все нагруженное на него барахло. Он достал пистолет-ракетницу и выстрелил в бензобак самолета. Приехав в Трир, мы узнали, что ни один наш самолет до Фюрта не долетел. Из-за тумана все были вынуждены совершить аварийные посадки. Так завершилась история моей боевой эскадрильи.
Ночью наша колонна прибыла в Фюрт. Ни одна скотина из местных военных и гражданских властей нас не встречала. Я узнал, что в здании ратуши заседал образованный какими-то людьми совет рабочих и солдатских депутатов. Вокруг здания слонялись без дела распоясанные солдаты и неизвестно откуда взявшиеся матросы с красными бантами на груди. Они с недоумением рассматривали нашу форму. Им было невдомек, что это за воинское подразделение такое тут объявилось. Все офицеры и унтер-офицеры одеты и обуты словно щеголи. Я им сделал замечание, почему они не отдают честь офицерам. Вначале они растерялись и стали отдавать мне честь. Но один матрос, что был помоложе и понаглее других, примкнул к своей винтовке штык и обратился к подельникам:
— Товарищи! Давайте этого плюгавого офицеришку поднимем на штыки и вынесем на городскую свалку. Пусть там голодные псы над ним потешатся.
Так, видимо, и произошло бы. Но я и два моих спутника, старший унтер-офицер и обер-фельдфебель, автоматически выхватили из кобур свои пистолеты и направили на зарвавшихся мерзавцев. Должен сказать, что если бы начал стрелять только один я из своего могучего трофейного автоматического кольта «М-1911А1» сорок пятого калибра, от этих «товарищей» мало бы что осталось. Они это поняли и отступили. Один из них остался охранять вход в ратушу, предупредительно отвернувшись от нас, другие скрылись в здании.
Я, еще находившийся в возбуждении, с возмущением рассказал капитану Гефнеру о случившемся. Я требовал от него приказа наказать бунтовщиков. Гефнер, будучи по своей натуре человеком мягким и неконфликтным, ответил мне, пряча глаза:
— Ганс! Оглянись вокруг. Империя рушится. В стране революция. Выжить в таких условиях сможет только тот, кто это признает как данность, либо тихо переждет сложные времена.
— Я не понимаю вас, господин капитан. Мы с вами давали присягу кайзеру и Германии. — Я не заметил, как начал переходить на повышенный тон. — Мы воевали за кайзера и Германию. Мы с вами офицеры. Как же мы можем позволить, чтобы всякая дрянь глумилась над государственным флагом рейха, чтобы угрожала расправой представителям законной власти. Я требую, чтобы вы отдали приказ об аресте этого незаконного совета, а заодно и этих дезертиров.
Гефнер скрестил руки на груди, повернулся ко мне спиной и, глядя в окно на ненастное ноябрьское утро, ответил:
— Обер-лейтенант Баур! Приказа не будет.
— Тогда, капитан Гефнер, будет мой приказ. — Я развернулся на каблуках и направился к двери.
— Стойте, Баур. Вся ответственность ляжет на вас. Меня от этого увольте.
Я не ответил. Вышел и громко хлопнул дверью. Я договорился с некоторыми, на мой взгляд, верными государству офицерами и унтер-офицерами восстановить в Фюрте законный порядок. Нас собралось более двадцати человек. Мы взяли со склада карабины, два ручных и один станковый пулемет, гранаты, патроны и строем отправились к зданию ратуши. Я приказал окружить здание и с тремя самыми надежными людьми вошел в помещения, где располагался совет.
Охрана с красными бантами, увидев нас, до зубов вооруженных, мгновенно куда-то исчезла. В зале заседаний находились члены совета. По-моему, они совещались круглосуточно и никуда не выходили. Я объявил им, что совет распущен, его члены должны через пять минут покинуть ратушу, а еще через час убраться из Фюрта. Один из членов совета, пожилой господин с благородной седой шевелюрой, встал и вызывающим тоном заявил:
— Вы, молодой человек, совершаете крупную ошибку. Вы покушаетесь на представителей законно избранной власти. Расплата наступит незамедлительно. Вы будете расстреляны.
Мне не хотелось вступать в дискуссию. Я просто объявил:
— Если через пять минут кто-то останется, он будет арестован и предан суду военного трибунала. Время пошло. — Я демонстративно показал им мои ручные часы.
Советская власть в городе была низложена таким образом за считанные минуты. Обер-бургомистр вновь приступил к исполнению своих обязанностей. Жители Фюрта благодарили меня и моих коллег за восстановление порядка и спокойствия.
Утром Савельев велел старшине Кухаренко собрать группу. Два десятка офицеров, в том числе и переводчицы, с напряжением ожидали указаний майора. Савельев с улыбкой оглядел свое воинство. Все одеты в выглаженную форму и при наградах. Сапоги блестят как тульские самовары. А у некоторых девушек, в том числе у лейтенанта Сизовой, слегка, хотя и не по-уставному, подкрашены губы.
— Ну что, потаенное войско? — Савельев с улыбкой оглядел личный состав. — Не пора ли нам прогуляться по вражеской столице? Засиделись небось по бункерам да подвалам? Родным и друзьям сказать-то не о чем будет. А еще, мол, Берлин брали. Сейчас семь ноль-ноль. Два часа на променад, и вновь за работу. Ну, так как, вперед?
Все с воодушевлением поддержали предложение командира, весело и одобряюще загалдели. Девушки бросились целовать Савельева. Через минуту все его лицо было покрыто следами от губной помады.
— Товарищи офицеры! — взволнованно воскликнул старшина Кухаренко. — А как же завтрак? Я ведь только собрался на кухню. Завтрак ведь — дело святое. Товарищ майор! Может, погодим малость?
— Нет, старшина, — Савельев уже направился на выход, — не погодим. Потом поедим. Натощак гулять легче. Ты, вот что. Возьми с собой отделение автоматчиков. На всякий случай. Охранять наших героев.
Вчера в Берлине шел дождь. После него многие пожары поутихли. Дождь прибил страшную пыль, но усилил запах гари. Город, особенно его центральная часть, лежал в руинах. Не было видно ни одного целого здания. А сохранившиеся кое-где фасады сиротливо чернели оконными проемами. Улицы превращены в нагромождения битого кирпича, бетонных осколков, искореженного металла, развороченного асфальта. Повсюду сожженная и подбитая немецкая и советская техника, изуродованные трамваи. Кругом воронки, воронки, воронки.
Вся компания вначале отправилась осматривать Рейхстаг. Изувеченное бомбами и снарядами здание, исклеванное огнем стрелкового оружия, украшенное алым стягом на уцелевшем остове купола, все равно сохраняло остатки былого величия. На ступеньках примостилось множество бойцов. Одни просто сидели и курили. Другие перематывали обмотки. Некоторые спали, подложив под голову скатки шинелей или вещмешки. Три бойца импровизировали на трофейных губных гармошках. На них никто не обращал внимание. Над всем этим скопищем людей, пришедших в Берлин со всех уголков Страны Советов, выживших в самой страшной и кровавой бойне в истории человечества, витал дух неимоверной усталости. Осознание победы, радость мира придет завтра. Сегодня они просто отдыхали от долгого и тяжелейшего труда.
Стены Рейхстага были густо исписаны победителями. Надписи имелись всякие. Много и нецензурных.
— Что о нас подумают немцы после этого? — с грустью заметил капитан Вершинин. Савельев с любопытством оглянулся.
— Ты что имеешь в виду, капитан? Руины?
— Нет, товарищ майор. Война она и есть война. Немцы это хорошо понимают. Я о хамстве и унижениях населения. — Он указал на надписи отборной матерщиной в адрес немцев.
— Ты прав. Негоже так. Но и их, брат, понять нужно. Вспомни, что немцы оставили у нас в стране.
Потом вся группа направилась в сторону Бранденбургских ворот. Непроизвольно отстав, заглядевшись на чудом сохранившийся памятник, Савельев услышал рядом: «Один из замечательных памятников конца восемнадцатого века. Архитектор Лангханс». «Таким тоном говорят экскурсоводы», — подумал он и обернулся. За его спиной стояла Сизова и смущенно улыбалась.
— А откуда вы это знаете, товарищ лейтенант?
— Я, товарищ майор, на третьем курсе в университете на студенческой конференции делала доклад о памятниках Берлина XVIII–XIX веков. — Они вдвоем не спеша стали догонять товарищей.
— Мой доклад понравился. После конференции ко мне подошла со вкусом одетая незнакомая дама и предложила в свободное от учебы время поработать экскурсоводом в Наркомате иностранных дел. Обслуживать официальные делегации из Германии и Австрии. Так я оказалась в разведке.
Майор впервые разговаривал с Сизовой во внеслужебной обстановке. «Интересно, — подумал он, — мы на фронте скоро уже два года вместе, а я практически ничего не знаю об этой симпатичной девушке. Я не знаю, сколько ей лет. Даже имени ее вспомнить не могу. Никогда не было времени ознакомиться с ее личным делом». То, что она прекрасный переводчик, великолепно владевший военной терминологией, знают во всей контрразведке фронта. Его начальство неоднократно пыталось забрать Сизову то в корпусной, то в армейский отдел. Но она исхитрялась всеми немыслимыми способами остаться в дивизии, в отделе Савельева. То заболеет. То сбегала к полковым разведчикам на допрос языка. А однажды, когда в очередной раз за ней приехали из штаба армии, она намазалась выпрошенным у артиллеристов пушечным салом, и вся покрылась аллергической сыпью. По ранее достигнутой ею договоренности с главврачом медсанбата, был поставлен диагноз: тиф. Больше ее не трогали.
Савельеву она нравилась. Он думал о ней. Скучал без нее в отлучках. А как только вновь встречал, начинал придираться. То форма ее не по уставу ушита. То прическа вызывающая. То тараторит во время допросов, то слишком медленно переводит. Она все терпела.
— Товарищ майор. А я знаю, о чем вы думаете.
— И о чем же?
— Вы думаете: майор Савельев! Идешь ты по поверженному Берлину, к которому стремился четыре года. Весна. Дышится легко. Рядом с тобой молодая и, в общем, симпатичная девушка. Вместе с ней исколесили мы фронтовые дороги Белоруссии, Польши и Германии. Под бомбежками, под артобстрелами не раз бывали. И отступать приходилось, и наступать. Куском хлеба делились. А я ведь даже имени ее не знаю.
Савельев остановился и, густо краснея, пристально поглядел на лейтенанта. Она была серьезна. В глазах усталость и грусть. Перед ним стояла вовсе не ветреная девушка, а молодая и красивая женщина с изломанной войной судьбой, с истерзанной душой. Любящая, долго и терпеливо ожидающая взаимности от этого вот здорового, сильного и умного мужика.
— Лена меня зовут. Елена Владимировна. Для вас просто Лена. И лет мне двадцать шесть. Родом из Москвы. — Она резко отвернула лицо в сторону и незаметно попыталась смахнуть пилоткой покатившиеся по щекам слезы.
Савельев заметил. Ком подкатил к горлу. Ему хотелось ей много объяснить, сказать что-то доброе, ласковое. Не смог. Только насупился и продолжал молча идти.
— А я про вас много знаю, Александр Васильевич. Можно мне вас так называть пока мы гуляем, вне строя, так сказать?
Савельев согласно кивнул головой.
— Вам тридцать два года. Родом из Ленинграда. Закончили физический факультет университета, потом аспирантуру. Но диссертацию защитить вам не дали. Направили в разведку. Затем финская война. Отец ваш, Василий Александрович, известный хирург. Долго преподавал в Военно-медицинской академии. Сейчас в Мурманске главным хирургом флотского госпиталя. Мама ваша, простите меня, умерла в блокаду.
— Откуда вам это все известно? — спросил Савельев. — Окопное радио донесло? Или мое личное дело читали?
— Нет, что вы? Испорченным телефоном никогда не пользовалась. Но я ведь тоже в разведке служила. Это вы меня в сорок третьем оттуда силком в Смерш затащили.
— Это как понять? — Савельев совсем был обескуражен.
— Да так и понимайте. — Сизова чуть выскочила вперед, развернулась на левом каблуке, остановилась и, глядя прямо в глаза Савельеву, выпалила:
— Влюбилась в вас, дура, с первого взгляда. И ничего с собой поделать уже не могла.
Они были в начале Унтер-ден-линден. Их окликнул повар полевой кухни, раздававший еду мирному населению в соответствии с приказом генерала Берзарина, первого коменданта Берлина. Повар, облаченный в накрахмаленную белую тужурку, в лихо заломленном поварском колпаке и державший в левой руке черпак с длиннющей ручкой, правой отдал офицерам честь и прокричал:
— Товарищ майор! Товарищ лейтенант! Отведайте горяченькой пшенной кашки с отечественной, а ни какой-то там трофейной тушенкой. Объедение!
Огромная очередь берлинцев с любопытством глядела на молодую русскую пару в офицерской форме и учтиво расступилась перед ними.
— Послушай, гвардеец. А удобно ли? — неуверенно спросил Савельев. Но есть очень хотелось.
— А что тут неудобного, товарищ майор? От двух мисок немцы, чай, не похудеют. — И он доверху навалил горячей и душистой каши в две оловянные миски, воткнул туда ложки и подал Савельеву и Сизовой. — Кушайте на здоровье. Только миски и ложки верните.
Примостившись на станинах подбитой немецкой противотанковой пушки, наши герои с огромным удовольствием и молодым аппетитом, заговорщицки переглядываясь, весело уплетали замечательную кашу.
Наступило тревожное время революционного хаоса. В ноябре 1918 года Бавария была провозглашена республикой. Баварский король без сопротивления оставил свой трон и 13 ноября освободил от присяги всех баварских чиновников, полицию, офицеров и солдат. Кайзер Вильгельм II сбежал за границу. Большинство офицеров и унтер-офицеров с удовлетворением приняли новую власть и согласились ей служить. В газетах публиковали заявление лидера баварского офицерского собрания генерала барона фон Шпайделя о том, что офицеры, «осознавая свой долг, окончательно и искренне переходят на службу народному государству».
Мне все это было крайне противно. Но необходимо было жить и помогать своим родителям. Поэтому и я, скрепя сердце, принял новую присягу. В нашей эскадрилье остались офицеры и унтер-офицеры. Солдаты демобилизовывались. Поэтому караульную службу поочередно несли все. Гефнер сохранил командирский пост, а меня с должности его заместителя сняли по доносу кого-то из сослуживцев (не Гефнера ли?). Майор, приезжавший из Мюнхена разбираться с этим делом, нагло заявил мне, что я отъявленный монархист и мракобес. И что при повторении жалоб на мое вызывающее поведение я буду немедленно изгнан из армии, а возможно, и отдан под суд. Я дал себе слово этой власти не служить. Вернее, делать вид, что служу. На самом же деле, бороться против нее любым способом. Вскоре такой случай представился.
В январе 1919 года приказом военного министра Баварии Шнеппенхорста и с санкции наблюдателей стран Антанты была учреждена военная авиационная почта. Я, не раздумывая, подал рапорт о зачислении меня пилотом в новую службу. В ответе Военного министерства говорилось, что мой опыт и знания рассматриваются как важный фактор при отборе кандидатов. Однако требуются рекомендательные письма от командиров и наиболее известных пилотов Германии.
Я немедленно написал письмо Мильху в надежде получить от него рекомендацию. К Гефнеру обращаться не стал. Каково же было мое удивление, когда меня вызвали в министерство, и военный чиновник объявил о зачислении меня летчиком в военную почту по рекомендации весьма уважаемых военных: Эрхарда Мильха, Рудольфа Гесса и Германа Геринга. Конечно, Геринга знали все. Это был один из лучших военных летчиков, настоящий асс, герой войны. О капитане Гессе я слышал и знал, что он являлся большим энтузиастом воздушного дела. И еще о нем говорили как об одном из активистов мюнхенского Союза борцов Туле, объединявшем неравнодушных к проблемам Германии баварцев, в том числе офицеров. Я направил благодарственные письма всем трем рекомендателям, особенно подчеркнув, что всегда готов быть к услугам коллег-офицеров. Только потом я понял, какую роль сыграли рекомендации. Из пятисот претендентов отобрали всего шесть человек.
Оккупационные власти Антанты передали нам десять видавших виды машин «Румплер С-1» и два скоростных «Фоккера D-7». Мне поручили маршрут на Веймар, где недавно была провозглашена республика взамен кайзеровской монархии. Я ежедневно доставлял курьерскую почту и газеты для Мюнхена. Так продолжалось до 7 апреля. Рано утром стало известно, что в ночь с 6 на 7 апреля Бавария провозглашена Республикой Советов. Правительство Иоганнеса Хофмана, избранное в Нюрнберге в середине марта, признало советский строй. Как раз в тот день, 7 апреля, комендант аэродрома в Фюрте фельдфебель Кох объявил нам, летчикам, что в городе вновь установлена советская власть и мы обязаны лететь в Мюнхен за деньгами для городского совета.
Все летчики отказались сотрудничать с этой властью и лететь в Мюнхен. Кох, красный как рак, заорал:
— Вы все уволены! Катитесь к черту, проклятое офицерье. — Он как ошпаренный бросился к казарме, вывел оттуда взвод революционных солдат с красными бантами и приказал им взять под охрану самолеты и не подпускать к ним контрреволюционных пилотов. В этот же день я покинул Фюрт и уехал в Мюнхен.
С вокзала я отправился прямо домой. Мама, увидев меня на пороге, крепко обняла и, горячо целуя мое лицо, шептала:
— Мой дорогой. Мой любимый. Моя радость и надежда. Живой. Невредимый.
Пока я переодевался в цивильное платье, она громче обычного гремела на кухне посудой. Потом зашла ко мне в комнату и смущенно сказала:
— Ганс. С продуктами стало трудно. Мне неудобно перед тобой, но могу предложить только картофельный суп с брюквой на костном бульоне и жареный картофель.
— Дорогая моя мама. — Я обнял ее и, дурачась, заявил: — Обер-лейтененат Баур готов к принятию той пищи, которая доступна в военное время.
В этот момент в комнату вошла моя младшая сестренка Хильда, родившаяся весной 1918 года, когда я находился на фронте. Во время моего приезда в отпуск она была совсем крохотная. Малышка пугливо глядела на незнакомого мужчину и крепко прижималась к матери. Мама взяла ее на руки и сказала:
— Хильда. Это твой старший брат. Он самый лучший сын и брат на свете. Люби его, как я люблю вас.
Я раскрыл свой багаж и стал доставать подарки. Первый достался Хильде. Это была плюшевая коричневого цвета собачка с большим алым бантом на шее.
— Хильда, это тебе, — я протянул игрушку сестре. Она схватила игрушку и крепко прижала ее к груди. Родственный контакт был установлен.
Матери я подарил французские духи, пудру и прекрасного покроя шерстяной жакет, который мне помогла выбрать Сара. Мама вне себя от радости пустилась со мной в вальсе по комнате.
— Ты самый внимательный и галантный мужчина из всех, кого я знаю. Я тебе выберу лучшую невесту в мире. — Мама сейчас была красива как никогда. Я отдал ей десять банок американской свиной тушенки, несколько банок французского паштета из гусиной печени, большую жестяную коробку испанских сардин в оливковом масле, огромный кусок соленого шпика и четыре круга эльзасской копченой колбасы с чесноком. В придачу к этому я достал коробку горького шоколада, выдававшегося нам, летчикам, и целую батарею напитков: бутылку доминиканского рома, янтарного цвета, две бутылки шотландского виски, две бутылки красного сухого вина из Шампенуаза и большую бутыль крепкого португальского портвейна. Для отца я привез коробку настоящих гаванских сигар. Это были трофеи, доставшиеся нам из армейских французских и английских складов, захваченных нашими войсками во Франции и Бельгии. Мать с удивлением воскликнула:
— Мой бог! Как ты все это дотащил, Ганс?
— На такси, мама.
— Ты стал мотом. Я знаю, что все офицеры моты. Но сегодня нужно быть экономным.
Пока я обедал, мама рассказала последние новости. Франц был ранен на Восточном фронте. Но, слава богу, легко. Пуля из русской винтовки попала в правое плечо и вышла, не задев кости. Сейчас он в госпитале в Цинтене, неподалеку от Кёнигсберга. Он уже обер-ефрейтор, командир отделения в саперной роте, и в госпитале сам кронпринц вручал ему Железный крест 2-го класса. Я похвалил брата и успокоил мать:
— По всей видимости, его скоро демобилизуют, и он вернется домой.
— Мария работает на швейной фабрике Заура. Они шьют военную форму. Она на хорошем счету, и поэтому ее повысили. Она работала старшей закройщицей, а теперь мастером участка. И зарплату существенно повысили. Мария стала такой красавицей. Просто загляденье. Продолжает заниматься бальными танцами. От кавалеров прямо отбоя нет.
— Какие сейчас кавалеры, мама? Небось одни военные?
— Не скажи, дорогой мой, не скажи. За ней ухлестывает Макс Лерге, молодой инженер. Он работает на электростанции. Очень воспитанный, симпатичный и состоятельный молодой человек. Его отец — один из крупнейших конезаводчиков Германии. Он держит ипподромы в Нюрнберге, Дюссельдорфе и Дармштадте. Говорят, он сильно нажился во время войны на поставках в армию лошадей-тяжеловозов для артиллерии. Мария сказала, что он хозяин горного шале в Австрии и шикарного летнего дома на Балтийском море близ Ростока. Макс и Мария были бы чудесной парой.
— Не рановато ли, мама, Марии замуж? Пусть погуляет.
— Нет, мой милый Ганс. Марии пора замуж. Да и нам с отцом будет полегче.
— Как отец? — Я перевел разговор с неприятной мне темы о замужестве сестры. Неприятной потому, что я был не готов к тому, что моя любимая сестра и лучший друг выросла и стала молодой женщиной. Я ревновал ее ко всем. Я считал ее своей собственностью. И делиться ни с кем не желал.
— Отец работает там же, в городском почтовом управлении. Зарплата маленькая, а работы много. Он стал чаще болеть. Врачи говорят, что у него воспалена печень. Но он никого не слушает и продолжает каждый день пить пиво. — Мать села на стул, нервно теребя полотенце, грустными глазами поглядела на сына. — Может, хоть ты его убедишь. Если с ним что случится, что я без него буду делать? Как проживу? Кто меня с маленьким ребенком на работу возьмет?
— Мама, успокойся. Все будет нормально. Я поговорю с отцом. Будем его лечить. А за себя и за Хильду не волнуйся. Твой сын все же летчик. Мы проживем.
Вечером мама устроила настоящий пир. Отец и Мария были рады подаркам. Отцу я привез канадскую летную куртку на медвежьем меху, а Марии четыре пары самых модных американских чулок. До полуночи наша дружная семья не могла разойтись ко сну. Жаль, с нами не было Франца.
День выдался сумасшедший. Приехал Грабин и лично участвовал в допросах.
— Савельев! А где это ты был со своими гвардейцами с утра пораньше? — Спросил полковник. — Я вот и позавтракать у вас успел. Кстати, прибудет Вадис. Он тоже хочет присутствовать при допросах.
Грабин с лукавинкой в глазах посматривал на Савельева и Сизову, с излишней суетливостью раскладывавшими бланки и стопочки чистой бумаги. Пока Савельев собирался с мыслями, Сизова пробуркала:
— Гуляли мы, товарищ полковник.
— Это как понять, лейтенант? — у Грабина брови встали домиком.
— А вот так и понимайте. Товарищ майор всю группу на экскурсию по Берлину водил. В целях изучения, так сказать, оперативной обстановки и закрепления на местности навыков поиска потенциального противника. — Сизова хорошо знала, что Грабин любит и уважает ее командира. Поэтому иногда позволяла себе подобные вольности.
— Сизова, — прошипел майор, — прекратите паясничать.
— Молодец, лейтенант. В обиду командира не давай. — Хотя Грабин и улыбался, у него был такой уставший вид, что Сизовой вдруг захотелось его пожалеть и наговорить кучу ласковых слов. Она даже рот уже открыла. Но передумала, увидев, как Савельев из-за края стола показал ей кулак.
Первым допрашивали штурмбаннфюрера СС Гельмута Кунца, зубного врача имперской канцелярии. Он был молод, хорош собой, по его холеному и нагловатому лицу гуляла еле уловимая тень презрения. Грабин это заметил. Когда были заданы формальные вопросы об имени, годе и месте рождения, образовании, родственниках, звании, членстве в НСДАП, он спросил:
— С какого времени вы служили при имперской канцелярии?
— С осени сорок четвертого года я работал в санитарном управлении СС в должности помощника главного зубного врача. Весной этого года меня перевели в гарнизонный госпиталь Берлина. А когда 23 апреля госпиталь был эвакуирован из города, я был направлен в имперскую канцелярию, так как там не было зубного врача.
— Раньше вы бывали в имперской канцелярии? У вас был туда допуск?
— Нет, раньше я никогда там не бывал.
— Странно, — Грабин сделал удивленное лицо, — вы не имели допуска, и вас вдруг назначают в святая святых Рейха? Как вы можете это объяснить?
— Ранее я лечил фрау Геббельс. Видимо, это стало главным мотивом моего назначения. Но лучше бы оно не состоялось.
— Почему? Что вас разочаровало? Плен? Так рано или поздно плен был неминуем.
— Нет, господин полковник. Плена я не боюсь. Никому ничего плохого я не сделал. Я врач. Всю жизнь я только лечил. Я был потрясен убийством детей Геббельсов. И окончательно разочаровался в людях.
— Кого вы имеете в виду?
— Рейхсминистра Геббельса и его супругу, фрау Магду.
— Вы общались с Гитлером, находясь в рейхсканцелярии?
— Нет.
— У нас есть сведения, что вы присутствовали на приеме у Гитлера по случаю награждения медицинских работников. Как вы там оказались и кто присутствовал на приеме?
— В ночь с 29 на 30 апреля я со своими коллегами врачами находился в офицерском казино. Оно размещалось над фюрербункером. Около двух часов мне позвонил по телефону начальник госпиталя рейхсканцелярии профессор Хаазе. Он сообщил, что фюрер приглашает весь персонал госпиталя к себе для награждения отличившихся медработников. Награждение, правда, уже состоялось накануне в самом госпитале. Ордена от имени фюрера вручал его адъютант штурмбаннфюрер СС Гюнше.
— Кто присутствовал на приеме?
— Начальник госпиталя, оберфюрер СС, профессор Хаазе, главный врач госпиталя, штандартенфюрер СС, профессор Шенк, медсестры Линдхорст, Флегель, Червинска и еще одна, фамилию которой не помню. Фюрер вышел из своих апартаментов в коридор, где мы его ждали. Профессор Хаазе представил ему нас. Награжденные поблагодарили фюрера. Гитлер, в свою очередь, поблагодарил их за службу и сразу удалился в свои покои.
— Что произошло с Гитлером?
— О самоубийстве фюрера я узнал утром 1 мая от фрау Геббельс, к которой был вызван по телефону. Она сказала мне, что фюрер покончил с собой. Никаких подробностей она не сообщила.
— Не кажется ли вам, Кунц, очень странным то обстоятельство, что, постоянно находясь в имперской канцелярии, вы ничего не можете сообщить о смерти Гитлера? Я вам настоятельно советую сотрудничать с нами. Отказ или стремление утаить факты только усугубит ваше положение. Не забывайте, что на вас форма офицера СС.
— Господин полковник, поверьте, я говорю лишь то, что наверняка знаю со слов фрау Геббельс и начальника охраны фюрера группенфюрера СС Раттенхубера. — Угроза Грабина подействовала. Кунц собрался, выпрямился, делая вид готовности к продуктивному разговору.
— Что вы слышали от Раттенхубера?
— Он утром 1 мая в присутствии многих офицеров в столовой сказал, что фюрер покинул нас, труп его сожжен в саду рейхсканцелярии.
— Так сколько было трупов: один или два? Кунц, вы что, уснули?
— Вместе с фюрером покончила жизнь самоубийством его жена, фрау Ева. Мне известно от фрау Геббельс, что накануне их самоубийства они поженились. Вечером 30 апреля фрау Ева пригласила личного пилота фюрера, группенфюрера СС Баура, профессора Хаазе, двух секретарш фюрера и меня к себе на чашку кофе. Она нам сказала, что фюрер и она решили покончить с собой. Фюрер считает, что нет смысла жить, так как все немцы, особенно его бывшие соратники Геринг и Гиммлер, предали его. Умирать будет легко. Сильнодействующий яд апробирован на собаке. Фрау Ева была явно взволнована. Ее щеки горели.
— Какие еще подробности о смерти Гитлера и его жены вы можете сообщить?
— Абсолютно никаких. Я сказал все, что знаю. Поверьте мне, господин полковник. — Кунц стал нервничать. Его глаза искали поддержку то у Савельева, молча сидевшего рядом с полковником и что-то периодически записывавшего в блокнот, то у молодой и красивой лейтенанта-переводчицы. Майор, оторвавшись от блокнота, неожиданно спросил:
— Куда исчез профессор Шенк?
— Профессор Шенк и ряд медсестер приняли участие в прорыве вместе с группенфюрерами Раттенхубером и Бауром. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.
В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился генерал-лейтенант Вадис с выражением лица, ничего хорошего не обещавшим. Конвойные быстро увели Кунца. Лейтенант Сизова тоже вышла за дверь. Вадис тяжело дышал. Вытер огромным клетчатым носовым платком лицо и шею. Со вздохом уселся на стул и спросил:
— Ну, голубчики, что накопали? — Он бегло просмотрел протокол допроса и выдавил: — Вижу, что ни хрена не накопали. Похоже, закапывать будут нас.
Началась массовая демобилизация армии, а с ней и массовая безработица. Цены росли астрономическими темпами, как и падала покупательная способность населения. Мюнхен стал похож на растревоженный муравейник. Повсюду собирались толпы людей. Это были или огромные очереди в продуктовые магазины, или какие-то нескончаемые митинги и демонстрации то ли в поддержку новой советской власти, то ли против нее. Я с трудом разбирался во всем этом коловороте событий. Улицы были разукрашены небывалым количеством знамен, флагов, транспарантов, портретов каких-то совершенно незнакомых личностей.
По улицам ходить стало небезопасно. Военные патрули «Советов» днем и ночью проверяли документы у офицеров и праздно шатающихся демобилизованных солдат. Лидеры новой власти страшно боялись заговоров и военных мятежей. Тюрьмы города были переполнены так называемыми «контрреволюционерами» и просто подозрительными, с точки зрения «Советов», личностями. Меня выручало удостоверение летчика военной почтовой авиации Баварской Советской республики, которое я не сдал в Фюрте.
Набирала силу уголовная преступность. Газеты пестрели сообщениями о дерзких нападениях на полицейских и военных с целью завладения оружием, о налетах преступных групп на продовольственные и вещевые склады, магазины, лавки. Однажды сообщалось о настоящем бое, развернувшемся вокруг городского арсенала. Охрана и полиция не смогли сдержать натиска бандитов, которые прорвались на территорию арсенала и вынесли более тысячи револьверов, пятьсот винтовок и карабинов, несколько станковых и ручных пулеметов, сотни тысяч патронов и множество ручных гранат. Вывезли они все это добро на захваченных там же грузовиках и отобранных у полиции патрульных автомобилях. У меня, правда, возникло большое сомнение по поводу криминального авторства этого налета. Здесь чувствовалась рука скорее профессионального военного, хорошо знакомого с тактикой пехотного боя, чем какого-то атамана пусть даже большой и наглой банды.
Но, самое главное, я не ведал своего служебного положения. Рапорта об увольнении я не писал. Приказа об увольнении на руки не получал. Мой визит в кадровое управление Военного министерства закончился безрезультатно. Военный чиновник в чине капитана с порога наорал на меня:
— Что вы все тут болтаетесь без дела? Совершенно распустились в этом хаосе. Идите и служите.
На мой вопрос, куда, собственно говоря, идти служить, капитан в истерике закричал:
— Вон! Вон отсюда! Мальчишка!
Настроение от всего это было пасмурное. Я физиологически ощущал противный холодок внизу живота. Чувство неопределенности своего положения, неизвестность ближайшего будущего, непонимание многих явлений и событий угнетали и выматывали всю душу. А главное, не с кем было посоветоваться. Мильх далеко. Почте я не верил. Как всегда самый дельный совет дала мама. Однажды утром за завтраком, когда отец и Мария уже ушли на работу, мама, кормя Хильду, сказала:
— Дорогой Ганс! Если не знаешь, что тебе сейчас делать, не делай ничего. Денег у нас пока достаточно. Проживем. Отдохни. Сходи на рыбалку. Развейся на природе. Ты ведь, по сути, уже несколько лет нормального отдыха не видел.
Идея с рыбалкой мне показалась заманчивой. Я поблагодарил мать за совет и отправился к старому школьному другу Йозефу Дитцу, слывшему заядлым рыбаком. Тот снабдил меня удочкой, подсачником, садком, снастями, рассказал, где накопать лучших червей, у кого купить самых жирных опарышей, где на Изаре, городских прудах и пригородных озерах самые уловистые места.
— Запомни, Ганс. Самое главное — прикормка. Не будешь прикармливать, останешься без рыбы. А прикормка по нынешним временам вещь не дешевая.
За бутылку шотландского виски я выменял на военном продовольственном складе у знакомого фельдфебеля пять килограммов перловой крупы. Наварил каши, добавил в нее мелко рубленные картофельные и брюквенные очистки, окропил все это рапсовым маслом. Получилась отличная прикормка. Купил опарышей, накопал банку червей и ранним утром, когда вся семья досматривала последние сны, отправился на рыбалку на Генрих Манн аллею, где от Изара на северо-восток исходил Изар-канал.
Погода стояла самая благоприятная для рыбалки. Было тепло, но солнце скрылось за высокой облачностью. Я облюбовал местечко у старой ивы, чьи ветви раскинулись далеко над водой. Забросил сетку с прикормкой, предупредительно положив в нее булыжник для огрузки, и, насадив на крючок пару опарышей, закинул удочку. Каков же был восторг, когда минут через пять с глубины чуть меньше метра я выудил прекрасную плотву весом граммов в двести. А затем с интервалом в пять — семь минут плотва пошла одна за другой. Часам к девяти утра в моем садке было больше двадцати рыбин. Затем клев прекратился.
В азарте я и не заметил, как на берегу появились рыбаки. Главным образом это были мужчины немолодого возраста. Кто ловил на удочку, а кто забросил на середину канала донки с множеством крючков. Я пошел посмотреть на рыбацкое счастье коллег. Все доброжелательно показывали свою добычу. А она была весьма солидная и разнообразная. У тех, кто ловил на удочку, в основном были плотва, окуни и густера. Те же, кто ловил на донку, с гордостью показывали золотистых язей, толстобоких лещей с темной полоской по хребту и жирных, извивающихся в ведрах, угрей. Из разговоров я понял, что постоянный успех обеспечен тем, кто использует разные снасти и насадки. А главное прикормку.
К тринадцати часам я вернулся домой на нашу уютную и зеленую Дуденштрассе в районе Миттер Зендлинг. Мама, увидев улов и взвесив его на безмене, была поражена. Вышло почти семь килограммов крупной и свежей плотвы. Вся семья была обеспечена ужином из отменной жареной рыбы.
Несколько дней подряд я приносил домой довольно порядочный улов. Кроме плотвы там были лещи, язи, окуни, густера. Мама варила рыбный суп, жарила рыбу, пекла с нею пироги, делала чудесное заливное. Но самым вкусным были мамины рыбные котлеты. В полуголодном городе свежая рыба была деликатесом.
В один из дней, вернувшись с не менее успешной рыбалки, я обнаружил на столе в своей комнате конверт, запечатанный сургучной печатью. Мама сказала, что его принес солдат и велел передать обер-лейтенанту Бауру лично в руки. Я с волнением вскрыл конверт и прочитал:
«Дорогой господин обер-лейтенант Ганс Баур!
Как ветеран войны, рад приветствовать Вас, прославленного ветерана и боевого летчика. Баварский союз офицеров-ветеранов и общество Туле поручили мне войти с Вами в деловой контакт. Если не возражаете, буду ждать Вас завтра, 11 апреля, в 16.00 в пивной “Кенар” на Даймлерштрассе. С уважением. Капитан Рудольф Гесс».
Я не возражал.
Вадиса вызвал к себе заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом по гражданской администрации, заместитель наркома внутренних дел и представитель Л.П. Берии в Берлине генерал-полковник Серов. С порога, не предложив присесть, он заявил:
— Ты что же, Вадис, делаешь? Думаешь, твой Абакумов тебя прикроет?
Вадис всякое ожидал, но на такой прием не рассчитывал. Он с удивлением спросил:
— Товарищ генерал-полковник. Не могу взять в толк, чем провинился.
— Врешь. Я тебя, хлыща, хорошо знаю. — Серов вышел из-за стола и стал нервно ходить по кабинету.
— Ты почему в установленный срок информацию не представляешь? Почему моих офицеров к следственным мероприятиям не допускаешь? Почему твои люди не отдают нам для снятия показаний задержанных чинов вермахта и СС? Почему твои офицеры нагло ведут себя с официальными представителями НКВД? Смотри, Вадис, не зарывайся. Лаврентий Павлович этого не любит.
— Товарищ генерал-полковник. Вы прекрасно знаете, что все задержанные органами военной контрразведки находятся под нашей юрисдикцией на период проведения следственных действий. Как только следствия закончатся, они незамедлительно поступят в распоряжение ГУПВИ НКВД. И пусть тогда Кобулов с ними, что хочет, то и делает.
— Смотри, Вадис. Я тебя предупредил. Как бы с тобой чего-нибудь не сделали.
Вадис, вернувшись в управление контрразведки фронта, кипя от возмущения, позвонил Абакумову. Жукову звонить не стал. Он знал, что у маршала с Серовым не просто хорошие отношения, но дружеские и очень давние. Начальник ГУКР обещал разобраться и посоветовал работать спокойно, не волноваться.
О ситуации в Берлине Абакумов немедленно доложил Верховному. Сталин вызвал на ближнюю дачу Берия и в своей обычной с хитрецой манере тихо спросил:
— Лаврентий. Ты зачем лезешь в чужие дела? Абакумова ты не любишь, я это знаю. Хотя ведь твой выдвиженец. Но зачем мешать контрразведке делать нужное дело? Если ты хочешь, налаживай собственное следствие по делу Гитлера и его прихлебателей. Возможно, это даст толк и более объективные данные. Но Смершу не мешай.
Берия, кипя от гнева, вышел в приемную и в присутствии военных и гражданских, ожидавших приема Верховного главнокомандующего, выкрикнул:
— Вот сука!
Все с испугу опешили, не понимая, к кому это относится. Поскребышев и начальник личной охраны Сталина генерал Власик подошли к Берии с изумленными лицами. Лаврентий Павлович, еще не остыв, сказал, обращаясь к Поскребышеву:
— Ваш дорогой Абакумов у меня кровавыми слезами плакать будет. Так ему и передайте. — Повернувшись к онемевшему от страха Власику, гаркнул: — Пошел вон!
Вадис вкратце рассказал Грабину и Савельеву о его визите к Серову и попросил крепкого чаю с лимоном. Отхлебывая горячий чай, он заговорил, обращаясь к Грабину:
— Берия мне этого не забудет. Как не забыл мою просьбу о переводе из НКВД в Смерш в сорок третьем. Я прошу тебя, Грабин, что бы со мной ни произошло, продолжай делать свое дело. Но, как только почувствуешь, что запахло жареным, сразу пиши рапорт о возвращении в армейскую разведку. И людей своих забери с собой. На Абакумова надеяться нельзя. Он еще никогда никого не выручал. Запомни мои слова, полковник.
Савельев в присутствии генерала Вадиса и полковника Грабина стал допрашивать обершарфюрера СС Менгесхаузена, входившего в состав личной охраны фюрера, и по косвенным данным участвовавшего в сожжении трупов Гитлера и Евы Браун. Парень был высокого роста, метр восемьдесят пять, не меньше. Физически хорошо и крепко сложен. Но во взгляде чувствовался ум и осторожность. Гейдрих, а после его убийства чешскими диверсантами Кальтенбруннер именно таких эсесовцев подбирали в личную охрану Гитлера. Сильных, высоких, прекрасно владеющих приемами рукопашного боя, отлично стреляющих из всех видов стрелкового оружия, толковых и расторопных. Непременным условием зачисления в спецподразделение охраны был боевой опыт, лучше на Восточном фронте, и наличие боевых наград. Савельев, учитывая все это и ощущая мощную энергетику эсесовца, построил допрос по-своему, несколько отойдя от формальных правил.
— Я вижу на вашем рукаве наградной жетон «За Демянск». Значит, мы с вами были где-то рядом. Я ведь тоже в сорок втором принимал участие в попытке ликвидации Демянского котла. Но вы дрались отчаянно. — Прием удался. Допрашиваемый увидел в советском майоре не тыловую полицейскую крысу, а боевого офицера, как и он, хлебнувшего кровавого варева из страшного котла в новгородских лесах и болотах. Менгесхаузен плотнее придвинулся к столу, положив на него свои ручища, похожие на кувалды, и всем видом показал готовность работать с этим симпатичным и мужественным офицером.
— Благодарю вас, господин майор, за высокую оценку. Из моего батальона дивизии «Мертвая голова» после выхода из котла в живых осталось двадцать три человека. Вы тогда нам здорово дали прикурить.
— Скажите, Менгесхаузен, а почему вы, сотрудник личной охраны Гитлера, оказались в сводном батальоне СС, входившем в группу войск Монке, и защищали имперскую канцелярию снаружи?
— Дело в том, господин майор, что у Монке крайне не хватало людей. Поэтому группенфюрер Раттенхубер, наш шеф, десятого апреля сформировал из части охраны взвод и направил его в распоряжение Монке. Но тридцатого числа он отозвал наш взвод в составе одиннадцати оставшихся в живых. Я командовал отделением, из которого в живых я один и остался. Нас хорошо накормили и дали пару часов поспать. А потом расставили на внутренние посты в новом здании рейхсканцелярии.
— Вы что-нибудь знаете о смерти Гитлера?
— Нет, господин майор, подробности смерти фюрера мне не известны. Только со слов моих товарищей, да группенфюрера Раттенхубера, я знаю, что он отравился 30 апреля вместе со своей секретаршей фрау Браун.
— Вы сказали секретаршей? — вступил в допрос Грабин. — Однако нам известно, что накануне своей смерти Гитлер и Ева Браун вступили в официальный брак. Разве Браун была секретаршей?
— Я знаю точно, что они поженились. Но была ли фрау Браун ранее личной секретаршей фюрера, я не могу сказать с уверенностью. Нам так говорило начальство. — Савельев попросил разрешения у Грабина продолжить допрос.
— Где конкретно вы дежурили тридцатого апреля?
— В коридоре фюрербункера. Между апартаментов фюрера и Голубой столовой. Когда я подошел к крайнему окну столовой, мое внимание привлекла какая-то возня в саду рейхсканцелярии. Я стал внимательно наблюдать. Я хорошо видел, как из запасного выхода фюрербункера два солдата и штурмбаннфюреры Линге и Гюнше, то есть личный камердинер и адъютант фюрера, вынесли тела фюрера и фрау Браун, завернутые в одеяла. Тела положили в неглубокую воронку примерно в метре от входной двери. Затем их облили бензином и подожгли.
— Как же вы могли узнать, чьи это были трупы, если те были завернуты в одеяла? Вы ничего не путаете? — спросил Вадис. Допрашиваемый не смутился.
— Так ведь трупы были плохо завернуты, господин генерал. Видимо, господа штурмбаннфюреры очень торопились. Я прекрасно рассмотрел лица фюрера и его жены. Более того, когда их положили в воронку, одеяла распахнули, облили трупы бензином, вновь завернули и опять облили бензином. Я смог убедиться, что это были точно фюрер со своей женой.
— Что было дальше? — продолжил допрос Савельев. — Вы до конца наблюдали процедуру сожжения?
— Так точно, господин майор. Все это продолжалось с полчаса. Трупы плохо горели. Я это хорошо видел. Потом начался сильнейший артиллерийский и минометный обстрел. В саду все буквально закипело от взрывов. Гюнше, Линге и солдаты скрылись в фюрербункере. Думаю, трупы до конца не сгорели. Да, кстати, если вам это будет интересно. В той же воронке за день до этого закопали отравленную ядом овчарку фюрера. Мне рассказал ефрейтор Пауль Фени, лично ухаживавший за овчаркой.
— Спасибо, — поблагодарил Савельев, — это очень важная деталь. Вам придется участвовать в опознании места сожжения и захоронения трупов Гитлера и его жены. Будьте точны и внимательны. Ваши показания очень важны. В том числе и для вас. Допрос закончен.
— Я понимаю, господин майор. Все сделаю как надо.
Вадис придержал конвоира и спросил эсесовца:
— Гитлер мог сбежать из бункера? Разве у него не было такой возможности? Ведь Борман, Мюллер, Раттенхубер, Баур и другие сбежали. У нас есть серьезные основания считать, что Гитлер скрылся.
Менгесхаузен, уже стоя у двери, повернулся к Вадису и твердо, даже с некоторым вызовом ответил:
— Нет, господин генерал. Фюрер не мог скрыться.
— Почему?
— Он был очень сильным человеком. Такие не бегут. Вы его плохо знали.
— А вы его знали хорошо?
— Да, господин генерал. Мы, немцы, его знали хорошо.
В полутемном и практически пустом зале пивной мне навстречу вышел стройный молодой капитан в идеально сидевшей на нем форме, до блеска начищенных остроносых неуставных ботинках. Он был выше меня ростом. Тонкие губы, чуть длинноватый прямой нос, тщательно уложенные на прямой пробор мягкие тёмно-русые волосы, ухоженные руки, — все выдавало в нем человека светского. И, если не аристократа, то из состоятельной и образованной семьи.
Мы присели за столик и заказали пива. Гесс начал разговор:
— Ганс, давайте будем называть друг друга по имени. Я ведь вас всего на три года старше. Нам будет легче общаться.
— Я согласен, Рудольф. Знаете, я теперь лично могу выразить вам признательность за рекомендацию при моем поступлении в военную авиационную почту этой зимой.
— Пустое. Не стоит благодарности, коллега. Мы обязаны друг другу помогать. Да и просил меня об этом мой личный друг капитан Мильх. Он охарактеризовал вас с лучшей стороны. Ему я верю на слово.
Отхлебнув пива, Гесс сделал знак рукой. Немедленно появился официант и нагнулся к Гессу. Тот что-то шепнул. Официант с почтением кивнул головой, подошел к двери, закрыл ее изнутри на ключ, перевернул табличку лицевой стороной «закрыто» и зашторил окна.
— Так будет лучше. Теперь о главном. Прошу ответить мне на ряд вопросов. Это важно. Вы готовы бороться против красной чумы. Против нынешнего советского режима в Баварии?
— Готов. И чем раньше эта борьба начнется, тем лучше. — Похоже, я начал слегка горячиться. Гесс улыбнулся и продолжил:
— Эта борьба уже идет. И довольно успешно. В Ордруфе формируется Добровольческий корпус под командованием полковника фон Эппа. Корпус скоро превратится в серьезную вооруженную силу против красного советского режима, окопавшегося здесь, в Мюнхене. Англо-французская военная миссия в Нюрнберге откровенно симпатизирует нам. Она готова передать фон Эппу часть немецких боевых самолетов, захваченных союзниками по Версальскому договору. Но нам не хватает летчиков. Если сказать точнее, патриотически-настроенных летчиков, с большим боевым опытом.
Тут меня осенило. Я вдруг вспомнил, как на последнем совещании в Фюрте командир нашего военно-почтового авиационного отряда, горячий сторонник советской власти, предупредил нас, пилотов, что часть самолетов нашего отряда по плану «народного» правительства предполагается использовать в качестве бомбардировщиков. Объектами бомбардировок должны стать командный пункт военного округа и места дислокации войск, преданных правительству Хофмана. Я тут же все это выложил Гессу. Тот не на шутку встревожился и попросил обождать его. Ему требовалось срочно связаться по телефону с надежными людьми и передать эту крайне важную информацию.
Пока он отсутствовал, я допил пиво и заказал еще кружечку. Гесс вернулся в лучшем расположении духа. Он тоже заказал пива и торжественно объявил:
— Ганс! Командование Добровольческим корпусом выражает вам благодарность за ценнейшие сведения. Вы также зачислены в особую ударную эскадрилью. Ваше первое задание будет состоять в том, чтобы как можно скорее проникнуть на аэродром в Фюрте и вывести из строя не только самолеты военно-почтового отряда, но и все, имеющиеся в распоряжении командования авиабазой, подчиненной советскому правительству. Когда вы можете отбыть в Фюрт? И сколько людей вам нужно в помощь?
— Никаких людей мне не нужно. Они только помешают. А отправляюсь я сегодня ночью. — Гесс крепко пожал мою руку и поблагодарил. Он передал мне номера контактных телефонов в Нюрнберге и Мюнхене, адреса конспиративных квартир и пароли для каждой. Перед прощанием я спросил его:
— Рудольф. А какие вопросы вы еще хотели задать мне?
Он задумался. Было видно, что ему уже не хотелось ни о чем меня спрашивать. Но он ответил:
— Ганс. Впереди у нас большая и тяжелая работа по возрождению новой Германии. Как долго продлится эта работа и через какие лишения и жертвы нам придется пройти, никто не знает. Но мы знаем, что для этого нам требуется мощная политическая организация единомышленников-патриотов, людей энергичных, решительных, талантливых, способных пожертвовать собой ради Германии. Готовы ли вы стать членом такой формирующейся политической силы? Я не тороплю вас с ответом.
Я был ошарашен. Конечно, я был не готов ни к какой политической работе. Я слабо разбирался в политике. Абсолютно не ориентировался в политических учениях. Да, по наитию я ненавидел коммунистов, социал-демократов, не любил евреев и цыган. Но я совершенно нормально относился к союзникам: англичанам, французам, американцам, даже к русским. Я считал, что в любой войне есть победители и побежденные. В этой войне победителями стали не мы. Ну что ж, на наш век молодых войн хватит. Даст бог, в следующей войне мы окажемся в роли победителей. Я к этому относился просто и спокойно. Поэтому и ответил прямо и честно:
— Нет, Рудольф. Я не готов ответить на этот очень сложный для меня вопрос. Мне еще многому нужно учиться. В политическом смысле я просто профан. Но я хочу быть с вами.
— Спасибо, Ганс. Я уверен, ты будешь с нами. — Мы попрощались и разошлись.
Матери я объяснил, что мне велено незамедлительно вернуться в свою часть. Она без лишних расспросов быстро собрала мои вещи в рюкзак. Я проверил свой трофейный кольт 45 калибра и отправился на вокзал. Мне удалось сесть на нюрнбергский поезд, отходивший в 19:00.
Если честно, я не представлял, как я смогу выполнить задание. Авиабаза охранялась солдатами, преданными Советам. Аэродром, на котором располагались ангары с самолетами, охранялся еще строже. Если меня схватят, уж точно расстреляют. Но делать было нечего, я дал слово офицера. В Вендельшайне я вышел и пересел на ночной поезд, идущий через Фюрт на северо-запад.
К четырем часам утра в кромешной темноте я пробрался через две линии охраны авиабазы и подошел к караульному помещению, где отдыхала смена дежурных, охранявших сам аэродром. Я заглянул в окно и не поверил своей удаче. На скамье сидел и курил трубочку мой старший механик обер-ефрейтор Нефф. Он был толковым механиком и в общем неплохим парнем. Советам он служил по одной причине: боялся стать безработным. Я решил рискнуть. Открыв дверь в караулку, приложил палец к губам, показав Неффу, что нельзя будить солдат. Он вышел из помещения и радостно обнял меня. Я вкратце рассказал о своем плане и тут же получил согласие Неффа помочь мне.
Мы незаметно пробрались в ангары и при свете маленького фонарика ручной дрелью стали просверливать дырочки в моторах «бенц». В моторах «мерседес» мы свернули магнето и засыпали песок в поршни. Это означало, что шестнадцать самолетов красных долго не поднимутся в воздух. Если вообще поднимутся. Мы с Неффом тщательно записали все наши манипуляции с каждым из самолетов в блокнот на случай, если эти машины вновь попадут к нам в руки. Тогда мы быстро сможем их поставить на крыло.
Один «альбатрос» мы приготовили для себя. Заправили его бензином, сложили в него самые ценные инструменты и приборы, снарядили патронные ленты для двух пулеметов самолета, прихватили гранаты и несколько карабинов. Около семи утра мы открыли ангар, вытолкали из него самолет и стали прогревать двигатель. В этот момент в нашу сторону направилась группа вооруженных солдат и несколько летчиков, видимо, для выяснения обстоятельств столь раннего вылета. Мы запрыгнули в кабину и через пару минут махали крыльями людям, оставшимся на аэродроме. Я выполнил задание командования. Счастье вновь переполняло меня.
«О, мой Бог! Что это? Откуда эта боль? Почему так страшно болит нога? Боль невыносимая. Помогите!!!» — Баур открыл глаза. Сознание медленно приходило к нему. Наконец он понял, что находится в госпитальной палате. Он весь горел. Было страшно и очень больно.
— Ганс Баур! Вы находитесь в госпитале для военнопленных. — Услышал он приятный женский голос с сильным акцентом. Слева от его койки на стульях сидели двое мужчин и девушка, облаченные в белые халаты.
— Я лейтенант Сизова, переводчица военной контрразведки. Это, — она указала на довольно высокого, крепко сбитого мужчину, с высоким лбом и умными глазами, — майор Савельев, старший офицер военной контрразведки. А это подполковник Лукьяненко, главный врач госпиталя. Как вы себя чувствуете? Вы можете говорить?
Баур говорить мог. Но был раздавлен болью, отчаянием, страхом. Он находился совершенно в унизительном положении. Он стал военнопленным, да еще раненым, беспомощным. Над ним возвышались, словно демоны, эти русские.
— Что со мной? Почему так болит правая нога? — Баур не узнал своего голоса. Слова давались с большим трудом. Во рту все пересохло. Язык казался шершавым деревянным обрубком.
— У вас сквозное пулевое ранение правой голени, повреждены кости, — на сносном немецком ответил военный врач. — Сейчас вам вколят обезболивающее.
Он сделал знак рукой, и тут же появилась медсестра.
Баур от страха закрыл глаза. Он с детства боялся уколов. Вспомнил, как почти тридцать лет тому назад в военном лазарете его, молоденького солдата, держали за руки два дюжих санитара, пока фельдшер делал прививку. Хохотала вся рота. Баур невольно улыбнулся. Инъекция сделала свое дело. Боль постепенно угасала.
— Ну, вот и отлично. — Майор вынул из потертой планшетки блокнот и поудобнее расположился на стуле, приготовившись записывать. — Лена, времени совсем нет. Объясните ему, что это предварительный допрос. И чтобы он не боялся. Он в плену. Ему гарантированы безопасность, медицинский уход, усиленное питание и лояльное отношение при условии сотрудничества с органами военной контрразведки.
Пока лейтенант переводила, Савельев рассматривал пленного. Тот был невысокого роста. Примерно метр шестьдесят пять — метр семьдесят. Плотного телосложения, но не полный. Скорее с хорошо развитой мускулатурой. Крупная голова с большим и высоким лбом. Волосы русые с проседью. Глаза голубые. Лицо круглое. Вообще этот парень не производил отталкивающего впечатления. Скорее наоборот. Только вот плотно сжатые губы и слегка выдававшийся подбородок с ямочкой говорили о непростом и упрямом характере человека.
Баур слушал переводчицу внимательно. Ее звонкий голосок, словно журчащий весенний ручей, действовал освежающе. Девушка была очень привлекательна. Примерно его роста. Очень стройная. Хорошенькую головку обрамляли со вкусом постриженные густые темные волосы. Большие зеленые глаза под дужками смоляных бровей были очень хороши. «Интересно, — подумал Баур, — русские женщины действительно необычайно привлекательны. Среди них больше типажей. Их лица менее типичны, чем у немок. А этот майор вовсе не похож на монстра из листовок доктора Геббельса, выдававшихся каждому солдату вермахта. Кого же он мне напоминает? Инженера. Нет, скорее молодого профессора, знающего себе цену, но весьма скромно держащего себя с целью произвести большее впечатление на молодых студенток в университетской аудитории. Но я-то не студентка. С этим контрразведчиком нужно быть осторожным».
— Господин Баур! — начал допрос майор. — Советские солдаты обнаружили вас в бессознательном состоянии позавчера, то есть второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года, в районе Штеттинского вокзала около шестнадцати часов.
Пока лейтенант переводила, Баур продолжал изучать русских. Военный врач ушел. Воспользовавшись этим, майор скинул на спинку стула белый халат, мешавший ему писать.
«Форма русских офицеров мало отличалась от солдатской. Этим, видимо, русские здорово экономили на вещевом довольствии армии. Те же светлые хлопчатобумажные гимнастерки, штаны и пилотки, в которых едва просматривался их былой зеленый цвет. Те же тщательно подшитые белые воротнички. Те же неуклюжие громоздкие сапоги. Нет, у этих русских сапоги были другие. Скорее всего, более дорогие, офицерские, начищенные до блеска. Форма отличалась только погонами. У переводчицы — лейтенанта они были темно-зеленого цвета с одним красным просветом посередине погона и двумя маленькими звездочками. У майора — такие же, но с двумя просветами и одной большой звездой между ними». — Баур облокотился на левую руку и подтянул тело чуть выше к спинке кровати. Так было лучше видеть русских. Этим же движением он показал, что готов к беседе.
— При вас были обнаружены два удостоверения. — Майор достал из планшета документы и положил перед собой. — Одно удостоверение, датированное двадцать вторым июля сорок четвертого года, на имя бригадефюрера СС Ганса Баура. — Савельев показал раненому удостоверение с обеих сторон, задержав его внимание на фотографии Баура в форме. — Второе удостоверение от двадцатого апреля сорок пятого года группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции Ганса Баура. — Майор протянул второй документ. — Вы признаете, что эти удостоверения принадлежат вам?
— Да, признаю. Это мои удостоверения. — Баур обратил внимание на то, что у майора над левым карманом гимнастерки были приколоты награды, изготовленные, скорее всего, из серебра. «Интересные эти русские. Армия одета бедно. Зато награды из серебра. На одной медали вверху расположены три летящих самолета, а внизу огромный танк. И какие-то надписи по-русски. Рядом с этой медалью располагались еще три награды. Одна, видимо, была орденом. И довольно красивым. Красное знамя из эмали в обрамлении золотых венков. Там имелись еще какие-то мелкие детали, которые рассмотреть было трудно. Две медали были одинаковыми. На них внизу, под надписями находилось изображение перекрещенных винтовки и сабли. А над правым карманом гимнастерки майора располагались два одинаковых ордена в виде крупной звезды, покрытой алой эмалью, в центре которой стоял солдат с винтовкой и еще один орден, выполненный также в форме алой эмалевой звезды, наложенной на золотую пентаграмму. В центре ордена изображены в перекрестье золотые серп и молот. У девушки над левым карманом гимнастерки располагались две такие же серебряные медали, как у майора, а на третьей, позолоченной, изображены Московский кремль и под ним танк с десантом на броне. Видимо, эти симпатичные контрразведчики дело свое знали. Ни в одной армии мира за внешний облик государственные награды не вручают».
— Вас действительно зовут Ганс Баур?
— Да, я Ганс Баур.
— Ваше звание группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции?
— Да, в апреле этого года мне было присвоено звание группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции, что соответствует званию генерал-лейтенанта вермахта или люфтваффе.
— Вы являлись командиром правительственного отряда авиации?
— Я являюсь командиром особой правительственной эскадрильи и личным пилотом фюрера и рейхсканцлера Рейха Адольфа Гитлера.
— Хотите чаю? — неожиданно спросил майор.
— Хочу. И послаще. Я вообще сладкое люблю.
— Думаю, Баур, сладкого вам теперь долго не видать. — Улыбаясь, майор встал, подошел к двери, у которой на табурете сидел солдат с автоматом на коленях, и что-то ему приказал. Солдат быстро исчез за дверью.
Майор вновь сел и поудобнее пристроил блокнот на планшете.
— Расскажите кратко о себе. Год и место рождения. Ваши родители. Братья и сестры, если такие имеются. Образование. Служба в Вооруженных силах и в СС. Партийность. — В этот момент солдат внес в палату маленький журнальный столик и поставил его перед Бауром. Медсестра на большом деревянном подносе принесла фарфоровые чайник, три чашки с блюдцами, сахарницу. Солдат поставил на столик тарелку с изюмом и вторую с крупно нарезанным белым хлебом.
Медсестра помогла Бауру удобнее усесться и подложила ему под спину еще одну подушку.
— Сколько вам сахару положить? — Лейтенант держала в руках чайную ложечку с квадратом белого чистого сахара. Майор пристроил на колени раненому тарелку с изюмом, сверху положив кусок хлеба.
— Если можно, четыре кусочка. — Баур принял из рук переводчицы чашку с чаем и, закрыв от удовольствия глаза, сделал первый глоток. Душистая ароматная жидкость потекла теплом по всему телу. Очень вкусными были изюм без косточек и белый хлеб. «Это, видимо, русский хлеб. Почему, интересно, в Германии так и не научились печь вкусный хлеб? И в Болгарии был вкусный хлеб, и в Венгрии, и в Польше». Рассуждая про себя, Баур и не заметил, как съел весь изюм, три куска хлеба, подкладываемые ему переводчицей, и выпил две чашки сладчайшего чая.
— Спасибо за угощение. — Баур смущенно передал пустую чашку лейтенанту. — Записывайте. Я, Ганс Баур, родился шестого апреля 1897 года в Баварии, в маленьком городке Ампфинг близ Мюльдорфа-на-Инне. Мой отец умер в 1926 году. Он был почтовым служащим. Мать, Барбара Баур, урожденная Кох, проживает в городе Кемптен на юге Баварии. Ей сейчас семьдесят лет. В 1899 году наша семья переехала в Мюнхен, где я учился в начальной и средней школах. Затем, после окончания торговой школы, я работал помощником продавца в скобяной лавке. Мой брат, Франц, 1900 года рождения, проживает в городе Вайден, что на востоке Баварии, недалеко от границы с Чехией. Вам интересно, чем занимается мой брат?
— Нет, Баур, не интересно. Этим будут интересоваться другие, — майор быстро записывал, не поднимая глаз на военнопленного. — Продолжайте. Я вас слушаю…
Мы удачно долетели до Бамберга, где отныне располагалось антисоветское правительство Хофмана. Я доложил командованию о выполнении задания и после небольшого отдыха с моим новым напарником, лейтенантом Краузе, отправились в Мюнхен выполнять очередное задание по доставке в город наших агентов, для передачи преданным людям инструкций, денег и свежих газет.
Пролетая над аэродромом в Фюрте, я с удовольствием наблюдал, как копошатся бедные механики над самолетами, выведенными нами с Неффом из строя. Ни один из этих самолетов так и не взлетел. Примерно через неделю советская власть в Фюрте вновь пала. И опять же благодаря летчикам. Дело в том, что советское правительство в Мюнхене совсем не платило ни летчикам, ни обслуживающему персоналу, ни солдатам охраны. Под руководством нескольких офицеров солдаты авиабазы подняли мятеж, прогнали городской совет, вновь вернули обер-бургомистра и полицию. Затем распродали все имущество авиабазы.
Наши механики по моим записям быстро восстановили самолеты. Я же был назначен командиром отряда из шести машин в составе объединенной истребительно-бомбардировочной эскадрильи. Вновь начались боевые будни. Но это была уже другая война. Гражданская.
Командир Добровольческого корпуса полковник Риттер фон Эпп, бывший командир Баварского лейб-гвардии пехотного полка, пользовался большим авторитетом среди офицеров-баварцев. Поэтому в командных кадрах проблем не было. Крайне не хватало солдат и унтер-офицеров. Демобилизованные после войны солдаты воевать больше не желали. Ни за Советы, ни в белых формированиях. Поэтому целые роты в батальонах Добровольческого корпуса комплектовались офицерами. Практически поголовно офицерскими по составу были и артиллерийские батареи. Мне было непривычно наблюдать за тем, как капитаны и майоры несли караульную службу на аэродроме и с почтением отдавали честь нам, молодым летчикам в звании обер-лейтенанта. Много офицеров для корпуса направило общество Туле. И, как я понял, немалая заслуга в этом принадлежала капитану Рудольфу Гессу. Я неоднократно наблюдал, как сам полковник фон Эпп и его штабные офицеры с большим почтением встречали и провожали молодого капитана.
Военный министр берлинского правительства Веймарской республики Густав Носке организовал бесперебойное снабжение корпуса фон Эппа оружием, боеприпасами, амуницией, продовольствием. Небольшой по составу Добровольческий корпус представлял собой грозную силу, и советское правительство в Мюнхене, как я полагаю, с ужасом ожидало его вторжения на территорию Баварии. Однако Баварское антисоветское правительство Хофмана, которому формально подчинялась наша эскадрилья, в безумном желании опередить Берлин и фон Эппа разгромить Советы, наделало немало глупостей.
Так, 13 апреля общество Туле, получив устные заверения Хофмана о поддержке, организовало в Мюнхене антисоветский путч. Офицерские группы быстро захватили ключевые здания, в которых располагались административные службы Советов и арестовали их видных руководителей: Липа, Мюзама, Хагемайстера и Вадлера. В тот же день Носке предложил Хофману ввести корпус фон Эппа на территорию Баварии и поддержать его другими частями рейхсвера[12]. Однако Хофман телеграфировал в Берлин, что тонкая душа баварцев не вынесет вторжения прусских карательных войск, и отказался от помощи. Никакого приказа о поддержке восставших не получили и мы, готовые в любой момент вылететь на штурмовку советских войск.
Советы перешли в контратаку. Двадцатидвухлетний матрос Эгельхофер, назначенный командующим красной армией и комендантом Мюнхена, собрав в кулак рабочие отряды и получив поддержку боевых групп коммунистического союза «Спартак», подавил сопротивление мятежников. В городе началась вакханалия репрессий. На следующий день Хофман призывает баварцев к оружию против красного террора. А 15 апреля во Фрайзинге и Дахау происходят первые боевые столкновения частей красной армии с подразделениями войск правительства Хофмана. Уставшие от войны солдаты сдают оружие красным и расходятся по домам. Советы занимают Розенхайм, Кауфбойрен, Шонгау, Кохели и Штарнберг. И только после этого позора Хофман дает согласие Носке на вторжение в Баварию Добровольческого корпуса фон Эппа и прусских войск.
Прусские, вюртембергские, саксонские и баварские полки при поддержке корпуса фон Эппа численностью около 15 тысяч человек с сильной артиллерией быстрым маршем продвигаются к Мюнхену. Мы получаем приказ о бомбардировках частей, складов, штабов и аэродромов красной армии.
Ежедневно я со своим отрядом совершаю до десяти вылетов. Мы наводим ужас на красных. На шоссе Нюрнберг — Мюнхен за каких-то десять минут наши самолеты разгромили длинную колонну советских войск. На Изаре сожгли караван барж, везущий в Мюнхен оружие и боеприпасы. Мы уничтожили практически все пригодные для посадки самолетов площадки вокруг города. Расчищая путь нашим войскам, мои летчики пулеметным огнем разгоняли охрану мостов, бомбили узлы обороны красных, нападали на железнодорожные станции и уничтожали составы, идущие в Мюнхен на помощь Советам.
Во время этих событий со мной случилось одно приключение. В полет я всегда брал с собой мотоцикл, который крепил тросами к самолету с наружной стороны кабины. Мои летчики подшучивали над этой, как им казалось, причудой их командира. Но я прекрасно понимал, что в любой момент меня могут сбить. Дополнительное транспортное средство в такой момент лишним не будет. Так и случилось. Мой самолет был сбит пулеметным огнем красных в то время, когда я пролетал над главной товарной железнодорожной станцией Мюнхена. Мне с большим трудом удалось дотянуть самолет с поврежденным мотором до маленькой поляны в лесопарковой зоне района Нипенбург, близ озера Кляйнер. Я быстро снял мотоцикл и под плотным ружейным огнем бежавших к сбитой машине красноармейцев, помчался в сторону района Кляйнхарден на западной окраине Мюнхена.
Красные устроили за мной самую настоящую погоню на автомашинах и мотоциклах. По всей видимости, они по телефону сообщили марку и цвет моего мотоцикла, и мои приметы. Поэтому мне все время приходилось объезжать выставленные пикеты, двигаясь по узким улочкам. Наконец, на кривой улочке Гейгерштрассе они меня окончательно запечатали, и дальше двигаться было просто некуда. Я уже приготовился вступить в бой и вдруг заметил слева от меня проезд в виде низкой арки, густо увитой диким виноградом, ведущий во внутренний дворик.
Головную оперативно-розыскную группу полковника Грабина передислоцировали в берлинский район Целендорф, где разрушений было меньше, и разместили в здании коммерческого училища. Работать стало гораздо удобнее. Грабину доложили, что доставили некоего Курта Янке, начальника отдела «Восток» германской разведки. Полковник велел немедленно допросить его. Ввели немолодого человека плотного телосложения с угрюмым выражением лица. Жесткая щеточка седых усов придавала ему вид старого занудного полицейского. Грабин спросил:
— Что вы можете сообщить о Гитлере?
Янке, оглядевшись по сторонам, демонстративно повернулся в сторону переводчика и скрипучим голосом стал медленно излагать нравоучительным тоном:
— Я познакомился с фюрером в 1921 году в Мюнхене. По заданию генерала Людендорфа я должен был выяснить, что собой представляют национал-социалистские отряды, которые формировал Гитлер.
Грабин прервал Янке:
— Вы об этом уже писали в собственноручных показаниях. Не надо повторяться. Нас интересует нынешнее местопребывание Гитлера.
— Как я полагаю, фюрер находится в данный момент в Берхтесгадене.
— Почему вы так считаете? У вас есть подтверждающие факты?
— Начальник внешнеполитического отдела германского информбюро Риттен в январе этого года рассказывал мне о строительстве высокими темпами оборонительных сооружений в горах южной Баварии близ резиденции фюрера. Кроме того, мне известно и о переправке туда личного архива фюрера, его коллекции картин. Я думаю, он там. Хотя конкретными фактами я не располагаю. Ведь я был арестован вашими людьми еще 11 апреля.
Грабин потерял интерес к допрашиваемому и велел увести его. Зазвонил аппарат «ВЧ»[13]. На линии был полковник Мироненко:
— Послушай, Грабин. Нам с тобой еще работенку подкинули. Генерал подписал приказ о производстве следствия по фактам мародерства и изнасилований, чинимых войсками нашего фронта. Так что, часть людей тебя придется переориентировать. Сам определись кого. Ну, будь здоров и не обижайся.
Грабин и не обижался. Он просто очень устал. Будь он на месте Мироненко, поступил бы точно также. Лишних людей все равно нет. Он вызвал прибывших из Москвы в распоряжение отдела контрразведки армии капитана Литвинова и старшего лейтенанта Веретенко. Они люди новые. Пока в курс дела войдут, время уйдет. Пусть лучше занимаются мародерством. Грабин поставил офицерам задачу и велел вечером взять взвод бойцов и прочесать округу, особое внимание обратить на места расквартирования частей и дислокации штабов. А сейчас допросить потерпевших и немедленно начинать следственные действия.
Поздно вечером к нему с докладом пришел капитан Литвинов, державший под мышкой несколько папок заведенных дел. Откозыряв, он доложил:
— Товарищ полковник! Группа офицеров в сопровождении взвода автоматчиков отдела контрразведки Смерш армии к рейду готова. Я вот тут принес несколько свежих дел. Поглядите?
Грабину совсем не хотелось ничего читать. Ему было достаточно своих дел по оперативно-розыскной группе. От них голова кругом шла. Но обижать капитана тоже не хотелось. Он раскрыл одну папку, начал бегло читать показания, и по его спине побежали противные мурашки.
«Показания Урсулы Кеплер. 28 апреля в подвал нашего дома в Целендорфе, где я спала с моими родителями и тремя детьми, вошли четыре русских солдата. Они обыскали подвал, нашли духи, вылили их себе на одежду, отобрали у нас часы, банки с компотом. Потом, угрожая винтовками, загнали в маленькую комнатку подвала родителей и детей, все четверо по очереди надругались надо мной. Утром в подвал явились еще два солдата, вытащили меня наверх, избили и вновь изнасиловали».
«Показания Ильзе Анц. 30 апреля в район Вильмерсдорф, где мы живем с матерью и младшей сестрой, вошли русские войска. Солдаты передовых отрядов были приветливы и тактичны. Но они быстро продвигались в сторону центра города. За ними пришли другие части, и начался кошмар. За один день меня изнасиловали трижды. Вначале молодой офицер. Затем солдаты-связисты. Они забрали у нас посуду, часы, одежду, постельное белье». Дальше Грабин читать не мог. Он вернул папку капитану. Тот невозмутимым тоном сказал:
— Людей понять можно. Да и потом, война ведь, товарищ полковник. Так всегда было.
Грабин встал из-за стола, подошел к Литвинову и, глядя ему в глаза, хриплым полушепотом выдавил из себя:
— Запомните, капитан. Мы не фашисты. Пришли сюда не оккупантами, а освободителями. И немецкие женщины не должны расплачиваться по долгам нацистов. Никакого оправдания насильникам, мародерам и ворам быть не может. Какие бы они должности ни занимали и какие бы погоны ни носили. Идите и выполняйте приказ.
— Простите, товарищ полковник. Ляпнул, не подумав. Простите. — Капитан резким движением одернул гимнастерку, по-уставному повернулся через левое плечо и быстро вышел из кабинета.
В кромешной темноте капитан Литвинов, старший лейтенант Ветренко и автоматчики-смершевцы начали патрулирование. В Целендорфе сохранилось много жилых домов. Люди вновь переселились из подвалов и бомбоубежищ в свои квартиры. Потихоньку налаживали жизнь. Разбирали завалы, очищали улицы и дворы от мусора. Выстаивали очереди за продуктами и керосином, выдаваемыми по приказу коменданта Берлина. И хотя в районе еще не восстановили подачу электричества, во многих окнах мерцал свет керосиновых ламп. Бойцы Литвинова, держа автоматы наизготовку, подсвечивая электрическими фонариками, двигались от дома к дому. Они часто останавливались, прислушивались, заглядывали в подъезды и подвалы, проверяли дворовые постройки.
В одном из дворов стояла батарея 76-миллиметровых дивизионных пушек, впряженная в мощные американские «студебеккеры». Литвинов спросил часового, где квартирует батарея. Тот указал на трехэтажный дом, из открытых окон которого на втором этаже раздавались звуки аккордеона, голоса поющих, звон посуды. Капитан приказал старшему лейтенанту Ветренко оставаться с тремя бойцами на улице, внимательно присматривать за часовым, входной дверью и окнами третьего этажа. Лейтенанта, командира взвода автоматчиков, послал с одним отделением заблокировать лестничные проходы на третьем этаже и у чердака. Сам с группой бойцов тихонько вошел в квартиру. Она впечатляла размерами. Комнаты анфиладой вытянулись вдоль всего этажа. В гостиной был накрыт длинный стол, во главе которого в дорогом кресле восседал красивый черноволосый капитан. Парадный китель, украшенный орденами и медалями, был расстегнут, из-под него белела накрахмаленная сорочка с дорогими запонками. По обе стороны от капитана расположились офицеры, чуть дальше старшины и сержанты. Между офицерами сидели три молодые женщины, по одежде и прическам немки. Стол ломился от напитков и закусок.
Литвинов дал команду своим бойцам занять ключевые позиции и оглядеть квартиру. Капитан-артиллерист пьяным развязным голосом прокричал:
— Капитан! Забирай свою шпану и валяй отсюда. Здесь квартируем мы, боги войны. Хотя нет, ты можешь остаться и выпить с нами за нас и за победу. И девочек вот можешь попользовать.
Литвинов представился:
— Капитан Литвинов. Офицер отдела контрразведки армии. — Он показал обложку смершевского удостоверения. — Прошу всех представить документы и выложить оружие на стол. — Его бойцы направили автоматы на сидящую компанию. Капитан-артиллерист, с трудом поднявшись из-за стола, гневно заорал:
— Ты что, меня, боевого офицера, пугать вздумал?! Да чхать я хотел на твой Смерш! Я сюда, в Берлин, от Ржева четыре года шел! И не тебе, мрази особистской, мне праздник портить! Ребята! Вышвырните этих хлопцев в окно! — Он стал искать свою кобуру с пистолетом. Но сидящий рядом офицер силой усадил его обратно, а некоторые попытались тихо исчезнуть. Литвинов повторил:
— Документы и оружие на стол.
В этот момент из соседней комнаты раздались всхлипывания. Литвинов с двумя автоматчиками немедленно направился туда. Они обнаружили хозяев квартиры, пожилого профессора химии Берлинского университета и его супругу. Они с горечью рассказали, что одна из женщин, которых сегодня спасли, их невестка, вдова единственного сына, погибшего в Венгрии. Остальных женщин русские солдаты привели с собой. Капитан-артиллерист насиловал невестку третьи сутки подряд. Потом она ему надоела, и он отдал ее своим солдатам. Литвинов попросил хозяев написать собственноручные показания. Он просил прощения за артиллеристов и заверил, что они будут осуждены военным трибуналом.
Во дворе артиллеристы стояли кружком под охраной автоматчиков и пьяными глазами злобно, но со страхом зыркали на своих обидчиков. Прежде чем вести эту компанию в отдел Литвинов подошел к протрезвевшему капитану-артиллеристу и резким, как молния, ударом в грудь свалил его на землю.
— Это тебе за Россию, гад!..
Бросив на улице мотоцикл, я нырнул в арку, огляделся и по деревянной лестнице взбежал на второй этаж дома. Без стука толкнул дверь и оказался в небольшой и аккуратной прихожей. Мне навстречу вышла девушка, черты которой в полумраке прихожей я не мог рассмотреть. Сердце мое колотилось так, что, казалось, будто этот шум разносился по всему дому. Девушка приложила указательный палец к губам, стрельнула взглядом на входную дверь, дав понять, что шум раздается с улицы. Она взяла меня за руку и повела за собой в дальнюю комнату. Затем принесла гражданскую одежду и велела мне переодеться. Пока я переодевался, она, отвернувшись в сторону окна, заговорила полушепотом:
— Я все видела через окно. Они гнались за вами. Они стреляли в вас. Как это страшно! Когда они придут сюда, я скажу, что вы мой брат. Вы больны и будете лежать в постели. Вот, они уже стучат.
Девушка пошла открывать дверь, звенящую под ударами кулаков и прикладов винтовок. Я быстро залез в постель и укрылся теплым пледом. В квартире раздались громкие голоса и топот сапог. Красные производили обыск. В комнату вошли два солдата в грязной штопаной форме, небритые. Они держали винтовки наизготовку, готовые в любой момент открыть огонь. Девушка, стоявшая позади солдат, громко сказала:
— Этой мой брат, Ганс. Он, как и я, студент медицинского факультета университета. Он болен. У него высокая температура и боли в животе. Возможно дизентерия.
Солдаты грубо выругались на тот предмет, что не хватало им самим еще подцепить дизентерию. Они, оставив грязные следы на паркете, чертыхаясь, с шумом удалились.
Девушка вернулась и с улыбкой произнесла:
— Можете вставать, студент-медик.
Я на минуту задержался в постели, рассматривая свою спасительницу. Она была ростом чуть ниже меня, худенькая, стройная. Русые волосы забраны назад в хвостик, перевязанный черной бархатной лентой. Большой и чистый лоб, дужки светлых бровей над карими глазами с длинными ресницами. Тонкий небольшой нос и красивый разрез губ на чуть вытянутом лице. В общем, девушка была мила и очень привлекательна. Вынырнув из уютного ложа, я спросил:
— Откуда вы знаете мое имя?
— Значит, вас зовут Ганс? А меня Доррит. Вот и познакомились. Вы голодны?
— Нет, что вы! Я недавно обедал. — Соврал я, видимо, весьма неумело. Доррит вновь улыбнулась.
— Ну, тогда будем пить кофе. Вам все равно сейчас нельзя показываться на улицу.
Пока она заваривала кофе, я осмотрел квартиру. В ней было пять комнат. Три спальни, гостиная и большой уютный кабинет, вдоль стен которого размещались книжные шкафы. Собственно говоря, книги были повсюду. Гостиная, видимо, выполняла функции и семейной библиотеки. Пробежав глазами по корешкам книг, я заметил, что здесь присутствовали собрания сочинений немецких, французских, английских, русских классиков, античные авторы, энциклопедии, множество словарей и справочников. Много было книг по медицине, биологии, химии.
— Ганс! Я вас жду. Кофе стынет. — Я поспешил на кухню. На столе дымился и источал неповторимый аромат натуральный кофе. В плетеной корзиночке лежало домашнее печенье.
— У вас необычная форма, Ганс. Как я понимаю, вы уже обер-лейтенант? И у вас столько наград!
Я был счастлив. От этих комплиментов. От уюта квартиры и соблазнительного запаха кофе. От присутствия рядом со мной этой замечательной и смелой девушки. Наконец, оттого, что я остался живым и невредимым. Я поблагодарил Доррит и наконец представился:
— Обер-лейтенант Военно-воздушных сил Ганс Баур, командир авиационного отряда особой эскадрильи Добровольческого корпуса полковника фон Эппа. — Я щелкнул каблуками и слегка наклонил голову. Но привычного звука щелчка каблуков не услышал. Я удивленно поглядел на ноги и увидел, что стою в одних носках. Доррит, видя мое изумленное и растерянное лицо, громко рассмеялась:
— Да оставьте вы эти формальности, — от смеха у нее покатились слезы, — садитесь и пейте кофе.
Мы долго и непринужденно болтали. Она рассказала о том, что ее отец, Густав Шаубе, известный в Мюнхене врач-гинеколог и профессор университета. Мать умерла от рака, не дожив до сорока лет. Старший брат Доррит, тоже Ганс, работает ассистентом хирурга в известной берлинской клинике «Шарите». Она учится на втором курсе медицинского факультета университета и готовится стать детским врачом-терапевтом. Я тоже рассказал о своей семье, о себе, немного о войне, о своих наградах. Мы не заметили, как наступил вечер. Я собрал свою форму и сапоги в рюкзак, любезно предоставленный хозяйкой, и уверил ее в том, что вскоре обязательно верну одежду ее брата. Мне очень не хотелось покидать этот уютный дом и Доррит. Возможно, мне показалось, но Доррит тоже была огорчена расставанием.
Похоже, я влюбился. Но нужно было возвращаться в часть, где меня, очевидно, уже в которой раз считали погибшим. Всю ночь я пробирался до базы и только под самое утро прибыл в Ингольштадт, где располагался аэродром.
Я доложил командованию о случившемся и получил новый самолет. В ходе боев мы, летчики, тоже несли потери. Двадцать пятого апреля я со своим отрядом вступил в воздушный бой с десятью «альбатросами», на крыльях и хвостовом оперении которых красовались огромные красные звезды. Бой был крайне жестоким. Красные расчленили нашу группу на три части и, как стервятники, стали их преследовать. Один за другим они сбили три машины моего отряда. Но когда у красных осталось только четыре самолета, они поняли, с кем имеют дело, и, набирая высоту, вышли из боя. Мы с болью переживали гибель наших товарищей и дали клятву на их могилах повсюду уничтожать красную заразу.
Советская власть, хотя и была недолгой, сформировала у большинства баварцев стойкую неприязнь к коммунистам. Баварцы всегда были трудолюбивым и работящим народом, заряженным высоким духом патриотизма и необычайного оптимизма. Во многом этому способствовала замечательная природа Баварии с ее мягким климатом, чудесным миром вековых лесов, обширных садов, богатых низинных и альпийских лугов, гор и равнин. Среди германцев баварцы отличались исключительной энергией, жизнерадостностью и веселым нравом. Они любили и умели отдыхать. Любили хорошо поесть и крепко выпить. Бавария никогда не испытывала недостатка в продуктах питания. Революция показала, как нельзя жить. Коммунистов и левых социал-демократов возненавидели не только крайне консервативная буржуазия и истинно верующее католическое крестьянство. От Советов отвернулись и баварские рабочие, увидев в революции крушение их надежд на справедливость.
Агонизировавшая советская власть совершала страшные преступления. Мюнхенцы содрогнулись, узнав 29 апреля о расстреле красными в гимназии имени Люйтпольда заложников, среди которых были такие известные лица, как принц Мария фон Турн унд Таксис, графиня фон Вестарп, бароны фон Тайкерт и фон Зайдлиц, профессор Бергер. В Дахау, когда его взяли красные, они расстреляли сорок заложников. Гражданская война была недолгой, но жестокой. В последние апрельские дни шли кровопролитные бои за Мюнхен. На стороне красных в них участвовали сотни русских пленных солдат, освобожденных и вооруженных Советами. Наконец, первого мая войска Носке и фон Эппа вошли в город и начали его методическое очищение. Красная армия во главе с безумным матросом Эгельхофером несла тяжелые потери. Только за два дня погибло больше 400 красных. Еще около двухсот были расстреляны по приговорам баварских военно-полевых судов. Справедливость восторжествовала. Как сказал епископ Зенгер, дьявольская сила была укрощена боголюбивым немецким народом в Мюнхене, оплоте германского католичества.
Боль вновь медленно поднималась по ноге. Стало тяжело дышать.
— Могу я вас попросить, чтобы мне сделали новую инъекцию? Невыносимо больно.
Майор подал знак лейтенанту-переводчице, та встала и вышла. Вскоре она вернулась с медсестрой, несшей шприц.
— Господин майор, — Баур с усилием вытерпел укол, — какова моя дальнейшая судьба? Я буду отправлен в Россию?
— Не знаю, Баур. Это не компетенция военной контрразведки. Попрошу не отвлекаться. У нас очень мало времени.
— Мои сестры, Мария Лерге, 1898 года рождения, и Хильда Баумбах, 1918 года рождения, проживают там же, где и наша мать, в городе Кемптен. Моя жена, Мария, урожденная Пооль, 1907 года рождения, проживает с нашими детьми в маленьком городке Зеефельд в Австрии, в ста сорока километрах от Мюнхена. Скорее это даже не городок, а типичная тирольская деревня. У меня четверо детей. И все девочки. — Бауру показалось, что майор беззлобно ухмыльнулся, а лейтенант перевела последнюю фразу каким-то мягким тоном, не скрывая улыбку. — Старшая дочь, Ингеборг, или просто Инге, 1924 года рождения. Хельга родилась в 1938 году, Ильза — в 1940-м, а младшая, Моника, в сорок четвертом.
— Вы хотите сказать, что ваша жена родила первую дочь в семнадцать лет? — Майор оторвался от записей и посмотрел на Баура.
— Нет, что вы! — Баур даже испугался вопроса и еще выше приподнялся в постели. — Инге от первого брака. Моя первая жена, Доррис, умерла в 1935 году. В 1915 году я добровольцем поступил в армию и воевал до конца 1918 года на Западном фронте. В 1916 году окончил летную школу. Участвовал в боях в качестве пилота-наблюдателя, а затем пилота-разведчика. За первую войну я был награжден Железным крестом 2-го и 1-го класса, баварской медалью «За храбрость», баварским крестом «За военные заслуги» и Крестом в память войны. Войну закончил обер-лейтенантом.
— Для молодого летчика у вас было много наград. — Майор с интересом посмотрел на раненого.
— Я был хорошим летчиком, — с нескрываемой гордостью отчеканил Баур.
— Не сомневаюсь. Продолжим.
— После разоружения по Версальскому договору и фактического расформирования Военно-воздушных сил я работал в различных гражданских частных авиакомпаниях, а в 1926 году был приглашен на работу в «Люфтганзу», где и прослужил до 1934 года.
— Когда вы стали работать на Гитлера? — В голосе майора, как показалось Бауру, прозвучали нотки нетерпения.
— В 1932 году мои боевые друзья рекомендовали меня фюреру как одного из лучших пилотов Германии. Тогда фюрер участвовал в пропагандистских мероприятиях в ходе избирательной кампании в Рейхстаг. Он был первым политиком Германии, который решил воспользоваться авиатранспортом в целях большей оперативности при реализации своего плана предвыборной кампании. Фюрер предложил мне контракт от имени руководства НСДАП на период избирательных мероприятий, от которого я отказаться не мог.
— Почему? Контракт был столь привлекательным в финансовом отношении?
— И в финансовом тоже. Но хочу повторить: меня рекомендовали друзья. Среди них Герман Геринг, один из лучших летчиков прошлой войны. Им я не мог отказать. Во-вторых, я был абсолютно убежден в том, что Гитлер победит и вскоре станет канцлером Германии. Нужно было быть просто идиотом, чтобы отказаться от столь заманчивого предложения, в результате которого моя карьера могла приобрести совсем иное направление, достичь иных высот. — Баур стал горячиться и перешел на несколько повышенный тон. Все его тело вновь покрылось испариной.
— Меньше эмоций, Баур. Меньше эмоций, — заметил майор.
Вошел главный врач и строго обратился к Савельеву:
— Товарищ майор, на первый раз хватит. Да и перевязку пора делать. Приходите завтра.
За дверью Савельев чуть придержал главврача под локоть и полушепотом произнес:
— Не будет у нас, Семен Иваныч, никакого завтра. Он нам сегодня нужен. Сегодня! Поймите вы. Завтра придут оперативники ГУПВИ НКВД, и — прощай пилот Баур. А объект он, похоже, чрезвычайно интересный.
— Ты, Саша, такой же нетерпеливый, как твой отец. — Доктор обнял майора за плечи по-отечески. — Кстати, как он? Говорят, продолжает эскулапствовать где-то на Севере?
— В Мурманске он. Теперь в морской форме ходит.
— Полковника дали?
— Нет, не дали. А ему это надо, товарищ подполковник?
— Не надо, Саша. Хирургу ведь что требуется? — Главврач театрально вскинул кверху указательный палец и пропел:
Сизова глядела на двух здоровых хохочущих мужчин полными восторга глазами. Главврач обнял и ее, прижал их головы к своей и прошептал:
— Приходите, детки дорогие, через часок-другой. Сделаем ему перевязку. Пусть немного подремлет. Потом простимулируем чем положено, и он ваш. Часов до двух ночи можете с ним работать. А дальше не могу. Обязан буду заполнить на него формуляр. Иначе придут уже за мной. Пойдемте. Я вас покормлю.
Поесть толком не удалось. Боец взвода охраны, сопровождавший Савельева и Сизову, нашел их в столовой госпиталя и, придав лицу заговорщицкий вид, зашептал в ухо майору:
— Товарищ майор. Вас срочно вызывают в штаб корпуса. Похоже, там Гитлера нашли…
После освобождения Мюнхена от красных и падения Советов самолеты нашей эскадрильи перебазировали из Ингольштадта в Шляйссхам, близ Мюнхена. Начались мирные будни. Шли тренировочные полеты. Совместно с командованием армейских частей проводились учения. Однако рассчитывать на пополнение военной авиации современной техникой не приходилось, так как по Версальскому договору Германии вообще запрещалось иметь собственные Военно-воздушные силы. С каждым вылетом наши старенькие машины изнашивались все больше, а запасных частей к ним не производили. Наконец в январе 1921 года у военных комиссаров Антанты лопнуло терпение из-за проволочек Германии в деле ликвидации военной авиации. В один солнечный морозный день французы явились к нам на аэродром и сожгли все самолеты за исключением восьми. По четыре машины они передали в распоряжение созданных гражданских баварских авиакомпаний «Люфтллёйд» и «Румплер». Таким образом, военной авиации больше не существовало.
Без неба летчик жить не может. Не раздумывая ни минуты, я обратился к директору «Люфтллёйда» Гримшицу с просьбой принять меня на работу в компанию. Он любезно встретил меня и попросил представить копию моего послужного списка и рекомендации. Я немедленно обратился к Рудольфу Гессу за помощью, и через две недели у Гримшица на рабочем столе лежали наилучшие рекомендации Геринга, Гесса и Мильха. Меня зачислили пилотом в штат компании и вручили летную лицензию Министерства транспорта Баварии. В середине 1922 года я подал формальный рапорт в Военное министерство и уволился с военной службы.
В нашей небольшой компании было всего три летчика и четыре стареньких военных самолета. Три из них, «Румплер С-1», имели кабину, в которой могли разместиться пилот и три пассажира. «Альбатрос В-2» мог перевозить либо одного пассажира, либо почту и еще какой-нибудь негабаритный груз. Вначале регулярные рейсы мы осуществляли по маршруту Мюнхен — Коснстанц, протяженностью 180 километров. Пассажиры испытывали настоящие муки. Кабины самолетов были открытыми. Ветер, дождь, снег вынуждали нас укутывать пассажиров с ног до головы в шубы и одеяла. Кроме того, во время разбега из двигателя вытекало масло, и ветром его относило назад, в лицо пассажирам. При максимальной скорости полета в 120 километров в час, и периодических посадках для дозаправки, так как бензобаки были маленькими, наш маршрут мог растягиваться до пяти часов. Многие пассажиры, попробовав экзотику таких перелетов, в дальнейшем категорически отказывались летать самолетами. Нужны были новые современные пассажирские машины. Между тем союзники категорически запрещали Германии производить пассажирские самолеты с расчетной скоростью свыше 200 километров в час и высотой полета более 4000 метров. Только в мае 1922 года этот запрет сняли. И сразу же завод Юнкерса выпустил на рынок новый одномоторный цельнометаллический самолет с закрытой кабиной для четырех пассажиров. Одну из таких машин F-13s приобрела и наша компания.
Надо сказать, что двадцать второй год вообще оказался знаковым для молодой гражданской авиации Германии. За три предыдущих года было создано 38 мелких авиакомпаний, которые ожесточенно конкурировали на еще пока очень узком рынке воздушных перевозок. В ходе постоянных слияний и разделений остались три крупных компании, доминировавших на рынке: «Авиалинии Юнкерс», «Аэро-Ллойд» и «Германские авиалинии». И в этом же году нашу баварскую компанию «Люфтллёйд» приобрела самая крупная авиакомпания Германии «Авиалинии Юнкерс». Мы стали ее дочерним предприятием.
Если сказать честно, я был этому рад, так как коммерческим директором «Юнкерса» служил мой бывший командир, старый и надежный друг капитан Эрхард Мильх. Он оказался прекрасным бизнесменом. Мильх сумел в сжатые сроки создать «Трансъевропейский союз», в который вошли Австрия, Болгария, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Швейцария, Швеция и Эстония. Именно Мильх сконструировал единую систему дальних авиаперевозок в Центральной, Южной и Восточной Европе, показавшую свою надежность и эффективность.
У нас поменялся директор. Им стал доктор Ангермунд, инициативный и ответственный руководитель, с которым легко работалось. Благодаря ему открылись новые регулярные рейсы в Берлин, Гамбург, Данциг, Вену, Цюрих. Мы устраивали воздушные экскурсии для мюнхенцев над городом и окрестностями. Они пользовались огромным успехом. На месяцы вперед мы имели заказы от учебных заведений, учреждений и даже религиозных организаций. Баварские епископы дали благословение священникам участвовать в этих экскурсиях, а заодно и привлекать свою паству. Особую популярность завоевали полеты священников и бюргеров в Обераммергау на театрализованные представления о жизни апостолов и Страстях Господних.
В один из июльских дней среди моих пассажиров, следовавших в Обераммергау, оказался папский нунций, кардинал Эудженио Пачелли, будущий папа Пий XII. Руководство компании предупредило, что на обратном пути нужно показать кардиналу с высоты птичьего полета что-то необычное, запоминающееся. Это может стать дополнительной рекламой авиаперевозкам.
Через шесть часов мы с кардиналом Пачелли возвращались обратно в Мюнхен. Погода стояла отличная. На небе не было ни облака. Солнце, медленно садясь к западу, как будто всей силой своей энергии стремилось задержать наступление вечерних сумерек, остановить их на склонах Баварских Альп. Я направил машину прямо к вершине Цугшпитце, сияющей особым, ни с чем не сравнимым светом под косыми солнечными лучами. Неповторимое зрелище светящихся величественных гор на фоне вечерней темноты равнин вызвало восторг нунция. Он неоднократно повторял:
— Божественно! Боже милостивый! Благодарю тебя. Будь славен, Господь, отец наш!
На аэродроме кардинал горячо благодарил меня за прекрасный полет, счастливую возможность приблизиться к Всевышнему и обозреть несравненной красоты труды его. Он подарил мне на память прекрасной работы серебряный перстень с большим черным топазом. Кардинал стал моим первым очень важным пассажиром. Я был искренне счастлив.
Моя работа, приносившая мне радость и полное удовлетворение, оказалась и достаточно высокооплачиваемой. Я мог позволить себе снять небольшую, но уютную и хорошо меблированную квартиру с ванной комнатой на Гангоферштрассе близ Баварского парка в престижном районе Зейдлинг. Я купил новый мощный мотоцикл BMW вишневого цвета с коляской, чем вызывал восхищенно-завистливые взгляды технического персонала аэродрома и соседей по дому. Мне уже не приходилось экономить на питании и одежде. Я стал завсегдатаем кафе «Соловей», где была отменная кухня и мне, как постоянному клиенту, предоставили годовую дисконтную карту на все напитки, в том числе и пиво. Моя темно-синяя летная форма вызывала уважение постояльцев, которые, завидев меня в кафе, дружно приветствовали:
— Добрый вечер, господин Баур.
Надо сказать, немцы вообще любят любую форму. А когда вы одеты в форменный китель, сшитый из дорогой шерстяной ткани, на рукавах которого сияют золотые шевроны лицензированного пилота гражданской авиации, да на вас еще до блеска начищенные кожаные ботинки из Цюриха, вы становитесь эталоном успешного баварца. Вас уважают. О вас идет молва, как о человеке порядочном, работящем, с которого нужно брать пример. В послевоенной Германии, где разрастался экономический кризис, росла безработица, рушилась уверенность миллионов немцев в лучшую жизнь, такие люди, как я, представляли собой некую неоновую рекламу успеха и надежды на возрождение страны.
Работа и Доррит были двумя составляющими моей счастливой жизни. Любовь к Доррит, охватившая меня подобно горячке весной девятнадцатого года, превратилась в глубокое чувство. Ее красота и нежность, мягкий и ровный характер, доброжелательность и приветливость легкой, невидимой паутиной опутали меня и завлекли в какой-то светлый кокон, в котором мне было уютно и радостно. После ежедневных полетов я мчался к Доррит с букетом цветов. Ее глаза, излучавшие лучики любви и преданности, прикосновение к ее ладоням включали во мне тысячи маленьких генераторов, пропускавших через мое тело волны электрических разрядов. Мы страстно любили друг друга.
Весной двадцать второго года Доррит окончила университет и стала работать ассистентом врача в детской больнице Красного Креста. После долгих сомнений и нелегких переговоров с отцом, истинно верующим католиком, она переехала ко мне. Доррит была прекрасной, ни с кем не сравнимой любовницей, преданным другом и замечательной хозяйкой. Наша квартира сияла чистотой и свежестью, наполнена духом любви и комфорта. Я видел, что Доррит, как и я, была счастлива.
Доррит дарила мне не только любовь и ласку. Она многому учила меня. Честно говоря, за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь, наполненную главным образом лихорадочным познанием физико-математических и технических наук, войной и ежедневной тяжелой работой летчика гражданской авиации, я как человек культурный не состоялся. Доррит, подобно талантливому скульптору, ежедневно и терпеливо ваяла из меня образованного немца. Мы часто бывали в книжном магазине Дистля у отеля «Регина». Доррит покупала для нас книги Гёте, Шиллера, Гейне, Гофмана, Гёльдерлина, Арндта, антологию рыцарского романтизма. Я заново перечитал, воспринимая совершенно по-новому, «Страдания молодого Вертера», «Герман и Доротея», «Фауст» Гёте. «Валленштайн», «Орлеанская дева» и «Вильгельм Телль» Шиллера вызвали во мне не только огромный интерес к немецкой классической литературе, но и породили наши споры с Доррит о таких христианских и гуманистических ценностях, как доброта, сострадание, любовь к ближнему. Я пытался доказать, что все это устарело. Современный мир жесток и требует от людей силы воли, стойкости, твердости, а зачастую и жестокости. Доррит видела силу мира в доброте и любви, всепрощении и терпимости. Когда же я горячился и пытался настаивать, она нежно обнимала меня за шею, покрывала мое лицо поцелуями, увлекала меня в постель и после страстной любви шептала:
— Вот это и есть наш мир. Им движет любовь. Все остальное от лукавого. — Как тут было не согласиться.
Мы часто ходили в музеи. Доррит рассказывала мне об античной культуре, учила воспринимать искусство мастеров эпохи Возрождения. Она первой открыла мне мир Леонардо да Винчи, Микеланджело, Караваджо, великих голландцев Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка. Во время частых прогулок по городу, особенно в Швабинге, этом Монпарнасе Мюнхена, держа меня за руку, Доррит раскрывала передо мной богатейший архитектурный мир. Она неустанно повторяла, что в мире нет города, подобного Мюнхену, где счастливо и так многообразно переплелись все архитектурные стили: от готики и романтизма до ампира, классицизма и современной эклектики. И хотя многие здания города стояли обветшавшими, с облупившейся штукатуркой (за годы войны и послевоенного кризиса их никто не приводил в порядок), Мюнхен был прекрасен!
Однажды в воскресенье Доррит повела меня на выставку популярного немецкого художника Вильгельма Функа, которая проходила в салоне при его мастерской. Почитателями его таланта были представители высшего света Баварии, в том числе и люди круга принца Хенкель-Доннерсмарка, к которым принадлежал отец Доррит. Работы Функа мне не понравились. Но сама обстановка роскошного салона с изысканной мебелью в стиле ренессанс с гобеленами, аристократическая публика, блеск женских нарядов и драгоценных камней, шампанское, фрукты, дорогие сигары и непринужденные беседы вызвали во мне чувство причастности к какому-то другому, совершенно незнакомому миру. Мы с Доррит оказались самой молодой парой и держались несколько скованно. Подошел профессор Шаубе, отец Доррит, и сказал, что хочет представить нас неким господам. Каково же было мое удивление, когда этими господами оказались Мильх и мой директор Ангермунд. Мильх, не протянув руки, просто обнял меня, а затем поцеловал руку Доррит. Изумление выразилось на лицах Ангермунда и профессора Шаубе.
— Господа! — Громко, чтобы слышали все, сказал Мильх. — Разрешите представить героя войны, одного из лучших летчиков Германии и надежду будущих воздушных сил страны Ганса Баура. — За тебя, дорогой Ганс — Пустельга! За прелестную дочь профессора Шаубе! За Германию! — Мильх высоко поднял бокал с шампанским и залпом выпил.
Ангермунд, Шаубе, а затем все остальные, в том числе и хозяин салона Функ, стали дружно с нами чокаться. Моя прекрасная Доррит сияла. Я был счастлив.
Через три дня Ангермунд пригласил меня в свой кабинет и поздравил с присвоением мне звания летчика гражданской авиации первого класса. Отныне моя зарплата практически удваивалась. В этот же день я сделал предложение Доррит…
Савельев нашел подполковника Кирпиченко на первом этаже полуразрушенного двухэтажного особняка, входившего в комплекс правительственных зданий на Вильгельмштрассе. В фойе столпотворение. Советские, американские, британские, французские военные фоторепортеры, освещая довольно темное помещение вспышками фотокамер, толкали друг друга, двигаясь вокруг чего-то большого, лежавшего на полу. Кирпиченко в кителе со всеми наградами, давал интервью журналистам. Он явно страдал. Как только подполковник увидел приближавшегося Савельева, радостно помахал ему рукой и, бесцеремонно прервав беседу с журналистами, направился навстречу майору.
— Саня! Здорово. Ну, где тебя черти носят?
— В госпитале для военнопленных был.
Кирпиченко, похоже, не слушая Савельева, взял майора за рукав гимнастерки и, еще возбужденный, потащил в глубь коридора.
— Осечка, понимаешь, у нас тут вышла. Мои бойцы обнаружили сегодня труп мужика. Ну, точь-в-точь Гитлер. Пока его тащили к машине, проходивший мимо начштаба стрелкового полка увидел, обрадовался и тут же доложил комдиву. Тот — в штаб корпуса, а штабные — журналистам. Через два часа вся эта орава приехала.
Офицеры заметили, что корреспонденты их обнаружили, и гурьбой направляются к ним. Кирпиченко, словно затравленный зверь, увлекая Савельева за собой, быстро удалился в боковую дверь, на ходу приказав бойцу охраны:
— Никого не пускать.
— Так это Гитлер или не Гитлер? — еле сдерживая улыбку, спросил Савельев.
— Это не Гитлер, Саша. Слава богу, что мы вчера в лазарете рейхсканцелярии задержали эсесовца Хабермана, входившего в личную охрану Гитлера. В штатское был одет, гад. И еще двух сестер лазарета. Так вот они все втроем утверждают, что это некто Густав Велер. Он в сороковом году вместе с еще пятью двойниками Гитлера был взят на службу в гестапо в интересах обеспечения безопасности фюрера. Однако Велер пил по-черному и стал болтать лишнее. Вначале его гестаповцы пытались приструнить, а затем просто упрятали в психушку. Когда наши войска вошли в Берлин, он оттуда сбежал и продолжал шляться по городу, призывая граждан дать отпор Красной армии. Похоже, его кто-то из немцев и шлепнул. Мои ребята побывали у него на квартире в Гатове и нашли его паспорт и историю болезни, которую он выкрал в психиатрической лечебнице. Рапорт Грабину я уже отправил. Как у тебя дела?
— В госпитале находится личный пилот Гитлера Ганс Баур. У него тяжелое ранение в ногу. Показания я начал снимать, но до конца не успел. По всей видимости, он входил в ту группу высших чинов, которая прорвалась из рейхсканцелярии. Его бы надо за нами оставить.
— Как это сделать, скажи мне? Район не нашей армии. Да наверняка его уже оформили или сегодня оформят за хозяйством ГУПВИ НКВД. Ты вот что. Постарайся аккуратненько с ним еще поработать. Покачай его. Да допроси-ка еще раз Хабермана и медсестер из лазарета фюрербункера.
Унтерштурмфюрер СС Эрих Хаберман, входивший, как и ранее допрошенный Менгесхаузен, в подразделение личной охраны фюрера, подчинявшееся непосредственно группенфюреру СС Раттенхуберу, ничего нового о Гитлере не сказал. Он знал о его смерти со слов своих товарищей, в том числе того же Менгесхаузена, адъютанта Гитлера Гюнше и Раттенхубера. Однако Хаберман сообщил, что первого мая у одной из сестер лазарета он видел медальон матери фюрера и золотой партийный значок Гитлера.
Допрашиваемая чуть позже Элизабета Линдхорст оказалась той самой медсестрой. Она ничего не скрывала. Выложила на стол перед Савельевым завернутые в носовой платок медальон, партийный значок, золотые карманные часы Гитлера, его Железный крест 1914 года и серебряный значок за ранение в виде овального щита, обрамленного лавровыми ветвями, в центре которого располагались скрещенные мечи и наложенная на них германская каска. Савельев спросил испуганную, болезненного вида женщину:
— Откуда у вас эти вещи? Вам их вручил Гитлер? Когда и при каких обстоятельствах?
— Нет, что вы, господин майор. Первого мая я проходила мимо апартаментов фюрера и увидела у входной двери группенфюрера СС Раттенхубера, о чем-то взволнованно разговаривавшего с доктором Хаазе и рейхсляйтером Борманом. Из кабинета вышел рейхсминистр Геббельс с небольшой коробкой. Увидев меня, он попросил остановиться и сказал:
— Фрау Линдхорст. Фюрер покинул нас. Необходимо сохранить память о нем. — Он вынул из коробки эти вещи и показал всем стоящим рядом. Нам это сделать, скорее всего, не удастся. Прошу вас, возьмите и сохраните.
— Я взяла и ушла. А что с этими вещами делать, я не знала.
— Вы хотите сказать, что будь в тот момент на вашем месте другой человек, Геббельс передал бы ему коробку?
— Я не могу ответить на ваш вопрос, господин майор. Я просто ничего не знаю.
Другая задержанная медсестра Эрна Флегель дословно повторила показания Линдхорст, подтвердив факт смерти Гитлера и Евы Браун. Допрошенные вслед за ней служащие из персонала рейхсканцелярии в один голос утверждали о гибели Гитлера 30 апреля. Распахнулась дверь, и старшина Кухаренко с порога выкрикнул:
— Товарищ майор! Нашли его, биса! Бегом! Побачим!
Кирпиченко с Савельевым побежали за старшиной. По длинным коридорам имперской канцелярии, переходам, спускам и подъемам фюрербункера, многие из которых были серьезно повреждены артиллерийским огнем и взрывами гранат, они, наконец, добрались до уже известной им двери в сад имперской канцелярии. Во дворе было светло и свежо. Ветер гонял обгоревшие листы бумаги, свалявшийся сухой мусор, терзал разбитые фанерные ящики, многоголосо свистел в дырках простреленных металлических листов обвалившейся кровли. Во дворе стояли рядовые Олейник, Сероух и Чураков из взвода отдела контрразведки 79-го стрелкового корпуса вместе со своим командиром старшим лейтенантом Панасовым. Увидев свое непосредственное начальство в лице подполковника Кирпиченко и хорошо им знакомого майора Савельева, все подтянулись. Подполковник кивнул в сторону Панасова:
— Докладывай.
— Товарищ подполковник! — Старший лейтенант пытался перекричать противно воющий ветер. — Мы с бойцами выполняли ваш приказ по сбору документов, находящихся в рейхсканцелярии и в бункере Гитлера. Не сортируя документы, мы их складывали в фанерные ящики, которые вместе с офицерами отдела и переводчиками опломбировали и выносили наверх.
— Короче, Панасов. Я свой приказ помню, — оборвал его Кирпиченко.
— Извините, товарищ подполковник. Так вот, когда ящики закончились, мы с бойцами пошли во двор. Тут Чураков и говорит…
— Чураков! Продолжай. — Подполковник впился глазами в невысокого роста, щуплого солдата, стоявшего по стойке «смирно» и державшего у ноги вместо карабина лопату.
— Я товарищ, подполковник, это самое, сразу обратил внимание на ту воронку. — Он указал рукой на неглубокую воронку от бомбы в метре от входной двери. — Земля в ней, ну, это самое, мне показалась уж больно рыхлой и мягкой. Будто кто в ней, понимаешь, ковырялся лопатой. Смотрю, это самое, а в ней фаустпатрон неиспользованный валяется, да еще что-то торчит вроде конца серого байкового одеяла, какими, понимаешь, фрицевские офицеры укрываются. Я с разрешения товарища старшего лейтенанта взял у саперов лопату и спрыгнул, понимаешь, в воронку, вынул фаустпатрон. А там, понимаешь, такое дело! Ну, в общем, перепугался я, товарищ подполковник. Спрыгнул то я на что-то мягкое. Начали мы с Олейником и Сероухом раскапывать. А земли то, это самое, сверху чуточку всего. А под ней обгоревшее серое одеяло. Развернули мы его и ахнули. В воронке, понимаешь, полуобгоревшие трупы мужчины и женщины. — Солдат замолчал и вопросительно посмотрел на своего командира. Продолжил Панасов:
— Мы вытащили эти трупы и решили перекопать воронку. В ней обнаружили трупы двух собак, овчарки и щенка.
Кирпиченко, выслушав доклады, спросил:
— Где останки людей?
— За дверью, на лестничном переходе. — Предваряя возможный вопрос командира, старший лейтенант Панасов продолжил: — Трупы собак там же.
— Молодцы. Дерябин! — Кирпиченко обратился к подошедшему чуть позже капитану, своему помощнику. — Трупы людей, а также собак отправить в отдел. Установить усиленную охрану. Никого к ним не допускать до моего или полковника Грабина распоряжения. Составить вместе с Панасовым акты об обнаружении трупов людей и собак. Приказ понятен?
— Так точно, товарищ подполковник, — откозырял Дерябин. — А если журналисты явятся? Что тогда делать?
Кирпиченко поморщился, неспешно закурил и обратился к Панасову:
— Старшой! Выполняй приказ. Собирайте документы. Бойцов своих, если подтвердится, что это Гитлер и Браун, представишь к медали «За отвагу». Нет. Чуракова к «Красной звезде». Свободны.
Когда Панасов с бойцами ушли, Кирпиченко смерил Дерябина с ног до головы взглядом прищуренных глаз и спросил:
— Капитан. Мы с тобой сколько вместе?
— Два года, товарищ подполковник.
— За это время обезьяну можно научить при подчиненных не задавать глупых вопросов. Да еще про журналистов. А ты вроде помощник начальника отдела контрразведки корпуса? Дополнительные вопросы есть?
— Никак нет. Разрешите идти?
Кирпиченко с Савельевым, внимательно осмотрев обгоревшие трупы людей, обратили внимание на сохранившиеся фрагменты шерстяных брюк темного, почти черного, цвета и кремового цвета мундира. На одеяле под трупами они обнаружили золотую запонку со свастикой, покрытую эмалью вишневого цвета, и маленькую заколку для волос, выполненную в виде головы крокодила из золота или позолоченного серебра. Составили акт об обнаружении, который подписали Кирпиченко, Савельев, бойцы взвода охраны и старшина Кухаренко.
Подполковник, сидя на корточках рядом с обгоревшими трупами, сказал:
— Ну, Саня, начинается самое гадкое время в нашей с тобой жизни. Уж ты мне поверь. — Он встал, выпрямился, устало потянулся и продолжил:
— Если это Гитлер и Браун, Берия нам житья не даст. Его ребята дело у нас заберут, и будут доказывать, что Гитлер — это не Гитлер, а Браун — не Браун. А настоящие Гитлер и Браун, конечно, сбежали. А мы, как бараны поддались на удочку, заброшенную СД и гестапо. А, возможно, и не поддались, а непосредственно участвовали в организации бегства. Ведь рейхсканцелярия находится в зоне ответственности 79-го корпуса родной ударной армии, а значит, нашей с тобой ответственности. Ладно, не горюй. — Он похлопал Савельева по плечу и тяжело вздохнул. — Пошли звонить Грабину.
В феврале двадцать третьего года мы с Доррит поженились. Свадьба была скромная, но по меркам простых мюнхенцев, сводивших концы с концами в трудное время разрухи и экономического кризиса, вызывающая. По совету моего друга Рудольфа Гесса мы заказали кафе «Ноймайер», а по сути — старомодный кофейный дом на углу Петерплац и Виктуален-Маркет. Позднее я узнал, что это было излюбленное место встречи Адольфа Гитлера со своими друзьями и соратниками до «Пивного» путча.
На свадьбе были только свои: мать с отцом, отец Доррит, ее брат Ганс, приехавший из Берлина, моя любимая сестра Мария с женихом Максом, пятилетняя сестра Хильда. Свидетелями выступали Ганс и Мария. К моему большому огорчению, не смогли приехать Мильх, Гесс, Геринг и директор Ангермунд. Не удалось выбраться из Вайдена и моему брату Францу, недавно назначенному старшим электриком на механическом заводе. Но работа есть работа. Я это хорошо понимал. Правда, все они прислали искренние поздравления и достойные подарки. От Ангермунда доставили роскошный кофейный сервиз саксонского фарфора на двенадцать персон. Геринг, верный своим пристрастиям, прислал мне отличной работы кинжал, ножны и рукоятка которого украшали охотничьи сюжеты, выполненные из чистого золота, а для Доррит — настоящий лук и колчан со стрелами. Доррит с улыбкой заметила, что теперь ее Пустельга никуда от нее не денется. Стрелы любви найдут его повсюду.
Гесс, зная мое пристрастие к рыбалке, подарил дорогой английский набор, включавший телескопический спиннинг с мощной катушкой, комплект лесок, блесен, всевозможных крючков. Доррит достался чудесный золотой гарнитур из колье, сережек и перстня, украшенных рубинами. Ну а Мильх, мой старый добрый командир и надежный друг, не мудрствуя лукаво, прислал весьма значительную сумму денег в фунтах стерлингов, понимая, что на немецкую марку, падающую день ото дня, с ее длинным хвостом в шесть нулей, ничего серьезного купить невозможно.
Маме невестка нравилась. Она приняла ее не просто как родную дочь. Они стали подругами. Вместе ходили по магазинам, в парикмахерскую, частенько захаживали в кафе выпить чашечку кофе, обо всем судачили. Доррит подружилась и с сестрой Марией. Они вдвоем куда-то пропадали, о чем-то весело шушукались втайне от меня. Мария и Доррит были необычайно красивы. Обе небольшого роста, худенькие, с замечательными фигурами, стройными ногами. Где бы мы ни появлялись втроем, я ловил на себе завистливые взгляды мужчин, а мои девочки — стрелы женского укора.
Через месяц поженились Мария с Максом. Их свадьба была роскошной. Отец Макса заказал ресторан в отеле «Олимпия», куда пригласил весь цвет баварского бизнеса, весь мюнхенский бомонд. Играл Баварский симфонический оркестр. Шампанское лилось ручьем. От блеска золота и камней рябило в глазах. На набережной Изара устроили ошеломляющий воображение прохожих фейерверк. Вскоре Мария переехала в дом, подаренный им на свадьбу отцом Макса. Отныне мама, отец и Хильда жили без старших детей. Отец болел и все чаще заговаривал о пенсии, которая, как мы все понимали, была декоративным подспорьем в условиях кризиса. Мы с Францем ежемесячно помогали родителям деньгами. Конечно, основная тяжесть ложилась на меня, так как Франц только начинал свою карьеру. Но я был счастлив, что мои родители и маленькая сестренка ни в чем не нуждались.
Поздней весной двадцать третьего года у меня значительно прибавилось работы. В середине мая открылись регулярные рейсы из Мюнхена в Вену и Цюрих. Мне поручили рейс на Вену. В первом пробном полете меня сопровождали журналисты и один пассажир. Погода выдалась неважная. Все время шел дождь. Да к тому же выданная мне карта была абсолютно неверная. Мне пришлось долететь до Дуная и по нему в дальнейшем ориентироваться. Тем не менее расстояние в 456 километров я сумел покрыть всего за два с половиной часа. На аэродроме светлым речным песком была изображена буква «Х» — место посадки. Я приземлился точно на нее, вызвав восторг и аплодисменты моих пассажиров и встречавшей публики.
Меня приветствовали представители австрийского правительства и местной авиакомпании. Репортеры буквально рвали на части, требуя отчета о полете и моего видения ближайших перспектив развития гражданской авиации. После торжественного обеда под открытым небом и краткого отдыха я отправился обратно. На следующий день я вылетел по маршруту Мюнхен — Цюрих. И так попеременно я летал целый год. Постепенно выяснялись проблемы и трудности. Стало очевидным, что для регулярных пассажирских рейсов над Альпами, где погода менялась в день по несколько раз, где дули мощные ветра, а осадки буквально вставали стеной, наши моторы были слабосильными. Они не выдерживали больших нагрузок в ходе ежедневной эксплуатации. Не могли противостоять капризам природы. Как-то я летел из Вены в Мюнхен в ненастную погоду. Дул сильный встречный ветер. Машину бросало из стороны в сторону, словно перышко. До Мюнхена пришлось добираться почти восемь часов со скоростью меньше 60 километров в час. Кто же согласится на регулярные полеты с такой скоростью?
Требовались новые современные машины с более мощными двигателями. Однако союзники по-прежнему запрещали Германии строить большие самолеты гражданской авиации и производить мощные авиационные двигатели. Поэтому нам приходилось бережно относиться к той технике, которую имели.
В конце июля мне поручили выполнить полет особой важности. Моим пассажиром был царь Болгарии Борис. Он взошел на борт самолета в Цюрихе и летел до Мюнхена. Затем, после кратковременного отдыха и обеда я доставил его в Вену, откуда он Восточным экспрессом должен был продолжать путь в Софию. Борис, чуть ниже меня ростом, худой, сутуловатый, с большим крючковатым носом и жесткой щеточкой усов, выглядел болезненным. Говорил тихо и медленно. Откровенно признался, что опасается первого в своей жизни воздушного перелета. Я уверил его в том, что бояться не стоит. Машина надежная. Погода отличная. Полет он перенес стойко. В Вене, после приземления, он крепко пожал мне руку и сказал, что доволен своим первым перелетом. А особенно мастерством, хладнокровием и мужеством такого замечательного пилота, как я. Он заметил, что сообщит об этом моему руководству и в следующий раз обязательно попросит в пилоты именно меня. От такой оценки моего скромного труда, выраженной венценосной особой, я был, конечно, счастлив.
В апреле двадцать четвертого года Доррит родила дочь. Прекрасную малышку с большими голубыми глазами мы назвали Ингеборгой. Перед рождением дочери я сторговался с домовладельцем, у которого мы снимали квартиру, выкупил ее, и еще одну небольшую, смежную с нашей на этом же этаже. Мы соединили квартиры, сделали хороший ремонт и стали обладателями собственного жилья в весьма престижном районе Мюнхена, Зейдлинге, на тихой, усаженной каштанами улочке.
С рождением дочери во мне что-то изменилось. Я в свои двадцать семь лет ощутил себя взрослым, умудренным опытом мужчиной. За моими плечами была большая, страшная, кровавая война и еще одна, гражданская, не менее драматичная. Я превратился в профессионального, уважаемого боевыми соратниками и коллегами летчика. Меня ценили. Среди пилотов гражданской авиации я имел одну из самых высоких зарплат. В моей жизни царили достаток и любовь. Дочь стала не только объектом моей радости и отцовской любви. Я осознал свою огромную ответственность за этот маленький чудесный комочек, за Доррит, за отца с матерью и младшую сестру. Я понял, что для них для всех являюсь надеждой и опорой. Что все достигнутое мною — это только начало. Я способен на большее. Мне требовались задачи масштабнее. Мама как-то сказала:
— Ганс! Я всегда молилась за тебя. Я была в тебе уверена. Я знала, что из тебя выйдет отличный летчик, прекрасный муж и любящий отец. У тебя прекрасное будущее. Ты станешь известным человеком. С тобой будут дружить лучшие люди Германии. Верь в это.
Я верил. Я неустанно шел к этому.
С четырех утра в отдел контрразведки 79-го стрелкового корпуса стали прибывать люди. Первым приехал Грабин с офицерами его оперативно-розыскной группы, затем полковник Мироненко с оперативниками отдела контрразведки 3-й ударной армии. Часам к пяти нагрянул невыспавшийся и надутый, как самовар, генерал-лейтенант Вадис в окружении офицеров Управления военной контрразведки 1-го Белорусского фронта. Вскоре в до отказа набитое людьми помещение вошли первый заместитель командующего 1-го Белорусского фронта генерал армии Соколовский, высокий стройный красавец в новом с иголочки мундире, а вместе с ним член Военного совета фронта генерал-лейтенант Телегин. Ожидали прибытия маршала Жукова и генерала Серова.
На грубо сколоченных помостах, покрытых плотной целлофановой пленкой черного цвета (ее притащили бойцы старшины Кухаренко), были разложены останки Йозефа и Магды Геббельс, мужчины и женщины, обнаруженных в воронке в саду рейхсканцелярии, тела шестерых умерщвленных детей Геббельсов, трупы овчарки и щенка. Над всем этим хозяйством колдовал длинный и тощий подполковник Шкаравский, главный судебно-медицинский эксперт 1-го Белорусского фронта. Он и его помощники облачились в прорезиненные фартуки и огромного размера резиновые перчатки, от чего походили на каких-то чудовищных осьминогов.
Еще 3 мая генерал-лейтенант Телегин своим приказом создал специальную группу военных медиков для идентификации трупов лидеров Рейха. Ее руководителем был назначен главный патологоанатом Красной армии, профессор Краевский, который до сих пор не смог прилететь в Берлин. Шкаравский из-за этого нервничал, раздражался по любому поводу. Многие понимали, что ему одному не хотелось брать ответственность за проведение экспертиз. Устав отгонять собравшихся от помостов, он обратился к Соколовскому:
— Товарищ генерал армии! Ну, наведите же порядок! Так работать невозможно!
Соколовский, улыбаясь, скомандовал:
— Товарищ Вадис. Оставьте, кого следует, остальных ротозеев на выход.
В помещении остались генералы, Шкаравский со своими помощниками, полковники Мироненко и Грабин, старшие офицеры грабинской оперативно-розыскной группы, в том числе Кирпиченко и Савельев. Соколовский взял инициативу в свои руки:
— Товарищ Вадис, доложите обстановку.
Вадис кратко проинформировал об обнаружении трупов четы Геббельсов, их детей, зачитал акты об обнаружении и опознании, а также акты об обнаружении трупов предположительно Гитлера и Евы Браун, собаки Гитлера и ее щенка. Соколовский спросил:
— Какая ведется работа по идентификации обнаруженных трупов? Как скоро эта работа может дать положительные результаты? Вы понимаете, что товарищ Сталин, союзники ждут результатов?
— Понимаем, товарищ генерал армии. — Вадис, как никто другой, понимал, что имеет в виду Соколовский. Военное командование не может потерять инициативу, не имеет права расписаться в собственной беспомощности. — Поэтому ведем большую работу по розыску лиц, причастных к медицинскому обслуживанию Гитлера и его жены, семьи Геббельсов. Считаю, что о первых результатах сможем доложить дня через три. Системно — через три недели. — Вадис взглянул на Шкаравского и спросил:
— Товарищ подполковник, вы согласны?
Шкаравский пожал плечами, показывая начальству, что он человек маленький.
Соколовский с Телегиным и адъютантами еще раз обошли помосты и стали прощаться. Им доложили, что Жуков и Серов не приедут. На улице Соколовский взял под руку Вадиса, отвел его в сторону.
— Александр Анатольевич. Постарайся, дорогой, со своими ребятами. Сам понимаешь, какая каша заваривается. Не можем подставлять маршала. Времени в обрез. Докладывай каждые сутки. Чем тебе помочь?
— Крайне необходима оперативная информация от разведки и контрразведки союзников о задержанных ими высших чинах армии и СС, врачах, обслуживавших гитлеровских бонз, нужны копии их допросов. В остальном справимся сами, Василий Данилович.
— Поможем. — Генералы пожали друг другу руки.
После отъезда Соколовского и Телегина Вадис собрал офицеров на совещание. Первым докладывал Грабин. Он проинформировал о том, что в последние дни работа велась главным образом по расширению поиска лиц, находившихся рядом с Гитлером до его смерти, а также тех, кто ускользнул из рейхсканцелярии 1 мая. Допрошены сотни людей. Среди них эсесовцы из личной охраны Гитлера и Геббельса, медицинский персонал госпиталя рейхсканцелярии, технический и обслуживающий персонал. На основании их показаний установлено, что Гитлер и Ева Браун, с которой накануне он официально оформил брак, действительно покончили собой 30 апреля, приняв дозы цианистого калия. До этого Гитлер, сомневавшийся в эффективности яда, приказал его главному собаководу, фельдфебелю Тарнову, испытать яд на любимой собаке фюрера овчарке Блонди и ее щенке, что и было исполнено. Возможно, обнаружены именно те самые собаки. Грабин указал в сторону помоста с трупами собак. Перейдя к помосту с останками предполагаемых Гитлера и Браун, он продолжил:
— В настоящее время мы располагаем единственными более или менее правдивыми показаниями о самом факте захоронения сожженных трупов Гитлера и Евы Браун, месте захоронения и участниках события. Я имею в виду показания обершарфюрера СС Харри Менгесхаузена. Как мы знаем, трупы, завернутые в одеяла, выносили в сад рейхсканцелярии штандартерфюреры СС Гюнше и Линге вместе с двумя солдатами. Солдат, похоже, нам уже не найти. Гюнше и Линге задержаны, как задержан и сам начальник охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер. Допросить их пока не успели. — Полковник виновато развел руками. — Прошу нас понять, товарищ генерал-лейтенант. Людей мало. Они очень устали. Без перерыва на отдых сразу после штурма все силы были брошены как на поиск людей, так и на тщательное обследование помещений рейхсканцелярии. Вслепую, метр за метром обшариваем все подряд, каждый закоулок. Многие помещения требуют тщательного обследования. В них обнаружены полости, возможно, тайники. Кое-где на полу, на стенах, на обломках мебели имеются следы крови. Собран огромный объем трофейных документов. Задержано и допрашиваются множество людей. Все это требует времени, людских ресурсов, техники, серьезного анализа. Кроме всего, мародерами приходится заниматься. А тут еще паломничество настоящее началось.
Вадис удивленно повел бровью. Откашлявшись, Грабин продолжил:
— В рейхсканцелярию повалили все, кому ни лень. Бойцы с командирами, штабные, тыловые, прилетевшие из Москвы, генералы всех родов войск, корреспонденты. И все чего-нибудь тащат оттуда в виде сувениров. Понятно, что они заслужили это. Но мы не экскурсионное бюро и не сувенирная лавка. И на время следствия необходимо перекрыть эти туристические тропы. Двух рот охраны на комплекс зданий площадью более чем сто тысяч квадратных метров недостаточно. — Грабин закончил и выжидающе смотрел на Вадиса.
Генерал, перебросившись несколькими фразами с полковником Мироненко, встал со стула, заложил руки за спину и, ни на кого не глядя, опустив голову, медленно заговорил:
— Я, как никто другой, понимаю трудности работы. Вижу усталость людей. — Он обвел взглядом офицеров. Они, еще четыре дня назад разодетые в новые мундиры со всеми наградами, в начищенных до блеска сапогах, переполненные радостью победы, сейчас выглядели так, словно и не выходили из нескончаемого боя. Вновь выцветшая полевая форма, запыленные яловые, а то и кирзовые сапоги. Усталые, серые от постоянного недосыпания и несмываемой пыли лица. «Как затравленные звери», — подумал генерал.
— К сожалению, в этом и есть главная особенность работы чекиста. Наша война никогда не прекращается. Первое, на что хочу обратить внимание: розыскную работу следует расширить. Продолжать поиск новых свидетелей, новых документов, подтверждающих или опровергающих факт смерти Гитлера. Сформировать круг лиц, окружавших Гитлера до 30 апреля включительно. Срочно и тщательно допросить Раттенхубера, Гюнше, Линге. Да, кстати, Савельев, что там с этим летчиком Гитлера? Как его? — Генерал обернулся в сторону Савельева. Майор поднялся, одернул гимнастерку и доложил:
— Ганс Баур, товарищ генерал-лейтенант. Группенфюрер СС, личный пилот фюрера и командир специальной правительственной эскадрильи. Он был взят в плен 2 мая. Тяжело ранен. Находится в госпитале для военнопленных. Я его вчера допросил на скорую руку, но был отозван сюда в связи с последней находкой. На мой взгляд, располагает ценнейшей информацией. Но госпиталь находится в зоне ответственности 5-й ударной армии. И Баур нам неподконтролен.
Вадис знаком подозвал старшего лейтенанта, своего адъютанта, что-то еле слышно сказал ему, затем обратился к полковнику Мироненко:
— Баура сегодня оформим за вами. Думаю, Савельев прав. Баур уходил из бункера вместе с Борманом, Мюллером и другими фашистскими шишками 1 мая. Значит, 30 апреля он был там. Он должен знать, что происходило в реальности. Савельев! Летчик за вами. — Вадис вновь заложил руки за спину и, уставясь глазами в пол, продолжал:
— Во-вторых, продолжать тщательное обследование рейхсканцелярии и особенно бункера Гитлера. Скрупулезно собирать все документы. Сегодня я подпишу приказ о создании особой аналитической группы в составе офицеров-оперативников, владеющих немецким языком, и лучших переводчиков для систематизации и исследования обнаруженных документов. В том числе обнаруженных дневников Геббельса. В-третьих, полковнику Грабину усилить поиск медработников, в том числе стоматологов, обслуживавших Гитлера и Браун. А также секретарш, работавших с Гитлером до 30 апреля включительно. Продолжить допросы технического персонала рейхсканцелярии, сконцентрировав внимание на установлении деталей в поведении любых фашистских начальников, находившихся в бункере до его взятия, выявлении нюансов в психологическом состоянии всего персонала канцелярии, определении подробностей фактов смерти Гитлера и Евы Браун. Полковнику Мироненко наладить контакт с разведуправлением фронта и аппаратом генерала армии Соколовского по вопросам оперативного получения информации от союзников о задержанных ими фашистах. Договоренность с генералом Соколовским на этот счет есть. И в завершение. — Вадис резко повернулся, ища глазами главного судебно-медицинского эксперта фронта. Найдя его, повысил тон:
— Подполковнику Шкаравскому надо не плечами поводить при руководителях фронта, а делом заниматься. И нечего прятаться за спину своих московских коллег. Кстати, подполковник Краевский сегодня прилетел из Москвы. Чтобы к утру у меня на столе лежало первое экспертное заключение по последним трупам и собакам. И почему вы сидите на совещании в этих своих хламидах? Вам ясно, подполковник?
Шкаравский поднялся со стула и стал лихорадочно стаскивать с себя фартук. Сбросив его наконец, вытянулся в струнку и в своей худобе стал похож на телеграфный столб.
— Постараемся, товарищ генерал-лейтенант.
Вадис взорвался:
— Не понял ответа, подполковник! Стараться надо было сегодня ночью!
— Будет исполнено, товарищ генерал-лейтенант.
Довольный преподанным уроком Вадис миролюбиво завершил:
— Так-то будет лучше. Прошу остаться Мироненко, Грабина, Савельева, руководителей оперативных групп армий и корпусов. Все остальные свободны.
Знакомство с Доррит, ее интеллект возбудили во мне желание учиться. Конечно, для поступления в университет у меня не было времени. Нужно было отвоевывать свое место в жизни, работать и работать, не покладая рук. Тем не менее я стал много читать, интересоваться политикой, выписывал мюнхенские и берлинские газеты. Кроме Доррит в моем духовном воспитании важную роль сыграл Гесс. Он рекомендовал мне книги по истории Германии, европейских стран, политике, философии, военной истории, теории военного искусства. По вечерам я буквально проглатывал книги Тацита, Цицерона, «Немецкую историю» Трайчке, «Историю Фридриха Великого» Куглера, «Иллюстрированную мировую историю» Шпамера, зачитывался трудом Клаузевица «О войне», записками Людендорфа, трудами Бисмарка. Между тем честно должен признаться, что работы по философии меня не восхищали. Я просто в них ничего не понимал. С большой неохотой брал в руки труды Платона, Ницше, Шопенгауэра, Канта. Растягивал чтение на недели, месяцы. В результате просто бросил это скучное, с моей точки зрения, занятие. Однажды Гесс принес мне книги Отто Хаузера «История еврейства», Вернера Зомбарта «Евреи и экономическая жизнь» и Гугенота де Муссо «Еврей, еврейство и оевреивание христианских народов» в переводе, как он сказал, его друга и единомышленника Альфреда Розенберга. Меня эти книги увлекли. Когда я попросил Гесса принести еще что-нибудь подобное, он похлопал меня по плечу и сказал:
— Дорогой Ганс! Я думаю, тебе пора поднимать свой интеллект и другими способами. Наш друг, генерал и профессор Хаустхофер, заведует кафедрой в Мюнхенском университете. Он читает интересный курс «Геополитика». Я, Розенберг и ряд других моих товарищей посещаем его лекции. Попробуй и ты. Не пожалеешь.
Гесс был прав. Я нисколько не пожалел. Хаустхофер читал превосходно. Он говорил о простом и понятном любому молодому немцу, прошедшему войну. Он рассказывал о том, как в прошлом закладывались основы империализма, о борьбе великих держав за рынки сбыта, за колонии, о династических, расовых и конфессиональных противоречиях, об истории формирования германских национальных интересов, о значении германского фактора в истории Европы и мира, о миссионерской роли немецкой нации в создании нового мирового порядка, новой цивилизации.
После лекций мы долго не расходились, спорили, горячились. Чего скрывать, иногда случались и потасовки, да и просто жестокие драки между молодыми приверженцами коммунизма, социал-демократии и примыкавшими к ним евреями, с одной стороны, и нами, верившими в исключительную геополитическую роль новой Германии. Полиция гасила эти страсти, прихватив с обеих сторон по несколько человек в участок. Через пару часов всех отпускали. Меня, облаченного в синюю летную форму, никогда не трогали.
В один прекрасный вечер, выходя после лекции из аудитории, Гесс познакомил меня с двумя его товарищами, сыгравшими в дальнейшем решающую роль в моей судьбе. Одного звали Альфред Розенберг. Он представился потомственным прибалтийским немцем. Это был среднего роста, худощавый молодой человек, несколько старше меня. Его лицо с крупным, чуть вздернутым носом, тонкими, плотно сжатыми губами, глубоко посаженными глазами, двумя глубокими надгубными складками, идущими от носа к подбородку, выдавало в нем волевого, даже упрямого человека. Говорил он ровным, спокойным голосом с сильным прусским акцентом. Розенберг был хорошо и со вкусом одет. Хотя, должен признаться, он своей холодностью и, как мне показалось, скрытым брезгливым отношением к людям не вызывал особой приязни. Другой был немного плотнее, но такого же роста, что и Розенберг. Огромный лоб. Волосы набриалинены и тщательно зачесаны. Длинный прямой нос. Странные небольшие усы. Крупные, слегка оттопыренные уши. Волевой, несколько выдающийся подбородок. Но главное — глаза. Цепкие, пронзительные, достающие любого собеседника до самого нутра. На нем был не очень свежий темно-серого цвета костюм и такого же характера белая сорочка с узким черным галстуком. Он был представлен Гессом, как Адольф Гитлер.
Я был несколько смущен. Ведь я и без Гесса знал, что Гитлер является одним из самых популярных людей Баварии, ветераном войны, награжденным Железным крестом 1-го и 2-го класса, активистом авторитетной ветеранской организации «Стальной шлем», лидером молодой, но очень популярной в Мюнхене и Нюрнберге национал-социалистической партии. Я никогда в жизни еще не общался с политиками такого уровня. Но мое смущение им было рассеяно.
Гитлер, говоривший с заметным австрийским акцентом, предложил всем выпить по кружке доброго пива. За столиком в маленькой пивной он расспрашивал меня о моем участии в войне, о наградах, о семье, об особенностях летной профессии, о моих увлечениях. Он был чертовски внимательным, деликатным, чутким и любознательным собеседником. Он оставил о себе самое благоприятное впечатление. Расставаясь, Гитлер обратился к Гессу:
— Рудольф. Зачем ты прятал от меня этого парня? Нам бы десяток-другой таких молодых офицеров-ветеранов, как Баур, и партия была бы несокрушима!
Мне же на прощание он сказал:
— Господин обер-лейтенант. Мне было приятно с вами познакомиться и чрезвычайно интересно побеседовать. Думаю, мы обязательно будем вместе. Ваши взгляды, прошу меня извинить, говорю прямо, как солдат солдату, еще не совсем политически оформились. Но главное, что у них есть, здоровая основа и горячее желание служить Германии и немецкому народу. Верю, что вы будете одним из самых известных пилотов новой, сильной и процветающей Германии. — От этих слов я был счастлив.
Мы долго не встречались с ним после завершения цикла университетских лекций профессора Хаустховера. Как-то в конце ноября двадцать второго года Гесс позвонил мне утром на аэродром и спросил, хочу ли я послушать публичное выступление Гитлера? Я ответил утвердительно. Он пригласил меня на семь вечера в пивной зал «Киндлькеллер». При встрече Гесс вручил мне пригласительный билет, заметив, чтобы я не вздумал его потерять. Позже я понял почему. При входе в пивную, имевшую форму прописной буквы «L», стояли охранники. Это были здоровенные детины, одетые в кожаные куртки, подпоясанные ремнями, кепи, галифе армейского образца, заправленные в высокие шнурованные ботинки. У каждого в руках имелась дубинка. Они внимательно осмотрели наши пригласительные билеты, приветливо улыбнулись Гессу и, обратив внимание на мою летную форму с орденскими планками, уважительно посторонились.
Пивная была забита до отказа. Среди приглашенной публики выделялись бывшие офицеры, молодежь, облаченная в баварские национальные костюмы. Было много мелких чиновников, лавочников, рабочих, железнодорожников в черной форме. Подошел Розенберг и сквозь толпу стал прокладывать нам с Гессом дорогу. Мы пробрались к помосту и сели на свободные места слева от него. Затем Гесс с Розенбергом куда-то ушли, а их места немедленно заняли пожилой рабочий в толстой фланелевой куртке, пахнувшей мазутом, и экзальтированная дама неопределенных лет. Она, прижав обе ладони к груди, беспрерывно вертела головой и произносила:
— Ах! Успела. Ах! Успела. Ах! Какое счастье!
На помосте стояли трое мужчин. Гитлера я среди них не узнал. Я повернулся к соседу и спросил, не знает ли он, где Гитлер? Тот подозрительно поглядел на меня, указал на одного из троих и низким, прокуренным голосом произнес:
— Да вот же он. Не видишь, что ли? А вон тот, что слева, низенький, это Макс Аман. Тот, что справа в очках, Антон Декслер. Ты первый раз никак?
— Ага, — буркнул я.
— Не дрейфь. Здесь все свои. В обиду не дадим.
Гитлер был в темном костюме, кожаном жилете, в тяжелых ботинках. В этой странной одежде, со своими усиками он походил на обычного кельнера из дешевого ресторанчика. Обстановка разом изменилась. Декслер объявил выступление Гитлера. Все вскочили со своих мест, и под шквал аплодисментов, приветственный рев толпы Гитлер, высоко подняв голову, уверенным твердым шагом прошел к временной трибуне.
Первые минут пять он стоял по стойке смирно, ровным, спокойным голосом делая обзор событий четырех последних лет. Делал он это хорошо и аргументированно. Он уверенно изложил итоги войны для Германии, дал характеристику унизительному Версальскому договору, последствий его для немецкой нации. Рассмотрел политическую ситуацию в Германии, сделав особый упор на предательство интересов рабочих, крестьян, ремесленников, мелких торговцев со стороны либеральных и социал-демократических правительств земель и центрального берлинского правительства, допустивших полный развал экономики, крушение финансов, бешеное раскручивание инфляции, невообразимые масштабы безработицы, нищеты и голода.
Когда он почувствовал, что публика внемлет ему, что в огромном пивном зале установилась гробовая тишина, он прижал руки к груди и слегка выставил вперед левую ногу. Он стал легко и непринужденно жестикулировать руками, сорил остротами и шутками, не допуская при этом пошлости и прямых оскорблений в адрес кого-либо. Он последовательно критиковал кайзера за бездарность и трусость, сторонников Веймарской республики за измену интересов нации в пользу Антанты, баварских сепаратистов за стремление подорвать мощь Германии, католиков за неопределенность политической позиции. Евреев он ругал за их беспринципный бизнес на черном рынке, за стремление нажиться на страданиях населения. Затем он обрушился на коммунистов и социал-демократов. «Все эти враги нации рано или поздно будут ликвидированы. С ними будет покончено», — заявил он уверенно и сделал резкое движение руками сверху вниз.
Я хорошо видел, как Гитлер собирал урожай. Атмосфера в зале была наэлектризованной. Не было слышно ни одного постороннего звука. Ни звона пивных кружек, ни покашливания, ничего, кроме голоса его, постепенно набиравшего силу и высоту. Толпа не сводила с него глаз, ловила каждое его слово. Она ждала от него чего-то главного, самого важного. Гитлер прервал речь. Вытер платком пот со лба, сделал большой глоток пива из кружки, предусмотрительно поставленной перед ним его телохранителем Ульрихом Графом. О нем мне шепнул на ухо мой сосед, добавив, что правая рука Графа всегда лежит на рукоятке пистолета.
Далее Гитлер обрисовал двадцать пять программных задач партии, подчеркнув в заключение, что они полностью отражают чаяния немецкого народа. Зал взорвался аплодисментами и одобрительными выкриками.
Признаюсь, магия ораторского искусства Гитлера, его патриотизм охватили меня. Я вместе со всеми хлопал и кричал «браво!». Все, что я услышал, соответствовало моим убеждениям. Я был счастлив своей причастностью к этим людям, этому движению, этим взглядам. Я осознал, что в будущем я не одинок. Что я часть какого-то сильного, наполненного необычайной энергетикой сообщества. Гесс и Розенберг подошли ко мне и сказали, что Гитлер приглашает меня вместе с соратниками выпить пива. Я с радостью принял приглашение.
Совещание с руководителями органов военной контрразведки фронта генерал-лейтенант Вадис продолжил в одном из сохранившихся помещений старого здания имперской канцелярии. Офицерам принесли чай и печенье, разрешили курить. Первым о деятельности оперативных групп по установлению факта смерти Гитлера докладывал полковник Мироненко.
— В результате допросов, сопоставления фактов, изучения трофейных документов ничего достоверного выявить не удалось. Свидетели постоянно противоречат в своих показаниях, путают фамилии, даты, время суток, часто преувеличивают незначительные факты или преуменьшают значение существенных деталей. В итоге к настоящему моменту можно выдвинуть три версии.
Первая. Гитлер и Браун действительно покончили собой, приняв яд. Их трупы пытались наскоро сжечь в саду имперской канцелярии. Возможно, обнаружены их трупы.
Вторая. Гитлер и Браун вместе с Борманом, Мюллером, Раттенхубером, Бауром и другими в ночь на 1 мая бежали из рейхсканцелярии и скрылись в Берлине, а затем перебрались на юг Баварии, где, как предполагают союзники, окопались в заранее созданной крепости на границе с Австрией в Альпах.
Третья версия. Гитлер бежал с Браун или без нее на разведывательном самолете марки «Хорьх», пилотируемом известной германской летчицей Ханой Рейч. Именно она накануне 30 апреля доставила в ставку Гитлера раненого генерал-полковника авиации Риттера фон Грейма для назначения его командующим люфтваффе вместо отстраненного от всех должностей Геринга. Адмирал Фосс не исключает такой возможности. А также того, что Рейч могла доставить Гитлера в Гамбург, где для него уже была приготовлена специально оборудованная для дальнего плавания крейсерская подводная лодка.
Во второй и третьей версиях смерть Гитлера и Браун можно рассматривать как инсценировку, заранее спланированную и хорошо декорированную, в том числе и распущенными слухами о самоубийстве фюрера.
Видя напряженные лица офицеров, Мироненко постарался смягчить финал:
— Конечно, право на жизнь имеют и другие версии. — Он попытался улыбнуться. — Мы ведь только в самом начале пути.
— Отрабатывать надо все версии, — заметил Вадис. — Однако давайте по порядку. Начнем с первой. Мы имеем показания ряда врачей госпиталя имперской канцелярии, охранника Менгесхаузена, адмирала Фосса, утверждавших о смерти Гитлера и Браун, как о свершившемся факте.
Слово попросил Грабин.
— Товарищ генерал, в подтверждение этой версии можно рассматривать показания механика гаража Шнейдера об изъятии эсесовцами у него всего имевшегося бензина и аварийных факелов. Правда, настораживает утверждение Тарнова о том, что труп фюрера сожжен дотла, никаких останков не сохранилось. Хотя сам Тарнов в сожжении трупов участия не принимал. В общем, работать надо и работать.
Далее в докладах офицеров звучали сведения о поиске брата Гитлера, Алоиза, личного шофера Эриха Кемпка, гардеробщицы фюрера Фриде Иверт, обергруппенфюрера СС Зепа Дитриха, командира дивизии СС «Адольф Гитлер» Вильгельма Монке, полицай-президента Берлина Курта Герума и других. Вадис, завершая совещание, поставил задачи. И в самом конце, как бы на закуску, сообщил с недоброй улыбкой:
— А теперь разрешите вас обрадовать. Приказом генерал-полковника Серова в Берлине помимо оперативных секторов НКВД созданы и оперативно-розыскные группы НКВД. Их начальником назначен хорошо вам известный генерал-майор Сиднев. Теперь, дорогой товарищ Грабин, как ты верно выразился, турбюро в рейхсканцелярии прикрывают. Целый полк войск НКВД откомандирован на охрану этого объекта. Отныне и нам только по спецпропускам вход сюда будет разрешен.
А у тебя, подполковник Кирпиченко, будет свой личный опекун в лице начальника 17-й опергруппы подполковника НКВД Архипенкова. Люби его и жалуй. Предупреждаю: не скандалить, не нарываться, не хорохориться. По пустякам базара не устраивать. Информацией не делиться, трофейных документов и задержанных фашистов офицерам НКВД не передавать. С журналистами не общаться. О любых конфликтах докладывать мне немедленно. Всё, за работу.
Офицеры расходились в невеселом состоянии. Кружками собирались на улице покурить. Кирпиченко, закуривая папиросу, сказал Савельеву:
— Ну что, Саня, прав я был про начало счастливой жизни в кавычках. Вот увидишь, ототрут нас лихие хлопцы. Честно тебе скажу, что-то мне совсем расхотелось служить в завоеванной Германии. Хоть бы перевели, куда подальше отсюда. А ты что думаешь?
— Да что тут думать. Прав, конечно. Но, с другой стороны, все же интересно докопаться до сути.
— Ну, копай, майор, копай. Слушай, а правда народ говорит, что у вас с Сизовой роман? Да не красней ты. Чего передо мной-то краснеть. Молодцы. Девушка она видная, хорошая, не испорченная войной, не озлобившаяся, не опустившаяся. Умная, красивая. Тебя, дурака, похоже, любит. Женитесь, Саня, и поскорее. Может быть, это единственный шанс вырваться отсюда.
— Да хватит тебе. — Савельев в смущении отвернулся и затоптал папиросу.
— Нет, дорогой мой майор Савельев. Ты хорошенько все взвесь. Это я тебе говорю как друг. Ну, ладно, давай двигай к своему пилоту Гитлера. Сизовой передай, что готов быть шафером.
Савельев откозырял и, не оборачиваясь, буркнул:
— Передам.
Было без четверти семь. Савельев решил заехать к себе, помыться, побриться, переодеться в чистое, позавтракать. А затем отправиться в госпиталь к Бауру. Его шофер, старший сержант Кулешов, издалека увидев шагающего к машине Савельева, попрощался с шоферской братией, которая в ожидании своего начальства наскоро расписывала пульку на капоте темно-вишневого «опель-адмирала», с автоматом под мышкой запрыгнул в «виллис» и завел движок.
С водителем Савельеву повезло. Кулешов, бывший ленинградский таксист, прошел всю войну, от Новгорода до Берлина. Шофером был от бога. Машины любил и берег их. Со времени вступления Красной армии в Польшу и до Берлина перепробовал все трофейные легковушки. И все же уговорил Савельева остановить выбор на очень прочном, надежном неприхотливом и маневренном американском «виллисе», внедорожнике с двумя ведущими мостами. И не прогадал.
В Смерше Кулешов оказался летом сорок четвертого года. С легкой руки Савельева. Познакомились на перевязке в госпитале в Твери. Оба лежали с ранениями осколками бомб. Оба оказались питерскими. Сорокалетний Кулешов привязался к майору, любил и берег его. Был ему и шофером, и ординарцем, а главное, другом. На все случаи жизни он имел в машине для командира всё необходимое: чемодан с чистыми и выглаженными комплектами обмундирования, шинель, полушубок, ватник, сменные яловые и парадные хромовые сапоги, одеяла, полотенца, и ещё много другого, полезного и необходимого в условиях фронтовой жизни. Особенно тщательно он хранил, регулярно обновлял и пополнял неприкосновенный запас их боевого экипажа, который держал в трех цинковых патронных ящиках. В НЗ[14] входили банки говяжьей и свиной тушенки, мясоовощные и рыбные консервы, соленый и копченый шпик, печенье, шоколад, чай, молотый кофе. Ну и, конечно, галеты, сухари, две буханки хлеба, литр чистого медицинского спирта и, в зависимости от обстановки, либо коньяк, либо лендлизовский виски.
Кулешов уже почти год находился в состоянии необъявленной войны со старшиной Кухаренко. Их главные усилия были направлены на создание максимально комфортных условий пребывания на фронте своего командира. Однако Кухаренко, будучи ранее старшиной отдела контрразведки дивизии, а теперь числившийся старшиной взвода автоматчиков розыскного отделения отдела контрразведки армии, считал Кулешова самозванцем, который в нарушение уставных норм, незаконно добывает для майора продукты питания и занимается устройством быта. Все офицеры и бойцы отдела знали, что в основе лежит ревность, и наблюдали за этим сражением с большим любопытством. Савельев посмеивался над обоими. Но когда конфронтация достигала особого накала и переходила все нормы (это случалось почти всегда одинаково: старший сержант, уличенный в очередной раз старшиной в нарушении устава в виде грязного подворотничка или нечищенных сапог, посылал старшину очень далеко, а тот объявлял ему наряд вне очереди) майор вызывал обоих и объяснял:
— Завтра же старшина Кухаренко пойдет помкомвзвода в стрелковый полк, а старший сержант Кулешов водителем тягача в полк артиллерийский.
После этого напряжение в противостоянии на время затихало, чтобы вскоре вспыхнуть с новой силой.
Савельев забрался в машину и некоторое время сидел молча, глядя вперед через ветровое стекло. Кулешов нервно заерзал и, немного подождав, спросил:
— Куда едем, товарищ майор?
— Никуда.
— Понял. — Кулешов стал неспешно устанавливать автомат в специальное гнездо у дверцы, чистой ветошью протирать панель управления. Затем достал сухарь и начал его грызть, отрешенно поглядывая по сторонам.
— Скажи, Кулешов, ты ведь женат? — Савельев продолжал задумчиво смотреть вперед.
— А то вы не знаете, товарищ майор? — Шофер сделал обиженное лицо. — Уже, считай, десять лет в этом году будет, как женат. И будто вы мою жену, не видали? Забыли, как она нам с вами в госпиталь яблоки и варенье привозила?
— Да не забыл я ничего. Скажи, а ты ее любишь?
Кулешов опять поерзал, уселся поудобнее и, положив руки на руль, тихо так заговорил:
— Я не знаю, как это называется. Может быть, любовь, может, еще что. Но женился я точно по любви. Алена работала продавщицей в книжном на Литейном. Я туда часто по вызову одного профессора с Седьмой Линии возил. Зашел как-то ради интереса, увидел ее и на неделю форменно вышел из строя. Будто все мое нутро кипятком ошпарили. Ни есть не мог, ни спать. Красивая она была. Глаза добрые. Мать все видела. И сказала, чтобы я привел девушку к ней на смотрины. — Кулешов встряхнулся и попросил разрешения закурить. Савельев угостил его крепкой кубинской сигаретой «Партагас», их в последнее время выдавали офицерам из ленд-лизовских поставок. Водитель затянулся и закашлял.
— Ну и дрянь, прошу прощенья. — Но сигарету не выбросил. — Так вот. Набрался я смелости, купил цветов и поехал на Литейный. Зашел в магазин, а голова кружится, сердце вот-вот из груди выпрыгнет, подошел к ней, протянул цветы и стоял как истукан.
— Ну а она что? — Савельев повернулся к водителю и завороженно ждал.
— А что она. Взяла цветы, улыбнулась, уткнулась лицом в букетик и сказала: «Спасибо. Мне никто никогда в жизни не дарил цветов». — Протянула руку. — «Будем знакомы. Меня зовут Алена». — Вот так все и началось. Конечно, я люблю ее. И дочки наши от этой любви. И жили мы хорошо. Я ведь не пил, как многие шоферюги. И никто, кроме нее, мне не нужен.
Кулешов щелчком отправил окурок далеко по направлению к Рейхстагу, смачно сплюнул через плечо и, помолчав, весело выпалил:
— Я знаю, куда ехать.
— Куда?
— За цветами, товарищ майор. За цветами…
В 1925 году произошли серьезные изменения в моей работе. Это было связано с тем, что союзники наконец разрешили Германии строить большие пассажирские самолеты и мощные двигатели для них. Я получил новую машину «Юнкерс G-24» с тремя двигателями мощностью в 220 лошадиных сил и развивавшую скорость более 160 километров в час. Большой цельнометаллический самолет, вмещавший девять пассажиров, летчика, радиста и бортинженера, который одновременно выполнял и функции стюарда, для своего времени был лучшей и самой комфортабельной транспортно-пассажирской машиной. Однако и у нее пока еще отсутствовали тормозные узлы на шасси. При посадке, как и прежде, полагаться приходилось исключительно на мастерство летчика, умевшего маневрировать на летном поле при выключенных двигателях.
На этой машине я установил регулярное сообщение по маршруту Мюнхен — Вена — Цюрих — Женева. В Вене австрийский министр транспорта Шюрфф на аэродроме в присутствии всего кабинета министров присвоил моему самолету имя «Австрия». Затем господин Шюрфф и сопровождавшие его чиновники и журналисты совершили со мной ознакомительно-рекламный полет над Веной. Все были в восторге от необычно удобной и комфортабельной машины. Вскоре три подобных самолета нашей компании, летавшие без аварий, привлекли большое количество пассажиров. Мы отныне летали регулярными рейсами в Будапешт и Прагу.
Я уже упоминал о том, что к середине двадцатых годов в Германии остались две крупные авиакомпании: «Аэро-Ллойд» и «Авиалинии Юнкерс», в которой я работал. Такая концентрация являлась политикой тогдашнего директора департамента гражданской авиации федерального Министерства транспорта Эрнста Бранденбурга. Он считал, что не стоит распылять государственные дотации на множество маломощных фирм. Логическим итогом этой, на мой взгляд, разумной политики стало создание единой мощной национальной компании «Дойче Люфтганза», или просто «Люфтганза», как ее знают во всем мире. Это произошло 15 января двадцать шестого года. Высвободившиеся средства правительство направило на поддержку строительства новых самолетов не только «Юнкерсу», но и таким фирмам, как «Фокке-Вульф», «Рорбах», «Заблатниг».
В «Люфтганзу» на работу приняли 208 бывших сотрудников «Аэро-Ллойда» и 225 — «Авиалиний Юнкерса». Руководство новой авиакомпании предложило мне контракт одному из первых, сохранив звание летчика первого класса. Кстати, о руководстве компании. Вскоре после приема на работу в компанию я узнал, что Эрхард Мильх вошел в правление «Люфтганзы» и стал ее директором по эксплуатации технических средств. Таким образом, тридцатитрехлетний Мильх сосредоточил в своих руках не только руководство всем парком машин компании, но и политикой закупок новых самолетов и запасных частей к ним. Для меня это стало подарком судьбы. Но для компании он был вечной проблемой. Молодой, энергичный и прогрессивный Мильх постоянно конфликтовал с фирмой «Юнкерс» по поводу поставок маломощных моторов, устаревших узлов и оборудования. Он ставил интересы «Люфтганзы», направленные на организацию перевозок людей качественными и комфортабельными машинами, выше коммерческих интересов «Юнкерса», преследующих исключительно извлечение прибыли. Мильх перессорился не только с руководством «Юнкерса», но и с Министерством транспорта. Между тем председатель правления компании Эмиль-Георг фон Штраус, умный и прогрессивно мыслящий директор «Дойче банка», отлично понимал Мильха и старался помогать ему в борьбе с чиновничьим бюрократизмом и ретроградством, а также с недобросовестными поставщиками.
Как-то при встрече Мильх рассказал мне о его командировке в 1924 году на моторостроительные заводы в США. Он был поражен технологией конвейерной сборки на заводах Форда в Детройте, самым современным и высокопроизводительным оборудованием на заводе в Хайланд-парке и литейных цехах в Ривер Руж. Мильх считал, что пока германские авиастроительные компании, и в первую очередь «Юнкерс», правительственные чиновники будут находиться в состоянии чопорного зазнайства и не ведать того, что за океаном промышленная революция перевернула все наши представления об авиации, о новых материалах и аэронавигационном оборудовании, мы никогда в будущем не сможем одолеть в воздухе предполагаемого противника. Как же он был прав!
Тем временем «Люфтганза» набирала силу и авторитет. Вначале парк самолетов компании насчитывал не более 150 машин двадцати различных моделей. Для технической службы это была катастрофа. Мильх начал с унификации двигателей на больших пассажирских машинах типа «Юнкерс G-24» и «Юнкерс G-24S». Он добился замены на этих машинах мощных, но капризных двигателей «BMW VI» на двигатели «Юнкерс LV» мощностью 350 лошадиных сил и очень надежных в эксплуатации. Наконец шасси машин стали оборудоваться тормозными узлами. Это сильно облегчило труд пилотов, а главное, повысило безопасность пассажиров. Мильх установил жесткий порядок своевременного проведения регламентных работ по обслуживанию и текущему ремонту самолетов. Благодаря этому компания безукоризненно выполняла расписание полетов, а безаварийность достигла небывалого уровня 98 процентов.
Постоянно удлинялись маршруты. Мильх посетил Москву и договорился со Сталиным о транзитных рейсах из Германии, через Россию на Дальний Восток, в Японию и Китай. В соответствии с этим соглашением в июле два «Юнкерса G-24S» вылетели из Берлина по маршруту Каунас — Москва — Урал — Сибирь — Владивосток — Пекин. Все германские газеты с восторгом описывали, как гигантские самолеты с немецкими опознавательными знаками пролетали над Китаем. Один из берлинских таблоидов опубликовал интервью с женой ганноверского бизнесмена в Пекине, в котором она говорила: «Я стояла и смотрела, как эти огромные стальные птицы пролетали к лиловым горам на западе. Я не замечала слез на своих щеках. Я снова была дома! Это была Германия, которая звала и манила нас из нашей далекой Родины». Я тоже украдкой от Доррит плакал, читая эти газетные материалы. Ведь одним из командиров двух экипажей должен был быть я. Но об это чуть позже.
Вскоре Мильх создал в Бразилии дочернюю компанию «Люфтганзы», синдикат «Кондор», в распоряжении которого направил летающую лодку (самолет — амфибия) «Вааль». Самолет обслуживал оживленный рейс вдоль побережья страны. «Люфтганза» выполняла различные заказы. Ее самолеты перевозили деньги и почту, золотые слитки, упаковки акций и облигаций, произведения искусства для известных европейских аукционов, живые цветы из Голландии, икру, меха, красную рыбу и осетрину из России, модную одежду и обувь из Парижа и Вены, партии знаменитых швейцарских часов из Берна, Цюриха и Лозанны. Амбиции правления компании и Мильха не имели границ. В декабре он добился создания германо-испанской авиакомпании «Иберия» и самолеты стали выполнять регулярные рейсы из Берлина в Мадрид. Таким образом, маршруты «Люфтганзы» достигли предела европейского континента. Для прокладки трансатлантических маршрутов у Германии не было соответствующих машин. Зато они были у американцев. В мае двадцать седьмого года американский летчик капитан Чарльз Линдберг совершил первый в истории авиации беспосадочный перелет через Атлантику и приземлился в Париже.
Кулешов надавил на газ, и видавший виды «виллис» помчался по разбитым берлинским улицам. Проскочив Унтер-ден-Линден, они вырвались на широкое шоссе, идущее на запад в сторону реки Хавель, на транспортную ось «Восток — Запад». Здесь разрушения были не такими сильными. Попадались даже целые кварталы жилых домов, нетронутые бомбами и снарядами. Мирное население и военнопленные, словно муравьи, копошились на уборке мусора, длинными встречными колоннами с большим количеством ручных тележек и детских колясок, нагруженных скарбом, двигались по обочинам. Машина выскочила на небольшую площадь, свободную от разбитой техники и заполненную множеством снующих людей. Кулешов, притормозив, со знанием дела заметил:
— Рынок у них тут. Базар. А по существу, барахолка.
Савельев взял вещмешок с продуктами, выбрался из машины и стал вместе с водителем пробираться вдоль торгующей публики. У поваленного на бок трамвая кучковались продавцы цветов. Он сразу обратил внимание на нарциссы. Желтые и белые, они огромными охапками теснились в ведрах с водой, стоявших на брусчатке. Он в жизни не видел такого количества нарциссов. Пожилая немка приподнялась с ящика и обратилась к нему:
— Герр официр. Они лючщий в Берлин. Фаш фрёйлен, одер фрау, их любить.
Савельев набрал большой букет цветов и стал выяснять, что он должен за них. Немка смущенно пожала плечами, однако ее голодный взгляд выдавал тот желаемый эквивалент, который она надеялась получить за свои прекрасные весенние цветы. Он вынул из вещмешка содержимое: банку свиной тушенки, банку рыбных консервов в масле, банку сгущенного молока, пакетик сахара-рафинада, буханку хлеба. Потом все снова запихал в мешок, сунул обалдевшей немке в руки и, взяв букет цветов, стал уходить. Цветочница догнала его, схватила за рукав, потрясла вещмешком и взволнованно заговорила:
— Так много. Так много. Так не можно.
— Данке. Алес гут. Можно, можно. — Савельев похлопал ее по плечу и отдал честь.
Отдел контрразведки армии размещался на первом этаже уцелевшего здания, в котором еще недавно располагалась почта. Помещений было много. Часть из них переоборудовали в казарму для бойцов взвода, часть — в офицерское общежитие, три небольших комнатки отдали переводчицам и связисткам под спальни. Старшина Кухаренко не забыл и себя. Сославшись на то, что ему необходима каптерка, он занял одно из самых больших помещений. Установил там где-то раздобытую необъятных размеров кровать и оборудовал нечто подобное офицерскому кафе с баром и невиданным ранее электрическим чайником. Кроме того, старшина обустроил одну из лучших комнат для столовой. Или, как он любил выражаться, «зал для приема пищи личным составом». На стенах он развесил фотографии немецких актрис и фотомоделей в облегченных одеяниях. Старшина считал, что подобный вид улучшает пищеварение командиров и бойцов. Начальник политотдела армии, завидев эту галерею, отреагировал просто:
— Снять срамоту.
Старшина обиделся, но приказ исполнил. Теперь стены были украшены репродукциями фламандских мастеров из трофейных глянцевых журналов, изображавших главным образом гастрономические пристрастия художников. Все это Кухаренко нашел на складе почты. И остался очень довольным. Часть кабинетов отвели розыскному отделению, часть — следователям, а в подвальном помещении разместили камеры для задержанных.
В кабинете Савельева поставили большой сейф, старый кожаный диван, два кресла, резного дерева письменный стол и платяной шкаф. Кирпиченко, проведав как-то своего друга, с завистью заметил:
— Ну ты, Савельев, даешь! Всякую скромность потерял. Кабинет прямо как у наркома.
Когда Савельев приехал, было уже почти девять. Шла ежедневная напряженная работа. В коридоре под охраной автоматчиков на лавках сидели ожидавшие допроса немцы. Бойцы вводили и выводили новых задержанных, военных и штатских. Сновали оперативники, следователи, переводчицы. Не успел майор сделать и пяти шагов, как по отделу разнеслась весть: Савельев прибыл с большущим букетом цветов. Из всех дверей повалил народ. Личный состав хотел знать, что происходит.
Савельев в конце коридора увидел Сизову, красивую, стройную, в новой гимнастерке, в сапожках, по моде ушитых в трубочку. Он остановился с охапкой нарциссов как вкопанный. Напряжение достигло предела. Казалось, что стены искрятся от электрических разрядов. Лена, осторожно отодвинув людей (некоторые же сами расступились перед ней), медленно, глядя Савельеву прямо в глаза, со счастливой улыбкой на лице двинулась ему навстречу. Левой рукой взяла цветы, правой обняла его за плечо и, встав на носки, поцеловала в губы.
Тут все взорвалось. Раздались крики «Ура!», заглушаемые шквалом аплодисментов. А некоторые, самые дерзкие, орали: «Го-о-орько!!!» Вперед вышел помощник Савельева капитан Вершинин и скомандовал:
— Отставить! Все за работу. — Затем подал знак Кухаренко, взял под руки влюбленных и повел их в столовую.
Старшина хлопотал за столом. Ему молча, сохраняя нейтралитет, помогал старший сержант Кулешов. Вошли еще несколько офицеров. Когда в стаканах солнечным цветом заиграл коньяк, предусмотрительно разлитый старшиной, Савельев встал, держа за руку Лену, и просто сказал:
— Друзья! Я люблю эту женщину. Я прошу у нее прощенье за то, что от страха не мог ей в этом признаться раньше. За Лену!
Все дружно опрокинули стаканы и быстро налили вновь. Закусив, капитан Вершинин поднял бокал за Савельева. Снова налили. Лена предложила выпить за всех погибших, оставшихся в живых, за весь отдел армии. Выпили. Кухаренко потянулся за бутылкой, чтобы наполнить стаканы. Савельев опередил его:
— Отставить. Работы невпроворот. Мы с лейтенантом Сизовой едем в госпиталь допрашивать пилота Гитлера. — Лена состроила жалостливую гримасу, показывая, какой у них жестокий и черствый начальник. — Вершинин остается за старшего. Если что экстренное, звони в госпиталь.
Когда все вышли, Лена, крепко прижавшись к любимому, спросила:
— Сашенька. Как же ты решился? Я уже думала всю жизнь в девках проходить.
Он честно признался:
— Не знаю. Какой-то знак сегодня сверху был. Устами подполковника Кирпиченко. Женись, говорит, Саня, да женись. — Они громко рассмеялись. — Кирпиченко в шаферы набивается. Ты согласна?
Она провела рукой по его лицу.
— Я, милый, для тебя на все согласна.
Департамент гражданской авиации Министерства транспорта рассматривал различные кандидатуры летчиков «Люфтганзы» для полета через Россию в Китай и Японию. Мильх предложил и мою кандидатуру, которая по всем параметрам и при его поддержке должна была стать проходной. Но ни я, ни Мильх не ведали, что на имя директора департамента Эрнста Бранденбурга из федерального МВД поступила справка. В ней сообщалось о том, что пилот первого класса «Люфтганзы» Ганс Баур является активистом национал-социалистической рабочей партии Германии, запрещенной властями ряда земель, в том числе Пруссии и Саксонии, еще до «пивного путча» двадцать третьего года. Бранденбург пригласил Мильха и устроил ему разнос:
— Вы что, хотите поссорить меня с министром внутренних дел? Или устроить скандал в Рейхстаге? Забирайте документы Баура, и чтобы я больше о нем никогда не слышал.
Это происходило в двадцать шестом году. Именно тогда я вполне осознанно вступил в ряды НСДАП. Хотя, конечно, никаким активистом не являлся. У меня для этого просто не было времени. Но, чтобы понять дальнейший ход событий, необходимо вернуться в весну двадцать третьего.
Бавария представляла собой котел кипящих политических страстей. НСДАП была всего лишь одной из многочисленных праворадикальных сил. Причем ни самой многочисленной, ни самой влиятельной. Бавария стала прибежищем всякого рода националистических организаций. Основу их составляли массы безработных офицеров и унтер-офицеров, чиновников, мелких торговцев. Особой воинственностью выделялись Союз баварских офицеров, Стальной шлем, Союз ветеранов войны, Союз ветеранов Добровольческого корпуса. Многочисленных беженцев с правыми взглядами из других германских земель, где были созданы коалиционные правительства социал-демократов и коммунистов, возглавлял генерал Людендорф. Однако у баварцев он вызывал отвращение из-за его протестантских нападок на католическую церковь. Кроме того, его все равно воспринимали как прусака. Тем не менее генерал имел большой вес среди командного состава армейских частей, и особенно гарнизона Мюнхена, как герой Первой мировой войны.
Большинство баварцев, правоверных католиков, продолжали оставаться монархистами. Они желали восстановления монархии Виттельсбахов. К ним, кстати, принадлежал отец Доррит. Самая их активная часть группировалась вокруг монархически настроенных сепаратистов, требовавших восстановления независимости Королевства Баварии. Другая их часть призывала к образованию Дунайской конфедерации, куда бы вошла Австрия. Но под эгидой Баварской монархии. Коммунисты и социал-демократы после разгрома советской власти вели себя осторожно, действовали организованно, но старались избегать любых конфликтов. Из всей этой необъятной по взглядам, особенностям, оттенкам баварской политической палитры национал-социалисты были самой организованной и активной силой.
Я задавал себе вопрос: почему центральное правительство Берлина терпело все это? Только со временем смог на него ответить. Центральная власть просто ничего не могла поделать. Во-первых, католическое, монархически и сепаратистки настроенное население Баварии исторически проявляло недружелюбные чувства к протестантской Пруссии, к либеральному по духу Берлину. Во-вторых, социал-демократическое и либеральное общегерманское правительство подозревалось баварцами в лояльном отношении к коммунизму. Кроме того, баварские власти, подталкиваемые самыми разномастными политическими силами, из вредности мстили Берлину, противодействовали ему во всем. Тем самым негласно оказывали поддержку всем противникам Веймарской республики, в том числе и Гитлеру.
Оккупация в 1923 году французскими войсками Рура довела температуру кипения баварского котла до критической точки. Главную детонирующую роль играл Гитлер, стремившийся установить сотрудничество с правительством Баварии, с местными частями рейхсвера, объединить все правые и националистические силы с целью организации марша на Берлин, свержения правительства Веймарской республики, отмены Версальского договора. Во всех районах Мюнхена формировались штурмовые отряды СА — главная ударная сила НСДАП. Важную роль в этом, насколько я понимал, играл Герман Геринг. Происходили нескончаемые собрания, митинги, учения штурмовиков, их уличные маршировки с партийными знаменами и оружием. Полиция и командование рейхсвера на все это смотрели отрешенно.
Я несколько раз наблюдал Гитлера в редакции партийной газеты «Фолькишер беобахтер», где находилась его штаб-квартира. Он был доведен до отчаянного состояния нерешительностью баварских властей, осторожностью и трусостью высших офицеров гарнизона, постоянными оговорками и новыми условиями, выдвигавшимися монархистами, сепаратистами и сторонниками генерала Людендорфа. Я, конечно, не все понимал в происходившем, но мне было искренне жаль Гитлера, осунувшегося и издерганного Гесса, потерявшего былой лоск и самоуверенность Розенберга. И хотя Гитлер при мне неоднократно говорил «Все! Промедление больше невозможно. Через две недели мы выступаем», я чувствовал, что в его планах что-то нарушено, что-то не клеится. Ничего существенного так и не происходило.
Наконец, в конце апреля был организован большой смотр вооруженных отрядов СА и боевых групп организации «Консул» на Фротманингер-Хайде, которым руководил Геринг. Увидев меня, стоявшего вместе с Гессом, Эрнстом Ремом, Юлиусом Шреком, Розенбергом, неподалеку от Гитлера, подошел Геринг, облаченный в коричневую форму штурмовиков, сшитую из дорогой шерстяной ткани. Его грудь украшали Железный крест 1-го класса, прусский Золотой крест военных заслуг, баварские ордена Военных заслуг всех четырех классов, боевые ордена Брауншвейга, Вальдека, Вюртемберга, Ольденбурга, Саксонии, Австро-Венгрии. На шейной ленте сверкал небесно-синей эмалью престижный орден Pour le Merite (За заслуги). Летчики с уважением называли эту награду «Синий Макс». На левом его бедре красовался необычных размеров кортик, украшенный камнями и золотом. Геринг был весел, доволен собой и полон энергии. Я заметил, что при виде сверкающего Германа лицо Розенберга приняло брезгливое выражение, а Рем, на котором был мундир пехотного капитана с гораздо меньшим количеством наград, плотно сжал губы и просто повернулся спиной.
Геринг по-дружески обнял меня и громко, чтобы слышали все, торжественно произнес:
— Ганс! Ты присутствуешь при великих событиях. Сегодня мы двинемся на город, займем правительственные здания, штабы, казармы. А затем — на Берлин. — Он резко развернулся на каблуках лаковых сапог и направился к Гитлеру.
Дальше происходило что-то невообразимое. Пошел сильный дождь. Вскоре он превратился в ливень. Потоки воды обрушились на колонны штурмовиков, которые вместе с Герингом, скакавшим на коне взад и вперед, промокли до нитки. Часть руководителей штурмовиков, в том числе Рем, требовали марша на Мюнхен. Другие, среди них мокрый и замерзший Геринг, считали необходимым отложить дело до лучшей погоды. Закончилось все тем, что отчаявшийся Гитлер вместе со своими товарищами отправились пить кофе. Штурмовики разошлись по домам.
Вскоре после этого, первого мая, несколько отрядов штурмовиков совершили налет на армейский склад в районе Обервайзенфельда и захватили часть оружия, в том числе пулеметы. Командиры СА, тренировавшие своих подопечных вместе с офицерами рейхсвера на армейских базах, видимо, полагали, что они имеют какие-то права на оружие. Однако армейское командование так не считало и потребовало все украденное немедленно вернуть, иначе виновники налета будут арестованы. Это был несомненный удар по НСДАП и лично по Гитлеру.
Двадцать шестого мая французские власти в Дюссельдорфе казнили за саботаж и шпионаж Альберта Лео Шлагетера, ветерана войны и Добровольческого корпуса. Газеты пестрели сообщениями об этом событии. Патриотические организации решили в память гибели Шлагетера в понедельник 1 июня устроить в Мюнхене грандиозную демонстрацию. Гитлер распорядился, чтобы отряды СА приняли в ней участие и по возможности превратили ее в восстание. Тысячи штурмовиков выстроились на Кенигсплац со знаменами. Звучали патриотические речи. Последним выступал Гитлер. Он произнес зажигающую речь, призывая немцев одуматься и освободить Германию от позора и унижения. Затем он принял парад отрядов штурмовиков, которые прошли строем к церкви Святого Бонифация, что позади Кенигсплац, где лежат останки Людвига I Баварского. Здесь бенедиктинский аббат Альбан Шахлейтер освятил и окропил святой водой знамена штурмовиков и произнес проповедь в поддержку патриотического движения. И на этом все закончилось. Гитлер кипел от бешенства. Ему казалось, что среди руководства СА были предатели.
Такое положение перманентного восстания продолжалось всю весну и лето. Я в силу занятости, конечно, не мог следить за всем происходящим. По некоторым сведениям, почерпнутым мною из газет, из редких разговоров с Гессом, я понимал так, что Гитлеру никак не удавалось окончательно склонить на свою сторону командование рейхсвера в Баварии. Гром грянул осенью.
Было свежо. Ночью прошел дождь и омыл разбитые улицы, полил огороды, повсюду разведенные мирным населением. Деревья и кустарники на фоне больших разрушений как будто хвастливо демонстрировали напоказ свою влажную молодую листву и говорили: «А вот мы выжили! Нам ни до чего нет дела. Главное, вновь пришла весна. И мы опять цветем!»
Кулешов гнал машину на юго-восток, к Фюрстенвальде, куда временно передислоцировали госпиталь для военнопленных. В дальнейшем госпиталь должны отправить еще дальше на восток, в Познань. Окраины Берлина меньше разрушены. Здесь тянулись улицы одно— и двухэтажных домов с цветущими садами. Во дворах, обнесенных мелкоячеистой металлической сеткой, возились немцы. Многие с запозданием сажали картофель и овощи, некоторые в больших дырявых бочках жгли прошлогоднюю листву и мусор, тщательно собранный ими с наружной стороны заборов вдоль дороги. Проезжую часть быстро очищали от разбитой боевой техники. Рабочие колонны военнопленных засыпали воронки и вырытые повсеместно траншеи кирпичным боем, осколками бетона, стекла. Они проворно и тщательно приводили в порядок основные дорожные магистрали и идущие вдоль них тротуары.
За городом дорога побежала вдоль Шпрее. Справа от шоссе до берега ярко зеленела густая молодая трава, явно сеянная, многолетняя. Слева тянулись чистые и ясные сосновые боры. В прогалинах между ними, куда вели дорожные ответвления, виднелись фольварки, бюргерские хутора. Савельеву впервые за долгое время стало хорошо и покойно. Он оглянулся. Сизова, укрытая шинелью, в лихо заломленной на бок пилотке удобно расположилась на заднем сиденье. Ее лицо на ветру разрумянилось. Глаза сияли счастьем и надеждой. Она высунула руку из-под шинели и погладила его по голове.
Кулешов, поправив зеркало заднего обзора, улыбнулся, крякнул и спросил разрешения закурить.
— Товарищ майор, — выдохнув дым и хитро прищурившись, обратился он к командиру, — я вот давно хотел у вас спросить. От чего это так получается: фрицы нами побиты, значит, армия наша сильнее оказалась. Значит, промышленность наша мощнее, сельское хозяйство тоже. Понятно, что и природа наша богаче, и людей у нас больше. А поглядишь кругом и диву даешься. Дороги ихние не в пример нашим. Да и дорог-то у нас путевых нет нигде. Одни направления. А города у них какие! Про деревни я и не говорю. За наши просто стыдно. Люди справно одеты и обуты. На бабку сзади поглядишь и не поймешь, то ли молодуха идет, то ли фрау какая на свидание торопится. Вот я в толк и не возьму, отчего Германия, воевавшая пять с половиной лет, живет лучше нас?
Савельев тоже закурил. По его лицу, только что выражавшему умиротворение, пробежала тень.
— Ты, Кулешов, с кем-нибудь еще об этом говорил?
— Да вы что, товарищ майор? Что же я, без понятий, что ли? — Старший сержант нервно заерзал и испуганно поглядел на командира.
— Запомни, Кулешов. Никогда никому и нигде не задавай этот вопрос. Если жить хочешь. Если тебе дорога хоть на капельку судьба твоих родных и товарищей. И наша с ней, в том числе. — Майор показал большим пальцем левой руки назад, в сторону Сизовой.
Кулешов насупился, съежился и как будто еще ниже вдавился в сиденье.
— Понятливый я, товарищ майор. Не беспокойтесь. Да черт с ними, с этими фрицами. Вы вот лучше скажите, когда демобилизация? Когда домой-то?
— Этого я не знаю. Думаю, нам с тобой еще придется какое-то время поработать здесь.
Кулешов снова выпрямился и, веселей поглядев на Савельева, перешел к другой теме.
— А мне отчего-то кажется, что жизнь наша послевоенная более счастливой будет, радостней. Вот есть у меня такое предчувствие. Как вы думаете, товарищ, майор?
— Это у кого как, друг мой любезный, — задумчиво произнес Савельев.
— Это вы про себя, что ли, товарищ майор? Да не волнуйтесь, найдут этого Гитлера проклятого с бабой его. — Он осекся и повернулся назад к Сизовой. — Извиняюсь, конечно. Сдался всем этот Гитлер. Помер он или сбежал куда, кому от этого легче. Германию-то все равно разгромили. Вчистую. Или кто думает, что если Гитлер сбежал, он опять со своими фашистами попрет? Это вряд ли. Пусть спросят любого немца, надо им это? Поглядите, какое разорение и на их землю война принесла. Полагаю я, товарищ майор, немец так наелся своими войнами, что его веками ни в какую заваруху не затащишь.
Характер движения на дорогах в послевоенные дни изменился. Нет танков и самоходок. Не движется разнокалиберная артиллерия на конной и механической тяге. Не плывут, похожие на верблюдов в пустыне, укрытые брезентом реактивные минометы. Нет беспрерывных верениц пехоты. С востока на запад идут колонны ленд-лизовских «студебеккеров», груженных продуктами, медикаментами, углем. Бегут разномастные и разноцветные легковушки. Тянутся пузатые заправщики с бензином, соляркой и мазутом. С запада на восток по краю дороги, а то и по обочине тянется нескончаемый, от горизонта до горизонта, серо-зеленый поток военнопленных. По обеим сторонам колонны видны редкие конные конвойные войск НКВД. Мимо них проплывают санитарные машины и трофейные санитарные автобусы с большими красными крестами по бортам и на крыше, какие-то наглухо закрытые брезентом грузовики с усиленной охраной и без нее.
Ближе к Фюрстенвальде, старинному городу, одному из центров химической и сталелитейной промышленности Германии, движение оживилось. Появились конные повозки, груженные дровами и скарбом. Брели группы немцев с лопатами и граблями. У опрятных домов играла детвора. На веревках сушилось белье. Кое-где попадались куры, усердно раскапывающие лапами влажную землю. Жизнь потихоньку вступала в свои права. Медленно, неуверенно, с оглядкой, но неминуемо входила в каждый немецкий дом, в каждую семью, неся с собой надежду на мир, повседневный покой, труд и сытость.
В Фюрстенвальде въехали в сумерках. Перед въездом на контрольно-пропускном пункте у них проверили документы, и рослый лейтенант-пограничник из частей НКВД охраны тыла действующей армии, поглядывая на Сизову, с уважением откозырял им вслед. Госпиталь, временно разместившийся в здании большого склада из красного кирпича, нашли быстро. У входа стоял автоматчик в зеленой пограничной фуражке. Встретил настороженно. Строго потребовал предъявить документы. Прочитав их, вытянулся по стойке смирно и отдал честь. На первом этаже здания был еще один пост. Сержант-пограничник, вновь проверив документы, позвонил по телефону. Пришел капитан НКВД в новом кителе с медалью «За боевые заслуги» и вновь попросил документы. Савельев вместе с удостоверением протянул ему приказ генерал-лейтенанта Вадиса. Капитан внимательно прочитал, вернул документы и спросил:
— Товарищ майор, вы его будете забирать или здесь поработаете?
Савельев одернул гимнастерку, поправил кобуру на поясе и задал встречный вопрос:
— А почему вы спрашиваете?
Капитан, заметив реакцию Савельева, по-доброму улыбнулся и вежливо ответил:
— Он тяжело ранен. Самочувствие ниже среднего. По ночам бредит, кричит. Нетранспортабельный он, товарищ майор.
— Мы его уже допрашивали. Пошли. — Он и Сизова направились за капитаном в глубь здания.
На лестничной клетке они нос в нос столкнулись с главным врачом госпиталя подполковником Лукьяненко, который был заранее предупрежден Савельевым по телефону о своем приезде. Семен Иванович, облаченный в иссиня-белый накрахмаленный халат, распростер объятия.
На втором этаже большое, без перегородок, помещение было плотно заставлено койками. Раненые лежали, сидели, кучковались небольшими группами, но никто не слонялся. В дальнем правом углу сооружена отгородка, завешанная простынями. Подполковник ткнул в нее указательным пальцем:
— Там у нас тяжелораненые. Ваш Баур среди них. Ему стало хуже. Похоже, газовая гангрена. Если подтвердится, ноги ему не видать. Но мужик он крепкий, и сердце у него хорошее. Выкарабкается. Если честно, сам я операцию делать боюсь. В госпитале нет ни нормального инструмента, ни анестезии.
В конце помещения находилось несколько комнат, в которых оборудовали операционную, процедурные, перевязочную, кабинет главврача. Семен Иванович поблагодарил капитана и сказал ему, что гости останутся ночевать у него. Капитан откозырял и обратился к контрразведчикам:
— Всегда к вашим услугам.
Когда капитан удалился, подполковник вполголоса буркнул:
— Знаем мы ваши услуги.
Зашли в кабинет главврача. Лукьяненко, усадив гостей на осмотровый диванчик, накрытый розовой клеенкой, предложил:
— Ребята! Сейчас все равно уже поздно. Парня вашего покормят, накачают морфием и уложат спать. Какой толк вам от него, измученного болью?
— Нет, нет, Семен Иванович, времени в обрез. — Савельев решительно встал с дивана. Лукьяненко положил ему руки на плечи и резким движением усадил обратно.
— Во-первых, со старшими по званию не спорят. Во-вторых, вы с дороги устали и явно голодны. И хватит тут передо мной ваши жандармские штучки показывать. За одну ночь уже ничего не может произойти. Война окончена. Так что вечер наш. А завтра утром, будь ласка. Работайте.
Сизова обхватила обеими руками руку Савельева и, сделав по-детски просительную мину, прошептала:
— Товарищ майор. Александр Васильевич. Сашенька. Ну, давай останемся. Я так кушать хочу.
— Уговорили, — сдался Савельев, — остаемся.
Подполковник, улыбаясь, вышел и из-за двери позвал:
— Дети! За мной…
В середине августа двадцать третьего года ушло в отставку берлинское правительство Куно. Французские оккупационные власти в Руре ослабили административный и полицейский нажим. В ответ новое правительство Веймарской республики согласилось возобновить выплату репараций, прекратить пассивное сопротивление союзникам в Рурской области и ввести в стране чрезвычайное положение. Все это спровоцировало в Баварии новый виток нагнетания политических страстей и националистической пропаганды. В Нюрнберге в начале сентября генерал Людендорф объявил о создании «Германского боевого союза», праворадикального альянса различных полувоенных организаций. Сто тысяч его сторонников прошли маршем по городу, приветствуя главу нового политического объединения патриотов. Вскоре Людендорф объявил Гитлера политическим руководителем и переподчинил ему союз, ставший, по сути, еще одной боевой силой НСДАП.
Двадцать шестого сентября в Берлине высшая исполнительная власть в Германии была возложена на федерального министра обороны Гесслера и командующего рейхсвера генерала фон Секта. Президент Эберт вменил им полномочия решительно пресекать любые антигосударственные действия, в том числе и сепаратистского толка, от кого бы они ни исходили. Фон Сект приказал военным властям Баварии закрыть газету «Фолькишер беобахтер» за антиправительственные нападки Гитлера. Ничего не было исполнено. В тот же день кабинет министров Баварии отказался подчиняться решениям общегерманского правительства в Берлине. Баварский премьер-министр фон Книллинг объявил о введении чрезвычайного положения и о назначении монархиста генерала Густава фон Кара генеральным комиссаром Баварии с высшими административными полномочиями. Фактически установилась власть триумвирата в лице фон Кара, командующего войсками рейхсвера в Баварии генерала Отто фон Лоссова и начальника полиции полковника Ганса фон Зейссера
Генерал фон Лоссов, горячий приверженник Людендорфа, испытывавший призрение к берлинскому правительству и игнорировавший его распоряжения, занял выжидательную позицию. Он хотел использовать подчиненные ему войска с выгодой, в зависимости от того, кто перехватит инициативу: Людендорф в союзе с Гитлером, либо баварские сепаратисты, приверженцы виттельсбахской монархии, поддерживаемые фон Каром. Кстати, многие годы спустя, Гитлер мне говорил, что и ему было абсолютно все равно, какую форму примет мятеж против Берлина. В случае успеха монархически настроенных сепаратистов он был готов их поддержать. А впоследствии, сговорившись с фон Сектом, организовал бы контрпутч под общегерманскими знаменами и стал бы спасителем нации.
Гитлер требовал от всех соратников, союзников и временных попутчиков только одного: действий. Он видел и понимал, что инициатива в его руках. По его требованию партия сняла на целую неделю один из самых крупных мюнхенских залов «Циркус-Кроне», где он день и ночь выступал перед различной аудиторией. По словам Гесса, Гитлер произнес там ряд своих лучших речей. А выступление перед студентами города было признано шедевром ораторского искусства. Гитлер назначил день восстания на воскресенье 4 ноября, День поминовения павших. Однако власти, разрешив проведение митинга НСДАП, запретили в этот день всем без исключения группировкам маршировать по городу с лозунгами, транспарантами и знаменами. По окончании митинга колонны штурмовиков со свернутыми знаменами направились к Марсову полю. Но тут вдруг второй батальон полка СА «Мюнхен» под командованием уважаемого ветерана войны обер-лейтенанта Вильгельма Брюкнера развернул знамена и повернул к центру на Арнульфштрассе. Там он столкнулся с сильным полицейским кордоном. Произошла жестокая стычка. Появились раненые. Гитлер немедленно послал Геринга и Рема к фон Кару выразить протест по поводу жестокого обращения полиции с мирными демонстрантами. Инцидент был все же улажен. Но он показал, что фон Кар был либо не способен подавить НСДАП, либо не желал этого, преследуя свои политические интересы. Вскоре он известил через прессу, что правительство Баварии 8 ноября в пивной «Бюргербройкеллер» организует митинг и что лично он выступит с важным правительственным заявлением.
«Бюргербройкеллер» считался очень уважаемым в Мюнхене пивным залом, завсегдатаями которого были весьма состоятельные люди. Он находился примерно в километре от центра вверх по Розенхаймерштрассе, на восточном берегу Изара. Гитлер, Гесс, Геринг, Розенберг и многие участники этих событий позже рассказывали мне в деталях о тех событиях. Митинг, в котором приняли участие более трех тысяч человек, был назначен на восемь вечера. Полиция заранее оцепила весь район. Фон Кар долго и монотонно говорил об особой исторической роли Баварии. Штурмовые отряды СА, оттеснив полицию, плотным кольцом окружили здание пивной, перекрыв все входы и выходы. В 20.45 Гитлер в сопровождении Геринга, Гесса, Аманна, Шауба, Розенберга пробился сквозь толпу к выступавшему, встал на стул и громогласно заявил:
— Разразилась национальная революция! Рейхсвер за нас! Наш флаг реет над его казармами!
Затем он пригласил фон Кара, генерала фон Лоссова, фон Зайсера, генерала Людендорфа и еще некоторых политиков пройти в соседнее помещение. Геринг в это время взобрался на трибуну и командирским тоном сообщил присутствующим:
— Руководители некоторое время будут совещаться. Всем остальным оставаться на своих местах. — Затем, несколько смягчив ноты, продолжил: — В любом случае тут есть пиво, чтобы выпить.
Через полчаса в зале появились совещавшиеся. Гитлер сделал краткое заявление о том, что сформировано национальное правительство. Все партнеры принесли присягу верности Баварии и германскому народу. Затем весь зал, стоя, с воодушевлением спел «Дойчланд юбер аллес». Чуть позже фон Кар и фон Лоссов, еще раз уверившие генерала Людендорфа, что не изменят данному слову, покинули зал.
А в это самое время из Берлина генерал фон Сект по телефону отдал распоряжение командованию гарнизона подавить путч, а его руководителей арестовать. К утру армейские подразделения блокировали отряд штурмовиков и курсантов военного училища во главе с Эрнстом Ремом, засевший в захваченном ими здании Военного министерства Баварии. Фон Кар, фон Лоссов и фон Зайсер укрылись в казарме 19-го пехотного полка и сделали заявление, в котором они отказывались от союза с Людендорфом и Гитлером, объявляли их зачинщиками мятежа и требовали немедленного ареста. Одновременно сообщалось, что решением правительства Баварии запрещалась деятельность НСДАП, ее организации, отряды СА, «Оберланд» и «Военное знамя рейха» считались распущенными. Гитлер был деморализован. Только Людендорф настаивал на решительных действиях. Он потребовал собрать все силы в кулак и занять центр города. Генерал был уверен, что после этого войска и полиция перейдут на его сторону, и будут выполнять его приказы.
По приказу Людендорфа студенческий отряд СА во главе с Гессом захватил Мюнхенскую ратушу, взял в заложники обер-бургомистра и ряд депутатов города. Затем трехтысячная колонна, состоявшая из сторонников НСДАП и ветеранов войны во главе с Гитлером и Людендорфом, под охраной штурмовиков двинулась от «Бюргербройкеллер» к центру города. Их целью было здание Военного министерства. Требовалось деблокировать отряд Рема и взять под контроль правительственные здания. На мосту Людвига их остановила полиция, но вышедший вперед Геринг уверил, что, если их не пропустят, они расстреляют заложников. После этого колонна беспрепятственно направилась в сторону Мариенплац, затем к Одеонсплац. У Фельдхеррнхалле она была вновь остановлена усиленным отрядом жандармерии. Переговоры результатов не дали. Командовавший жандармами Фрайхер фон Годин отдал приказ стрелять. В перестрелке погибли три жандарма и шестнадцать штурмовиков. Десятки с обеих сторон были ранены. Геринг получил две пули в пах. Гитлера, Людендорфа, других лидеров мятежа, а также всех раненых увели штурмовики СА. Жандармы и полиция помех им не чинили.
Так закончились события, вошедшие в историю Германии как «Пивной путч». В этот день я вернулся из Цюриха и готовил со своим механиком самолет к завтрашнему рейсу в Вену. Среди служащих аэродрома ходили слухи о каких-то событиях в городе, но я настолько устал, что мечтал поскорее приехать домой, увидеть Доррит, поужинать и лечь спать. До дома я добрался к девяти вечера. Доррит была встревожена. Помогая мне снять кожаное пальто, она шепнула:
— У нас Рудольф. У него большие неприятности.
В углу гостиной в кресле у зашторенного окна сидел с закрытыми глазами Гесс. При слабом свете торшера лицо его мне показалось бледным и изможденным. Его изрядно потрепанная одежда выдавала, что Гессу пришлось участвовать в какой-то переделке. Рядом на журнальном столике стояли две чашки недопитого кофе. Гесс, услышав мои шаги, встрепенулся, порывисто поднялся, обнял меня и нервно проговорил:
— Ганс. Все кончено. Партию запретили. Нас предали все. Гитлера и меня ищет полиция. Надо бежать.
Я усадил его в кресло, сел перед ним на стул и тихо, как будто нас могли подслушивать, сказал:
— За ужином все расскажешь. Завтра утром я лечу в Вену. У тебя там есть надежные люди, у которых можно переждать?
Гесс утвердительно кивнул головой. Я, взяв его за руку, продолжил:
— Отлично. Я беру тебя с собой. Вылетаем в десять. Какие-либо документы с собой есть?
Гесс снова кивнул головой и сказал:
— Не беспокойся, Ганс, и документы и деньги с собой.
— Отлично. — Я поднялся, достал из шкафа чистое белье, один из своих костюмов, в который Гесс уже как-то раньше облачался, и передал ему. — Пока Доррит готовит ужин, прими ванну.
За ужином Гесс начал свой рассказ о событиях, изложенных мною ранее главным образом с его слов. И продолжал его до глубокой ночи.
Утром на аэродроме я купил на имя некоего бизнесмена Курта Альтмана билет на мой рейс и вместе с еще одним пассажиром без всяких приключений доставил Гесса в Вену в целостности и сохранности. В тот же день на аэродром Мюнхена нагрянула полиция. По всей видимости, кто-то из обслуживающего персонала аэродрома признал в предъявленных полицейскими фотографиях Гесса и указал, что Ганс Баур вывез его в Вену. Такова краткая история отстранения меня от исторического полета на Дальний Восток в 1926 году. Так я превратился в политически неблагонадежного гражданина Веймарской республики. В этом же году я вступил в НСДАП.
Занавеска отодвинулась, и Баур увидел тех самых русских офицеров, которые его допрашивали позавчера. Или раньше? Он закрыл глаза. Он уже не помнил, когда это было. В голове вертелось: «Сколько же дней прошло с момента пленения? Что будет с ногой? Она болит невыносимо. Врачи говорят, что окончательный диагноз возможен только в стационарном госпитале после серьезного обследования. Врут, наверное. Хотя, может, и не врут. Госпиталь ведь эвакуационный. Здесь и оборудования, похоже, никакого нет. А все же хорошо, что пришли эти майор, похожий на молодого профессора, и красивая лейтенант-переводчица. Нужно собраться, напрячь все силы и обязательно поговорить с ними. Да, помню. Они говорили, что из военной контрразведки. Это, насколько понимаю, лучше, чем их секретная полиция НКВД. Во всяком случае, мне так говорили Борман, генерал Кребс, или еще кто-то, уже не помню. Они считали, что у русских в военных спецслужбах работают более интеллигентные люди. Они должны знать о моей дальнейшей судьбе. Они не могут не знать. Все, надо открывать глаза. Надо говорить с ними». Он с огромным усилием разомкнул веки и приподнялся. Медсестра подложила ему под спину вторую подушку, ввела обезболивающее, вытерла марлевым тампоном пот с его лица и вышла.
Савельев и Сизова не узнали своего подопечного. За два дня он из волевого, энергичного и самонадеянного генерала СС превратился в дряхлого старика. Кожа на лице сморщилась, приняла землистый оттенок. Щеки впали. Глаза походили на две черные дыры под высохшим мхом бровей. Он тяжело дышал. Было видно, что ему плохо. Майор и лейтенант расположились на стульях в проходе между двумя кроватями. Они приготовили чистые листы, и Савельев начал допрос:
— Здравствуйте, Баур. Я знаю, как вам тяжело. Сам был ранен. Думаю, скоро все образуется. Послезавтра вас переводят в Познань, во фронтовой госпиталь.
— Мне ампутируют ногу? — произнес Баур слабым голосом, в котором звучала надежда.
— Я этого не знаю. Будут решать хирурги. Скажите, как вас кормят?
После укола боль отступала. На щеках раненого появился слабый румянец. Баур заговорил увереннее:
— Спасибо, господин майор. Кормят нормально. Если честно, то некоторые продукты, которые здесь дают, я, как и все немцы, давно не видел. Особенно вкусны супы и молочные каши с настоящим сливочным маслом, хлеб и компоты из сухофруктов.
Сизова достала из полевой сумки большую плитку горького шоколада и с молчаливого согласия майора положила ее на одеяло рядом с Бауром. Тот оживился и, смущенно улыбнувшись, поблагодарил:
— Спасибо, фрёйлен лейтенант. Вы очень добры.
«Что-то произошло с этой милой девушкой, — подумал Баур, — она так похорошела. Превратилась просто в настоящую светскую даму. Изменились прическа, взгляд, разрез губ. Держится увереннее, с достоинством, но соблюдая такт и субординацию».
— В прошлый раз мы с вами остановились на том, что в 1932 году вас пригласили оказывать транспортные услуги Гитлеру на время его избирательных кампаний. Сегодня я хотел бы услышать о последних днях Гитлера. Мы знаем, что вы были одним из немногих высших офицеров, оставшихся с ним в фюрербункере до его последней минуты. Меня интересуют события последней декады апреля в самом подробном изложении. Итак, я вас слушаю. — Савельев приготовился записывать.
— Если позволите, я начну с 21 апреля, так как именно с этого дня я практически постоянно находился в бункере рейхсканцелярии.
Савельев утвердительно кивнул.
— Двадцать первого апреля, на следующий день после своего дня рождения, фюрер вышел в приемную около десяти утра. Он был взволнован тем, что стены бункера гудели от разрывов снарядов. В приемной находились генерал Бургдорф, главный адъютант фюрера от вермахта, обергруппенфюрер СС и генерал полиции, главный адъютант фюрера Шауб, полковник Белов, адъютант от люфтваффе, личный адъютант штурмбаннфюрер СС Гюнше и я. Бургдорф доложил, что тяжелая артиллерия русских обстреливает центр Берлина, по всей видимости, из района Цоссена.
— В Цоссене располагался командный пункт ОКХ?[15] — уточнил Савельев.
— Да. Бургдорф также сообщил фюреру, что оттуда звонил генерал Кребс и сообщил, что русские танки наступают через Барут и уже подходят к Цоссену. Фюрер побледнел и еле вымолвил: «Русские уже рядом». Он приказал Бургдорфу отдать распоряжение зенитчикам немедленно начать обстрел русских батарей из Тиргартена.
— Прошу уточнить, почему зенитчикам? Какое они к этому имели отношение? — не отрываясь от бумаги, спросил Савельев.
— Дело в том, что, как вам, видимо, известно, в Берлине в 1940 году по приказу рейхсмаршала Геринга были построены шесть бетонных башен высотой сорок метров, в которых располагалось по четыре мощных и дальнобойных зенитных орудия калибра 128 мм. Они предназначались для борьбы с английскими и американскими бомбардировщиками, в своих бомбоубежищах они могли вместить до 15 000 человек каждая. Две таких башни находились в Тиргартене. Они прикрывали центр города.
— Вернемся к Гитлеру. Перечислите лиц, постоянно находившихся с ним в бункере. Постарайтесь быть точным. Нас интересует также, где находились в это время Геринг и Гиммлер.
— Рейхсфюрер СС Гиммлер уехал из рейхсканцелярии 20 апреля, после поздравления фюрера и краткого совещания с ним. Больше я его не видел. Рейхсмаршал Геринг приезжал к фюреру 10 апреля. Они долго совещались с глазу на глаз. Сопровождавший Геринга генерал Эккард Кристиан сказал мне на прощание: «Рейхсмаршал пытался уговорить фюрера уехать из Берлина. А вы, Баур, должны отсюда выбраться. Оставаться здесь — безумие». На следующий день нам сообщили, что Геринг и Кристиан благополучно прибыли в Зальцбург. О Геринге иными сведениями не располагаю. В фюрербункере до момента гибели фюрера постоянно находились уже упомянутые мною Бургдорф, Белов, Гюнше, а также рейхсминистр пропаганды Геббельс, его супруга, фрау Магда, шестеро их детей, рейхсляйтер Борман, Мюллер…
— Прошу уточнить, какой из Мюллеров? Мы знаем Генриха Мюллера по кличке «Гейнц», референта Мартина Бормана, Генриха Мюллера по кличке «Мюллер-гестапо», начальника 4-го управления РСХА[16], Эриха Мюллера по кличке «Мюллер-пушка», одного из руководителей концерна Крупа.
Савельев внимательно следил за реакцией Баура. Тот собрал губы в трубочку, медленно вытер их указательным пальцем правой руки, а его левая бровь непроизвольно пошла вверх. Майор уловил, что пленный соображает, как строить свои ответы. Он понимал, что Баур — крепкий орешек. Других и не могло быть в окружении Гитлера. Все, что он ранее говорил, применительно к главному объекту расследования представляло собой пока что словесную шелуху. Если Гитлер бежал, его ближайшие соратники, оставшиеся в бункере после 30 апреля, безусловно, могли сознательно играть роль отвлекающей приманки в хорошо написанном сценарии берлинского спектакля. Баур мог быть одним из тех, кто прикрывал бегство Гитлера своим жертвенным поведением. Тогда нужно попытаться поблефовать, используя крупицы сведений, почерпнутых из допросов немцев, задержанных как в фюрербункере, так и в других местах Берлина.
— Прошу также иметь в виду, что показания дали задержанные нами Раттенхубер, Монке, адмирал Фосс, штурмбаннфюреры Линге и Гюнше, секретарши Гитлера, врачи госпиталя рейхсканцелярии и многие другие. Нас, Баур, интересуют факты, а не домыслы. Любые неточности, ошибки в ваших показаниях, противоречия с показаниями других задержанных могут трактоваться как стремление запутать следствие.
Баур был удивлен знанием русской контрразведкой таких деталей. «Ведь использование кличек было принято в узком кругу партийных бонз и высших должностных лиц Рейха. Либо русская разведка эффективно работала, либо кто-то из упомянутых майором задержанных давал откровенные показания». Он пытался найти правильную линию поведения с офицерами-контрразведчиками. «Делать это нужно было быстро. Во-первых, боль скоро вновь помутит сознание, и неизвестно, что я наговорю. Во-вторых, моя дальнейшая судьба, скорее всего, напрямую зависит от линии моего поведения, даже сотрудничества с органами контрразведки. Я хорошо знаю, что фельдмаршал Паулюс, сотрудничая с русскими, обеспечил себе комфортные условия в плену. Да, что, собственно говоря, секретного я могу выдать, коль Рейха и фюрера уже нет?»
Баур принял для себя окончательное решение говорить русским все, что он знает. Не знал он только того, зачем русским необходимо такое сложное расследование установления факта смерти фюрера. Не ведал он, как и другие взятые в плен немецкие генералы, что судьба их решалась вовсе не в ходе допросов в военной контрразведке Смерш, а в далекой и пугающей их Москве. Именно там разворачивалась жестокая схватка за власть, за близость к Сталину между двумя самыми влиятельными, самыми коварными, самыми жестокими руководителями советских спецслужб, Берией и Абакумовым. Савельев тоже не сознавал, что и он, и его подчиненные, все офицеры контрразведки, задействованные в операции по поиску Гитлера, были только расходным материалом в битве этих гигантов чекистской работы.
В июле 1926 года я налетал триста тысяч километров. В Мюнхене кабину моего самолета украсили цветами, а в Вене подарили лавровый венок. Утренние газеты Германии, Австрии и Швейцарии напечатали мое фото в рекламном коллаже Люфтганзы: «Наши пилоты — герои! 300 тысяч километров без аварий. Летайте самолетами Люфтганзы. Экономьте время и деньги!» Через год, в сентябре двадцать седьмого, когда мой налет составил уже 400 тысяч, руководство авиакомпании вручило мне золотую булавку в виде парящего орла. Это была моя первая награда в мирное время.
Однажды, после возвращения из Цюриха, это было в августе двадцать шестого года, дежурный по аэродрому передал мне письмо от Эрнста Удета, которого я хорошо знал по минувшей мировой войны и совместной работе в «Аэро-Ллойде». Он тоже летал по маршруту Мюнхен — Вена. Удет являлся прославленным летчиком-истребителем. К концу войны он сбил 62 самолета противника и стал самым результативным из оставшихся в живых пилотов-асов. Как и я, Удет начал летать, будучи обер-ефрейтором, а войну закончил обер-лейтенантом. Его наградили Железным крестом 2-го и 1-го класса, Рыцарским крестом ордена Дома Гогенцоллернов, престижным орденом за военные заслуги «Pour le Merite». Он воевал в знаменитом авиационном полку героя войны Манфреда фон Рихтгофена, командовал эскадрильей. После гибели фон Рихтгофена и заменившего его В. Рейнгарта Удета прочили на пост командира полка. Однако выбрали Г. Геринга. Но Удет не обиделся, а стал одним из самых преданных и верных друзей Гернга. После войны он поработал автомехаником в Мюнхене, создал собственную фирму по производству легких спортивных самолетов, а в 1925 году уехал в Бразилию. По рассказам коллег, он исколесил полмира, в качестве летчика нанимался на работу в десятки международных фирм, даже снялся в нескольких фильмах в Голливуде. Это был жизнерадостный и веселый парень, говорун, гуляка и повеса. Однако этого замечательного пилота и, в общем, неплохого парня, губило пристрастие к выпивке и, как позже стало известно, наркотикам.
Я сразу позвонил Удету, и мы договорились о встрече. Он принял меня в своем рабочем кабинете как старого и доброго друга. Мы пили шотландский виски, говорили об авиации, вспоминали боевых соратников, ругали правительство. Удет предложил мне краткосрочный и очень выгодный контракт. Необходимо было перегнать десяток маленьких скоростных самолетов «Фламинго», изготовленных на заводе Удета в Раммерсдорфе и проданных Венгрии в качестве учебных и разведывательных машин, в Штайнамангер. Все пилоты, к которым обращался Удет, отказались, так как не знали этого маршрута. Я знал и сразу согласился. Взяв десятидневный отпуск за свой счет, я перегнал эти машины и получил от этого не только крупное денежное вознаграждение, но и профессиональное удовлетворение. Самолеты «Фламинго» были незаменимыми спортивными и учебными машинами. Простые и послушные в управлении, легкие, экономичные, надежные, исключительно маневренные, они позволяли вытворять чудеса высшего пилотажа. Когда перед венгерскими военными пилотами я сделал бочку и мертвую петлю, показав на что способны эти машины, обычно сдержанные в общении, они вытащили меня из кабины и стали подбрасывать на руках, проявляя восхищение самолетом и мастерством германского летчика.
В 1927 году «Люфтганза» стала приобретать у фирмы «Рорбах» новые, более современные самолеты «Роланд-1». Как и «Юнкерс G-24», это был трехмоторный цельнометаллический моноплан с большими крыльями, который брал на борт девять пассажиров и трех членов экипажа. Но эта машина быстрее набирала высоту и развивала более высокую скорость. Пилот располагался в носу самолета, что создавало условия для прекрасного обзора. Пассажирам также ничто не мешало вести наблюдение в иллюминаторы, так как крылья крепились в верхней части корпуса. Я летал на этой надежной и комфортабельной машине по маршруту Мюнхен — Вена — Женева почти шесть лет. С «Роландом», или «Рорбахом», как его обычно именовали пилоты, у меня связано одно необычное приключение, достойное упоминания.
Летом двадцать седьмого года в Австрии произошли почти, что революционные события. Началось с того, что в конце января монархистски настроенные ветераны-фронтовики застрелили в бургенландском пограничном городке Шаттендорф участников антиправительственной демонстрации сорокалетнего социал-демократа Матиаса Чмарица и девятилетнего школьника Иозефа Грессинга. Суд присяжных оправдал убийц. Возмущенные рабочие Вены 15 июля объявили забастовку, а вооруженные отряды шуцбунда[17] штурмом взяли и подожгли Дворец юстиции, полицейские участки, строили баррикады. Три дня рабочие, руководимые социал-демократами и коммунистами, и шуцбундовцы вели ожесточенные бои с войсками и полицией. Вена осталась без почтовой связи. Не работал транспорт, в том числе железнодорожный. Рейсы самолетов Люфтганзы поддерживали тонкие нити, связывающие столицу Австрии с миром. Нам приходилось по нескольку раз в день летать из Мюнхена в Вену, доставляя почту, продукты и другие грузы.
Как-то директор аэропорта в Вене попросил меня срочно доставить в Зальцбург очень важных пассажиров. Я согласился, хотя и знал, что аэродром там был неважный. Прибыв в Зальцбург и высадив пассажиров, я тут же развернулся и начал разбег. Но самолет не взлетал. Пробежав еще метров двести, машина с большим трудом оторвалась от земли, и тут мы обнаружили, что ее хвост сильно перегружен. Мы с бортмехаником ничего не могли понять. Я стал набирать высоту, а затем сделал разворот над летным полем. Нашему взору предстала весьма странная картина. По аэродрому бегало множество людей. Они махали нам руками, платками, шляпами. В небо взвилось несколько разноцветных сигнальных ракет. Я посоветовался с радистом и бортмехаником, которые считали, что люди призывали нас сесть, а затем повел самолет на посадку. Каково же было наше удивление, когда на аэродроме мы выбрались из кабины и обнаружили человека, лежавшего на хвосте самолета и мертвой хваткой вцепившегося в него руками. Молодой парень таким способом решил заработать известность и надеялся после этого трюка устроиться каскадером в одну из венских кинофирм. Мы пытались ему объяснить, что своим безрассудным поступком он поставил под угрозу не только свою жизнь, но и жизни членов экипажа. Но, как нам показалось, это было пустым занятием. Парень был явно не в себе.
В августе мы с Доррит провели недельный отпуск в Париже. Представительство «Люфтганзы» во Франции снимало для своих летчиков, выполнявших регулярные рейсы в Париж, квартиру в квартале Сен-Жермен. Мы с благодарностью согласились с предложением руководства компании воспользоваться ею. Доррит впервые в жизни летела самолетом. Она страшно волновалась, и весь рейс тихая и бледная крепко держала меня за руку. Квартира с прекрасной ванной и душем, пока еще таким редким в Мюнхене, нам понравилась. Из окон была видна самая старая церковь Парижа Сен-Жермен-де-Пре. Доррит распаковала наши вещи и сразу вступила в права гида. В Париже она была впервые, но я видел, как она увлеченно готовилась к поездке, перечитывая вечерами старые путеводители и книги по архитектуре Парижа. Доррит обратила мое внимание на то, что в церкви похоронены Декарт и польский король Ян-Казимир.
Прощаясь с нами в Мюнхене, мама и Мария давали Доррит последние наставления о необходимых покупках одежды и парфюмерии, а мой тесть на трех листах составил список книг по гинекологии и фармакологии, которые мы наверняка, по его мнению, купим в Париже. Честно говоря, мы с Доррит почти сразу обо всем забыли.
Неделя в Париже! Мог ли я мечтать об этом? Париж закружил нас, наполнил каким-то необычайным духом раскрепощенности, радостной суеты. Он, щедро раскинув перед нами широту своих ярких площадей и улиц, лаская мягким теплом августовского солнца, как будто говорил: «Забудьте обо всем. Сейчас есть только я и вы. Радуйтесь и наслаждайтесь мною. Любите друг друга». И мы наслаждались. И мы любили друг друга. Мы были молоды и счастливы.
Как прилежные и искренне любопытные туристы, мы осмотрели Нотр-Дам, Триумфальную арку, Эйфелеву башню, Собор Инвалидов с гробницами Наполеона Бонапарта его братьев Жозефа и Жерома, Люксембургский и Бурбонский дворцы, резиденцию кардинала Ришелье Пале-Рояль, дворец Тюильри на Елисейских полях. Держась за руки, словно пылкие любовники, гуляли вдоль Сены в сквере Вер-Галан[18], в сказочном Люксембургском саду, в Латинском квартале, по живописным улочкам квартала Сен-Жермен. Нас, избалованных неповторимой архитектурой Мюнхена, поразили кричащей красотой строения и скульптуры площадей Нации, Республики, Звезды, Пирамид, Шатле, Побед, Согласия. Особенно удивил по виду античный храм в центре Парижа. Им оказалась церковь Святой Марии Магдалины, построенная в 1814 году по распоряжению Наполеона. От нее открывался прекрасный вид на улицу Рояль и площадь Согласия с египетским обелиском из Луксора.
В музее Д’Орсэ Доррит знакомила меня с творчеством импрессионистов и постимпрессионистов. По правде сказать, я не всегда понимал ее восторгов от творений Ренуара, Моне или Тулуз-Лотрека. Но некоторые работы мне очень понравились. Особенно картины Камиля Писсарро «Красные крыши» и Поля Сезанна «Натюрморт с луком». Доррит смеялась и обзывала меня неисправимым швабским реалистом, который не желает, хоть чуть-чуть, напрячь свое воображение.
В Пантеоне мы осмотрели гробницы Жана-Жака Руссо, Вольтера, Мирабо, Карно, Виктора Гюго, Эмиля Золя. На южной стороне Марсового поля расположено здание Военной школы, построенное по инициативе мадам де Помпадур. Я узнал, что в 1785 году из школы был выпущен младшим лейтенантом артиллерии Наполеон Бонапарт.
Целый день мы посвятили Лувру. Доррит сразу поставила условие: в связи с тем, что Лувр невозможно осмотреть и за год, с искусством Месопотамии, Персии и античности придется знакомиться в следующий наш приезд. Вначале я расстроился, но вскоре понял, как она была права. В Лувр нужно приходить и наслаждаться работами Леонарда да Винчи отдельно от шедевров Рубенса, Ван Дейка и Мемлинга. Можно часами любоваться портретами Франсиско Гойи, написанными им для королевского двора. Но тогда совершенно не хватит времени на гениальные работы бонапартистов Давида и Жерико, революционера Делакруа, светлого и жизнерадостного Фрагонара, спокойных и милых Коро и Шардена.
Мы выбрались из музея вечером уставшие, голодные, но счастливые. Когда мы сидели с Доррит за ужином в летнем кафе близ нашего дома, она спросила:
— Ганс! Почему ты не ешь? О чем ты задумался?
Я постарался ответить, но не был уверен, что правильно оформил свои мысли, родившиеся под воздействием увиденного:
— Мне кажется, что Париж более человечен, более гуманен и светел, менее консервативен, нежели Мюнхен, Нюрнберг и другие германские города. И даже по сравнению с Веной. Здесь легко и свободно дышится. Меня все время сопровождает приподнятое, даже праздничное настроение. Но жить бы в Париже я не смог.
— Почему? — удивленно вскинула брови Доррит.
— Здесь нельзя работать. Тут можно только отдыхать и наслаждаться всем тем, что собрано веками со всего мира. А я, как ты хорошо знаешь, человек дела, и меня немного раздражают бесцельно слоняющиеся массы народа, эти французы, вечно сидящие в кафе и ресторанах, беспрерывно пьющие вино и кофе и разглагольствующие о всяких пустяках. Для нас, проигравших войну, все это — непозволительная роскошь.
Доррит, тонко почувствовав изменение в моем настроении, как можно мягче пыталась меня успокоить:
— Ты просто устал, милый. Ведь мы сегодня много и долго работали. Процесс познания гуманитарных наук и искусств тернист и труден. Завтра мы сменим занятие и пойдем с тобой в Большой дворец на выставку легковых автомашин. Полагаю, тебе очень понравится. — Она погладила меня по руке и продолжила: — Мне думается, нам, немцам, необходимо избавляться от комплекса проигравшего, обид побежденных. Ты же видишь, французы не питают к нам никаких враждебных чувств, не относятся с высокомерием победителя, не унижают нас.
Я не во всем был согласен с Доррит, но спорить не стал. Я ее очень любил, дорожил ею, был ей за все благодарен. В этот момент мне вдруг показалось, что на меня глядят другие глаза Доррит. В них промелькнуло что-то незнакомое, что-то тревожное. Но, видимо, просто показалось.
В предпоследний день нашего пребывания мы отправились за покупками на знаменитую Риволи. Когда Доррит покупала очередные платье, блузку, чулки, крем или духи, скорчив виноватую и смешную рожицу, я был просто счастлив. Оставив многочисленные покупки в квартире, мы выпили в бистро по чашке прекрасного кофе, съели хрустящие ароматные круассаны и отправились на Монмартр вдохнуть напоследок воздух Парижа и полюбоваться базиликой Сакре-Кер на самой вершине холма. Возвращаясь назад, мы спускались по широкой лестнице на площадь Святого Петра. Доррит внезапно стало плохо. Она мгновенно побледнела и упала мне на руки в глубоком обмороке. Кто-то из французов вызвал карету скорой помощи. Врач с санитарами прибыли довольно быстро. Доррит уложили на носилки, и машина, включив сирену, помчалась по парижским улицам. В больнице ей сделали внутривенное, потерли виски ватой, смоченной в нашатырном спирте. Она пришла в себя, испуганно огляделась по сторонам. Увидев меня, успокоилась и попыталась улыбнуться. Врачи ее долго осматривали, затем пригласили меня в кабинет и сказали, что у нее сильное переутомление. С туристами в Париже часто случается подобное. Они посоветовали после нашего возвращения сделать обследование и порекомендовали на какое-то время постельный режим. Я немного успокоился, вызвал такси, и мы с Доррит уехали.
В Мюнхене она совершенно оправилась. Ее серьезно обследовали в лучшей клинике города под контролем отца, но ничего не обнаружили. Мы не могли предположить, что в Париже началась самая драматичная часть нашей с Доррит жизни. Этой же осенью мы похоронили моего отца.
Баур прервал до неприличия затянувшуюся паузу:
— Это был «Мюллер-гестапо», господин майор. Генрих Мюллер, группенфюрер СС и начальник IV управления РСХА, или просто шеф гестапо. Там же были начальник службы безопасности фюрера группенфюрер СС Раттенхубер, представитель гросс-адмирала Дёница в ставке адмирал Фосс, рейхсюгендфюрер[19] Аксман, представитель Министерства иностранных дел в ставке, бригадефюрер СС Хевель, генерал Кребс, оберфюрер СС Альбрехт, адъютант Кребса майор Фрейтаг-Лорингхофен, заместитель Раттенхубера штандартенфюрер СС Хёйгль, личный врач фюрера оберштурмбаннфюрер СС Штумпфеггер, мой адъютант и второй пилот фюрера штандартенфюрер СС Бетц… — он вспоминал и называл новые имена. Не забыл офицеров охраны, адъютантов, секретарш, портных, денщиков, лакеев, поваров. Всего Савельев записал более пятидесяти фамилий и должностей.
— Вы никого не забыли?
— Ах, да, прошу прощения. Еще фрейнлен Ева Браун, вскоре ставшая фрау Гитлер. И некая баронесса Фаро, которую я не знал.
— Давайте, Баур, вернемся к событиям. Прошу кратко, но последовательно.
Бауру не нравилось, что сегодня русский майор ведет допрос жестче и, видимо, спешит. Он не знал, что у майора в запасе было только два дня, этот и завтрашний. Что после передислокации госпиталя в Познань все раненые поступят в эвакуационный госпиталь при лагере № 173 ГУПВИ НКВД СССР, и там ими будут заниматься уже следователи другого ведомства. Баур продолжил:
— Среди близкого окружения фюрера существовало мнение, что он ведет себя оптимистично и бодро не только потому, что хочет морально поддержать всех нас. Мы были уверены, что у фюрера есть главный козырь, который он вот-вот должен выбросить. Этим козырем, как мы полагали, будет использование всеразрушающего оружия: либо атомного, о разработке которого мы много слышали, либо лучевого. Несмотря на оптимизм фюрера и Геббельса, мы между собой обсуждали вопросы возможности бегства из Берлина. Такие разговоры велись либо за обеденным столом, либо в комнате отдыха. В них принимали участие генерал Йодль, Раттенхубер, адмирал фон Путкамер, статс-секретарь имперского Министерства пропаганды Дитрих и другие. При этом все утверждали, что фюрер в личных беседах с каждым не соглашался на бегство из Берлина. Однажды группенфюрер СС Герман Фегеляйн, муж Гретль, сестры Евы Браун, вышел от фюрера взбешенным. Увидев меня, он прокричал: «Этого твердолобого австрийца нельзя убедить! Все уговоры тщетны. Меня просто тошнит от такого упрямства». — Баур сделал паузу, стер полотенцем пот со лба. Сел поудобнее в постели.
— По собственной инициативе я постоянно держал в Берлине десять транспортных самолетов «Кондор»[20] и Ю-52[21] на случай, если фюрер переменит решение и согласится покинуть Берлин. Я лично занимался подготовкой еще трех самолетов Ю-290[22], которые при замене сидений на дополнительные бензобаки могли иметь дальность полета до 8000 км.
— Где находились эти самолеты? Насколько нам известно, союзники разбомбили все основные аэродромы вокруг Берлина. Каким же образом вам удавалось сохранить машины? — Савельев вспомнил, что на одном из совещаний у полковника Грабина представитель разведуправления фронта просил оперативников выяснить у задержанных немцев, имелись ли секретные аэродромы в Берлине.
— Мои самолеты располагались на аэродромах в Берлин-Гатове, Фихтенвальде, Рангсдорфе, Темпельхофе, Шенвальде, Рехлине. Все машины были укрыты в бетонных подземных ангарах, стены и потолочные перекрытия которых имели толщину до трех метров. Ни одна бомба не повредила самолеты. Однажды полковник Белов сообщил мне, что генерал Кребс отдал приказ превратить шоссе «Восточно-западная ось» во взлетно-посадочную площадку на случай окружения центра города. Действительно, начали готовить участки от Бранденбургских ворот до Фриденсенгель и городской железной дороги. В Тиргартене были срублены деревья для расширения посадочной полосы до 80 метров. Однако вскоре ваша тяжелая артиллерия уничтожила эту полосу. В середине апреля в рейхсканцелярии все начали активно готовиться к эвакуации. Огромные кипы документов сжигались в саду. Начальник личной канцелярии фюрера и брат Мартина Бормана Альберт Борман снаряжал колонны автомашин и отправлял их на юг. Сам же он во главе одной из автоколонн, охраняемой ротой СС, 15 апреля выехал в Берхтесгаден. После этого всякое автосообщение с Берлином было прервано, связь и эвакуация осуществлялись самолетами.
Занавеска отодвинулась. Вошел солдат-пограничник с автоматом и сел поодаль на табурет. Савельев удивленно взглянул на него, встал, одернул гимнастерку. Пограничник тоже встал и повесил автомат на плечо.
— Боец, — спросил майор, — разве я просил конвой?
— Товарищ майор. По приказу начальника охраны капитана… — Савельев не дал ему договорить. Сдерживая гнев, он скомандовал:
— Кру-гом! Из палаты шагом марш! — Резким движением одернул занавеску и увидел уже знакомого капитана НКВД, сидевшего за столом и делавшего записи в блокноте. Тот встал, надел фуражку, отдал майору честь.
— Как понять? — Савельев вновь попытался взять себя в руки, но слова звучали вызывающе. Он быстрым движением схватил со стола блокнот и пробежал глазами записи. Допрос Баура копировался слово в слово. Капитан взял блокнот, вновь положил его на стол и ответил:
— Товарищ майор. У вас своя работа, у меня своя. — Он позвал солдата и велел ему возвращаться в караульное помещение. — Вот, видите. В нарушение приказа моего начальства, делую вам послабление.
На шум вышли подполковник Лукьяненко, женщина-врач в майорской форме, медсестры, санитарки. Капитан, улыбаясь, стал их успокаивать:
— Все нормально, товарищи. Занимайтесь своим делом.
Лукьяненко взял Савельева под руку и предложил покурить на улице. Он все понял. Подошла Сизова и тревожно поглядела на командира. Савельев велел ей немедленно с Кухаренко возвращаться в Берлин.
— Доложишь Грабину, Баур — ценнейший свидетель. Его всеми путями следует оставить за Смершем надолго. Пусть Грабин добьется. Кухаренко сразу отправь обратно. Связь через военную комендатуру города. Сюда не звонить. Все. Поезжай. — Он поцеловал ее и вошел в госпиталь.
Из кабинета главврача позвонил военному коменданту и попросил прислать переводчика. Савельев и сам хорошо понимал по-немецки, но говорил не очень. Практики не было. Вскоре прибыл юный младший лейтенант, видимо выпускник ускоренных курсов, лихо вскинул руку к пилотке, представился строго по уставу. Савельев улыбнулся, попросил его сесть, кратко проинструктировал о порядке ведения допроса, велел ознакомиться с подпиской о неразглашении тайны и расписаться на ней.
Баур отдыхал. Пил чай с подаренным шоколадом и про себя рассуждал: «Что произошло между русскими офицерами? Как это может отразиться на мне? Похоже, майор добился своего. Конвойного солдата больше нет. Значит, майор авторитетнее, важнее того капитана из охраны».
— Продолжим, Баур. Когда в фюрербункере появилась жена Геббельса с детьми? — Савельев взглянул на переводчика, давая понять, что допрос начался.
— Фрау Геббельс приехала с детьми 12 апреля. Мы хорошо знали друг друга. Как-то за чашкой кофе она сказала мне, что фюрер хочет отправить ее с детьми в Оберзальцберг. Но она заявила, что, если борьба закончится плохо, муж жить не будет, покончит с собой, так как враги все равно его будут мучить, а потом убьют. Детей же вместе с женой вывезут в Россию, и будут показывать в качестве экспонатов. Она сказала мне, что они с рейхсминистром решили отравиться и отравить своих детей.
Савельев достал из полевой сумки снимки умерщвленных детей Геббельсов и передал их Бауру.
— Вы можете сказать, чьи это дети?
— Да, здесь все шестеро детей Геббельсов.
Савельев составил протокол опознания, попросил расписаться Баура, переводчика, одну из медсестер в качестве свидетелей, расписался сам.
— Куда пропали из ставки фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль?
Баур сморщил лоб, вновь вытянул губы трубочкой, прикрыл их ладонью.
— Они уехали из ставки до 20 апреля. Фюрер поручил им немедленно заняться укреплением группы армий «Висла» генерала Хейнрици, которая сдерживала натиск русских войск с востока и севера. Он заявил им, что остается в Берлине и разделит судьбу его защитников. Мы потеряли всякую надежду уговорить фюрера покинуть Берлин и стали все возможное в спешке отправлять самолетами. Руководил эвакуацией архивов рейхсканцелярии и военного командования, личного имущества фюрера, людьми, включенными в особый список, главный адъютант фюрера Шауб. Каждую ночь я отправлял в Берхтесгаден 4–5 груженых самолетов. Одним из рейсов, это было 25 апреля, в Берхгоф, личное поместье фюрера близ Берхтесгадена, улетел и Шауб.
— О каком особом списке лиц, подлежавших эвакуации, вы сказали?
— Геббельс и Борман поручили Раттенхуберу, генералу Бургдорфу и мне составлять списки лиц, которых необходимо было эвакуировать из Берлина. Эвакуации в первую очередь подлежали сотрудницы рейхсканцелярии, работники Министерства иностранных дел, раненые. Любые попытки военных уговорить нас включить их в списки пресекались Раттенхубером. Я точно помню, что самолетами улетели адмирал фон Путкамер, зубной врач фюрера Гуго Блашке, секретарши Вольф и Шрёдер, кинорепортер обер-лейтенант Френц, стенографистки, всего около ста человек. Самое трудное было возвращать самолеты. Телефонная связь с югом Германии уже отсутствовала. Я использовал только радиосвязь со своими экипажами. Отправку самолетов я проводил с аэродромов Шенвальде и Гатов. Но 20 апреля аэродром Гатов был обстрелян русскими танками. Мы потеряли его взлетно-посадочную полосу. Я приказал взорвать оставшиеся там самолеты и ангары. Фюрер днем 22 апреля провел совещание и отправился обедать. За столом в присутствии Геббельса, Бормана, Мюллера, генералов Бургдорфа, Кребса, адмирала Фосса, Раттенхубера и меня он отдал распоряжение личному камердинеру штурмбаннфюреру СС Линге о необходимости упаковать и отправить самолетом в Берхтесгаден его личные вещи, личный и военный архив. Затем вдруг он обратился к присутствовавшим со словами, породившими у всех надежду: «Со мной должен остаться самый узкий штаб. В конце концов мы всегда сможем улететь из Берлина в последнюю минуту на легких самолетах “Физелер-Шторьх”. Не правда ли, Баур?». Я с готовностью подтвердил.
— Каков, по вашему мнению, объем документов был отправлен самолетами и, если вы точно знаете, то куда? Кто лично их сопровождал?
Савельев из протокола допроса Раттенхубера знал, что кроме документов рейхсканцелярии, военного архива ставки и личного архива Гитлера Шауб вывез на юг около пятидесяти ящиков из гитлеровской ставки в Восточной Пруссии «Вольфшанце». Эта партия документов особенно тщательно охранялась офицерами СД, то есть людьми группенфюрера СС Олендорфа, начальника III Управления РСХА, или «СД-Аусланд»[23]. Олендорф по информации американских разведорганов находился где-то в районе Мюнхена.
— Точную цифру количества ящиков я, господин майор, назвать не могу. Но, судя по рейсам самолетов, было отправлено много более ста ящиков. Отвечал за документы Шауб. Но партию с архивом фюрера сопровождал один из его камердинеров гауптштурмфюрер СС Арндт. Большинство документов было отправлено в Берхтесгаден. Одна из партий документов под усиленной охраной СД улетела в Мюнхен. Ее там встречал группенфюрер СС Олендорф. — Баур внезапно умолк и потерял сознание.
Когда Мильх стал фактическим руководителем Люфтганзы, он обнаружил катастрофическое финансовое положение компании. Дефицит бюджета составлял ошеломляющую сумму в 19,8 миллионов марок. В тот момент, когда банки-кредиторы решили одновременно потребовать возврата долгов, Мильх обратился к ним с предложением о реструктуризации долгов: перевести их в долгосрочную задолженность. Банкиры отказались. Тогда он известил совет директоров компании и банки о том, что согласно германскому закону о банкротстве «Люфтганза» была обязана объявить себя несостоятельной. После этого банки немедленно перевели долги компании в долгосрочную задолженность, с выплатой Люфтганзой по 2 миллиона марок ежегодно. Через год Мильх в положенный срок выплатил первые два миллиона марок и предложил банкам погасить оставшийся долг. Те отказались, не желая терять получаемые проценты по кредитам. Положение Люфтганзы упрочилось.
Мильх и дальше продолжал проводить рациональную финансовую политику. Он приказал избавиться от всего лишнего, обременявшего компанию непроизводственными расходами. На аэродромах ликвидировались ненужные склады, утилизировались отходы, ненужные металлоконструкции, сокращались раздутые штаты управленцев. Серьезную экономию средств дали наведение порядка в страховании самолетов и пассажиров, замена устаревших и неэкономичных машин на современные, механизация работ по обслуживанию самолетов. Прибыли компании направлялись на модернизацию самолетного парка, приобретение самого современного аэронавигационного оборудования, средств радиосвязи. Люфтганза финансировала проект концерна «ИГ Фарбениндустри» по разработке синтетического авиационного горючего. Он рассматривал Люфтганзу в качестве катализатора возрождения и модернизации германской авиапромышленности, заботясь, таким образом, о будущих военно-воздушных силах.
Расширение сети маршрутов Мильх считал надежным способом вложения капитала, упрочения финансовой политики, завоевание новых рынков. В 1928 году мне пришлось прокладывать новый маршрут Мюнхен — Тренто — Милан. Работа эта оказалась непростой не только по техническим и метеорологическим причинам, но и по политическим тоже. В первом экспериментальном рейсе я столкнулся с таким, ранее неизвестным мне явлением, как сильный встречный ветер «Ора», дующий в дневное время в районе Тренто со стороны гор. Он возникал по причине перепада температур между холодными водами озера Гарда и раскаленным солнцем горным массивом Брента. Скорость образовавшихся воздушных вихрей достигала 15 метров в секунду и больше. Я снизился в Тренто до 500 метров, но сесть не смог, понимая, что при сильном попутном ветре остановить самолет на взлетно-посадочной полосе будет невозможно. Мы все погибнем. Я набрал высоту, велел своему бортрадисту сообщить на аэродром в Тренто, что мы летим в Милан.
В миланском аэропорту Тальедо представители итальянских властей устроили торжественный прием, после которого мы стали готовить самолет к обратному полету на Мюнхен. Посыльный солдат сообщил, что меня вызывает комендант аэропорта. В просторном кабинете за большим письменным столом сидел полковник итальянских Военно-воздушных сил. Он не удосужился ни встать, ни предложить мне сесть, ни поприветствовать меня. На плохом немецком полковник визгливым голосом гневно стал выговаривать мне, что я нарушил условия маршрута, не сделал посадки в Тренто, не снизился над аэродромом, даже не послал туда радиограммы. Я, сдерживая раздражение, предложил полковнику отправиться со мной. У самолета мы представили ему бортовой журнал с пометкой времени и номера отправленной радиограммы на аэродром Тренто, показания барографа[24], указывающие снижение нашего самолета во время его прохождения над Тренто. Полковник потребовал дать ему ленту с показаниями барографа, но я отказался. Настроение было испорчено.
Следующим утром в девять часов мы должны были вылетать на Мюнхен. Двигатели работали. Экипаж занял свои места, но разрешения на вылет итальянские власти не давали. Через час мы все, облаченные в меховые летные комбинезоны, упрели и обливались потом. Разрешения не было. В одиннадцать часов я приказал своему бортрадисту связаться с Мюнхеном и сообщить о казусе. Нам передали, что баварские власти в ответ также задержали вылет итальянского самолета в Милан. В ожидании прошел целый день. К вечеру мы настолько устали, что отказались от предложения итальянских летчиков, испытывавших неловкость за действия своих властей, прогуляться по ночному Милану и выпить хорошего вина из виноградников долины реки Адды. Вылететь обратно удалось следующим утром.
В ходе трехмесячного периода испытательных полетов в Милан итальянские власти просто измывались над нами. Они предъявляли претензии в том, что мы не соблюдали подробнейшие инструкции движения в воздушном пространстве Италии, не информировали радиостанции итальянских наблюдательных постов, размещенных вдоль всего маршрута, о пролете над ними. Однажды в Милане меня обвинили в систематических отклонениях от утвержденного маршрута. Упомянутый выше полковник в грубой форме предупредил, что власти в Риме рассматривают вопрос о запрещении мне полетов в Милан. Он заявил, что представители побежденной державы не должны так вызывающе вести себя по отношению к государству, которое является одной из держав-победителей.
Было и смешно, и грустно. В один прекрасный момент мне надоели эти итальянские бюрократические штучки, волокита и спесивость их чиновников, и я написал рапорт лично Мильху. Тот был скор в решении вопросов. Он договорился с германским правительством и в один из июньских дней вместе с каким-то дипломатическим чиновником на моем самолете направился прямо в Рим. Не знаю, с кем он там встречался, но после его переговоров нам был устроен шикарный обед в одном из лучших римских ресторанов. Присутствовали чиновники правительства Муссолини, генералы, банкиры, промышленники из концернов «Эдисон», «Фальк», «Пирелли». Во время обеда один из генералов от имени правительства вручил Мильху портрет Муссолини с личным автографом дуче, а мне почетный золотой знак летчиков гражданской авиации Италии в виде орла, парящего над горным массивом. Знак был очень красивый, и я пристегнул его с правой стороны своего форменного кителя. Когда в следующий раз я прилетел регулярным рейсом в Милан, к самолету подбежал тот самый полковник, комендант аэропорта, с местными чиновниками, долго жал мне руку, поздравляя с редкой наградой. Чиновники передали всем членам экипажа письменные приглашения на обед к мэру Милана. Мы их приняли с благодарностью.
Спустя почти десять лет Мильх с юмором рассказывал мне, что в основе всех передряг в процессе налаживания регулярного авиасообщения с Италией лежала шпиономания Муссолини. Итальянским военным казалось, что мы ведем шпионские съемки с борта самолета. Следует заметить, что от этого комплекса итальянцы так и не избавились. Муссолини никогда не доверял Гитлеру. Фюрер платил дуче той же монетой.
В мае двадцать восьмого года на выборах в рейхстаг победу одержали двенадцать представителей НСДАП. Одним из депутатов стал Герман Геринг, мой старший боевой товарищ. Это явилось крупной политической победой Гитлера после его освобождения из тюрьмы Ландсберг в декабре 1924 года. В феврале двадцать пятого Гитлер сумел добиться снятия запрета на деятельность НСДАП, а через два дня после этого возобновила выход запрещенная после «пивного путча» партийная газета «Фёлькишер беобахтер».
После освобождения Гитлер нашел партию расколотой и дезорганизованной. Пользуясь его длительным отсутствием, Грегор Штрассер, один из основателей НСДАП, сформировал в партии левое крыло и даже пытался наладить сотрудничество с социал-демократами и коммунистами. Он, пользовавшийся большой популярностью, демонстрировал свою независимость от Гитлера, а на февральской партийной конференции двадцать шестого года в Бамберге, делегатом которой был и я, открыто выступил против политики фюрера. Другое, праворадикальное, крыло партии возглавили сторонники Эрнста Рема, сбежавшего в конце 1923 года в Боливию и поступившего на службу в боливийскую армию. Люди Рема реорганизовали СА, штурмовые отряды партии, так, что их командиры уже не признавали Гитлера своим вождем. Гитлер, опираясь на Гесса, Розенберга, Аммана, Эсера, ушедшего от Штрассера Геббельса, новых и молодых партийных активистов из Нюрнберга, Розенхайма, Ингольштадта, сумел не просто реорганизовать и сплотить вокруг себя воссозданную партию, но резко увеличить число своих сторонников. Он провел чистку командного состава СА и вновь стал истинным вождем штурмовиков.
Я был искренне рад за Геринга. Но особенно доволен был Мильх. В двадцать седьмом году Геринг вернулся в Германию из Швеции, где при финансовой поддержке родственников его очаровательной супруги Карин лечился от тяжелого ранения, полученного в ходе «пивного путча». Будучи человеком большой силы воли и энергии, Геринг не только сумел преодолеть зависимость от морфия, которым его пичкали, избавляя от невыносимой боли, но, опираясь на связи с Мильхом и Удетом, наладил в Скандинавии продажу современных немецких парашютов марки «Торнблад». Их покупали Военно-воздушные силы Дании, Швеции, Швейцарии, Испании. Вскоре он стал консультантом-экспертом по продаже германских авиационных двигателей, спортивных самолетов «Фламинго», а затем и агентом Люфтганзы в Швеции.
Геринг вернулся в Берлин в двадцать седьмом году, после реабилитации, продолжал заниматься бизнесом, активно налаживал отношения с концернами «BMW», «Хейнкель». Он был очень коммуникабельным и сумел быстро завязать дружеские отношения с ведущими банкирами, промышленниками, представителями германской аристократии. В этом ему помогали принц Филипп фон Гессен, с которым он любил посещать известные берлинские пивные, брат наследного принца дома Гогенцоллернов принц Август-Вильгельм. Однажды осенью поздно вечером у нас дома зазвонил телефон. Это был Гитлер. Он спросил, могу ли я организовать ему встречу с Герингом, берлинских координат которого у него не было. Я, конечно, ответил утвердительно. Но был очень удивлен. Странно, думал я, что фюрер не имеет прямой связи со своим бывшим командующим штурмовыми отрядами СА и одним из самых его преданных сторонников. Позже Геринг объяснил мне, что он не выходил на связь с фюрером, остерегаясь провокаций со стороны прусской полиции. Думаю, что он сумел в этом убедить и фюрера, так как их сотрудничество быстро восстановилось.
Гитлер приехал в нелюбимый им Берлин, остановился в отеле «Сан-Суси». На встречу с ним Геринг пришел с Мильхом, со слов которого я извещен о дальнейших событиях. Геринг представил Мильха не просто в качестве руководителя Люфтганзы, но как одного из лучших командиров минувшей войны и талантливого организатора новых германских воздушных сил. Мильх фюреру понравился. В свою очередь, фюрер поведал Герингу о состоянии в партии, о его тревоге за СА под командованием Пфеффера, человека Эрнста Рема. Он негодовал, что Пфеффер публично отстаивал позицию независимости СА от партии. Рассказал о создании новой боевой силы партии, компактной по численности, его собственной охране под названием «Охранные отряды», или СС. Руководство ими поручено молодому и энергичному Генриху Гиммлеру, недавнему фермеру с высшим аграрным образованием. Геринг вспомнил его, одного из активных участников «пивного путча». Затем фюрер перешел к делу. Он сказал, что партия активно готовится к выборам в рейхстаг, и он делает предложение Герингу участвовать в них по партийному списку. Геринг с энтузиазмом согласился.
Избрание Геринга депутатом рейхстага было не просто победой НСДАП. Геринг стал самым активным и эффективным лоббистом интересов Люфтганзы в парламенте и правительстве Германии. Дела компании стабильно пошли вверх.
Сталин медленно двигался по кабинету, заложив руки за спину. Доклад Абакумова, начальника Главного управления военной контрразведки Смерш Наркомата обороны, ему не понравился. Генерал сидел в напряжении, выпрямившись, словно струна. Он, не отрываясь, глядел на молчавшего Сталина. Сидевший напротив него Берия то и дело протирал мягкой замшей пенсне. По его лицу пробегала еле уловимая улыбка. Рядом с Берией сидел генерал Меркулов, нарком госбезопасности. Тот сосредоточенно рассматривал зеленое сукно стола, будто в ожидании, что оно либо тотчас изменит цвет, либо загорится под воздействием его сурового взгляда. «Вот твари! — думал Абакумов. — Берия молчит со своей гадкой улыбочкой. Видимо, что-то уже напел Сталину. Но что он мог сообщить такого, что мне неизвестно?» Абакумов знал, все нити расследования в руках контрразведки. Его строгий запрет подпускать к документам оперативников НКВД неукоснительно выполняется. На негодующий звонок Серова из Берлина он посоветовал тому заниматься своими прямыми обязанностями по организации гражданской администрации в Германии и помогать маршалу Жукову. Меркулов как всегда молчит, делая вид, что его вообще ничего не касается.
Меркулов действительно так считал: этой кашей занимаются Берия и Абакумов. У Берии в НКВД есть Главное управление внешней разведки, Главное управление по делам военнопленных и интернированных, а в нем — оперативное управление, чекистское подразделение, подчиненное Наркомату госбезопасности, то есть ему, Меркулову. Наркомат госбезопасности отвечает за чекистскую работу на территории СССР, где у него имеются территориальные управления. Деятельность за границей в его компетенцию не входит. Так чего же вылезать? «Я лучше послушаю, — думал Меркулов. — Дадут команду, исполню. Не дадут, своих дел хватит».
— Медленно. Очень медленно работают смершевцы Жукова. — Сталин говорил тихим, но хорошо им знакомым звенящим недовольством голосом. Он раскурил трубку, и, ни на кого не глядя, продолжал:
— Завтра Жуков подпишет акт о полной и безоговорочной капитуляции Германии. Что он скажет союзникам? Где Гитлер? Где Геббельс? Где Борман, Кальтенбруннер, Мюллер? Почему пресса союзников полна информацией о них, о Гиммлере, о Геринге? — Он взял со своего стола и небрежно бросил между Берией и Абакумовым свежие номера «Washington post» и «Guardian», с прикрепленными к ним листами переводов. — Из информации товарища Абакумова бесспорными являются только факты гибели генералов Кребса, Бургдорфа и детей Геббельсов. Может быть, товарищ Абакумов, у вас кадры слабые? Или людей не хватает? Почему же вы тогда ни разу не ставили перед Верховным командованием вопрос об укреплении Смерша?
Сталин вцепился глазами в Абакумова. Но тот уловил еле заметное потепление в голосе Верховного. Да и взгляд уже был не таким колючим. Абакумов поднялся и по-военному четко, без видимого страха, глядя прямо в глаза, доложил:
— Людей достаточно, товарищ Сталин. Кадры опытные. Работают день и ночь. Но характер работы для них новый, необычный. И объемы поиска колоссальные. Многие важные свидетели скрылись в американской и британской зонах оккупации. Многие ушли в подполье. Считаю, слишком мало времени было у нас. Требуются сотни, если не тысячи допросов, опознаний, экспертиз. Уверяю вас, к концу мая мы доложим вам результаты.
Сталин кивнул головой, разрешив Абакумову сесть. Берия бросил быстрый взгляд на генерала, подумав: «Сталин любит этого проходимца за военную стать, да за глотку луженую. Хотя от армии у него только фасад. Да он и в армии никогда не служил. И зачем я его в сорок третьем году рекомендовал на этот пост? Ведь когда работал моим замом, шелковым был. Вот и оплохнулся я, веря, что шелковым и останется. А он крылышки расправил и думает, высоко взлетел. Ну, мы еще поглядим, куда этот ворон долетит. Я его на землю-то опущу».
Сталин обратился к Берии и Меркулову:
— Что скажут товарищи наркомы на обещание генерала Абакумова?
Берия не встал. Помолчав, он положил левую руку на спинку стула, сел вполоборота к Сталину, заговорил, растягивая слова:
— Товарищу Абакумову виднее, товарищ Сталин. Помощи он не просит. Следовательно, уверен в своих силах. А вот уверен ли товарищ Абакумов в надежности своих кадров в Берлине? — он поглядел на генерала чуть ли не любящими глазами. Абакумов вспыхнул, но промолчал. — Люди устали. Соблазнов много.
Сталин пропустил мимо ушей ехидное замечание Берии и спросил наркома госбезопасности:
— Что скажет товарищ Меркулов?
Тот вскочил и выпалил:
— Согласен, товарищ Сталин.
— С кем и с чем? — Сталин поморщился.
— С вами, товарищ Сталин, — поглядел на улыбавшегося Берию и добавил: — И с товарищем Берия, — бросил косой взгляд на Абакумова, — и с товарищем Абакумовым. — Он вытер платком вспотевшие лоб и шею.
— Болван, — тихо вымолвил Сталин в сторону. Берия только развел руками, давая понять, что, конечно, болван. Но свой болван. И преданный, как собака. Да еще поэт, писатель, драматург и кинорежиссер. Что с него взять.
Сталин отвернулся к окну и бросил через плечо:
— Все свободны.
Берия выходил последним, чуть задержался, прикрыл за Абакумовым и Меркуловым дверь в надежде, что его оставят. Сталин, не оборачиваясь, позвал:
— Подойди.
Берия подошел к окну.
— Лаврентий, — Сталин перешел на грузинский, — мы не можем больше ждать, подключай своих людей. Но формально я дал Абакумову срок до конца мая.
— Я уже распорядился, чтобы Серов сформировал розыскные группы в каждом оперотделе НКВД Берлина. Они начали работать, товарищ Сталин.
— Смотри, Лаврентий, не наломай дров. Жуков и Абакумов могут обидеться. Армия сегодня сильна, как никогда. У генералов гонору много. Победители!
— Это плохо, товарищ Сталин. И для партии, и для государства. Во всем мире генералы знают свое место, нос в политику не суют. Наши зарвались. Жуков на меня, заместителя председателя Совнаркома и народного комиссара, голос повышает. Хочет, говорит по телефону, не хочет, велит не соединять со мной. Из Германии генералы эшелоны барахла вывозят. Каганович так и говорит: «генеральские эшелоны». Не брезгуют ничем — ни мебелью, ни посудой, ни бельем. Про Абакумова я вообще не говорю. Он не только себя, но и всех своих любовниц обеспечивает.
Сталин насупился. Отвернулся, сел в кресло.
— Вот и займитесь этими «генеральскими эшелонами». Но пока тихо. Накапливайте информацию. Пройдет победная эйфория, покажем всему народу, чем генералы занимались. — Сталин вновь раскурил трубку. Протянул папиросы Берии. Тот тоже закурил. — Абакумова не трогай. Я уже тебя предупреждал. Он, единственный, из твоих, кстати, выдвиженцев, кто сумел за два года из никчемной массы ваших особистов, что-то подобное военной контрразведки сделать. И очень эффективно работала эта контрразведка. И ты это, Лаврентий, прекрасно знаешь.
Берия решил попробовать пойти ва-банк:
— Не верю я ему. Затевает он что-то. Не ведет ли он, товарищ Сталин, двойную игру. По нашим сведениям его люди в Берлине, в Вене, в Праге усилили контакты с разведкой и контрразведкой союзников. Генерал Вадис с американцами и англичанами проводит какие-то секретные встречи. Хотя, конечно, поживем, увидим.
— Не зарывайся, Лаврентий. Увидит тот, кто доживет.
Берия почувствовал, что перегнул палку и испугался. Последние слова Сталина касались его. «Неужели Сталину я стал не нужен? Неужели он поставил на Абакумова? Ну нет, дорогой генерал. Мы еще поглядим, кто доживет». Голос Сталина зазвучал миролюбивее:
— Серова не загружай. Пусть занимается налаживанием германской администрации, создает полицию. Кому собираешься поручить расследование?
— Кобулову, товарищ Сталин, — не раздумывая, ответил Берия.
Сталин удивленно повел бровью. Берия заметил и уточнил:
— Младшему Кобулову, Амаяку[25], товарищ Сталин.
— Справится? Или как до войны в Берлине? Ведь тогда, подлец, практически всю резидентуру нашу погубил.
— А куда ему деваться? Не вечно же ему в Ташкенте дыни кушать, да шпионов ловить в лагерях военнопленных. — Оба улыбнулись.
Прибыв на Лубянку, Берия вызвал генералов Кобулова и Судоплатова. Нарком сообщил, что Сталин не доволен Абакумовым, не верит ему, не удовлетворен результатами расследования фактов исчезновения Гитлера и других лидеров фашистской Германии. Необходимо быстро спланировать, организовать и развернуть параллельную операцию по розыску Гитлера. Руководителем операции приказом НКВД будет назначен Кобулов. Судоплатов, начальник 4-го главного управления НКВД, отвечавшего за внешнюю разведку и заграничные разведывательно-диверсионные операции, обязан оказывать ему содействие. Операцию решили назвать «Миф».
В конце июня 1928 года я получил письменное извещение от руководства Люфтганзы о том, что решением Министерства транспорта мне присвоено звание «летный капитан». Летных капитанов во всей Германии тогда можно было пересчитать по пальцам. В гражданской авиации работали лицензированные летчики, летчики первого класса и летные капитаны. Это звание являлось высшей степенью признания профессионализма и опыта пилота. Что говорить? Конечно, я был счастлив. По этому случаю я устроил банкет в ресторане отеля «Байришер-Хаф», на котором присутствовали Гесс, Гиммлер, Розенберг, руководители отделения Люфтганзы в Мюнхене, коллеги-летчики. Приглашеные Мильх, Гитлер, Геринг, Удет в силу загруженности прибыть не смогли, но прислали самые искренние поздравления и подарки. Гитлер подарил прекрасно изданную «Майн кампф» в зеленом кожаном переплете с дарственной надписью: «Летному капитану Гансу Бауру, другу и соратнику в борьбе за возрождение Великой Германии. Адольф Гитлер».
Дома был семейный ужин. Доррит, мама и Мария приготовили чудесный стол. Я их уговаривал заказать еду из ресторана, но мама, следуя старой баварской традиции, считала, что официальные торжества должны проводиться в ресторанах, семейные — дома, а блюда непременно готовиться.
— Дети! — говорила она нам с Доррит. — Мы же не какие-то протестантские пруссаки, готовые в дешевых ресторанах на семейных торжествах поглощать худосочные сосиски с картофелем. Мы баварцы!
Мария испекла изумительный шоколадный торт. Ему особенно радовались десятилетняя сестра Хильда и наша дочь Инге, которой исполнилось четыре года. Хильда, доедая очередной кусок, тяжело вздохнула и с серьезным видом обратилась к Марии:
— Да, тетя Мария. Спасибо вам за прекрасный торт. Такого, пожалуй, ни в ресторане, ни в кондитерской не отведаешь. Правда, Инге?
— Угу, — только и произнесла дочка, увлеченная уничтожением приличного куска. У нее в шоколаде были не только, руки и губы, но и светлые вьющиеся волосы. Мы все дружно рассмеялись, глядя на этих шоколадных чертят.
После ужина мужчины собрались в моем кабинете выпить коньяку и выкурить по сигаре. Отец Доррит увлеченно рассказывал о новых достижениях медицины, о сыне Гансе, ставшем одним из успешных молодых хирургов Берлина. Брат Франц, окончивший недавно заочное обучение в университете и получивший диплом инженера-электрика, выспрашивал меня об электрическом устройстве современных самолетов, об аэронавигационном оборудовании. Он надеялся в будущем перейти на завод электротехнического оборудования концерна «Хейнкель». Макс, муж Марии, в беседе не участвовал. Он находился в умиротворенном расположении духа и, расслабившись в кресле, потихоньку, рюмка за рюмкой, поглощал дорогой французский коньяк. Вдруг, как будто очнувшись, Макс спросил меня:
— Зачем тебе сдались эти нацисты? Неужели ты не понимаешь, что Гитлер — это монстр, а его штурмовики — безмозглые мясники? Разве ты не видишь, что порядочные люди брезгуют общаться с ними?
В кабинете повисла напряженная пауза. Я видел, как Франц и мой тесть устремили свои вопрошающие взгляды на меня, взгляды, сочувствующие Максу. Я допил коньяк, раскурил новую сигару. Мне нужно было собраться с мыслями. Я ответил вопросом на вопрос:
— А ты, Макс, не задумывался, почему такие же боевые офицеры, как и я, Геринг, Мильх, Гесс, Удет и многие другие, тоже с Гитлером, тоже в НСДАП? Почему партию поддерживают и рабочие, и банкиры, и мелкие лавочники, и промышленные магнаты? Ты спрашивал их, хотят ли они повторения девятнадцатого года, власти Советов? Я думаю, Макс, когда ты сам себе ответишь на эти вопросы, мы вернемся к этому разговору.
Макс расплылся в дружелюбной улыбке, отхлебнул коньяку и мирно заключил:
— Согласен. Поверь мне, Ганс. Мне по большому счету абсолютно все равно, с кем ты: с Гитлером, с Тельманом, Муссолини или Сталиным. Я тебя очень люблю. И не только, как брата моей жены. А как хорошего и надежного парня.
Мы чокнулись и выпили. Надо сказать, что эта минутная пикировка с Максом не испортила мое настроение. Позже я стал острее ощущать трещину, образовавшуюся в наших отношениях с тестем, Максом и, к большому моему сожалению, с братом Францем. Не скажу, чтобы они были антифашистами. Скорее они не любили Гитлера с его радикальными взглядами и пугались его реваншистских угроз. Никто не хотел войны в будущем.
Женщины судачили о своем, в который раз рассматривали наши с Доррит парижские фотографии, смеялись. Мне было очень хорошо в этот день. Жаль, что с нами не было отца.
Вскоре мой налет составил 500 тысяч километров. Это событие стало хорошим поводом для компании поощрить меня солидной премией. Мы с Доррит подумывали о приобретении собственного дома. Однако ничего подходящего в Мюнхене найти не удалось. Относительно дешевые дома находились в таком плачевном состоянии, что в них требовалось вложить значительные суммы. Дорогие строения нам были не по карману. Мы решили пока отложить это дело и по обоюдному согласию купили двухдверный «опель» темно-синего цвета. Мне в этой прекрасной машине нравилось все: семидесятисильный двигатель, удобные кожаные сиденья, в меру комфортная в движении трансмиссия, хромированная решетка радиатора, сильная оптика, отличный обзор. Доррит быстро освоила машину и, как и я, получила в полиции лицензию на право управления легковым автотранспортом с мощностью двигателя до 150 лошадиных сил. Когда я улетал на несколько дней, она брала Инге и на машине разъезжала по магазинам, в парикмахерскую, в гости к свекрови и Марии. Все это привело к тому, что Мария потребовала от Макса тоже купить автомобиль. Бедный Макс. Автомобили он просто ненавидел. Но он так любил Марию, что был готов купить ей даже локомотив. Теперь по Мюнхену на одинаковых машинах разъезжали две прекрасные женщины: Доррит и Мария.
В 1929 году над Люфтганзой нависла новая угроза. Я уже упоминал о том, что правительство субсидировало нашу компанию из государственного бюджета в целях поддержания национального авторитета. Однако при обсуждении в рейхстаге проекта бюджета страны на 1930 год оппозиция потребовала провести государственный аудит Люфтганзы и расследование фактов получения фракцией НСДАП денежных средств от авиакомпании. С расследованием ничего не вышло. Геринг, запустив все свои связи, свое обаяние, а возможно, и еще что-либо, организовал в рейхстаге провал голосования по этому вопросу. Но от аудита отвертеться не удалось. В результате аудиторской проверки выяснилось, что финансовое состояние компании благодаря грамотной политике Мильха буквально за год улучшилось настолько, что образовалась некоторая прибыль. Но вот ее-то, по мнению аудиторов, руководство компании направило не на развитие, а на непроизводственные цели. К ним были отнесены необоснованное повышение зарплаты летного и технического персонала, приобретение дорогостоящего легкового автотранспорта для руководителей компании и ее представительств в городах Германии и за рубежом, высокие размеры выплат дивидендов членам совета директоров. Ну и, конечно, одним из самых главных грехов было признано выделение финансовых средств на поддержку избирательной кампании НСДАП. Аудиторы заключили, что государство не обязано оплачивать из своего бюджета, то есть из кармана налогоплательщиков, коммерческие и политические пристрастия руководителей Люфтганзы. В итоге размер государственной субсидии на следующий год урезали вдвое.
Геринг, возмущенный таким решением, добился повторного рассмотрения вопроса. Он произнес в рейхстаге патриотическую речь, заключив ее словами о том, что, если государство не будет способствовать развитию гражданской авиации, которое, в свою очередь, приведет к развитию науки и многих отраслей промышленности, упрочению экономического потенциала Германии, потом мы все будем об этом горько сожалеть. Вскоре все берлинские газеты опубликовали интервью с наследным принцем Фридрихом-Вильгельмом, в котором он делился впечатлением от выступления Геринга: «Его экстраординарный талант, сила его выражений прекрасно подходят для работы в качестве народного представителя». Но оппозиция вторично сумела провести решение в рейхстаге о двойном сокращении субсидии. В компании начались увольнения административного и вспомогательного персонала, был введен мораторий на повышение зарплаты, значительно урезаны размеры дивидендов акционеров, продан ряд объектов недвижимой собственности. Однако Мильх сохранил весь летный и инженерно-технический персонал. А расходы на приобретение современной техники и оборудования даже удвоил. Как это многим казалось ни странным, но резкое сокращение государственной субсидии не только не ослабило крупнейшую в Европе авиакомпанию, но сделало ее более сильной, мобильной, современной.
К началу тридцатого года Люфтганза заключила контракты с предприятиями авиационной промышленности на сумму свыше 9 миллионов марок. Отныне не авиационные концерны диктовали условия нашей компании. Теперь Мильх размещал заказы, давая возможность лучшим авиапредприятиям выжить в условиях жесткой конкуренции. Некоторых это не устраивало. Упрямый и несговорчивый профессор Гуго Юнкерс, этот старый брюзга, ненавидевший Мильха, а в его лице и всю Люфтганзу, сопротивлялся дольше всех. Он привык быть монополистом на авиационном рынке и категорически отказывался выполнять требования компании. В феврале Мильху доложили, что инженер-конструктор Эрнст Циндель с завода Юнкерса в Дессау создал самолет с двигателем BMW мощностью 650 лошадиных сил. Эту машину Юнкерс предложил Люфтганзе. Мильх позвонил мне в Мюнхен и попросил срочно вылететь в Дессау. Там в особо охраняемом ангаре мы осмотрели новую машину.
Она представляла собой одномоторный цельнометаллический моноплан, бравший на борт двенадцать пассажиров и двух членов экипажа. Аппарат был красив, имел комфортабельный салон, удобную отапливаемую пилотскую кабину, новую систему тормозов. Гуго Юнкерс безмолвно ходил за нами. На его лице лежал отпечаток неприязни к людям Люфтганзы. Казалось, что вот-вот он пошлет нас ко всем чертям, а то и поколотит своей тростью с набалдашником из слоновой кости. Завершив осмотр, Мильх высоко отозвался о машине. Особо отметил качество салона и конструктивные особенности. Лицо Юнкерса не выражало никаких эмоций. Тут Мильх обратился ко мне с просьбой оценить машину со стороны практикующего пилота. Я сказал, что машина мне нравится, хотя не знаю, как она поведет себя в полете. Но с позиции пилота гражданской авиации мне казалось невыгодным иметь подобные машины в составе авиационного парка компании. Самолет брал мало пассажиров. Кроме радиста, предусмотренного в экипаже, в полете остро необходим борттехник. И, самое главное, машина была одномоторной. А мне, постоянно летавшему через Альпы, как никому была известна опасность выхода из строя двигателей в экстраординарных условиях полетов над горными массивами. Мощные ветра, низкие температуры, оледенение, бомбардировки самолетов градом величиной с куриное яйцо, — все эти факторы говорили в пользу многомоторных машин. При одном двигателе шансы спасти пассажиров и машину сводились к нулю. Такие машины хорошо иметь в транспортной авиации Военно-воздушных сил, которые Германия не имела по Версальскому договору.
Мильх поблагодарил меня. Повернулся к Юнкерсу, с сожалением развел руками и тоном, не терпящем возражения, заявил:
— Переделайте машину в трехмоторную. Тогда и поговорим.
Баур выглядел хуже. Было очевидно, что каждый час оттяжки операции сокращал жизнь военнопленному. Но Савельев, по-человечески его жалея, прекрасно понимал, что выполнял свой долг. И то, что через генерала Вадиса удалось добиться отсрочки на двое суток отправки госпиталя в Познань, он рассматривал, как верное средство исполнения этого долга. Майор начал допрос:
— Вчера мы остановились на отправке грузов самолетами. Прошу продолжить.
— Фюрер после двадцатого апреля дважды отдавал мне распоряжение улететь из Берлина. Но я отказался, заявив, что останусь с ним до конца и, может быть, еще ему пригожусь. Тогда он поручил мне и генерал-лейтенанту люфтваффе Готлобу Мюллеру организовать оборону аэродрома Гатов. Мы срочно выехали, но 24 апреля воздушное сообщение из Гатова стало невозможным. Посадочную полосу уничтожили ваши бомбардировщики. Я уехал обратно в Берлин, а Мюллер почему-то остался. Вскоре он погиб. По одним сведениям во время артиллерийского обстрела. По другим, застрелился в Потсдаме, не сумев пробиться из окружения. Один самолет «Кондор» по непонятным мне причинам остался в Гатове. Хотя я отдал приказ перегнать его в Рехлин. Что помешало, я не знаю.
Савельев старался направить Баура в нужное русло:
— Давайте вернемся в рейхсканцелярию. Меня интересуют события в их последовательности. Вы ранее сказали, что вам удобнее вести отсчет с 21 апреля.
Баур все отчетливее понимал, что от него хотят. Им нужны сведения, подтверждающие факт смерти фюрера. Сегодня утром он узнал, что госпиталь задерживается в Фюрстенвальде на двое суток. Он был убежден, это связано с ним и с этим майором из контрразведки. Он чувствовал, как угасал. Боль уже не ощущалась так остро. Казалось, что он лежит в каком-то теплом и влажном коконе, мерно раскачивающемся и убаюкивающем его страдания. Он уже не мог двигать ни руками, ни здоровой ногой. Он не мог самостоятельно приподняться в постели. Периодически накатывавшиеся видения Марии, дочерей, матери, дома, прекратились. Им овладело равнодушие ко всему. Он, летчик, всю жизнь ходивший рядом со смертью, сегодня ждал ее прихода спокойно. И даже желал этого. Он решил, что пока жив, должен помочь этому майору подтвердить факт смерти фюрера. Все должны знать, как ушел фюрер. Нельзя допустить спекуляций на его смерти.
— В ночь на 22 апреля огонь русской артиллерии утих. Зато всю ночь ваши бомбардировщики бомбили центр Берлина и особенно правительственный квартал. Фюрер спокойнее переносил сотрясения стен бункера. Утром, как всегда, доктор Морель сделал ему возбуждающий укол. Надо сказать, что после покушения на жизнь фюрера в июле сорок четвертого рейхсмаршал Геринг и фрейлейн Ева Браун настояли, чтобы доктора Мореля отстранили от должности личного врача фюрера. Они полагали, что Морель, владевший целой фармацевтической империей, испытывает свои новые лекарства на солдатах и офицерах. В том числе и на фюрере. Новым личным врачом стал оберштурмбаннфюрер СС Людвиг Штумпфеггер. Но фюрер настоял, чтобы доктор Морель продолжал делать ему тонизирующие инъекции.
— Что произошло с Морелем и Штумпфеггером? Вам известно, где они?
— Морель совершенно не мог переносить артиллерийские обстрелы и бомбежки. С ним периодически случались нервные припадки. Было решено его эвакуировать, и 24 апреля последним самолетом он улетел в Берхтесгаден. Доктор Штумпфеггер, как и я, в ночь с первого на второе мая в группе рейхсляйтера Бормана пытался пробиться из рейхсканцелярии. Что с ним и где он, я не знаю.
Медсестра сделала Бауру обезболивающий укол. Он попросил чаю, но тут же отказался. Улыбнулся и сказал:
— Времени нет.
Немного полежав с закрытыми глазами, он продолжил:
— На двенадцать дня, как обычно, было назначено военное совещание. Собрались рейхсляйтер Борман, генералы Йодль, Кребс, Кейтель, Бургдорф, Кристиан, Фегеляйн, адмиралы Дёниц, Фосс, чиновники Лоренц и Хевель, адъютанты Белов, Гюнше, фон Лорингхофен, Бетц и я. Это было самое короткое совещание за всю войну. Пока ждали фюрера, все обсуждали один животрепещущий вопрос: почему он не покидает Берлин? Но вот фюрер вошел, поздоровался с каждым за руку и начал совещание. Кребс доложил, что положение войск, оборонявших Берлин, критическое. На юге через Цоссен прорвались танки маршала Конева и достигли окраин Берлина. Войска маршала Жукова с севера и востока клещами охватили город. В предместьях идут бои за каждый дом. Фюрер поднялся и наклонился над картой. Внезапно он бросил на стол цветные карандаши. Лицо его налилось кровью. Он отступил на шаг от стола и закричал: «В таких условиях я не в состоянии командовать! Меня предали мои генералы! Меня предал немецкий народ! Война проиграна! Но я никогда не покину Берлин. Я лучше пущу себе пулю в лоб». Затем он весь обмяк, поднял руку в приветствии, очень тихо сказал: «Благодарю вас, господа». И вышел. Все окаменели. Вслед за фюрером вышел его адъютант Гюнше. Мы все слышали, как тот в коридоре кричал: «Но, мой фюрер! Но, мой фюрер!» После этого мы отправились пить кофе. Настроение у всех было подавленное.
Борман и Кейтель налили себе коньяку. Борман казался особенно взвинченным. Махая руками, он то и дело повторял: «Не может быть, чтобы фюрер всерьез говорил о своем желании застрелиться. Это неправда». Кейтеля, видимо, раздражала истерика рейхсляйтера, и он закричал: «Вот идите и уговорите фюрера не делать этого». Где-то в половине первого вошел Геббельс. Он оглядел всех мрачным взглядом и спросил: «Где фюрер?». Его немедленно проводили в кабинет фюрера. Когда минут через десять он вышел из кабинета, его все обступили и спрашивали наперебой: «Что фюрер?». Геббельс сказал то, что мы уже слышали. Фюрер уверял его в том, что война проиграна, положение безвыходное, шансов никаких нет, и он принял твердое решение покончить с собой, так как он больше не видел никакого смысла продолжать свою жизнь.
Борман от волнения не мог стоять на месте. Он поочередно обращался к Геббельсу, Дёницу, Кейтелю с просьбой убедить фюрера покинуть Берлин. Геббельс отвел Кейтеля в сторону и спросил: «Господин фельдмаршал. Неужели нет никаких средств задержать русских?». Кейтель ответил, что возможность задержать есть. Но только задержать. И ненадолго. Для этого необходимо срочно снять с Западного фронта 12-ю армию генерала Венка. Армия, по словам Кейтеля, стояла на Эльбе в районе Магдебурга. Армию эту срочно сформировали в начале апреля из кадетов военных училищ и курсантов унтер-офицерских школ. В ее составе шесть неукомплектованных дивизий. Очень мало полевой артиллерии и совсем нет танков и штурмовых орудий. Но она является единственным реальным резервом.
Геббельс велел штурмбаннфюреру СС Линге немедленно доложить фюреру просьбу принять его и генералов. Линге ушел и вскоре пригласил группу во главе с Геббельсом. Минут через двадцать они вышли от фюрера в приподнятом настроении с повеселевшими лицами. Войдя в буфетную, группенфюрер СС Фегеляйн попросил Линге всем налить по две рюмки водки. Присутствовавшие выпили водку залпом. Фегеляйн радостно объявил: «Теперь все будет хорошо. Венк со своей армией нас спасет. Ему уже отдан приказ идти в Берлин».
— Вы присутствовали в кабинете Гитлера при разговоре с Геббельсом и генералами?
— Нет. Геббельс взял с собой только Бормана, Кейтеля, Йодля, Бургдорфа, Денница и Фегеляйна. Затем Кейтель недолго поговорил с Дёницем и вместе с Йодлем и адъютантами уехал из фюрербункера. Денниц ушел в кабинет фюрера. Вскоре Гюнше туда же пригласил и меня. Фюрер выглядел гораздо бодрее. Он сказал мне: «Баур. Нужно немедленно отправить гросс-адмирала Денница во Фленсбург. Оттуда необходимо наладить переброску самолетами в Берлин отрядов моряков. Гросс-адмирал на севере соберет весь личный состав флота и лично поведет его на Берлин. Я надеюсь на вас, Баур». Я приказал штандартенфюреру СС Бетцу, моему адъютанту, немедленно ехать с Дёницем на аэродром Шенвальде, где наготове стояли «кондоры».
— Послушайте, Баур. Вчера вы давали показания о том, что Кейтель и Йодль покинули ставку 20 апреля. Вы не говорили о том, что военное совещание 22 апреля было столь драматичным и что на нем присутствовали Кейтель и Йодль. Почему вы также не сказали, что Геббельс с семьей именно 22 апреля переехали в фюрербункер из своего дома? Вы также говорили, что последний самолет улетел из Берлина 25 апреля, а сегодня уверяете, что 24-го. Где правда, Баур? — Савельев испытывающим взглядом уперся в лицо немца.
— Уверяю вас, господин майор, я сделал это не сознательно. Поверьте, в моем нынешнем состоянии что-то неминуемо может ускользнуть из головы. Вчера там был такой сумбур! Я стараюсь восстанавливать в памяти все по часам. Если я сделаю еще какие-либо неточности, прошу вас сразу об этом говорить.
— Обязательно, Баур. Продолжайте.
— Вслед за Кейтелем и Йодлем уехал Белов, сославшись на то, что ему поручено добраться с приказом до генерала Венка. Вскоре он вышел со мной на связь по радио и потребовал для себя самолет из Рехлина. Мне показалось, что он действует по собственной инициативе и просто желает выбраться из окружения. В самолете я ему отказал. Тогда он вновь вернулся в рейхсканцелярию. В этот же день по приказу фюрера я отправил на учебном самолете «Фокке-Вульф» Фегеляйна к Гиммлеру. На следующий день он вернулся обратно.
Около шести вечера прибыл командовавший группой армий «Центр» Шернер, чьи войска вели бои в Силезии и Чехословакии. Он прилетел на самолете и удачно приземлился в Гатове. Накануне фюрер присвоил ему звание фельдмаршала. Фюрер принял Шернера вместе с Борманом, Бургдорфом и Фегеляйном. Затем они с глазу на глаз совещались больше часа. Фюрер с Шернером вышли в приемную, где последнему вручили фельдмаршальский жезл. Фюрер обнял Шернера и приветливо сказал: «Фельдмаршал! Я бы хотел вас четвертовать. Мне нужно четыре Шернера». Все засмеялись. Шернер, улыбаясь, поприветствовал нас новым фельдмаршальским жезлом и уехал в Гатов, откуда на двухмоторном бомбардировщике Не-111Н улетел обратно в войска.
— Вам известно, о чем совещался Гитлер с Шернером?
— Точно нет. Но 1 мая Борман сказал, что фюрер поручил Шернеру стянуть все его войска к Берхтенсгадену. Возможно, зная об этом, Бургдорф, Фегеляйн и Геббельс после отбытия Шернера оживились. Они вновь заговорили о возможности отъезда фюрера из осажденного Берлина в «альпийскую крепость». Геббельс неоднократно повторял: «Фюрер организует новое наступление из неприступной крепости. Уверяю вас, господа, еще ничего не потеряно». Вскоре мне стало известно о том, что фюрер отправил Фегеляйна к обергруппенфюреру СС Штейнеру, командующему 3-й армией, с приказом отрезать русские войска, прорвавшиеся к Берлину с севера, а затем атаковать их из района Ораниенбурга. Все эти, как нам казалось, хорошие новости к концу дня послужили поводом к всеобщей радостной пьянке в буфете фюрербункера. Борман стал центром компании. Он радостно со всеми чокался, веселил анекдотами секретарш Кристиан и Юнге, объяснял захмелевшему Гюнше, что никакая опасность нам больше не грозит. Венк, Шернер и Штейнер скоро будут в Берлине.
Поздно вечером в коридоре я встретил рейхсминистра иностранных дел Риббентропа. Я был удивлен, куда делась его обычная спесь. Он разговаривал с штурмбаннфюрером Линге о планах фюрера. Когда Риббентроп услышал, что фюрер пока не собирается покидать Берлин, он занервничал и попросил устроить ему встречу с фюрером. После двадцатиминутной беседы с фюрером рейхсминистр, ни с кем не попрощавшись, немедленно уехал. От Раттенхубера я знаю, что Гитлер велел ему больше не пускать Риббентропа в Ставку.
— Вам известно, куда убыл Риббентроп? И каким способом?
— По словам Раттенхубера, рейхсминистр уехал в Гамбург. Но каким видом транспорта, мне не известно. Самолет я ему не выделял. Этим же вечером в бункер явился бригадефюрер СС Монке и доложил, что отряд СС численностью в три с половиной тысячи человек готов защищать фюрера до конца. Фюрер тут же назначил его командующим обороной правительственного сектора Берлина.
Баур еле шевелил языком. Нужен был перерыв.
Полеты над горными массивами считались самыми сложными для летчиков. В них пилота всегда сопровождали два чувства. Первое — это восторг от неземной красоты горных массивов, от игры солнечного света на ледниках и зеленых склонах, от вида гордо парящих орлов на таких высотах, куда не поднимаются другие птицы. Пилот сам ощущал себя одной из таких независимых птиц. Душа его наполнялась радостью, сознанием своей недосягаемости, избранности. Другое — это чувство постоянной опасности. Оно ни на минуту не покидает вас. От момента взлета до удачной посадки. Хочу подчеркнуть, не чувство страха, а именно осознание постоянно присутствующей опасности. Тот, кто говорит, что он не испытывал этого чувства, либо законченный лжец и фанфарон, либо психически нездоровый человек.
Авиация конца двадцатых — начала тридцатых годов широко шагнула в своем развитии по сравнению с первой четвертью ХХ века. Однако нужно помнить, что аэронавигационные приборы были все же несовершенные, двигатели относительно маломощные, конструктивные особенности, аэродинамические свойства машин продолжали желать лучшего.
Руководство компании очень редко переключало меня на такие легкие маршруты, как Мюнхен — Берлин или Мюнхен — Париж. Оно прекрасно знало об опасности полетов в горах и было удовлетворено моей безаварийной практикой. Если бы они только знали, чего это стоило! На высоте 4–5 тысяч метров наступало кислородное голодание. У большинства пассажиров сначала синели губы, затем они теряли сознание. А каково было экипажу? Конечно, мы были привычны к этому. Но могло случиться всякое, пилот — тоже человек. Наконец, в 1929 году самолеты оснастили кислородными масками и кислородными подушками. Теперь на борт можно было брать и детей.
Горючее наших транспортных самолетов представляло собой смесь бензина и газолина в равных пропорциях. В нормальных условиях полетов над равнинной местностью никаких проблем не возникало. Но над Альпами столкнулись с явлением, в результате которого, к большому нашему удивлению, мы остались живы. Мы летели из Милана в Мюнхен. Повалил густой снег. Альпы исчезли из поля видимости. После получения радиограммы об ухудшении погоды по всему маршруту я поднял машину до 4300 метров. Температура за бортом опустилась до —30 °C. Высота облачности достигла пяти тысяч метров. Внезапно заглохли все три двигателя. Я начал снижаться и попал в густую облачность. По моему приказу бортрадист в эфир передал авиационный сигнал бедствия «PAN», а также наши приблизительные координаты на случай катастрофы и поисков самолета. Барограф неумолимо показывал снижение высоты: 3000, 2900, 2700, 2200 метров. Вдруг внизу все стало черным-черно. Значит, мы находились либо перед самой горой, либо пробили толщу облаков и летели в расщелине между гор. Бог милостив. На высоте 2100 метров я увидел, что мы шли в расщелине, где тянулись лесные заросли. Я рассчитал, что при благоприятном стечении самолет самортизирует о верхушки деревьев. Это погасит удар, и, возможно, обойдемся без жертв. За бортом было —15 °C. В тот момент, когда самолет почти снизился до верхушек деревьев, заработал левый двигатель. Я потянул штурвал на себя, и внезапно включился средний двигатель. На двух двигателях «Рорбах» долетит куда угодно. Страшное напряжение спало. Когда мы пролетали над Инсбруком, заработал третий двигатель. Знали бы вы, как я был счастлив в тот момент!
На аэродроме в Мюнхене меня ждала Доррит, чтобы на машине отвезти домой. Как же она встревожилась, когда узнала о нашем сигнале бедствия. Лицо ее было заплаканным. Она еще долго всхлипывала, прижавшись ко мне. За руль сел я. Ну а наши пассажиры ничего и не заметили. Наоборот, они благодарили меня за то, что мы снизились ниже кромки облаков и, таким образом, дали им возможность любоваться величественными Альпами.
Причина скрывалась, как оказалось в составе топлива. Газолин и бензин реагируют на понижение температуры по-разному. Газолин при низких температурах отвердевал, а бензин превращался сначала в гель, затем в белую кашу. Следовательно, на высоте выше 4300 метров при температуре —30 подача топлива в двигателях прекращалась, а на высоте около 2000 метров при температуре — 12 топливо вновь становилось жидким, и двигатели заработали. Обо всем этом было доложено в служебной записке на имя Мильха. Благодаря его настойчивости вскоре все пассажирские самолеты оснастили специальными баками с водой. Жидкость, нагревавшаяся под воздействием тепла от работающих двигателей, поступала по патрубкам к топливному насосу и разогревала само топливо. Чуть позже было разработано и установлено на самолетах надежное антифризное оборудование. Теперь мы были ограждены от случайностей, описанных мною.
В сентябре двадцать девятого года я летел из Мюнхена в Милан. По радио нам сообщили, что встречный грозовой фронт с сильным градом накрыл весь Альпийский регион от Франции до Италии. Еще до Инсбрука грозовой фронт закрыл нам путь. Я решил лететь над Рейнской долиной и через озеро Констанц и Шплюгенский перевал на Милан. Однако над Рейном бушевала буря, и видимость была нулевой. Тогда я повернул и вдоль Альп попробовал лететь в Швейцарию. Но и там бушевала буря с сильным снегопадом. Я полетел на запад вдоль долины Роны, где, как нам показалось, не было слышно грозовых раскатов. Мы вновь оказались в Швейцарии, но Альпы преодолеть так и не смогли. Сели на аэродром в Женеве, дозаправились, снова взлетели и пошли вдоль Роны на Марсель. Здесь небо было чистым, и мы, наконец, смогли перевалить через Альпы. Это казалось непостижимым, но мы добирались до Милана через Геную, проведя в воздухе более семи часов. Обычный рейс из Мюнхена до Милана занимал два с половиной часа.
Но случались чудеса и на равнинах. Зимой мы летели из Мюнхена в Берлин. Погода была ужасная. Видимости никакой. Мы сбились с маршрута. Я снизился до 1500 метров и наконец вышел из облачности. Но уже наступила темнота. Я велел своему бортинженеру Цинтлю внимательно глядеть вниз в целях обнаружения каких-либо огней. Вскоре он сообщил, что обнаружил освещенную деревню. Топливо заканчивалось. Я стал снижаться, вглядываясь в кромешную тьму. Двигатели заглохли. Мы шли на посадку, не ведая, удастся ли она. Я выключил зажигание и аккумуляторы, приказал бортинженеру открыть запасные люки и вместе с радистом разместиться рядом с ними, на всякий случай. При касании земли почувствовалась небольшая вибрация, но машина катилась плавно. Через 200 метров мы остановились и обнаружили, что сели на скованное морозом картофельное поле. Вернее, у самой кромки его. Включили аварийные огни. Вскоре подошли местные крестьяне, и мы к глубокому нашему огорчению узнали, что приземлились в Австрии, неподалеку от Вельса. Рядом с самолетом проходила высоковольтная линия под напряжением в 30 тысяч вольт. Самолет остановился в пяти метрах от нее… На следующее утро мы взлетели и добрались до Берлина без происшествий.
После Рождества меня вызвали в Берлин. Мильх поручил мне испытание прибора, которого ожидали летчики давно и с большой надеждой. Это был гироректор, или «искусственный горизонт», прибор, надежно и точно показывающий горизонтальное положение самолета в полете. Я прошел краткий инструктаж, и прибор установили на моем «Рорбахе». Мне поручили испытать прибор в полетах над Альпами в условиях непогоды. Итальянцы были в шоке, когда я сажал самолет в Милане при плотной облачности и нулевой видимости. Они не верили, что благодаря прибору я спокойно преодолевал ненастье над Альпами. Вскоре наши машины оборудовали и угломерами, позволявшими фиксировать боковые отклонения самолета. А в 1935 году был разработан гирокурсоуказатель, объединивший функции двух приборов. Благодаря внедрению этих приборов мы могли летать в любую погоду, ориентируясь только по их показаниям. Летчики Люфтганзы были признательны своему руководителю за прогрессивность мышления и заботу о безопасности полетов.
Очень интересно отреагировал на внедрение новых приборов Рудольф Гесс. Он был страстным пилотом и использовал любую свободную минуту, чтобы оторваться от земли. В августе 1931 года Гесс на оборудованном новыми приборами спортивном «Фламинго», разукрашенном свастикой и надписью «Фёлькишер беобахтер», два часа носился над митингом социал-демократов, ревом двигателя заглушая речи выступавших. Затем он устроил настоящее шоу, демонстрируя фигуры высшего пилотажа. Полицию Мюнхена вывело из себя то, что Гесс несколько раз входил в штопор прямо над площадью с митингующими. После посадки на аэродроме его пытались арестовать за злостное воздушное хулиганство, но штурмовики попросили оставить его в покое, пообещав, что в следующий раз они уговорят господина Гесса так низко не спускаться над городом. Гесс приехал вечером ко мне и с восторгом говорил о замечательных приборах. «Ганс! — кричал он. — Я совершенно спокойно шел по приборам, видя свое положение относительно горизонта и любые курсовые отклонения. Это же здорово! Мы сможем оснастить ими самолеты будущих Военно-воздушных сил Германии. Мы станем непобедимы в воздухе!»
Савельев из комендатуры позвонил в отдел контрразведки армии и предупредил, что вернется завтра. Ему передали приказ: по возвращении немедленно явиться к полковнику Грабину. Майор с младшим лейтенантом — переводчиком на скорую руку перекусили в столовой госпиталя и продолжили допрос Баура.
— Я вижу, вам немного лучше, Баур? Вы сможете говорить?
— Спасибо, господин майор. Мне лучше. Я продолжу с 23 апреля. Утром артиллерийский обстрел усилился. Несколько снарядов попало во внутренний сад рейхсканцелярии, во «двор почета», и уничтожили стоящие там автомашины и баки с бензином. Погибло много солдат и офицеров охраны. Русские штурмовики навалились на правительственный квартал. Они реактивными снарядами расстреливали возведенные баррикады, артиллерийские позиции, пулеметные гнезда. В этот день были выведены из строя трамвайное сообщение, берлинская окружная дорога, большинство станций метро. Прекратилась подача газа и электричества. Однако продолжала исправно работать городская телефонная связь.
Фюрер, как обычно, назначил совещание на полдень. Число его участников заметно сократилось. Больше не присутствовали Кейтель и Йодль. Генералы авиации Колер и Кристиан перенесли свои штаб-квартиры в Потсдам и тоже перестали являться на совещания. Представитель рейхсмаршала Геринга в Ставке, генерал авиации Карл Боденшац, начальник вооружения вермахта, генерал пехоты Вальтер Буле и начальник военного архива, генерал Вальтер Шерф бежали из Берлина в Баварию. В совещаниях участвовали лишь те, кто остался с фюрером.
— Раттенхубер, Генрих Мюллер, Монке не участвовали в совещаниях? Чем они занимались в фюрербункере?
— Группенфюрер СС Раттенхубер иногда участвовал. В фюрербункере у него был создан штаб обороны рейхсканцелярии. Он практически все время занимался вопросами снабжения продуктами и боеприпасами, пополнения боевых подразделений людьми, госпиталем, связью с генералами, отвечавшими за оборону центра Берлина. Мы его редко видели. Он все время был в движении. Бригадефюрер СС Монке тоже имел свой штаб в бункере. Но большую часть времени проводил на передовой, в рядах защитников. Группенфюрер СС Мюллер постоянно встречался с какими-то военными и штатскими людьми, иногда на некоторое время пропадал. С фюрером общался редко и никогда наедине. Он вообще старался ни с кем особенно не общаться. Ко мне он относился уважительно. Несколько раз мы с ним вдвоем пили кофе. Но он никогда меня не просил о самолетах. Я его как-то спросил, почему он не бежит из Берлина. Ведь шефы его, Гиммлер и Кальтенбруннер, и носа сюда не показывают. Он ответил, что не видит смысла. Все равно кто-нибудь его выдаст русским или союзникам. По старой и доброй, так сказать, немецкой привычке.
Кребс кратко доложил обстановку на фронте. Фюрер прервал его вопросом: «Где Венк?» Кребс ответил, что армия генерала Венка в полном составе отведена с Эльбы и в настоящее время стягивается юго-восточнее Магдебурга. После суточной перегруппировки она двинется на Берлин. Фюрер, довольный сообщением, еще раз повторил свой приказ 3-й армии Штейнера ускорить наступление на Берлин с севера. После совещания Борман в приемной фюрера разложил на столе оперативную карту и давал указания своему помощнику, штандартенфюреру СС Цандеру и еще какому-то армейскому полковнику об эвакуации аппарата партийной канцелярии. Кребс во время совещания показал на карте узкий коридор шириной 15–20 километров в районе Дрездена, не занятый противником. Борман решил им воспользоваться и эвакуировал на автобусах и грузовиках всех сотрудников партийной канцелярии, в том числе шесть своих секретарш и всех стенографисток. С ним осталась тридцатилетняя секретарша Эльза Крюгер, которая была дружна с Евой Браун. Крюгер часто приглашали на чаепития к фюреру и Браун.
— Вы знаете ее судьбу после взятия рейхсканцелярии? — спросил Савельев, вспомнив, что среди задержанных обитателей фюрербункера Крюгер не значилась.
— Она уходила 1 мая в группе Бормана. Дальнейшая ее судьба, как вы понимаете, мне не известна. Вечером фюрер срочно созвал совещание. У него был мрачный вид. Он заявил, что ему стало известно о фактах вывешивания на домах в северных районах Берлина, в том числе в Вейсензее, красных и белых флагов. На некоторых позициях солдаты сдаются без боя. Имеются случаи дезертирства. Даже группового. Он приказал Раттенхуберу и Хёйглю немедленно сформировать мобильные карательные отряды СС для расстрела предателей, трусов и дезертиров на улицах Берлина. Уже к ночи Гюнше доложил фюреру о результатах. Расстреляно свыше двухсот человек. Большая группа солдат и офицеров с табличками на груди «Казнен за неисполнение приказа фюрера» была повешена на вокзале Фридрихштрассе.
Весь день 24 апреля русская крупнокалиберная артиллерия беспрерывно обстреливала центр Берлина. Стены бункера сотрясались. С его потолка сыпалась штукатурка. Настроение фюрера в конец испортилось, когда Кребс доложил ему, что русские практически замкнули кольцо окружения. Остался лишь узкий проход южнее Шпандау, соединяющий Берлин с внешним миром. Лицо фюрера перекосилось от гнева при извещении о том, что армия Штейнера не будет наступать на Берлин с севера. Фюрер послал Фегеляйна к Штейнеру с приказом завтра же с войсками быть в Берлине. Об армии Венка никакой информации не было. Весь вечер поступали тревожные донесения. Русские на юге прорвали заградительное кольцо вокруг Берлина, и их танки вошли в предместья города. Затем Кребс зачитал радиограмму: «Русские перерезали шоссе Берлин — Науэн». Вернулся Фегеляйн и сообщил, что Штейнер всеми имеющимися у него частями начал наступление на позиции 1-й армии Войска польского, расположенные на севере Берлина. Фюрер немного успокоился и ушел к себе в кабинет. И тут Кребс сообщил нам самое главное. Окружение Берлина завершено. Штейнер и Венк не могут пробиться в город. Их сил для этого крайне недостаточно. Всех охватила паника. Я видел, как Борман и Геббельс пали духом. В подавленном состоянии я ушел в свою комнату и лег спать.
Утром 25 апреля была получена радиограмма от Кейтеля. Он сообщал, что 12-я армия Венка вплотную подошла к Потсдаму. Вскоре поступило донесение от Штейнера о том, что он ночью начал успешное наступление в районе к северу от Ораниенбурга. Эти новости мгновенно облетели фюрербункер, и у всех его обитателей вновь поднялось настроение. Фюрер тоже приободрился. Но, когда на дневном совещании Кребс доложил, что русские усилили нажим в северном и восточном районах Берлина, южнее Темпельсхофа, что они захватили главные склады и в войсках ощущается недостаток боеприпасов, всех вновь охватило уныние.
Около трех часов дня фюреру доложили о соединении русских и американских войск на Эльбе в районе Торгау. Борман в присутствии всех, находившихся в приемной, обратился к фюреру с предложением лично связаться с американцами. Фюрер покачал головой и устало вымолвил: «Нет. Для этого у меня больше нет авторитета. Это должен сделать другой». Он поклонился и удалился в свой кабинет. Все молча разошлись.
— Скажите, Баур, кто в те дни, по вашему мнению, управлял событиями? — Но ответить раненый не смог. Вошли медсестра и санитары, уложили раненого на носилки, понесли на перевязку.
Воспользовавшись паузой, Савельев стал приводить записи в порядок, оформлять протокол допроса, сверять показания Баура со сведениями, полученными в ходе допросов адмирала Фосса, Раттенхубера, Гюнше, Линге, других задержанных. Он был убежден, что Баур не лжет. Сходились не только главные события и факты последних дней Гитлера, но и многие нюансы, детали разговоров, докладов, настроений. Похоже, что Гитлер был сломлен не только морально, ни и физически немощен. Он боялся покинуть бункер, опасаясь быть убитым осколком снаряда, шальной пулей, боялся авиакатастрофы, испытывал животный страх перед пленом. Он был подобен загнанному зверю. Самоубийство для него представлялось самым простым, надежным и безболезненным способом поквитаться с жизнью.
Через полчаса Баура принесли в палату, сделали укол, напоили горячим чаем. Санитарка отламывала маленькие кусочки принесенного Сизовой шоколада и клала ему в рот. Баур отказался от отдыха, попросил продолжить допрос.
— Так кто же, по вашему мнению, руководил страной и армией в последние дни апреля? — повторил вопрос Савельев.
— Господин майор, я много думал об этом. И знаете, я не нашел ответа на ваш вопрос. Мне кажется, ни страной, ни армией уже никто не руководил. Фюрер мог еще влиять через окружавших его генералов на действия германских войск вокруг и внутри Берлина. Далее его власть не распространялась. За исключением некоторых эпизодов, о которых скажу позже. Скорее всего, одни немецкие генералы, по привычке выполняя свой долг и, действуя в соответствии с присягой, руководили боевыми действиями на вмененных им участках фронта. Другие сдавались в плен англосаксам из-за усталости или идейных соображений. Каждый большой или маленький руководитель на своем посту, в силу присущих немцам упорству и педантичности, продолжал исполнять свой долг. Вот так телега Третьего рейха и катилась по инерции. Если вы полагаете, что Гиммлер, Геринг или адмирал Денниц обладали какими-то рычагами власти, вы глубоко ошибаетесь. Этих рычагов уже не существовало.
Савельев сделал в блокноте стенографические записи, не относящиеся к протоколу допроса, и попросил Баура вернуться к событиям конца апреля.
— Со слов личного камердинера фюрера Линге я знаю, что во второй половине дня 25 апреля фюрер вызвал его к себе и сказал, что он и фрейлейн Браун решили покончить собой. Он приказал Линге лично сжечь их трупы, так как не желает, чтобы они попали в руки русских. Он также приказал, чтобы были уничтожены все его личные вещи и вещи Браун. Линге обещал фюреру исполнить его приказ.
Затем Линге пригласил к себе слугу фюрера гауптштурмфюрера СС Гейнца Крюгера, командира личного эскорта фюрера оберштурмбаннфюрера СС Шедле и заместителя Раттенхубера штандартенфюрера СС Хёйгля. Он рассказал им о воле фюрера и передал его приказ хранить все в тайне. Решили, что Линге и Шедле сожгут трупы, а Хёйгль и Крюгер уничтожат вещи фюрера и Браун. Настроение у всех было подавленное. Крюгер принес две бутылки водки. Выпили быстро и без слов.
Остаток дня фюрер провел в беспорядочном передвижении по бункеру. Он нигде не мог долго находиться. Наконец, он уселся на мягком диване в приемной, пригласил фрейлейн Браун и Крюгер, фрау Кристиан, Бормана, Фегеляйна, Бургдорфа и меня, заказал чай, кофе, пирожные. Бургдорф попросил коньяка. Когда принесли коньяк, разлитый в рюмки, фрейлейн Браун потребовала принести бутылку коньяка, а Бургдорф еще и бутылку водки. Захмелев, Борман, Бургдорф, Фегеляйн и Браун пустились в воспоминания о прошлой счастливой жизни. Фюрер не проронил ни слова. Его взгляд застыл в одной точке. Он теребил спящего у него на коленях Вольфа, щенка его любимой овчарки Блонди.
— Что вы можете сказать о судьбе заместителя Раттенхубера бригадефюрере СС Хёйгле?
— Он погиб на моих глазах при прорыве 1 мая. Осколок мины попал ему в голову. Мы не смогли даже унести его с улицы.
— О помощнике Мартина Бормана штандартенфюрере СС Цандере?
— Цандер пробивался в группе Бормана. С 1 мая ничего о нем не знаю.
— Вы говорили о том, что фюрер поручил Линге и Шедле сжечь его труп и труп Браун. Линге нами задержан. А где Шедле?
— Оберштурмбаннфюрер СС Франц Шедле застрелился вечером 1 мая. Он отказался участвовать в прорыве. Возможно, это было связано с тем, что он был гипертоником. После смерти фюрера у него случился гипертонический криз. Он все время лежал.
— Куда исчез бригадефюрер СС Хевель?
— Офицер связи рейхсминистра Риббентропа в Ставке Вальтер Хевель тоже застрелился в фюрербункере 1 мая.
— Вам известны такие личности, как Кемпка, Альбрехт, Вейс, Карнау, Мансфельд, Манциарли, Мёллер, Поппен? Если да, где они? — Савельев проверял Баура. Он знал, что диетическая повариха Гитлера двадцатипятилетняя Констанция Манциарли погибла 2 мая при штурме рейхсканцелярии. Труп бригадефюрера СС Альбрехта был обнаружен и опознан в тот же день на Фридрихштрассе. Кемпка, личный шофер Гитлера, исчез. Подполковник Вейс, адъютант генерала Бургдорфа, задержан и участвовал в опознании трупа Бургдорфа. Офицеры СС из отряда охраны рейхсканцелярии Поппен, Мансфельд, Карнау также были задержаны и дали показания. Контрразведчики не знали, кто такой Мёллер. Его задержали в нетрезвом состоянии. Он был одет в черную эсесовскую форму без погон. Когда протрезвел, наотрез отказался давать показания.
— Кемпка — личный шофёр фюрера и начальник гаража рейхсканцелярии. Он бежал 1 мая. Ничего о нем не знаю. Фрейлейн Манциарли готовила диетическую пищу фюреру. Последний раз я видел ее 1 мая. О ее судьбе, равно как и о судьбе подполковника Вейса, мне ничего не известно. Вилли Мёллер — портной рейхсканцелярии. Вернее, начальник швейной мастерской. Он был весельчаком и любил выпить. Я не знаю, где он. Другие, названные вами фамилии, мне неизвестны.
— Это офицеры охраны рейхсканцелярии. Неужели они вам не знакомы?
Баур глубоко вздохнул и ответил:
— Господин майор. Рейхсканцелярию охраняла почти дивизия. Одних офицеров СС там было больше двух тысяч. Неужели вы думаете, что я, группенфюрер СС, в звании равном генерал-лейтенанту, мог знать всех лейтенантов, капитанов, майоров и даже полковников?
Савельев все хорошо понимал. Ему нужно было установить личности задержанных. А таких у них в отделе скопилось больше двух сотен. Но его даже не это беспокоило. Совершенно не оставалось времени. Савельев не знал, что сегодня, 8 мая, в Карлхорсте, в здании военно-инженерного училища вермахта, соберутся представители союзников. Что ровно в 22 часа 43 минуты по берлинскому времени маршал Жуков, главный маршал авиации Великобритании Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс, французский генерал де Латр де Тассиньи, генерал-фельдмаршал Кейтель, адмирал Фридебург и генерал-полковник авиации Штумпф подпишут акт о военной капитуляции Германии. Он не ведал о том, что 9 мая, на которое он так наделся, рассчитывая завершить допросы Баура, станет Днем победы.
Баур очень устал. Савельев вызвал медсестру и вышел с переводчиком на улицу покурить.
Весной 1931 года была открыта новая страница в развитии гражданской авиации. Первого апреля маршрут Мюнхен — Милан продлили до Рима. Одновременно авиационными маршрутами связали Берлин и Рим. Таким образом, Люфтганза наладила скоростную транспортную связь со столицами ведущих европейских континентальных стран. Мне поручили осуществить первый рейс из Мюнхена в Рим. C нами летела официальная делегация в составе министра транспорта Германии фон Герарда, директора департамента гражданской авиации Министерства транспорта Бранденбурга, Мильха, журналистов. К пяти часам дня я посадил «рорбах» в центральном аэропорту Рима «Ченто-Челло». Нас встречали министр авиации Италии генерал Бальбо с сопровождавшими лицами, посол Германии фон Шуберт. На летном поле был выстроен почетный караул, прозвучали гимны двух держав. Вечером генерал Бальбо дал ужин в честь открытия маршрута и официальной делегации Германии. В тот же день итальянские самолеты отправились в Берлин и Мюнхен.
Визит германской делегации в Рим продолжался неделю. Все это время в Риме находился и я. К моему большому сожалению, со мной не смогла полететь Доррит. Она внезапно почувствовала себя плохо. Повторился такой же приступ, как четыре года назад в Париже. Мы положили ее на обследование в берлинскую клинику «Шарите», где за ней присматривал брат Ганс. Без Доррит у меня не было особенного желания гулять по Вечному городу. Поэтому вместе с экипажем большую часть времени я проводил на аэродроме, занимаясь, как мы говорили, чисткой перышек нашей большой и надежной птицы.
Третьего апреля Мильх получил аудиенцию у папы римского. Вечером в отеле он приказал мне подготовить самолет для совершения экскурсионного полета над Римом. С такой просьбой обратилась к нему группа кардиналов. На следующий день мы ожидали почетных пассажиров на аэродроме, но никто из кардиналов не прибыл. Они прислали вместо себя секретарей и помощников. Желание совершить воздушную экскурсию выразили и служащие германского посольства. Погода стояла солнечная и безветренная. Пассажиры могли наслаждаться прекрасными видами города и окрестностей. По общему мнению, экскурсия удалась. На аэродроме меня благодарили, приглашали в гости, а один служащий Ватикана от имени папы вручил мне чудесный альбом с видами столицы Римско-католической церкви. В баре за кружкой пива Мильх весело сказал:
— Ну, дружище Баур, дорогой мой Пустельга, запасной аэродром ты себе обеспечил. В Ватикане только о тебе и говорят. Просят командировать тебя на должность придворного пилота. Обещают приобрести любой лучший в мире пассажирский самолет и установить баснословное по нашим меркам денежное содержание.
— И что ты ответил? — спросил я.
— Что ничего у них не выйдет. Баур нужен Германии. Он один из лучших пилотов страны.
От такой оценки моего скромного труда я был безмерно счастлив. После того как девятого апреля мы доставили германскую делегацию в Берлин, я удостоился официальной благодарности министра транспорта за профессионализм и мастерство. В приподнятом настроении я отправился к Доррит. Она чувствовала себя хорошо и уговорила выписать ее из клиники. Во время обеда в летнем кафе Доррит ознакомила меня с медицинским заключением, в котором говорилось о сосудистом заболевании, периодически провоцировавшем потерю сознания. Ничего опасного, как я понял, это не предвещало, поэтому я успокоился и стал рассказывать о полете в Рим. Мы договорились, что в сентябре проведем отпуск в Риме.
В Мюнхене меня ожидала приятная новость. Оказывается, руководство Люфтганзы зафиксировало мой сотый полет над Альпами. По этому случаю, компания организовала торжественный обед, во время которого мне вручили покрытого серебром большого бронзового орла. На мраморном основании имелась гравировка: «Дорогому летному капитану Г. Бауру, совершившему сто рейсов над Альпами, с наилучшими пожеланиями успехов. Государственный секретарь, доктор Левальд». Надо было видеть глаза Доррит, сияющие счастьем и гордостью за мужа. Вскоре и мне пришлось гордиться за Доррит.
Во второй половине июня в Милане на борт нашего самолета взошел Артуро Тосканини, выдающийся дирижер, бывший директор Ла Скала, в то время руководивший Метрополитен-опера в Нью-Йорке и Национальным американским симфоническим оркестром. Это был высокий и стройный мужчина, выглядевший значительно моложе своих шестидесяти четырех лет. Его лицо с большим и чистым лбом украшали аккуратно подстриженные усы и копна густых седых волос. Маэстро летел в Мюнхен, где его ожидала супруга. Оттуда они должны были отправиться в Байройт для постановки «Тангейзера». В аэропорту Мюнхена его встречало руководство Баварского симфонического оркестра, чиновники Министерства культуры Баварии. Тосканини у трапа самолета пожал мне руку, поблагодарил за прекрасный и комфортный полет, за высокое качество германский авиационной техники. В этот момент к нам подошли супруга маэстро и Доррит, ожидавшая меня из рейса. Доррит вручила дирижеру букет цветов. Она выразила восхищение его творчеством и пожалела, что ничего не имеет под рукой, на чем бы она просила маэстро оставить автограф. Тосканини улыбнулся, достал из портфеля пластинку с «Тристаном», изданную в Бостоне, написал на ее обложке: «Фрау Доррис Баур от поклонника ее красоты», протянул Доррит и поцеловал ей руку.
— Господин Баур, — обратился он ко мне, — обязательно еще раз полечу через Мюнхен с надеждой вновь встретить вашу очаровательную супругу.
Каково же было наше с Доррит удивление, когда вечерние мюнхенские газеты напечатали: «Маэстро выразил восхищение красотой и очарованием Доррит Баур, супруги известного немецкого летчика». Я был просто счастлив. Мама по этому поводу потребовала немедленно организовать семейную вечеринку. Мария с Максом пригласили всех к себе домой. После ужина отец Доррит уселся с сигарой под каштаном в плетеное кресло и рассказывал, какая его дочь была умница в школе и университете, как она разбирается в музыке и живописи. Он и не ожидал, что Доррит, считавшаяся у сверстников гадким утенком, превратится в красавицу, которой будут рассыпать комплименты лучшие представители мировой интеллигенции. Мама, во всем соглашаясь, что касалось ее любимой невестки, расхваливала, в свою очередь, достоинства Марии. Так они продолжали судачить до самого вечера.
У калитки зазвонил звонок. Мария с Максом пошли открывать. Во дворе появился полицейский вахмистр и поинтересовался, может ли он видеть фрау Марию Лерге. Мария представилась и предложила полицейскому присесть. Тот устало опустился на стул, раскрыл сумку, стал выкладывать на обеденный стол какие-то бумаги. Все с любопытством окружили вахмистра, ждали продолжения действия.
— Фрау Легер, — найдя необходимую бумагу, стал зачитывать вахмистр, — вы владеете легковой автомашиной темно-синего цвета с регистрационными номерами GВМ-1442?
Мария покраснела и смущенно ответила:
— Да. Это моя машина.
— Фрау Легер, вчера около трех часов по полудню вы проезжали по Остервальдштрассе?
— Да, проезжала.
— А куда вы направлялись, смею я спросить? — вахмистр строго посмотрел на Марию. Его левая густая седая бровь вопросительно поползла кверху.
— Не куда, а откуда, — с озорным вызовом ответила Мария, высоко вздернув свою красивую головку. — Я возвращалась домой из Кляйнгартена, где по субботам играю в теннис.
Вахмистр крякнул, что-то прочитал, держа на вытянутой руке бумагу. Отложил ее в сторону, извлек из нагрудного кармана мундира очечник, нацепил на нос старые роговые очки.
— Вы были в машине одна?
— Да, одна.
— С какой скоростью вы двигались?
— Да откуда я могу помнить, с какой? — Мария сделала удивленные глаза.
— Вы не помните, что произошло в тот момент, когда вы проезжали перекресток с Моммсенштрассе?
— Абсолютно ничего.
— Вы ничего не почувствовали, не слышали каких-либо посторонних звуков?
— Да в чем, черт побери, дело? Что вы от меня хотите? — Мария рассердилась не на шутку. Макс нежно ее обнял и поцеловал в лоб.
Мама, милая, умная и красивая мама, подсела поближе к вахмистру, предварительно побрызгав на себя духами. Ее не по возрасту молодые с лукавинкой глаза излучали целый букет чувств. В них читались уважение к представителю власти, глубокая заинтересованность в проблеме, готовность помочь господину вахмистру в исполнении его долга. Они же искрили кокетством и легкомыслием. Мама как будто нечаянно уронила на колени полицейского вечернюю газету, раскрытую на странице с репортажем о визите Тосканини.
— Ой, простите, — протянула она руку за газетой и томным голосом проворковала, — здесь про моего сына с невесткой.
Вахмистр отложил свои бумаги, взял газету, стал внимательно читать. Затем быстро поднялся, одернул мундир и удивленно спросил:
— Так вы мать летного капитана и героя войны господина Баура?
— Да, — мама продолжала играть своими лукавыми глазами и скромно сложила руки на коленях, — а это, — указала она в мою сторону, — мой сын, господин летный капитан Баур. Рядом с ним его супруга Доррит.
Вахмистр, смущенный то ли кокетливым поведением мамы, то ли из-за уважения к нам с Доррит, о которых с добротой в городской газете отзывался сам маэстро Тосканини, то ли из-за всего сразу низко поклонился, а затем отдал честь.
Я спросил его о причине визита, мама же предложила уважаемому господину вахмистру выпить кружечку прохладного пива с порцией жареных белых сосисок. Полицейский от сосисок вежливо отказался. За пиво поблагодарил. С достоинством отпив из большого стеклянного бокала живительной влаги и вытерев платком усы, он, как будто бы позабыв о Марии, обратился с почтением ко мне:
— Дело в том, господин летный капитан, что ваша сестра, похоже, задавила домашнюю курицу старой баронессы фон Затс. Курица эта, равно как и баронесса, конечно, весьма странные особы. Они доставляют полиции много хлопот, так как имеют пристрастие гулять в неположенных для прогулок местах. В том числе по проезжей части городских улиц. Но баронесса фон Затс подала жалобу на имя начальника полицейского управления Мюнхена с требованием найти и наказать преступника, совершившего убийство этой злосчастной курицы, проживавшей в ее квартире на правах кошки или собаки. Она сумела разглядеть номер автомобиля, якобы совершившего наезд на птицу. Господин районный инспектор полиции поручил мне разобраться в этом деле.
Вахмистр после такого долгого монолога залпом допил пиво, вытер платком вспотевший лоб и уставился на меня с надеждой, что мне немедленно удастся решить его многотрудную задачу. Я подозвал Макса и велел ему осмотреть колеса стоявшей в гараже машины. Пока тот находился в гараже, мама уговорила вахмистра выпить еще кружечку пива, отец Доррит угостил его дорогой доминиканской сигарой.
Макс прошептал мне на ухо, что проклятая курица действительно намотана на заднее правое колесо. Правда, от нее остались только перья. Я посоветовал ему немедленно содрать все с колеса и тщательно его вымыть. Мария пошла помогать мужу. Вскоре они вернулись, сообщив вахмистру, что никаких следов птицы на машине не обнаружено.
Вся компания дружно отправилась осматривать машину. Вахмистр, убедившись в отсутствии улик, что-то зафиксировал в своих бумагах. Он извинился перед Марией, а затем перед всеми нами за причиненные неудобства, поблагодарил за угощение. Когда мы с Максом провожали его к калитке, он спросил меня:
— Господин Баур, вы знаете Ганса Йогана Раттенхубера?
Я вспомнил высокого сурового с виду человека примерно моих лет, входившего в созданный Гиммлером отряд СС личной охраны Гитлера.
— Да, я его знаю.
Вахмистр, пожимая мне на прощание руку, с достоинством промолвил:
— Ганс служил вместе со мной в баварской земельной полиции. Потом ушел охранником в тюрьму Ландсберг, где сторожил господина Гитлера. Он очень высокого мнения о вас. Он считает вас одним из самых преданных людей господина Гитлера.
Мы вновь собрались за столом, шутили, смеялись над куриной историей Марии. Я же, вспоминая слова полицейского вахмистра, думал о надвигавшихся серьезных изменениях в стране, в жизни каждого немца.
— Господин майор, — сказал Баур и сделал попытку улыбнуться, — я вижу, что вы торопитесь. Да и я еле держусь. Постараюсь быть кратким. Постараюсь. Итак, 26 апреля русская тяжелая артиллерия пробила перекрытия подземного перехода, соединявшего здание рейхсканцелярии с фюрербункером. Окружение фюрера поняло, что конец не за горами. Примерно около двух часов дня фюреру передали радиограмму от Геринга, посланную из Оберзальцберга, где располагалось имение рейхсмаршала. В ней Геринг информировал фюрера, что он принимает на себя руководство страной.
— Я попросил бы вас, Баур, об этом подробнее. — У контрразведчиков имелись показания адмирала Фосса и Раттенхубера, подтверждающие этот факт. Но в них были противоречия. По всей видимости, оба давали показания с чужих слов. — Вы сами читали эту радиограмму, или вам о ней говорили?
— Фюрер ознакомил с радиограммой Кребса, Геббельса, Бормана, Бургдорфа, Гюнше и меня. Содержание было следующим: «Мой фюрер! В связи с тем, что вы находитесь в окруженном Берлине и не можете в полном объеме исполнять власть, я в соответствии с решением рейхстага от 1 сентября 1939 года в качестве вашего преемника принимаю на себя руководство Германией. Как ее внутренними, так внешними делами, а также вооруженными силами. Если я до 22 часов 26 апреля не получу от вас ответа, буду считать, что вы согласны». Возможно, я что-то упустил несущественное в деталях, но за главное содержание ручаюсь.
— Какова была реакция Гитлера?
— Фюрер выскочил из кабинета взбешенный. Он прокричал: «О, этот Геринг!» и передал текст Геббельсу. Тот прочитал и пустил его по кругу. Больше всех негодовал Борман, явно подыгрывая фюреру. Он кричал: «Этот Геринг — свинья! Он знает, что ваш ответ не может быть получен до 22 часов». Фюрер немедленно стал диктовать Гюнше ответ. Геринг был снят со всех государственных, партийных и военных постов. Фюрер лишал его всех государственных и партийных наград. Коменданту Оберзальцберга приказывалось немедленно арестовать Геринга.
В Ставку вызвали генерал-полковника авиации Риттера фон Грейма, командующего 6-м воздушным флотом люфтваффе. В радиограмме он был извещен о производстве в генерал-фельдмаршалы. Фон Грейм прилетел поздно вечером на легком разведывательном самолете «Физилер-Шторьх», которым управляла его подруга, прекрасный летчик Хана Рейч. Она сумела мастерски посадить самолет прямо у Бранденбургских ворот под ураганным огнем русской артиллерии. От прямого попадания снаряда самолет сгорел, а фон Грейм был ранен в ногу. Его отнесли в госпиталь и сделали операцию. Фюрер назначил его командующим люфтваффе вместо Геринга. Спустя три дня за ним прислали учебно-тренировочный самолет «Арадо», и он вместе с Рейч улетел в Мюнхен, куда перебазировался штаб Военно-воздушных сил. Это оказался последний самолет, совершивший посадку в Берлине.
Около двух часов ночи к фюреру привели коменданта одного из районов Берлина подполковника Беренфенгера. Он доложил об ожесточенных боях на улицах и пожаловался на своего непосредственного начальника, командира танковой дивизии «Мюнхенберг» генерал-майора Мумерта. Тот будто бы отдает противоречивые приказы, требуя соблюдения порядочности в ходе боев. То есть запрещает расстреливать трусов и паникеров. Фюрер тут же отдал распоряжение Кребсу снять Мумерта со своего поста и арестовать его, а вместо него назначить героя подполковника. Одновременно Беренфенгер был произведен в генерал-майоры.
От Штейнера вернулся Фегеляйн с плохим известием. Армия Штейнера остановлена русскими. В Берлин она не придет. После доклада фюреру Фегеляйн за чашкой кофе доверительно поведал нам с Гюнше об истинной причине отказа Штейнера идти на Берлин. Все дело оказалось в том, что Гиммлер, чей поезд еще стоял в Мекленбурге, запретил обергруппенфюреру СС Штейнеру идти на выручку Берлина. Таким способом он хотел вынудить фюрера, потерявшего надежду на деблокаду, покинуть столицу. Штейнер, слепо веривший своему покровителю Гиммлеру, не мог не исполнить его приказ.
Следующий день, 27 апреля, оказался переломным. Утром поступила радиограмма от генерала Венка, которой он сообщал, что его части пробились к Потсдаму и вот-вот соединятся с корпусом генерала Реймана. Эта весть мигом облетела фюрербункер. Помещения вновь наполнились радостными голосами. Отовсюду слышался смех, хлопки открывавшихся бутылок шампанского. Повеселевший Борман хлопнул меня по плечу и уверил, что к вечеру Венк будет в Берлине.
Около часу дня Гитлер провел совещание. На этот раз докладывал не Кребс, а генерал Вейдлинг, командующий обороной Берлина. Он без всякой дипломатии, свойственной Кребсу, прямо, по-солдатски, говорил о том, что русские на северо-востоке продвинулись до Александрплац, на севере — до вокзала «Веддинг», в западной части города — до Вильмерсдорф, Фриденау и Хадлензее. Русские по туннелям метро проходят в тыл обороняющимся. Фюрер прервал Вейдлинга и приказал открыть шлюзы на Шпрее и затопить шахты метро. Затем он отдал распоряжение Монке взорвать мосты через Шпрее и каналы.
Примерно в девять вечера Кребс и Вейдлинг вновь докладывали фюреру обстановку в Берлине. Госпитали и больницы переполнены тысячами раненых солдат и гражданских лиц. Медикаментов и перевязочных средств нет. Продовольствия в Берлине осталось на день-два. Заканчиваются боеприпасы. Армия Венка окончательно остановлена русскими. Она не придет в Берлин. Падение Берлина — вопрос решенный. День-два, не больше. Вейдлинг стал просить фюрера дать согласие на прорыв с остатками гарнизона в юго-западном направлении, в сторону Потсдама на соединение с Венком. Он гарантировал успех прорыва, а фюреру невредимость. Фюрер ответил отказом.
Вскоре после совещания Борман доложил фюреру, что перехвачена радиограмма из Швеции, в которой сообщалось о предложении Гиммлера представителям правящей династии Бернадоттов выступить посредниками в переговорах с англо-американским командованием о заключении перемирия. Взбешенный фюрер издал приказ об отстранении Гиммлера со всех постов, исключении его из партии и аресте. Он велел Гюнше немедленно разыскать Фегеляйна, которому он хотел поручить арест Гиммлера. Фегеляйна в фюрербункере не нашли. Тогда Гюнше послал на Блейбтройштрассе, где находилась квартира Фегеляйна и его жены Гретль Браун, сестры Евы Браун, отряд из личной охраны фюрера под командой оберштурмфюрера СС Гельмута Фрика. Фегеляйн оказался действительно там. Одетый в штатское, пьяный, он отказался подчиниться. Тогда Раттенхубер послал за ним группенфюрера СС Франца Губера, заместителя шефа гестапо. Тот быстро доставил Фегеляйна и его порученца в фюрербункер.
Раттенхубер с Губером допросили Фегеляйна и выяснили, что тот приготовился бежать из Берлина, прихватив с собой чемодан, набитый золотом. Чемодан принадлежал группенфюреру СС Эрнсту Гравицу, санитарному врачу СС, который тремя днями ранее застрелился у себя в доме. Раттенхубер сказал мне позже, что, возможно, Гравица убили люди Фегеляйна. Фюрер вначале решил отправить Фегеляйна на передовую, в боевую группу Монке. Но Раттенхубер, Монке, Губер, Гюнше, Хёйгль и другие эсесовцы, не любившие заносчивого Фегеляйна, настояли на трибунале. Фюрер согласился, но неохотно. Он не желал причинять боль Еве Браун. Наспех собранный трибунал под председательством Монке, приговорил Фегеляйна к расстрелу. Его расстреляли в саду здания Министерства иностранных дел.
— Как на это отреагировала Ева Браун?
— Ночью, проходя мимо буфета, я увидел сидевших там фрейлейн Браун, Юнге, Кристиан, фрау Геббельс и Крюгер. Они пили кофе и коньяк. Ева Браун возбужденно рассказывала, что она совсем потеряла голову из-за этого идиота Фегеляйна, оставившего вдовой ее сестру, которая ждет ребенка.
— А где сейчас Гретль Браун?
— Фегеляйн еще в марте вывез ее в Баварию. Но куда конкретно, мне не известно. Об этом знает его брат, Вальдемар, штандартенфюрер СС и командир бригады 8-й кавалерийской дивизии СС. Дивизия, как мне помнится, воевала в составе 3-й армии Штейнера.
Савельев приказал переводчику позвать главного врача госпиталя. Майор быстро набросал для него записку со сведениями о Вальдемаре Фегеляйне. Он попросил подполковника дозвониться до отдела контрразведки 3-й ударной армии и передать эту информацию для срочного поиска штандартенфюрера. Уходя, Лукьяненко подмигнул майору, уверяя, не волнуйся, мол, сделаем как надо. Савельев продолжил допрос:
— Вы сказали, что 27 апреля стал переломным днем. Переломным в чем?
— В настроении обитателей фюрербункера. Всем стало ясно, что никакого высвобождения не будет. Что, если даже Гиммлер и Фегеляйн предали фюрера, это значит конец. Именно в тот день, когда русские войска уже находились на Потсдамской площади, фрау Геббельс, пригласив меня к себе, сказала, что они с мужем решили усыпить детей морфием, а затем отравить цианистым калием. После чего покончат с собой. Она уверяла, что такие же пилюли Штумпфеггер передал фюреру и Браун. Яд надежный. Фюрер проверил на собаках. Овчарка Блонди и ее щенок скончались мгновенно.
— Вы видели сами?
— Нет. Мне об этом рассказал Раттенхубер, который был свидетелем смерти собак.
— Каково было настроение Гитлера в этот день?
— Он был полностью подавлен событиями. Большую часть времени проводил в своем кабинете с фрейлейн Браун. Следующий день, 28 апреля, был сущим адом. Русские стали обстреливать правительственный квартал из реактивных минометов «Катюша». Вокруг рейхсканцелярии кипел огонь взрывов. Мы думали, что стены бункера не выдержат. Рано утром фюрер собрал нас в приемной. В этот момент пришел Аксман и при всех предложил фюреру согласиться на прорыв. Он горячо уверял, что двести специально подобранных гитлерюгендовцев, являются сущими дьяволами. Они знают каждую подворотню Берлина и выведут фюрера и всех оставшихся из города. Прикрытие осуществят танковый батальон и группа СС под командованием Монке.
Фюрер в очередной раз отказался. Он поблагодарил Аксмана за преданность и вручил ему Железный крест 1-го класса и одновременно редчайшую награду Рейха, крест Германского ордена 2-го класса с мечами. Надо сказать, что, насколько мне известно, этой высшей партийной наградой за всю войну было награждено всего десять человек. Причем пять из них посмертно. Вечером Борман зашел ко мне вместе с Линге и пригласил через два часа в комнату для совещаний. Там должно было состояться венчание фюрера с фрейлейн Браун.
После того как Мильх отказал Гуго Юнкерсу закупать у него новый одномоторный самолет, ведущий инженер Люфтганзы, господин Шацкий переделал в общем неплохую конструкцию в трехмоторную машину, а руководители концерна BMW предложили подыскать для нее мощный и надежный двигатель. В Соединенных Штатах нашли хороший и экономичный двигатель «Хорнет» мощностью 500 лошадиных сил, разработанный фирмой «Пратт и Уитни», который по лицензии стал выпускаться на заводе BMW. В итоге появился прекрасный транспортный и пассажирский самолет JU-52, ставший основной машиной гражданской, а в будущем и военно-транспортной авиации Германии.
Профессор Юнкерс продолжал упорствовать, отказываясь от сотрудничества с Люфтганзой в производстве новой машины. Тогда Мильх, верный своей тактике лобового удара, известил профессора о том, что Люфтганза передает заказ заводу «Фокке-Вульф», переоснащает весь парк компании новой машиной и прекращает закупку самолетов «Рорбах» у Юнкерса. Для последнего это означало банкротство концерна. Юнкерс сдался. Однако Мильх пошел дальше. Контракт, подписанный с Юнкерсом, предусматривал контроль со стороны Люфтганзы за производством новых машин, в целях чего на заводе присутствовали ее представители. Это не просто ущемило больное самолюбие Юнкерса. Авиастроительный концерн, по сути, потерял и финансовую, и технологическую самостоятельность, превратившись в придаток Люфтганзы.
В середине июня 1932 года Мильх вызвал меня в Дессау на авиазавод и поручил провести первые испытательные полеты новой машины. На летном поле моему взору предстал летательный аппарат, своей красотой вызвавший восхищение. В его дизайне отсутствовала присущая всем современным транспортным самолетам угловатость. Линии корпуса были сглажены и как будто устремлены вперед, словно находились в постоянном стремительном движении. Корпус самолета, выполненный из рифленых листов дюраля, сверкал в лучах яркого летнего солнца. Просторный и светлый салон, рассчитанный на восемнадцать пассажиров, отделан панелями из ясеня. Удобные пассажирские кресла из натуральной кожи раскладывались в трех позициях, что позволяло пассажирам занимать полулежачее положение и вытягивать ноги. В салоне над креслами имелись просторные закрывающиеся антресоли для багажа. Иллюминаторы изготавливались из толстого, тщательно отшлифованного, цейсовского стекла. Туалет был снабжен водосливом, умывальником, зеркалом. Пол салона украшала ковровая дорожка. Салон утеплили, установили стационарные калориферы, заполнявшиеся горячим воздухом, усилили шумоизоляцию. Пассажирам теперь не требовалось приникать к кислородным маскам на высоте свыше 4300 метров. Необходимые дозы кислорода автоматически впрыскивались в салон из баллонов, как только самолет поднимался выше этого рубежа. Воздух в салоне всегда оставался свежим и чистым.
Пилотская кабина порадовала простором, отличным обзором, удобным креслом и подсвечивающейся приборной панелью. Штурвал и педали имели плавный ход, что создавало пилоту дополнительные комфортные условия. Все три члена экипажа обеспечивались современными шлемофонами, снабженными внутренним переговорным устройством. На машину установили мощную радиостанцию большого радиуса действия. Шасси пока еще не убирались, но имели надежные тормоза, что позволяло использовать посадочную полосу ограниченного размера.
Первый испытательный полет я совершил один, без экипажа, представителей завода и Люфтганзы. Включил зажигание, прогрел двигатели и был удивлен, насколько машина резво набирала обороты. Короткий разбег, быстрый подъем до нормативной высоты в шесть километров, отличное поведение в горизонтальном полете, отзывчивость на движение штурвала при поворотах, убедило меня в прекрасных качествах этой надежной, легко управляемой и послушной машины. Когда я разгонял ее до максимальной скорости 265 километров в час, не чувствовалось ни вибрации корпуса, ни натужного рева двигателей. Я посадил машину и долго сидел в пилотском кресле, наслаждаясь блаженным состоянием, которое нельзя выразить словами. Я был просто счастлив.
Отворилась дверь, в кабину с испуганными лицами протиснулись бортинженер с врачом. Доктор хмуро поглядел на меня, поводил перед моим лицом ладонью, подергал мое плечо.
— С вами все в порядке, господин летный капитан? — спросил он.
Из салона послышался гул множества голосов и среди них громовой Мильха: «Что с Бауром? Где врач? Врача, быстро!».
Я поднялся из кресла, дружески похлопал бортинженера и врача по плечу, вышел в салон. Мильх, увидев меня целым и невредимым, улыбающимся, шутливо треснул в мою грудь кулаком.
— Ну, ты, Ганс, напугал нас. Чего это ты не выползал из конуры?
— Все нормально, господин директор. — Я не мог позволить себе в присутствии множества людей говорить с Мильхом на «ты». — Я просто наслаждался впечатлениями о полете и посадке.
— Как машина, Ганс? Давай выкладывай свои первые впечатления и замечания. Никого не стесняйся. Руби голую правду.
— Прекрасная машина, — ответил я, — маневренная, послушная. Отлично ведет себя в полете. Таких у нас еще не было.
Мильх сиял. Он повернулся к профессору Юнкерсу и ехидно заметил:
— Вот так, господин профессор! С нами нужно дружить, а не капризничать. И не думайте, что это ваша машина. Она продукт нашего совместного творчества.
Я испытывал новую машину в самых разных, зачастую экстремальных, режимах. Трижды пересекал Альпы вдоль и поперек. Проходил через сплошную облачность, плотный туман, ливневые дожди и град. Подробный письменный отчет об испытаниях убедил Мильха в том, что машина, в самом деле, превосходная. Она имела в тот период самый короткий разбег, самую высокую скороподъемность, несла самую большую полезную нагрузку. Взвесив все, Мильх решил отправить меня от Люфтганзы с новой машиной на европейский авиационный конкурс в Цюрихе.
Через месяц в Цюрихе мы имели ошеломляющий успех. Наша машина победила в гонках вокруг Альп через Швейцарию, Францию, Италию, Австрию и Баварию. В условиях нулевой видимости и сильного обледенения я был вынужден все время идти по приборам. Конкурентов нам не оказалось. Мильх после получения победного кубка и значительной призовой суммы окончательно решил весь авиационный парк компании укомплектовать JU-52. Из Цюриха мы с ним вылетели в Мюнхен, где он повстречался с Гитлером, Гессом и Удетом. Через сутки я должен был везти его в Берлин. На аэродроме в Фюрте все и произошло.
Погода стояла солнечная и безветренная. Машина после короткого разбега легко оторвалась от земли. На высоте трехсот метров внезапно взорвался левый двигатель. Взрывом оторвало часть крыла и колесо шасси. Самолет стал заваливаться вправо и вниз. С неимоверным усилием мне удалось удержать его и выпрямить. На двух двигателях я посадил его на ржаное поле, раскинувшееся за аэродромом. Мы выбрались из поврежденного самолета. Мильх присел на корточки и закурил. На его шее зияла рваная рана, из которой на мундир стекала тонкой струйкой кровь. Бортрадист и я обработали рану и забинтовали шею. Мильх курил и молчал. Похоже, что радужные планы о перевооружении Люфтганзы новым самолетом разлетелись в прах. Видимо, имелась серьезная конструкторская ошибка или грубый производственный брак. Это был страшный финансовый удар по компании, по ее престижу. Мильх молчал и глядел в даль, где ржаное поле сливалось с горизонтом.
— Сюда, скорее сюда! — послышался взволнованный голос бортинженера, которого я отправил осмотреть повреждения.
Мильх поднялся и вместе с нами увидел необычайную картину. В левом поврежденном крыле торчал неведомо откуда взявшийся какой-то авиационный двигатель, искореженный пропеллер и нога человека в высоком коричневом ботинке. Зрелище было ошеломляющее. Подъехали инженеры и техники с аэродрома Фюрта, с ними врач и медсестра, которые осмотрели Мильха. Оказалось, произошло лобовое столкновение. Маленький учебно-тренировочный «фламинго» заходил на посадку со стороны солнца. В ослепительных встречных солнечных лучах мы его не видели. Его же несчастный пилот не мог не заметить набиравшую высоту большую пассажирскую машины. «Фламинго» врезался в наш левый двигатель и застрял в крыле. Пилот погиб мгновенно.
Этот необычный случай, включавший относительно мягкую посадку, доказал Мильху удивительную прочность и надежность машины. Все его сомнения рассеялись. Германия получила отличную машину, исправно служившую гражданским и военным интересам на протяжении четырнадцати лет.
Наступил вечер. За всю войну ленинградец Савельев так и не привык к тому, что весной быстро темнеет. Он несколько раз выходил на улицу покурить, давая возможность Бауру отдохнуть и поужинать. От предложения Лукьяненко поесть категорически отказался. Переводчик тоже устал. Он нервно и неумело курил, кашлял, бросая стыдливые взгляды на майора. Савельев дружески хлопнул его по плечу:
— Ничего, лейтенант, потерпи немного. Cкоро закончим.
Юноша, впервые участвовавший в допросе такой фашистской шишки, был ошарашен услышанным. Но его, очевидно, распирала гордость от сопричастности, как ему казалось, к такому важному государственному делу. Растоптав окурок, он робко спросил Савельева:
— Товарищ майор, а как попасть на службу к вам в Смерш?
Савельев сидел на лавке, сооруженной из двух ящиков, накрытых доской от борта немецкого грузовика, перевозившего, видимо, боеприпасы. На доске была надпись «Achtung! Todesgefahr». Он встал и показал на надпись. Лейтенант перевел:
— Внимание! Смертельная опасность.
— Вот это и есть наша работа. В буквальном смысле слова. И на фронте, и в мирное время. Тебе этого хочется? Война закончилась, лейтенант. Вернешься в университет. Перед тобой все дороги открыты. Вся жизнь впереди. Тебя, кстати, как зовут?
Переводчик вытянулся и по-уставному доложил:
— Младший лейтенант Иванов Иван Петрович!
Савельев засмеялся:
— Знаешь, Иван Петрович, я бы тебе не советовал, но, если очень хочешь, могу похлопотать. А сейчас пошли работать.
Лейтенант сдвинул пилотку на затылок, по-ребячьи подпрыгнул и побежал по лестнице наперегонки с майором.
Баур попросил:
— Господин майор, я готов давать показания всю ночь. Мне страшно засыпать. Боюсь, что уже не проснусь никогда. Если вы сможете, я прошу вас, не уходите на ночь.
— Хорошо, Баур. Я смогу. Продолжим.
— Ну, вот и отлично, — обрадовался раненый. — Итак, посредине комнаты для совещаний был установлен стол, перед ним четыре кресла, два для молодых, два для шаферов, Геббельса и Бормана. Перед столом стоял чиновник имперского Министерства пропаганды, которому Геббельс поручил совершить запись акта гражданского состояния и вручить молодым государственное свидетельство о браке. Вошли фюрер с фрейлейн Браун под руку. На фюрере был светлый китель с золотым партийным значком, Железным крестом 1-го класса и знаком за ранение в Первой мировой войне. Фрейлейн Браун была одета в темно-синее шелковое платье с меховой накидкой на плечах. Она была очень бледной. Линге закрыл за ними дверь. Все приглашенные остались в приемной. Процедура длилась не более десяти минут. Когда Борман вновь открыл дверь, мы увидели, как фюрер и Браун подписывали свидетельство. Чиновник пожал молодоженам руки, вручил фюреру свидетельство о браке. Фюрер поцеловал Еве Браун руку, теперь уже фрау Гитлер. Все присутствовавшие поздравили их с бракосочетанием.
В кабинете фюрера накрыли праздничный стол. Был приглашен узкий круг: чета Геббельсов, Борман, его секретарша фрау Крюгер, секретарши фюрера Кристиан и Юнге, а также я. Говорили мало. Довольно скоро фюрер и фрау Гитлер удалились в свои покои. Мы еще долго сидели за столом, когда далеко за полночь фрейлейн Юнге и фрау Крюгер вызвали к фюреру. Позже Юнге рассказала мне, как фюрер до четырех утра диктовал ей и фрау Крюгер свои частное и политическое завещания.
Савельев оторвался от протокола, провел ладонью по лицу.
— Баур, вы знакомы с этими документами?
— С частным завещанием, конечно, нет. С содержанием политического знаком.
Савельев тоже был знаком с политическим завещанием Гитлера. Копии его обнаружили в нагрудном кармане мундира застрелившегося генерала Кребса и в документах задержанного адмирала Фосса. Но тем не менее он решил перепроверить.
— Изложите кратко его содержание. Без пафосной преамбулы Гитлера.
Баур понял, что его проверяют. Майор, конечно, знал о завещании. Поэтому очень сжато пересказал его основную часть:
— Гроссадмирал Дёниц — рейхспрезидент, Геббельс — рейхсканцлер, Борман — министр партии, военный министр и главнокомандующий Военно-морскими силами — все тот же Дёниц, министр внутренних дел — гауляйтер Баварии обергруппенфюрер СС Гислер, министр иностранных дел — Зейсс-Инкварт, министр экономики — Функ, министр юстиции — Тирак, министр сельского хозяйства — Баке, министр культов — Шеель, главнокомандующий Сухопутными войсками — генерал-фельдмаршал Шернер, главнокомандующий Военно-воздушными силами — генерал-фельдмаршал фон Грейм.
— Что происходило дальше?
— Фюрер приказал майору Йоганмайеру один экземпляр доставить в Прагу генералу Шернеру. Второй экземпляр предназначался Денницу во Фленсбург. С ним отправлялся оберштурмбаннфюрер СС Лоренц, подчиненный Геббельса. Помощник Бормана штандартенфюрер СС Цандер должен был передать в Мюнхене третий экземпляр Гислеру.
— Кто такой Гислер?
— Пауль Гислер до 29 апреля занимал пост гауляйтера Верхней Баварии и имперского комиссара обороны Юга Германии. Человек очень влиятельный. После предательства Гиммлера и отстранения его от всех постов фюрер назначил Гислера имперским министром внутренних дел по совместительству. Мне не известно, доставили ли курьеры документы по назначению.
— Можете быть спокойны, Баур, — нарушил тайну следствия Савельев, — все вышеназванные курьеры доставили свои экземпляры. И вместе с адресатами были арестованы военной контрразведкой союзников. Продолжим.
Баур задумчиво произнес:
— Видимо, фюрер был не прав, убеждая нас в хрупкости и ненадежности ваших союзнических отношений. Я вижу, ваши спецслужбы находятся в полном контакте и оперативно обмениваются информацией.
Раненый, как показалось Савельеву, говорил вполне серьезно. «Эх, если бы все так и было. Его бы устами да мед хлебать. Так ведь черта с два. Никто никому не верит». Вслух произнес:
— Вы правы. У нас полное взаимопонимание.
Баур продолжал:
— Фюрер, по-моему, в эту ночь вовсе не спал. Собственно, как и мы все. Около шести утра 29 апреля он прошел по коридору в помещение Геббельса. Оттуда раздавалось рыдание фрау Магды. Потом в сторону приемной фюрера пробежал дежурный офицер и вскоре вышел вместе с Линге. Тот, увидев меня, раскрыл сжатую в кулак руку и показал золотой партийный значок. «Фюрер срочно затребовал» — на ходу сообщил мне Линге. Выйдя от Геббельсов, Линге закурил сигарету, присел на корточки и рассказал, что фюрер наградил золотым партийным значком фрау Геббельс за храброе поведение. Ее истерика сразу прекратилась. Фюрер умел приводить людей в чувство.
К десяти утра в бункер стали стекаться донесения. Русские танки на Вильгельмштрассе и у Ангальтского вокзала. Русские захватили здание МВД и пошли в атаку на Тиргартен. Фюрер вызвал Монке и спросил его, сколько он еще сможет продержаться. После некоторого колебания Монке ответил, что сутки продержится.
Весь день фюрер провел в своей приемной в компании фрау Гитлер, секретарш, Бормана, Геббельса и меня. Борман пил водку, веселил женщин старыми дурацкими анекдотами. Никто не смеялся. Геббельс, совершенно поседевший за последние дни, непрерывно курил. Фюрер сидел с закрытыми глазами. Его веки и правая рука постоянно дергались. Линге нагнулся к нему и сообщил, что закончились диетические продукты. Спросил, что желает фюрер из вегетарианских блюд? Ответа не последовало. Фрау Гитлер велела Линге приготовить «суп для всех»[26]. Фюрер тоже будет есть суп.
В восемь вечера с докладом явились Вейдлинг и Монке. Ничего нового они не сообщили, кроме того, что район боевых действий сжался до размера правительственного квартала, да еще кое-где ведут бои в окружении отдельные подразделения армии, СС, фольксштурма и гитлерюгенда. Но связи с ними нет.
Около полуночи фюрер вместе с Гюнше и Монке направился по подземным переходам в бомбоубежище старой рейхсканцелярии. Там, по словам Монке, были построены в ряд секретарши и стенографистки рейхсканцелярии, дети из гитлерюгенда Аксмана, фолькштурмовцы. Фюрер вручал женщинам социальные медали «Почетный знак за помощь немецкому народу» и медали «За военные заслуги». Фольксштурмовцы и дети из гитлерюгенда награждались крестом «За военные заслуги» 2-го класса. А несколько мальчуганов были награждены Железным крестом 2-го класса. После этой церемонии по приказу Раттенхубера эсесовцы подземным ходом вывели женщин из бомбоубежища и отпустили по домам. Фольксштурмовцев и детей Монке вновь отправил на передовую.
Я от нечего делать зашел в помещение узла связи. Там сидели Монке и Гюнше, пили крепкий кофе и коньяк, курили, слушали радиодонесения. Они усадили меня рядом. Из наушников с шипением и треском раздавалось: «Русские танки подошли к Рейхстагу и бьют по нему в упор», «Русские танки и штурмовые орудия находятся на Потсдамерплац», «Штурмовые группы русских наступают вдоль Фридрихштрассе, Принц-Альбрехтштрассе и Принценштрассе». Гюнше сказал что-то вроде того, что завтра наступит решительный день. Монке молча кивнул головой. Я попросил разъяснить, что они имеют в виду. Монке развел руками, но промолчал.
В бомбоубежище никто не спал. Фюрер у себя, как обычно пил чай вместе с фрау Гитлер и секретаршами. Это было их последнее совместное чаепитие. В пять утра я встретил в коридоре фрейлейн Юнге с большой сумкой. Она сказала, что идет к себе от фрау Гитлер. Та подарила ей на прощание драгоценности и одежду. Юнге показала на сумку. Еще фрау Гитлер подарила ей маленький пистолет, но она отдала его официанту Эрвину Якубеку. Фюрер и Ева Гитлер, по словам Юнге, решили сегодня, 30 апреля, покончить с собой.
Попрощавшись с фрейлейн Юнге, я заглянул к своему адъютанту Бетцу и предложил выпить. В ситуации полной безысходности делать было просто нечего. Бетц принес колбасы, хлеба, овощных консервов, и мы с ним часа три пили коньяк и водку, вспоминая забавные случаи из нашей летной практики.
Во второй половине дня пришел дежурный офицер. Он передал приказ фюрера вместе с Бетцем явиться к нему. Честно говоря, находясь в нетрезвом состоянии, я подумал, что фюрер вызвал для выволочки за пьянство. Мы, как были, небритые, в мятой одежде отправились с Бетцем в приемную.
Савельев настолько устал и хотел спать, что с трудом воспринимал слова переводчика. Он поглядел на часы. Было почти три ночи. С Бауром же происходило непонятное. Его глаза излучали бешенную энергию. Изменился цвет лица. От серо-землистого он перешел в бордовый. Баур стал не просто двигать руками, он пытался жестикулировать. Лукьяненко рассказывал, что с тяжелобольными такое случается. Перед смертью организм мобилизует все свои ресурсы и становится похожим на пружину, заряженную мощной энергией. Если у такого больного имелась последняя цель, его мозг концентрировал на ней всю энергию и был способен на многое. Ученый мог совершить научное открытие, художник написать шедевр, а парализованный встать и пойти.
На дворе вдруг послышалась частая беспорядочная стрельба. Савельев с переводчиком переглянулись и достали пистолеты. В госпитале поднялась суматошная беготня, раздавались крики врачей и медсестер, хлопали двери. Вошел заспанный сержант Кулешов, сел рядом, положив автомат на колени. Следом за ним, театрально отдернув занавес, появился подполковник Лукьяненко. Со скрещенными на груди руками, с дьявольски-лукавым выражением лица он был похож на Мефистофеля. На фоне звуков уличной стрельбы, госпитального шума его голос звучал торжественно:
— Победа, друзья мои! Победа!..
Девятнадцатого июня 1932 года мне исполнилось тридцать пять. В это время я находился на аэродроме Юнкерса в Дессау, где принимал участие в испытаниях нового JU-52. Утром позвонил Мильх и от имени компании сердечно поздравил с маленьким юбилеем. Он сказал, что после обеда пришлет за мной машину. Геринг приглашал отметить мой день рождения у него дома. Около трех часов пополудни я выехал в Берлин на шикарном «мерседесе» главы Люфтганзы. Девяносто километров пути мы миновали менее чем за час. Надо сказать, это небольшое путешествие было для меня весьма приятным.
Будучи истинным баварцем, я традиционно недолюбливал все другие области Германии, особенно протестантские Пруссию и Саксонию. Саксония с ее богатыми и вычурными Дрезденом, Лейпцигом, Хемницем всегда считались восточными конкурентами Мюнхена, Нюрнберга, Аугсбурга. Саксонская политическая элита отличалась левыми взглядами, традиционно поддерживала социал-демократов и коммунистов, упорно боролась с национал-социализмом. Кроме того, я мало путешествовал по Германии автомобильным транспортом. Меня приятно удивили живописные виды небольших городков и деревень, фольварков с ухоженными садами, чистых сосновых боров. Баварцы всегда считали свою богатую землю главной житницей Германии. Однако бескрайние поля ржи, ячменя, овса, цветущие солнечным цветом посевы рапса вызывали уважение к жителям Саксонии.
Чтобы не заезжать в берлинские магазины, я по пути купил несколько бутылок шампанского и хорошего коньяка, отличной ветчины, мейсеновских копченых кур, пару коробок швейцарских шоколадных конфет и фруктов. В новой квартире Геринга на Бадишештрассе дверь мне отворила молодая миловидная женщина с короткой стрижкой вьющихся золотых волос. Поначалу я подумал, что это служанка. Других женщин здесь быть не могло. В октябре прошлого года Геринг похоронил Карин, не просто любимую жену и истинного друга, но человека, который вытащил Геринга после «пивного путча» с того света и в буквальном смысле сделал из Геринга того, кем он сейчас был.
Женщина с интересом оглядела мою форму пилота Люфтганзы, пропустила в дверь и, затворив ее, спросила:
— Вы — господин Баур?
Я поклонился, давая утвердительный ответ. Видимо, это выглядело забавно, так как в моих руках были большие бумажные пакеты с бутылками и снедью. Она засмеялась, приняла у меня пакеты, предложила пройти в квартиру. Затем быстро вернулась и, сделав театральный книксен, представилась:
— Эмма Зоннеман, актриса Веймарского национального театра, подруга Германа. — Она взяла меня под руку и провела в просторную, хорошо меблированную гостиную. Там она меня представила высокому немолодому мужчине. Им оказался Матиас Геринг, двоюродный брат Германа. Эмма предложила нам пройти в кабинет. Сама же начала довольно проворно накрывать стол в гостиной.
В кабинете между двумя книжными шкафами висел большой портрет Карин. Я остановился перед ним и невольно задумался, вспоминая эту замечательную женщину. Матиас, раскурив трубку, произнес:
— Да, Карин была необыкновенной женщиной. Вы знали ее?
Я утвердительно качнул головой. Я поведал ему о нашей дружбе с Германом, о том, как он познакомил меня и Доррит с Карин, о ее внимательном и доброжелательном отношении к друзьям ее мужа. Слово за слово мы обнаружили много общих знакомых. Матиас был известным берлинским врачом-невропатологом, доктором медицины, профессором, сопредседателем Германского объединенного общества врачей-психотерапевтов. Он прекрасно знал моего тестя, а Ганса, брата Доррит, считал одним из лучших хирургов Берлина.
В кабинет вошли Пауль Конрат, облаченный в форму офицера прусской полиции, Герман Молл в черной форме офицера Военно-морских сил и красавец Роберт Риттер фон Грейм, на котором был дорогой и идеально сидевший на нем костюм темно-синего цвета. Конрат, артиллерийский офицер в годы войны, являлся старым и преданнейшим другом Геринга. Служил он старшим инспектором центрального училища полиции в Шпандау. Для Геринга и партии он был незаменимым человеком, поставляющим секретную информацию о внутриполитических планах правительства, о готовившихся полицейских операциях, персональные сведения о явных и скрытых врагах НСДАП. Молл в годы войны воевал летчиком-наблюдателем военно-морских сил. В двадцать восьмом году по протекции Мильха возглавил испытательную службу морской авиации в Имперской ассоциации германской авиационной промышленности. Фон Грейма особенно и представлять не было смысла. Этого асса из ассов знала вся Германия. В годы войны он сбил тридцать самолетов противника, командовал знаменитой истребительной авиагруппой, названной в его честь группа «Грейм». Он был награжден всеми германскими орденами и медалями, в том числе, как и Геринг, самым престижным орденом «Pour le Merite». Честно говоря, я по-хорошему завидовал ему. Ведь мне не хватило всего трех воздушных побед, чтобы получить такого же «Большого синего Макса», как летчики называли этот орден. Фон Грейм служил начальником летной школы Германского авиационно-спортивного союза, находившейся в Вюрцбурге.
Гости поздравили меня с днем рождения, дружески обнимали, рассматривали мою форму, комментируя каждую наградную колодку на мундире, обсуждали достоинства и недостатки итальянского серебряного знака пилотов гражданской авиации. Эмма пригласила всех в гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Фон Грейм тут же предложил всем налить водки и, пока, как он сказал, не явились босы, поздравить по-дружески, по-военному, друга Ганса. Что и было успешно сделано. Как только налили по второй, в гостиную, словно ураган, ворвались Мильх с Герингом.
— Отставить! — громогласно завопил Геринг. — Всем по машинам! — Он указал на стулья вокруг стола.
Геринг, словно большой медведь, схватил меня в охапку и дважды поцеловал. Он молча вынул из кожаного чехла отличный охотничий пятизарядный карабин «Маузер» и протянул его мне. На прикладе блестела серебряная табличка: «Другу Гансу Бауру от Германа Геринга». Герман крепко пожал мне руку и отошел в сторону, уступая место Мильху. Тот, следуя своей традиции, достал из внутреннего кармана толстый фирменный конверт Люфтганзы и со словами «Живи и радуйся» вручил его мне. В нем оказалась пачка денег в размере десяти тысяч долларов. Холодный пот прошиб меня. Подарки вручили и все остальные. Фон Грейм подарил аккуратную коробку из темного дерева — футляр для сияющего никелем мощного браунинга модели М-1903 калибра 9 мм. Ствол пистолета покрывала ажурная инкрустация, а накладки на рукоятке выполнены из слоновой кости. Что сказать? Подарки были царские. Я был искренне рад такому вниманию. В ту минуту я особенно осознал, каких друзей мне подарила судьба. В союзе с ними мне было надежно жить и работать, уверенно смотреть в будущее. Я по-настоящему чувствовал себя счастливым человеком.
Обед удался. Мы вспоминали о войне, о наших победах и поражениях, о погибших товарищах. Смеялись над моей боевой кличкой. Только Мильх не смеялся. Он вполне серьезно пояснил ее суть:
— Зря смеетесь, господа. Тактика Баура действительно схожа с поведением пустельги, этой маленькой птички из семейства соколиных. Уж мне, заядлому охотнику, можете поверить. Баура в бою отличали крайняя осторожность, предельная собранность, умение мгновенно оценивать ситуацию и принимать единственно верное решение, а вслед за этим наносить молниеносный смертельный удар. Так и пустельга. Ведь недаром она никогда не страшится нападать на противника, превосходящего ее в весе в десятки раз.
Несколько раз, стоя, мы поднимали бокалы в память о несчастной Карин. Геринг не выдержал и разрыдался. Матиас и Эмма несколько минут приводили его в чувство. К восьми часам вечера стали расходиться. Мильх задержал меня:
— Ганс, останься. У нас с Германом есть к тебе серьезный разговор.
Геринг провел нас в кабинет, усадил в кресла, разлил в рюмки коньяк, предложил сигары. Раскурив большую кубинскую, сигару он начал:
— Дорогой Ганс. То, о чем мы будем сейчас говорить, должно остаться между нами троими.
Я утвердительно кивнул головой. Мильх курил и глядел на портрет Карин.
— Как ты, наверное, догадываешься, твою кандидатуру для агитационных полетов с Гитлером в Коричневый дом предложил я. — Геринг сделал большой глоток коньяка и пристально посмотрел на меня, ожидая реакции на свои слова. Я вновь утвердительно кивнул головой.
— Были и другие предложения. Гесс рекомендовал, например, Артура Лаутмана. Тебе он хорошо известен.
Еще бы мне не знать Лаутмана! Этот парень был таким же асом истребительной авиации, как и Геринг с фон Греймом. Он тоже носил на шее «Большого синего Макса». Только очень странно, почему Гесс предложил Гитлеру кандидатуру Лаутмана, а не мою. Мне всегда казалось, что Рудольф считал меня не только отличным летчиком, но и близким другом. Геринг, словно читавший мои мысли, продолжал:
— А потому Гесс предложил Лаутмана, что он ему больше верит, чем тебе. Лаутман вступил в НСДАП в двадцать первом, а ты только в двадцать шестом. Лаутман, пока Гитлер с Гессом отдыхали в Ландсберге, по поручению фюрера боролся со Штрассером за чистоту СА. В Коричневом доме, особенно у Розенберга и Гесса, этот парень на хорошем счету. Недаром его назначили советником по авиации командования группы СА «Нижний Рейн».
— Предлагали и фон Грейма, — включился в разговор Мильх, — но наш герой обладает острым языком и все еще не в партии. Его кандидатуру отсеяли сразу. Ты ведь знаешь, Ганс, я сам только полгода назад вступил в НСДАП.
— Но речь, собственно, не о том, дорогой Ганс, кто мог стать вместо тебя пилотом Гитлера на время избирательной кампании. — Геринг поднялся с рюмкой коньяка в руке. Поглядел на портрет Карин, выпил залпом. — Мне хотелось бы кое-что рассказать такое, что тебе вряд ли известно. Мы на пороге больших изменений в Германии. Не сегодня завтра НСДАП завоюет большинство во многих земельных парламентах. Мы сформируем несколько земельных правительств, в том числе здесь, в Пруссии. Я абсолютно уверен в том, что перманентно происходящие выборы работают на нас. Вполне вероятна скорая победа и на общегерманском уровне. Мы добьемся большинства в рейхстаге, сформируем правительство, канцлером станет Гитлер. Лицом к НСДАП повернулся крупный бизнес, банки и промышленные корпорации. Они готовы сегодня поддержать нас финансово в надежде на установление в стране политического спокойствия, порядка, принятия простого и ясного налогового законодательства. Они хотят стабильности в стране и гарантий для развития бизнеса.
Геринг снял пиджак, развязал галстук, снова уселся в кресло. Эмма принесла кофе. Геринг поблагодарил и бесцеремонно указал ей глазами на дверь.
— Однако вся беда в том, что НСДАП сегодня раздирают противоречия. И виной тому люди, возомнившие себя теоретиками, учеными, идеологами, крупными организаторами и политиками. А на самом деле это ничего собой не представляющие болтуны, карьеристы, мошенники и живодеры. Да, да, Ганс. Не делай такие удивленные глаза. В то время когда такие люди, как я, Мильх, Шахт, ты, Ганс, делают конкретные дела, работают на будущее Великой Германии, заботятся о процветании нации, кучка бездарного охвостья пытается одурманить фюрера тухлыми идеями. Я имею в виду хорошо тебе знакомых: законченного параноика Розенберга, свихнувшегося инвалида Геббельса, садиста Эрнста, уголовника Эссера, алкоголика Лея, прохвоста Гиммлера и многих других, желающих потаскать жареные каштаны из чужого костра. Жаль, что Гесс, толковый и грамотный офицер, обуреваемый комплексом гипертрофированного самолюбия, нахватавшийся бредовых мистических идей у профессора Хаусхофера, превращается в зомби с торговой маркой «Розенберг и компания». Ты знаешь, Ганс, как я уважаю фюрера. Ты знаешь, чем для меня закончился «пивной путч». Ты также знаешь, что я был создателем и руководителем штурмовых отрядов СА. Я не желаю, чтобы эти проходимцы извратили дело партии. Нельзя допустить усиление их влияния на фюрера. Руководство партии не может выражать интересы социального отребья. Это чревато большими неприятностями германской нации.
Геринг вновь встал и нервно стал поправлять книги на полках. Его мужественное лицо покрылось красными пятнами. Он повернулся ко мне и продолжил:
— Ты должен быть рядом с фюрером. Не только потому, что ты талантливый мастер своего дела, имеющий авторитет технически грамотного, осторожного и безаварийного пилота. Это, безусловно, немаловажно. Жизнь фюрера необходимо доверять высоким профессионалам. Но ты должен быть с ним рядом и потому, что ты один из нас. Ты честный, неподкупный и порядочный человек. Своим авторитетом ты должен оберегать его, влиять на него, стать его доверенным лицом.
Я не выдержал и спросил:
— Как я смогу это сделать? Я что, должен подслушивать, подсматривать, шпионить, одним словом? А потом доносить вам? Я, как и ты, Герман, предан фюреру. Мне тоже многие не нравятся в его окружении. Но ведь ты второй человек в партии. Твой авторитет безграничен. Почему ты не можешь сам поговорить с фюрером?
Геринг рассмеялся:
— Так ведь я, Геринг, один такой. А мне нужны надежные соратники вроде вас с Мильхом. Мы должны иметь в партии прочный офицерский костяк из разумных людей. Как только мы сформируем правительство, тут же выбросим версальские бумажки на помойку и воссоздадим Военно-воздушные силы Германии. Руководить ими будем мы. Я, Мильх и ты, Ганс. Подведем черту. Летный капитан Ганс Баур в марте текущего года директором Люфтганзы господином Мильхом по просьбе руководства НСДАП временно откомандирован в распоряжение господина Гитлера для осуществления быстрых перелетов в города Германии в ходе избирательной кампании. Баур с честью боевого офицера обязан выполнить это важное поручение своих соратников по борьбе.
Он разлил коньяк по рюмкам и предложил выпить за удачу. Мы попрощались. Мильх помог мне дотащить до машины подарки. На улице я спросил его:
— Эрхард, я верю тебе безгранично. Ты столько для меня сделал. Как мне быть? Я в растерянности.
Мильх обнял меня и прошептал на ухо:
— Мы, летчики, должны быть вместе. Геринг прав.
Я сознательно перескочил в своем повествовании на три месяца вперед, чтобы поведать о раскрытых передо мной истинных планах коллег и друзей, побудивших меня согласиться на работу у Гитлера.
Во дворе госпиталя люди обнимали друг друга, плакали, целовались. Что-то громко восторженно говорили, пытаясь перекричать пальбу. Стреляли вверх из пистолетов, автоматов, винтовок, карабинов, ракетниц. Ночное небо озарялось светящимися пунктирами трассирующих пуль, разноцветьем сигнальных ракет. Поддавшись общему порыву, Савельев, Лукьяненко, Кулешов и лейтенант-переводчик тоже стали палить.
В радостном возбуждении Савельев со своим водителем и переводчиком направились в комендатуру города. По пути их остановила большая группа бойцов. Они весело подхватили майора на руки и стали подбрасывать его вверх, крича: «Победа! Победа! Победа!» Кулешов пытался отбить командира, испуганно повторяя: «Отпустите, черти! Уроните ведь». Тогда бойцы схватили Кулешова, а заодно и переводчика, и те полетели вслед за майором.
В комендатуре вовсю праздновали. Подполковник, комендант города, расцеловался с Савельевым, усадил за стол. Выпили за победу, за Сталина, за Родину, за Жукова и Конева. Не чокаясь, помянули погибших, выпили за живых, за счастье, за любовь.
Комендант рассказал, что около двух ночи позвонили из штаба фронта и сообщили о подписании акта о капитуляции Германии. Он достал из полевой сумки блокнот, полистал его, вырвал страницу, отдал Савельеву. «Звонил подполковник Кирпиченко. Просил срочно связаться», — читал Савельев. — «Звонили от полковника Грабина. По завершении работы явиться к нему. Звонила лейтенант Сизова. Передала, что очень любит и скучает». Улыбаясь, Савельев свернул листок, спрятал его в карман гимнастерки. Затем попросил связиста соединить его с отделом контрразведки 79-го стрелкового корпуса. Трубку взял Кирпиченко. После взаимных поздравлений он спросил:
— Как твой летчик? Есть что-либо стоящее?
Савельев сказал, что показания Баура имеют чрезвычайную ценность. Из телефонной трубки раздавалось праздничное многоголосье. Кирпиченко кричал:
— Саня! Есть три хороших новости. Первая: победа. Вторая: тебе присвоили подполковника. Третья: Лене — старшего лейтенанта. Поздравляю, дорогой мой. Когда приедешь?
— Думаю, сегодня в первой половине дня закончу и сразу выезжаю.
— Ждем, — ответил Кирпиченко. В трубке послышались короткие гудки.
Комендант от всей компании поздравил Савельева с новым званием. Он с минуту порылся в сейфе, извлек оттуда новые погоны и прикрепил их Савельеву на гимнастерку. Обмыли звезду.
К семи утра трезвых не было. Из штаба фронта поступил строгий приказ генерала Соколовского немедленно прекратить стрельбу. От безудержного салютования из всех видов оружия повсеместно появились раненые, в том числе среди гражданского населения. Комендант, с трудом переставлявший ноги, отправился с бойцами комендантского взвода в город выполнять приказ.
Старший сержант Кулешов, будучи совершенно трезвым, в душевой комендатуры отхаживал командира холодной водой. Пока Савельев, закутавшись в простыню, дремал на лавке, Кулешов вычистил командирскую форму, до блеска надраил его и свои сапоги. Полюбовался, удовлетворенно крякнул, стал брить подполковника.
Кулешов был парнем ушлым. Ему очень хотелось закончить войну, как ненавистный Кухаренко, старшиной. Он решил позвонить в отдел и узнать, а нет ли и ему повышения в звании. Сам он это сделать не имел права, поэтому подговорил пьяненького связиста позвонить и спросить старшего сержанта Кулешова. Тот лихо дозвонился, пококетничал с дежурной телефонистской, которая сообщила, что в отделе служит водителем старшина Кулешов. Что и требовалось доказать. Кулешов тут же спорол со своих погонов широкую лычку старшего сержанта и пришил старшинскую «Т». Савельев, побритый, надушенный, причесывался перед зеркалом и, увидев отражение старшинских погон на плечах Кулешова, спросил:
— Это что у тебя за погоны, Кулешов?
Старшина собирал вещи в дорожный чемодан. Не глядя на командира, наигранно-равнодушным тоном ответил:
— Так. Присвоили, товарищ подполковник. Не одному же Кухаренко в старшинах ходить.
— Ну да. Это верно. Поздравляю.
Попили горячего чаю и с переводчиком направились в госпиталь.
Баур, по словам медсестры, немного поспал, позавтракал, все время спрашивал, придет ли его допрашивать майор. Когда Савельев прошел к Бауру, тот бодрствовал, а на его койке сидел раненый военнопленный с загипсованной рукой на перевязи. Немец в испуге вскочил и, пятясь к выходу, просил прощения. Баур сразу заметил изменения во внешнем виде русского офицера.
— Поздравляю вас, господин подполковник. Если я правильно понял происшедшие изменения на ваших погонах.
— Спасибо, Баур. Вы правильно поняли. В свою очередь, поздравляю вас с окончанием этой страшной войны.
Баур промолчал, отвернулся в сторону, рукой утер покатившиеся из глаз слезы.
— Давайте начнем, — сказал Савельев, показывая, что он ничего не заметил, — 30 апреля вас с адъютантом вызвали к Гитлеру. Что было дальше?
— Фюрер встретил нас в приемной. Там, как всегда, находился Борман, а также Раттенхубер, Гюнше, Линге и кто-то еще из обслуживающего персонала. Кто точно, не помню. Фюрер пригласил нас с Бетцем в свой кабинет и прикрыл дверь. Он дословно сказал следующее: «Баур, я хочу с вами проститься. Я хочу поблагодарить вас за все годы службы. Мне было приятно с вами работать. Вы замечательный летчик и надежный товарищ. За все благодарю и вас, штандартенфюрер Бетц. Этот портрет короля Фридриха Великого, мой самый любимый портрет, я дарю вам, Баур, на память. Сохраните его и постарайтесь обязательно выбраться отсюда. Где ваши самолеты?». Я ответил, что, очевидно, еще в Рехлине. Фюрер говорил о том, что назначил гросс-адмирала Денница своим преемником, что тот окончит войну, что солдаты больше не в силах и не хотят держаться, а он не может дальше выносить такого положения. Русские находятся у стен рейхсканцелярии. Они могут в любой момент пустить в бункер усыпляющий газ, а потом захватить его живым. Этого нельзя допустить. Он и фрау Гитлер решили сегодня покончить с собой. По его приказу их трупы немедленно сожгут. Иначе русские поступят так же, как партизаны поступили с трупами Муссолини и его подруги Кларетты Петаччи. Их повесили вниз головой всем на показ. Он еще заметил, что в будущем на его могильной плите нужно будет написать: «Он пал жертвой своих генералов».
Я пытался возразить фюреру, убеждал его в том, что еще ничего не закончено, что я готов его немедленно вывезти из Берлина хоть в Швейцарию, хоть в Турцию. У «кондора» хватит горючего. Фюрер был неумолим. На прощание он крепко пожал мне и Бетцу руку. Больше ни фюрера, ни фрау Гитлер я не видел.
— В котором часу все это происходило?
— Точно не могу вспомнить, но, думаю, около двух часов дня.
— Что было дальше?
— Мы с Бетцем пошли готовиться к прорыву из фюрербункера, жгли служебные бумаги, укладывали свои рюкзаки. Часа через два я вновь пошел в приемную за подаренным портретом. Там было сильно накурено. Я увидел Раттенхубера, Геббельса, Хевеля, некоторых офицеров из СД. Солдаты из личной охраны СС фюрера бегали взад и вперед с канистрами и факелами. Раттенхубер сказал мне, что все кончено. Фюрер застрелился из армейского пистолета «Вальтер» калибра 9 мм. Фрау Браун отравилась цианистым калием. Я спросил, где трупы. Раттенхубер пояснил, что их завернули в одеяла и они уже горят наверху, в саду имперской канцелярии. Гюнше велел солдатам вытереть лужи крови и вынести окровавленный ковер.
Двор находился под сильным артиллерийским огнем, и я не пошел наверх. У меня не было никаких оснований не верить Раттенхуберу, Геббельсу, Борману. Подошел Линге и провел меня в кабинет фюрера. Он снял портрет Фридриха Великого, вынул его из рамы, протянул мне. Затем мы все стали ждать команды Монке об уходе.
— У меня есть вопросы, Баур. Вы уверенны, что в рейхсканцелярии находился Гитлер, что именно он прощался с вами? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько.
— Тут нечего думать, господин подполковник. Уверяю вас, это был фюрер. Понимаю, союзников беспокоит вопрос, не сбежал ли фюрер, не окопался ли он в какой-то мифической и неприступной горной крепости. Не использует ли он невиданное ранее оружие возмездия, о котором трезвонили в последнее время англо-американские газеты. Я слишком долго работал с фюрером, чтобы разуверить вас в этих домыслах. Двадцать лет я знал этого совершенного, неординарного, никем не заменимого человека. Я знал его мимику, манеру говорить, радоваться, печалиться, гневаться. Его глаза не спутать с глазами другого человека. Двойник не мог знать деталей, нюансов, тонкостей нашего с фюрером общения. Это был фюрер.
— Почему вы так уверены, что Гитлер покончил с собой? Ведь вам только сказали об этом. Сами, как вы утверждаете, труп не видели. Кроме того, из показаний задержанных Гюнше, Линге, Фосса, врачей лазарета рейхсканцелярии известно, что Гитлер боялся смерти. Что-то здесь не ладится, Баур
— Да, Фюрер боялся погибнуть. Особенно боялся покушений. В последнее время он не выезжал из Берлина. Но его пугала не сама смерть, а возможность физических страданий от ранения. Он хорошо помнил мучительное выздоровление после ранения в прошлую войну, часто говорил о том, что его организм настроен на обостренное восприятие боли, даже от незначительных ушибов, царапин, ссадин. Фюрер не мог смириться с мыслью о муках плена, о возможных истязаниях, которым его подвергнут русские. Поймите, господин подполковник, речь идет не о простом офицере, даже генерале. Мы говорим о вожде нации, главе Германского государства, Верховном главнокомандующем Вооруженными силами. Давайте порассуждаем от противного, предположим невероятное. На месте фюрера оказался ваш Сталин. Он, осознавая полный развал государства и крах армии, сбежал бы? Или сдался бы в плен? Почему вы молчите? Вы ведь лучше нас знаете своего вождя. Разве он не покончил бы с собой, как это сделали многие ваши генералы, оказавшиеся в окружении в сорок первом и сорок втором годах? Почему вы молчите, господин подполковник?
«Господи! — думал Савельев — Ну как объяснить этому немцу, что молчание и у русских, и у немцев зачастую означает знак согласия. Что там, за занавеской, любой мой ответ капитан НКВД зафиксирует в форме, достаточной для вынесения мне высшей меры наказания. А молодому лейтенанту-переводчику как минимум десять лет лагерей». Савельев закрытыми глазами и почти неуловимым кивком головы дал понять Бауру, что согласен с ним. Похоже, Баур понял.
— Это был фюрер. Это была Ева Браун. Там были реально действующие первые лица потерпевшего крах большого театра германской политики. Там не было места для дублеров и двойников. Туда их попросту не пускали.
Савельев передал переводчику страницы протокола допроса и велел ему зачитать на немецком Бауру. Сам вышел за занавеску. Капитан, как и предполагал Савельев, сидел за столом и строчил в блокноте. Он встал, отдал честь, сдержанно поздравил с победой и с присвоением очередного звания. Савельев поблагодарил. Он вернулся к военнопленному, написал в блокноте: «После подписания протокола выйди и жди меня во дворе». Вырвал листок и передал лейтенанту. Тот спросил Баура, согласен ли он с переводом своих показаний? Баур одобрительно кивнул головой. Савельев велел Бауру и переводчику расписаться в протоколе допроса.
После ухода лейтенанта Савельев придвинул стул ближе к койке раненого и, медленно подбирая слова, тихо заговорил по-немецки:
— Завтра вас повезут в Познань. Думаю, что операция пройдет успешно. Хочу предупредить, вас ждет нелегкая судьба военнопленного, которую обременят два обстоятельства: вы — личный пилот Гитлера, вы — генерал СС. — В этот момент вошел капитан НКВД. Он зыркнул глазами по сторонам, будто надеясь увидеть еще кого-либо. Его выражение лица, поза говорили о том, что он в смятении. Он с трудом сглотнул слюну и хриплым голосом произнес:
— Вам не нужна помощь, товарищ подполковник? Может быть, вызвать переводчика?
— Нет. Спасибо, капитан, — пытаясь сдержать улыбку, ответил Савельев, — я справляюсь сам. Можете быть свободны.
— С завтрашнего дня вы, Баур, поступаете в распоряжение Главного управления по делам военнопленных и интернированных Народного комиссариата внутренних дел СССР. Вас будут неоднократно допрашивать по обстоятельствам смерти Гитлера. Будут и очные ставки с вашими бывшими коллегами. Рекомендую вести себя корректно и лояльно.
— Иначе возможны пытки? — с легкой иронией спросил Баур.
— Пыток не будет. Но возможно ужесточение режима содержания. Будьте осторожны. Займитесь чем-либо. Вырезайте из дерева, клейте, вяжите, вышивайте, наконец. Делайте что угодно. Это отвлекает. Желаю вам скорейшего выздоровления. Возможно, еще увидимся.
Перед самым выходом Савельева за ширму Баур тихо произнес:
— Спасибо вам, господин подполковник.
Савельев не обернулся.
Как только выехали из города, Кулешов стал без умолку тараторить. Уставший от бессонной ночи, допросов, с тяжелой от похмелья головой Савельев не выдержал:
— Старшина, прошу тебя, нет, приказываю, хоть ненадолго закрой рот.
Кулешов обидчиво буркнул:
— Да, пожалуйста, — закурил и глубже вдавился в сиденье.
Савельев закрыл глаза и стал мечтать о душе, о чистой постели, о долгом и спокойном сне. И чтобы рядом была Лена. Но из головы не выходил Баур. За минувшую неделю Савельеву пришлось допрашивать десятки людей из рейхсканцелярии, проводить очные ставки, читать множество протоколов допросов, сопоставлять и сверять факты. Если отбросить некоторые противоречия в показаниях, которые можно объяснить стрессовым состоянием людей, их страхом, если не принимать во внимание мелкие неточности, детали, версия самоубийства Гитлера обретала законченные формы. Баур, вне всякого сомнения, человек незаурядный, преданный Гитлеру без остатка, близко знавший фюрера долгие годы, похоже, не врал. Но, с другой стороны, работа контрразведчика и состоит в выуживании, анализе, систематизации именно противоречий, неточностей, деталей, тонкостей, нюансов. Как правило, в разработке этой тонкой материи кроятся основы побед и поражений разведки и контрразведки. Савельев хорошо помнил, сколько погибло партизан, диверсионно-разведывательных групп и ребят из военной фронтовой и агентурной разведки в первые годы войны из-за неопытности и беспечности. Абвер[27], СД и гестапо ошибок не прощали.
В марте тридцать второго года в моей жизни произошло два важных события. В числе трех летных капитанов Люфтганзы первого марта мне вручили самую престижную национальную премию имени Левальда, учрежденную Министерством транспорта Германии. Премия вручалась за высокий профессионализм, безаварийность в работе и значительный налет. По этому случаю все германские газеты опубликовали мой портрет с материалом о самом знаменитом летчике страны, а обер-бургомистр Мюнхена устроил в ратуше прием в мою честь. В мой адрес было высказано много добрых слов и поздравлений. Я был безмерно счастлив. Счастливы были Доррит, мама и все мои родные. По просьбе директора школы, в которой училась наша дочь Инге, я в мундире со всеми орденами и наградами принял участие в собрании учеников и преподавателей, где рассказал об истории и развитии отечественной авиации. На мой взгляд, это патриотическое мероприятие прошло интересно и было исключительно полезным.
Второе событие, сыгравшее решающую роль в моей жизни, связано с приглашением поработать с Гитлером во время избирательной кампании. Я уже говорил об истинной подоплеке этого события. Произошло это следующим образом. Второго марта я вернулся в Мюнхен из рейса в Вену. В тот момент, когда я грузил в свою машину пакеты с подарками для Доррит и дочери, комендант аэродрома, старый добрый майор Гайлер, сообщил мне, что звонил некий господин Дитрих из Коричневого дома и просил передать желание господина Гитлера встретиться со мной. Йозефа Дитриха я немного знал. Он в 1917 году воевал на Западном фронте в первом танковом полку. Был фанатиком боевой техники. На этой почве мы с ним сошлись. После войны служил в баварской полиции, активно поддерживал Гитлера. За участие в «пивном путче» его изгнали из полиции. Теперь Зеп, как его звали товарищи по партии, руководил личной охраной Гитлера, недавно созданным подразделением СС в структуре штурмовых отрядов партии СА. Штурмовики носили традиционную коричневую форму, а эсесовцы во главе со своим руководителем Генрихом Гиммлером, черную.
Часам к шести вечера я приехал на Бреннерштрассе, 45, в Коричневый дом, как называли мюнхенцы здание партийного аппарата НСДАП из-за светло-кофейного цвета его стен. В конце двадцатых годов партия выкупила добротный трехэтажный особняк, или «Дворец Барлов», построенный в 1828 году французским архитектором Метивьером. По поручению Гитлера один из самых модных баварских архитекторов Пауль Троост перестроил здание в «имперском стиле». Теперь здесь размещалась резиденция фюрера и центральная партийная канцелярия. В фойе дежурные эсэсовцы проверили документы. В этот момент по центральной лестнице сбегал Зеп Дитрих. Он помахал мне рукой и выкрикнул:
— Дружище Баур! Поднимайся наверх. Фюрер ждет тебя.
Эсесовцы с уважением пропустили меня, в приветствии вскинув руки. Полагаю, они заметили номер моего партийного билета «74495». Это означало, что Баур входил в первую сотню тысяч членов НСДАП, то есть был старым соратником фюрера, ветераном партии.
Кабинет Гитлера на втором этаже здания представлял собой просторную квадратную комнату, обставленную дорогой мебелью. Стол был беспорядочно завален бумагами, карандашами, раскрытыми книгами. Правую стену занимал книжный шкаф, левую — карта Германии. В углу, у входной двери, на журнальном столике лежала толстая подшивка «Фёлькишер беобахтер», на приставном столе — туристическая карта страны и коробка цветных карандашей. Подоконник украшала ваза с цветами. Дитрих пропустил меня в кабинет и остался в приемной.
Гитлер встретил меня по-дружески. Усадил за приставной стол, по телефону заказал кофе, стал расспрашивать о семье, о службе, о взаимоотношениях с Мильхом, поздравил с присуждением премии имени Левальда. За чашкой кофе продолжил разговор. По его словам, это будет год четырех общенациональных избирательных кампаний, результаты которых определят будущее нации: два тура президентских выборов и два тура выборов в рейхстаг. Кроме того, пройдут выборы в земельные парламенты. Он рассказал об успехах партии на последних земельных выборах. Так, на выборах в городской совет Бремена в ноябре 1930 года НСДАП получила 25,6 % голосов и 32 мандата из 120. В мае тридцать первого на выборах в ландтаг Шаумбурга-Липпе партия завоевала 26,9 % голосов и 4 места из 15, а в ландтаг Ольденбурга соответственно 37,2 % и 19 мест из 48. На сентябрьских выборах в рейхстаг партия получила шесть с половиной миллионов голосов избирателей, или 18 %. Геринг сформировал мощную, вторую по численности фракцию в рейхстаге из 107 депутатов.
Гитлер встал из-за стола, заложил руки за спину, стал расхаживать по кабинету. Я давно его не видел. Пожалуй, со времени Нюрнбергского съезда в двадцать девятом году. Меня порадовали изменения в его облике. Он был одет в дорогой темно-коричневого цвета костюм-тройку, белую с накрахмаленными воротничком и манжетами сорочку, черный шелковый галстук. Новые черные лаковые полуботинки свидетельствовали о явном австрийском происхождении. Ничего лишнего. Все скромно, аккуратно и хорошего качества. Единственным украшением были запонки из неизвестного мне камня коричневого цвета с золотой свастикой на них и партийный значок на левом лацкане пиджака. Набриалиненные волосы аккуратно причесаны. Он слегка поправился. Выглядел бодрым. Лицо свежее. Голос ровный, без обычной экспрессии.
— Таким образом, — заключил он краткий обзор партийных успехов и перешел к планам, — весь год мне придется находиться в гуще избирательных событий. Я, Баур, ни на секунду не сомневаюсь в нашем конечном успехе. Но у партии множество проблем, каких нет у наших главных политических конкурентов. Первое. Наши финансовые возможности весьма ограничены. Мы не располагаем такой пропагандистской машиной, как социал-демократы или коммунисты. Посмотрите, Баур, все города Германии буквально обклеены и завалены их предвыборными агитационными плакатами, афишами, листовками. Кругом портреты социал-демократов Адлера, Гейльмана, Тарнова, коммунистов Тельмана, Пика, Неймана. Второе. Деятельность СА и СС с конца 1929 года находится под запретом, а коммунистический союз «Спартак» Тельмана — нет. Отряды «Спартака» безнаказанно атакуют предвыборные собрания и митинги сторонников НСДАП, а штурмовики из СА и охранники СС не имеют права дать сдачи. Их сразу тащат в полицию и суды. Третье. Меня и других руководителей партии изолировали от общегерманских средств массовой информации. Мои статьи не публикуют крупнейшие газеты и журналы. Мне закрыт эфир через общенациональное радио и радиостанции земель. Нас вовсю стремятся изолировать от народа. Единственное, что у нас осталось, мои встречи с избирателями. Конечно, они чрезвычайно действенны. Но практика проведения кампании тридцатого года показала, что переезд из города в город железнодорожным и автомобильным транспортом, отнимает драгоценное время. А именно время является важнейшим оружием против противников.
Гитлер сел напротив меня, положил обе ладони на стол и с пафосом сказал:
— Поэтому я решил стать первым германским политиком, не против которого будет работать время, а на него. Я решил, используя авиационный транспорт, посетить все крупные и средние города Германии, лично встретиться с большинством населения. Мой избирательный штаб сегодня завершит разработку графика встреч, в рамках которого я планирую за одни сутки посетить два-три города, выступить на шести — восьми собраниях, встречах, митингах. Этим мы уничтожим врагов! Как вы оцениваете мой план, Баур?
Что я мог сказать? Гражданская авиация развивалась семимильными шагами. В нашем распоряжении имелись надежные, комфортные и в меру безопасные пассажирские самолеты. Хотя большинство людей продолжали пользоваться железной дорогой, считая ее более безопасной, чем авиация. Я был ошеломлен смелостью Гитлера и горячо его поддержал.
— Ну, вот и отлично, — он встал, демонстрируя, как я понял, завершение разговора. Встал и я. Он потряс ладонью, приказывая мне сесть. Я вновь занял место за столом.
Гитлер взял с письменного стола бумагу и протянул ее мне. Это был приказ Мильха на бланке Люфтганзы о командировании летного капитана Ганса Баура в распоряжение руководства НСДАП в соответствии с договором от 26 февраля текущего года между компанией Люфтганза и НСДАП. Договор он мне не показал. Я расписался на приказе.
— Все вопросы, Баур, урегулированы. Вам к ежемесячной зарплате летчика Люфтганзы будут выплачены солидные комиссионные. Летать будем на вашем «рорбахе».
Он вновь встал и, смущенно глядя на меня, признался, что боится полетов. Вернее, не боится, а опасается. Но я был рекомендован, как самый надежный и опытный пилот. Кто меня рекомендовал, он не сказал. Он попросил рассказать о самолете, особенностях и опасностях полетов.
Более часа пришлось мне разъяснять Гитлеру, что авиатранспорт надежнее железнодорожного. Статистика убеждала в том, что в железнодорожных катастрофах ежегодно погибает в сотни раз больше людей, чем при падении самолетов. «Рорбах» был обеспечен всем необходимым, он достаточно комфортен, надежен и безопасен. Я на карте показывал города, в которых имелись хорошие аэропорты и аэродромы. Честно признался, что в ряде случаев придется садиться на слабо подготовленные полосы. В первую очередь это касалось городов северо-востока и востока Германии. Непогода, конечно, будет создавать пассажирам некоторые неудобства, тряской, например, но наличие современных аэронавигационных приборов максимально гарантирует безопасность.
Мне показалось, Гитлер немного успокоился. Он достал из шкафа маленькую синюю коробочку, вынул из нее значок члена НСДАП, прикрепил его на левый лацкан моего синего летного мундира.
— Носите гордо, Баур. Уверен, у вас будет еще много разных наград. Но этот знак особый. Он демонстрирует вашу причастность к делу преобразования великой Германии.
Гитлер позвонил по телефону и вызвал своего адъютанта Брюкнера. Тот немедленно явился, вскинул руку в приветствии, а потом пожал руку мне.
— Брюкнер, — обратился к нему Гитлер, — мы с Бауром оговорили общие вопросы. Прошу вас обсудить с ним детали и совместно скорректировать график полетов.
Брюкнера я знал с двадцать третьего года. Это был очень высокий, атлетически сложенный мужчина, примерно сорока пяти — сорока восьми лет, с приятным лицом.
Я попрощался с ними, и Зеп Дитрих проводил меня до машины. По дороге домой я старался разобраться с мыслями. Безусловно, работа в качестве пилота у Гитлера, самого харизматичного, самого популярного политического деятеля Германии, была престижной. Материальная сторона тоже имела немаловажное значение. Кто, интересно, рекомендовал мою кандидатуру Гитлеру? Понятно, что Гитлера я должен устраивать. Один из лучших пилотов Германии, это, во-первых. Во-вторых, как и он, ветеран войны. Гитлер всегда это ценил. В-третьих, я из простой небогатой семьи. Не аристократ, не потомственный офицер. Гитлер этой категории людей никогда не доверял. Ну и, кроме того, я вступил в партию шесть лет назад. Следовательно, приказ о моем прикомандировании к Гитлеру можно рассматривать как важное партийное поручение. Но почему Мильх заранее не предупредил меня? Не успел или не посчитал необходимым снизойти до подчиненного, до одного из тысяч работников Люфтганзы? Знал ли об этом Гесс? Если знал, то почему не предупредил? Вопросов рождалось больше, чем ответов. Поэтому я решил: будь, что будет. Как там у русских: «Бог не выдаст, свинья не съест». Чертовски верная поговорка.
Вернувшись в Берлин, Савельев решил вначале повидаться с подполковником Кирпиченко, узнать у него последние новости. Но отдела военной контрразведки 79-го стрелкового корпуса на месте не обнаружил. В здании теперь располагалась одна из районных комендатур Берлина. Дежурный лейтенант раскрыл перед Савельевым план города и указал на кружок. Это был Берлин-Бух, окраина города, рабочий поселок.
Берлин-Бух мало пострадал. Улицы, застроенные небольшими одинаковыми одно— и двухэтажными домами, заполнены людьми. Военные группами сидели на траве, стояли на проезжей части дороги, пели песни, кто-то плясал. Повсюду играли гармошки, баяны, аккордеоны, из патефонов раздавались звуки самой разнообразной музыки. Кое-где к военным присоединялись немцы. Солдаты и офицеры приглашали немок танцевать. Детвора носилась с радостными криками, гоняла по улицам на велосипедах. Военные угощали ребят сахаром, шоколадом, консервами, хлебом. Мальчишки весело тащили домой мешки и ранцы, набитые продуктами. У сетчатых металлических заборов их встречали матери, суетливо относившие продукты в дома и вновь возвращавшие детям пустую тару в надежде на то, что праздничное настроение русских позволит пополнить продовольственные запасы семей.
По лицам немцев угадывалось, что и они находились в приподнятом настроении. Все же закончилась эта проклятая война. И какой бы трудной ни была впереди жизнь, она будет мирной, без похоронок, без страшных авианалетов и артиллерийских обстрелов, без вечного страха перед гестапо, без геббельсовского вранья. Немцы, словно муравьи, все время чем-то занимались. Возможно, поэтому буквально на глазах таяли свидетельства недавних боев. Конечно, основательно разрушенный центр Берлина требовал огромных материальных затрат и людских ресурсов. Но окраины преображались.
За заборами, вокруг домиков, цвели яблони. Повсюду молодая густая зеленая трава, а на ней россыпью желтели цветы мать-и-мачехи. Запах цветущей сирени заглушал все другие запахи, дурманил, расслаблял. Отдел военной контрразведки 79-го стрелкового корпуса поместили в небольшой дом, примыкавший к корпусу бывшей районной больницы. Теперь здесь располагался номерной ХППГ (хирургический подвижный полевой госпиталь). В нем работала группа врачей-патологоанатомов и судмедэкспертов во главе с подполковником Шкаравским, занимавшаяся идентификацией останков Геббельсов, Гитлера и Евы Браун. Сами останки находились в помещении больничного морга, в подвале дома.
Кирпиченко на месте не оказалось. Дежурный офицер отдела, от которого за версту несло винными парами, поздравил Савельева с победой, с присвоением очередного звания и тут же предложил выпить. Чтобы не обижать капитана, Савельев согласился. Кирпиченко, со слов капитана, убыл отдыхать.
— Устал он шибко, товарищ подполковник, сами знаете. Ну и выпил, конечно, крепко за победу, — капитан потянулся за бутылкой, но Савельев поблагодарил и отказался. Он спросил:
— А ты не знаешь, где теперь дислоцируется опергруппа полковника Грабина? В отделе контрразведки армии?
— Нет. Тут они располагаются, — капитан ткнул указательным пальцем в потолок, — на втором этаже. Думается, товарищ полковник тоже отдыхает. А, может быть, и нет. Вы загляните.
Грабин сидел за большим письменным столом, зарывшись в бумаги. Увидев вошедшего Савельева, который попытался по всей форме доложить о своем прибытии, устало махнул рукой, обнял подполковника.
— Поздравляю, Саша, с победой и с подполковником. — Грабин разлил по рюмкам коньяк, придвинул блюдце с конфетами. Выпили.
— На сегодня хватит. Нам еще с тобой работать. Давай рассказывай про своего летчика.
Савельев достал из полевой сумки протоколы допроса, блокнот с непротокольными записями, стал подробно докладывать. Полковник по ходу дела задавал вопросы, что-то уточнял, делал пометки. Когда Савельев закончил, Грабин спросил:
— Твое мнение о Бауре. Не врет? Что-то уж больно ладно все получается. Посмотри протоколы допросов Раттенхубера, Гюнше, Линге, адмирала Фосса, Монке. Все факты сходятся в главном.
— Уверен, не врет. Видите ли, товарищ полковник, Баур — человек очень осведомленный, сильной воли и фанатично преданный Гитлеру. Он и не пытается этого скрыть. Баур убежден в том, что Гитлер, в силу своего гипертрофированного тщеславия, страшной боязни быть захваченным в плен и переживать физические и моральные мучения, не мог бежать из Берлина. Гитлер не верил никому: ни нам, ни союзникам, ни своим генералам, которых постоянно подозревал в предательстве, ни ближайшим соратникам. Измена Геринга, Гиммлера, Фегеляйна окончательно убедила его в бессмысленности жить. Он был прекрасно осведомлен о положении на фронтах. Он понимал, что армия, авиация и флот были разгромлены. Что возрождать Германию не на чем и не с кем. Если показания обитателей рейхсканцелярии сходятся, значит, мы на верном пути.
Грабин порылся в документах, достал листки с машинописным текстом, подчеркнутым красным карандашом. Пододвинул их Савельеву.
— Вот погляди. И это все за неделю.
Савельев стал читать. Сообщение мюнхенского радио от 1 мая: «Фюрер геройски погиб в уличном бою в Берлине. Соратники по партии тайно захоронили его останки». Перевод сводки новостей из «Daily Mirror» от 3 мая: «Гитлер был доставлен самолетом из осажденного Берлина в Гамбург. Там его уже ждала специально подготовленная крейсерская подводная лодка, на которой он по одной информации отправился в Парагвай, по другой — в Аргентину». Перевод информационного сообщения агентства «Рейтер» от 4 мая: «Гитлер, по некоторым сведениям, бежал из Германии на подводной лодке особой конструкции для плавания в тяжелых ледовых условиях. Возможно, он скрылся на сверхсекретной германской базе в Антарктиде, расположенной под тридцатиметровым куполом изо льда». Сообщение информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс», опубликованное в «Вашингтон пост»: «На авиабазе Травемюнде в постоянной готовности находился четырехмоторный “Кондор” с большим запасом горючего, предназначенный для транспортировки Гитлера в Японию. Там же имелись три больших гидросамолета для других высших чиновников рейха».
Савельев вернул полковнику прочитанное.
— Бред какой то, — произнес он в недоумении.
— Нет, товарищ Савельев, это не бред. Это политика. — Грабин положил на стол свежие, за 8 мая, номера «Правды» и «Красной звезды». — Читай. Сегодня самолетом из Москвы доставили.
В обеих газетах было опубликовано сообщение ТАСС, одно из утверждений которого наповал сразило Савельева: «По сведениям советских компетентных органов Гитлер жив и в настоящее время скрывается».
Савельев был растерян. Его взгляд искал в глазах полковника поддержку. Грабин положил свои ладони на его плечи, сухо произнес:
— Это политика, Саша. Что-то там наверху меняется. Ты же отлично понимаешь, такие сообщения без санкции Кремля не публикуют. Больше тебе скажу. Генерал Вадис подписал приказ о расформировании армейских, корпусных и дивизионных оперативно-розыскных групп военной контрразведки. Оставили только одну фронтовую, под моим началом. Но урезали до десяти человек. — Полковник распахнул настежь окно, закурив папиросу, стал смотреть на празднующих победу людей. Савельев подошел к окну и тоже закурил. Грабин продолжил:
— Вчера в штабе фронта прошло большое совещание. Жукова не было. Он в Карлхорсте готовился к подписанию акта о капитуляции. Вел генерал Соколовский. Серов докладывал о ситуации в советской оккупационной зоне, о создании немецких гражданских административных органов. В конце доклада он сказал, что Верховный главнокомандующий поручил ему возглавить координацию всех оперативно-розыскных и следственных мероприятий. Он приказал Вадису и генералу Сидневу ежедневно докладывать лично ему. Потом появился приказ Вадиса. Сегодня он нас с Мироненко вызвал к себе и проинформировал об этом. Сказал, что вскоре его могут направить на другую работу. Будет новый начальник управления.
Грабин вызвал ординарца и заказал кофе, прибрался на столе, часть документов убрал в сейф. На улице быстро темнело. Ординарец прикрыл окно, задвинул шторы. Принесли кофе, бутерброды с колбасой и сыром. За столом продолжили разговор. Грабин, несколько смущаясь, спросил:
— Ты веришь в результаты нашей работы?
— О чем вы говорите, товарищ полковник? Вы что, первый день меня знаете?
— Тогда скажи, — Грабин испытывающим взглядом смотрел в глаза Савельеву, — как посмотришь на то, если я заберу тебя своим замом по опрегруппе?
— Буду рад служить с вами, товарищ полковник, — Савельев встал, одернул гимнастерку.
— Садись. Если согласен, сегодня же Мироненко подпишет приказ о твоем переводе. — Грабин кому-то позвонил и сказал:
— Савельев не возражает. Пусть подписывает. Копию приказа направьте с нарочным мне. А теперь, — Грабин обратился к Савельеву, — перейдем к делу. Нужен верный и надежный переводчик. Предложения есть?
Савельев молчал. Он думал о Лене, о полной неизвестности в их судьбе. Но он не хотел втягивать Савельеву в их с Грабиным работу. Он надеялся, что вот-вот, еще совсем чуть-чуть и Лену, как и большинство женщин-военнослужащих демобилизуют. Что она вернется в Москву. Он обязательно к ней приедет, и они поженятся.
Грабин потрепал его по плечу.
— Савельев! Ты что, спишь?
— Никак нет, товарищ полковник. Есть у меня на примете один парень. Младший лейтенант. Мальчик совсем. Из университета призвали. Но язык знает недурно. Переводит бегло, смело, я бы сказал нагло. Шустрый парень. Служит в военной комендатуре Фюрстенвальде.
Грабин снова взял телефонную трубку.
— Как ты говоришь его фамилия?
— Младший лейтенант Иванов Иван Петрович.
Полковник заговорил в трубку:
— Товарищ генерал, здравия желаю, полковник Грабин. С праздником вас. В комендатуре Фюрстенвальде есть такой Иванов Иван Петрович, младший лейтенант, переводчик. Нужен он нам очень. Нет, нет, товарищ генерал, ничем он не провинился. Наоборот, хотим парня к себе на службу забрать. Большое вам спасибо. Да лучше бы завтра прибыл. Работа не ждет. Я потом все формальности урегулирую. Еще раз спасибо.
— Будет завтра переводчик. Я смотрю, ты совсем спишь. Давай так, сейчас двадцать один десять. До двух ночи ты свободен. Поспи. В два жду у себя.
Савельев вышел на улицу, закурил. Кулешов ждал его в машине.
— Поедем, старшина, в отдел.
Кулешов вылез, поприседал, разминая ноги, и с напускным безразличием ответил:
— А чего ехать-то? Вон он там, в том доме, — он указал в сторону двухэтажного красного кирпичного дома на противоположной стороне улицы, во всех окнах которого горел свет, — его вчера сюда перевели. Интересно, там хоть накормят? Или натощак спать придется? Кухаренко небось все остатки с праздничного стола или сожрал, или припрятал у себя в каптерке.
— Хватит болтать, Кулешов, пошли. — Савельева сразу покинули усталость и сонное состояние. Он почти бежал в дом напротив.
На следующий день после разговора с Гитлером я сидел в одном из просторных помещений Коричневого дома, выполнявших, как я понял, функцию малого зала заседаний. Здесь же находились члены избирательного штаба, планировавшие встречи с населением, митинги и собрания по всей Германии. В штаб входили личные адъютанты Гитлера Брюкнер и Шауб, Зеп Дитрих, Ганфштенгль, Отто Дитрих, Гофман. Конечно, в ходе избирательной гонки состав штаба менялся. Но эти люди неизменно составляли его костяк.
Зеп Дитрих встретил меня как старого друга, похлопал по спине, представил коллегам. Собственно говоря, большинство из них я знал и раньше. С Брюкнером, Шаубом и Зепом Дитрихом мы были знакомы почти десять лет. С остальными я встретился впервые, хотя, безусловно, слышал о них.
Отто Дитрих, худощавый, среднего роста, с крупным лбом и волевым подбородком, своим видом интеллигентного человека сразу вызвал во мне доверие. Он занимал пост руководителя пресс-службы НСДАП. Окончив после войны Франкфуртский университет, работал журналистом в ряде баварских и вестфальских газет, в Эссенской торговой палате, редактором отдела в «Эссенской Общей газете». После выгодной женитьбы на дочери владельца одной из крупнейших в Германии газет «Рейнско-Вестфальская газета» Дитрих получил доступ в высшие круги финансово-промышленного бизнеса. Это был не просто профессионал своего дела, а один из известных и авторитетных журналистов страны. Гитлер ценил его за ту особую роль, которую Дитрих играл как пропагандист нацистских идей и планов в среде магнатов, за вовлечение им в НСДАП банкиров и промышленников, за организацию финансовой помощи НСДАП со стороны крупного бизнеса. Я знал также и то, что Розенберг, Геббельс и Макс Аманн, руководивший тогда центральным издательством НСДАП «Эхер ферлаг», не любили Дитриха и постоянно интриговали против него. Откровенно говоря, я глубоко сожалел о том, что в будущем Отто Дитрих оказался в подчинении у Геббельса, а не наоборот.
Генриха Гофмана неплохо знала моя жена. Года два тому назад Доррис подружилась с Эрной, второй супругой Гофмана, неоднократно бывала у них дома, а вместе с ними в гостях у Винифрид Вагнер, вдовы сына Рихарда Вагнера, Зигфрида. Гофман был похож на колобка. Маленький, толстенький, с кривыми ногами. Но в целом он производил впечатление веселого и добродушного человека. Его живое симпатичное лицо с мягкими вьющимися светлыми прядями выдавало в нем большого актера. Гофман был потомственным художником-фотографом. Он держал самое большое, самое престижное и самое дорогое в Мюнхене фотоателье, которое называл салоном. С Гитлером он дружил еще с 1921 года, являлся одним из ветеранов партии и своей близостью к фюреру вызывал зависть многих молодых лидеров НСДАП. Гофман имел один порок, перечеркивавший все его достоинства. Он пил, не зная меры.
Загадкой для меня, думаю, и для многих членов партии, был и на многие годы остался Эрнст Ганфштенгль, красивый двухметровый исполин, умный, чрезвычайно образованный и одновременно веселый, ироничный, непрерывно фонтанирующий шутками, анекдотами, остротами. В ближайшем окружении фюрера за ним закрепилась кличка «Пуци»[28]. Вообще Ганфштенгль представлял собой яркий, но уходивший в историю тип образованнейшего баварского аристократа. Он родился в состоятельной семье известного в Баварии торговца антиквариатом и американки, чья семья владела сетью крупных художественных салонов и антикварных магазинов в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, а также издательствами, выпускающими литературу по искусству и архитектуре. Пуци учился в элитной Королевской баварской гимназии императора Вильгельма, окончил Гарвардский университет, получил блестящее образование. Он был женат на американке, имел двойное гражданство. Это и спасло его и Гитлера, укрывшихся в особняке Ганфштенглей, от расправы полиции в день «пивного путча», так как власти запрещали вторжение в жилища иностранцев. По различным сведениям Пуци оказывал большое влияние на фюрера. Он, прекрасно разбиравшийся в изобразительном искусстве, ввел Гитлера в круг мюнхенских художников, архитекторов, искусствоведов. Ганфштенгль мастерски играл на фортепиано, часто исполнял Гитлеру произведения любимого им Вагнера, познакомил фюрера с родственниками композитора. Кроме того, в ранние, самые трудные годы становления партии он помогал ей деньгами, не дав умереть партийной прессе. В Коричневом доме Ганфштенгль выполнял функции руководителя службы по работе с иностранной прессой.
Члены штаба оглядели меня, одетого в синюю форму летного капитана Люфтганзы, с ног до головы, видимо, прикидывая, сможет ли этот парень весьма невысокого роста выдержать физические нагрузки сумасшедшей избирательной гонки по всей Германии. Мне предложили сесть, угостили кофе. Шауб разложил на столе карту Германии, на которой красными кружками были помечены города, где нам предстояло побывать. Но Брюкнер, выразивший одобрение на решение фюрера использовать авиацию, отвлек внимание рассказом о минувшей избирательной кампании.
— Понимаешь, Баур, нам раньше приходилось все время передвигаться либо поездом, либо на автомашинах. Если в вагоне поезда еще можно было как-то постараться и обеспечить минимальные условия безопасности фюрера, то автомашины защитить практически было нечем. Помните, — он обратился к коллегам, — как в Кельне и Бреслау мы заблудились и оказались в городских районах, контролировавшихся коммунистами?
— Да, — подхватил Зеп Дитрих, — тогда мы просто прорывались в кулачном бою сквозь ревущие толпы тельмановских спартаковцев. А сколько ссадин, синяков, шишек и царапин мы тогда заработали!
— Слава богу, остались живы, — буркнул необщительный Шауб.
Отто Дитрих рассказал, как в Нюрнберге в вереницу машин, сопровождавшую фюрера, с крыши сбросили гранату. Она угодила в машину Юлиуса Штрайхера, гауляйтера Франконии. Его там, правда, не было. Но водителя разорвало на куски.
— А в Бамберге, — продолжал он, — когда мы ночью в кромешной темноте, из-за предосторожности не включая фары, возвращались с митинга, из подъездов домов нас обстреляли из пистолетов. Жертв не было, но два лобовых стекла разлетелись, словно брызги. Только руки, да лицо некоторым, — он указал на Зепа Дитриха, — слегка посекло осколками.
В беседу включился Ганфштенгль:
— Что это вы, друзья, засыпали нашего боевого орла всякими страшилками? Господин Баур, в скольких боевых эпизодах вы участвовали?
Я, не задумываясь, ответил так, как было записано в моем послужном формуляре:
— В девяноста двух воздушных боях.
— А сколько на вашем счету побед? — не унимался Пуци.
— Двадцать девять сбитых самолетов противника. Это не считая тех, что я сбил во время войны с Советами в 1919 году. Всего же будет больше сорока.
— Вот так, господа! — заключил Ганфштенгль. — А вы про пистолеты, да кулаки. Давайте к делу. Шауб, где план-график?
Я внимательно стал читать план-график, вычеркивая из него те города, где отсутствовали аэродромы или имевшиеся взлетно-посадочные полосы были ненадежны для приема тяжелого пассажирского самолета, каким являлся «рорбах». Шауб был возмущен моим вольным обращением с документом. Он что-то ворчал, намекая на то, что фюрер будет крайне не доволен. Отто Дитрих сказал ему:
— Шауб, хватит брюзжать. Баур прав. Мы в конце концов должны думать не о том, чем будет доволен или не доволен фюрер, а о его безопасности и эффективности избирательной кампании. Переделайте план-график таким образом, чтобы в нем остались только города, в которых имеются аэродромы. Остальные оставим на закуску.
Все члены штаба поддержали Дитриха, и ворчавший Шауб ушел перепечатывать документ. Пока Шауб отсутствовал, мы все дружно по предложению Ганфштенгля отправились в ближайшее кафе пропустить по кружечке пива.
В кафе Ганфштенгль пристроился поближе ко мне и с живым интересом стал расспрашивать о самолете. Он честно признался в том, что ужасно боится полетов.
— Я, знаете ли, дорогой Баур, — говорил он, смеясь, — и с лошади падал не раз, и с велосипеда. В Гарварде однажды чуть не утонул, перевернувшись в каноэ. Лодка-то маленькая, утлая, а я большой. Когда с женой переплывали на лайнере Атлантический океан, все время думал о «Титанике». Со страхом оглядывал горизонт в бинокль, отыскивая шальной айсберг. Но вот с неба еще не падал. — Он весело расхохотался.
— Черный у тебя юмор, Пуци, — заметил Гофман, заказав себе двойную порцию коньяка, — а скажите, Баур, спиртное в полете помогает? Ну, я имею в виду как средство от страха.
— Ха-ха, — веселился Ганфштенгль. — Сколько же тебе, Генри, за всю кампанию придется выпить? В Баварии уж точно не сыскать такого запаса спиртного. Ха-ха.
В кафе вошел молодой эсесовец в черной форме, оглядел зал. Увидев нашу компанию, быстро подошел и что-то шепнул на ухо Зепу Дитриху. Тот наклоном головы отпустил посыльного и сказал мне, что через четверть часа фюрер ждет меня. По дороге в Коричневый дом Зеп инструктировал:
— Фюрер боится полетов. Вначале он и слышать не желал о самолете. Но Ганфштенгль убедил его, сославшись на опыт американских политиков, активно использующих авиацию во время избирательных кампаний. Фюреру доказывали, политик, прилетающий к избирателям на самолете, демонстрирует не только свою прогрессивность, приверженность к современной технике, но и личное мужество и храбрость. На фоне старых и консервативных противников фюрер сможет набирать дополнительные очки. Ты, Баур, уж постарайся развеять его опасения и страхи.
Фюрер, как и вчера, был бодр и оптимистичен.
— Я поглядел ваши исправления и полностью с ними согласен. Мы не должны рисковать ни людьми, ни дорогой машиной. Города без аэродромов, а это всего лишь пять процентов от семидесяти городов по плану, оставим на завершающую часть кампании. Если успеем.
Он изменился в лице.
— Знаете, Баур, я, откровенно говоря, опасаюсь полетов. Не то чтобы мне было страшно разбиться, чему быть, того не миновать. Я боюсь, что меня будет тошнить и выворачивать наружу. Что все будут наблюдать эту отвратительную картину. Что я загажу салон самолета, и он насквозь провоняет. И все это будет продолжаться бесконечно.
Он придвинулся ко мне вплотную и пристально глядел мне в глаза с надеждой на помощь.
— Мой фюрер, — спросил я его, — вы уже летали на самолете?
— Да, мой друг, летал, — Гитлер стал энергично расхаживать по кабинету, — это было в марте двадцатого года, во время капповского путча. Я решил немедленно отправиться в Берлин на поддержку Каппа и Людендорфа. Гесс посоветовал лететь самолетом и рекомендовал Риттера фон Грейма, которого считал лучшим летчиком.
Это замечание задело мое самолюбие, ударило, словно слабый электрический разряд.
— Летели мы с фон Греймом в ужасную погоду на каком-то жутком фанерном ящике, похожем на гроб. Меня сразу начало тошнить. Пока мы полдня добирались до Берлина, я неоднократно опорожнял за борт свой желудок. Прилетели, а путч оказался подавленным. Совершенно разбитым, больным и тоже подавленным был и я. Тогда я дал зарок, никогда больше не садиться в летательный аппарат.
Я постарался успокоить Гитлера. Я говорил, что за двенадцать лет авиация стала совершенно иной. Современный пассажирский самолет надежен и комфортен. Я перечислил ряд известных в Германии фамилий и зарубежных именитых пассажиров, которые передвигались на большие расстояния исключительно воздушным транспортом. В заключение я сказал:
— Мой фюрер, вы не похожи на человека, который страдает тошнотой в полете.
— Вы полагаете? — рассмеялся он.
— Я в этом абсолютно уверен. Я слишком долго работаю пилотом и могу сразу определить, кто из пассажиров будет мучительно переносить полет. Вы не из тех. Но я все же позволю себе дать вам несколько советов.
— Это интересно, — Гитлер был весь во внимании.
— Если вы опасаетесь, советую садиться спереди, рядом с пилотской кабиной. Даже рядом со мной, в кресло бортинженера. Во-вторых, запаситесь леденцами, возите их всегда с собой и сосите во время полета. Это здорово помогает. В-третьих, старайтесь никогда не глядеть в пол или вниз через иллюминаторы. Смотрите через пилотскую кабину в лобовое стекло. Вы будете психологически гораздо увереннее. В полете пейте горячий кофе или чай. Это отвлекает и успокаивает. Вот, собственно, и все.
— Баур, — он встал и крепко пожал мне руку, — я верю в вас. — Он рассмеялся и закончил: — Что мне еще остается делать?
Дежурный по отделу контрразведки армии сообщил Савельеву, что сюда они перебазировались только вчера. Конечно, днем все немного выпили за победу, но пьяных нет. Лейтенант показал его комнату. Капитан Вершинин, замещавший Савельева, радостно встретил командира. Его тоже повысили в звании. На плечах красовались новенькие майорские погоны. Поздравили друг друга, рассказали о новостях. Савельев, то и дело, поглядывая на часы, проинформировал:
— Завтра ты, Николай Николаевич, примешь от меня дела. Приказ уже есть. Тебе будет полегче, с вас снимается работа по Гитлеру. Только прошу тебя, если выяснишь что-то новое, помоги нам, дай сигнал. Где мы с Грабиным базируемся, знаешь.
Вершинин, конечно, был рад новому назначению. Но, с другой стороны, потерять такого опытного, умного и порядочного командира, остаться один на один с огромным возом работы было страшновато.
— Не волнуйтесь, Александр Васильевич, все сделаем, как надо. Поможем всем, что в наших силах. Честно скажу, трудно будет без вас.
— Спасибо. Будь добр, — попросил Савельев, — дай команду мои вещи перенести. Да уложи где-нибудь поспать.
Вершинин ненадолго вышел. Вернулся со старшиной Кухаренко, сияющим, словно новый рубль, от встречи с командиром.
— Не извольте беспокоиться, товарищ подполковник, ваш кабинет готов в лучшем виде. И постель там уже застелена. Вот только помоетесь с дороги, покушаете и можете ко сну отходить. Кулешов накормлен. Уже дрыхнет без задних ног.
Савельев кратко поведал старшине, что у кабинета новый хозяин, но пару часов он поспит. Кухаренко, получив указания перенести вещи подполковника в дом напротив, вышел расстроенный.
Вершинин, понимая неловкость Савельева, опережая затянувшийся вопрос, сказал:
— Старший лейтенант Сизова здесь.
В маленькой комнатке, освещенной керосиновой лампой, на постели, подогнув по-детски ноги, с книгой в руках сидела Лена. Не сразу узнав в полумраке Савельева, она медленно поднялась, бросилась к нему. Прошептала, вытирая слезы о его колючую щеку:
— Будто год прошел, как расстались.
Говорили и говорили, перебивая друг друга, пока Савельев не уснул, как убитый. В половине второго ночи в дверь громко постучали. Старшина Кулешов разбудил командира, как было велено. В знак «благодарности» выслушал от Сизовой злые упреки. Обидевшись, Кулешов на прощание буркнул:
— Вы, товарищ старший лейтенант, можете, конечно, сколько угодно обижать младшего по званию. Но командиром пока у меня подполковник Савельев. И мне ваши несправедливые слова неинтересны.
Савельев, слушавший эту пикировку, громко расхохотался, вскочил с постели, обнял Лену, скомандовал:
— Товарищ старший лейтенант, пока я буду мыться и бриться, чтобы завтрак или, уж и не знаю, ужин, что ли, стоял на столе.
Грабин, по всей видимости, спать не ложился. В клубах табачного дыма, при тусклом освещении, со всклокоченной шевелюрой он был похож на средневекового алхимика. Выпили крепкого кофе. Грабин испытывающе спросил:
— Ты, Савельев, сам веришь в смерть Гитлера? Только, пожалуйста, без пафоса.
— Верю, товарищ полковник.
— Тогда давай будем отрабатывать эту версию. Тем более, что для других у нас вообще нет никаких фактов. Итак, — Грабин взял чистый лист бумаги и карандашом расчертил его на две половины, — факты, улики, показания, работающие на нашу версию.
— Первое, — Савельев принялся листать записи в своем блокноте, — это показания Баура, Раттенхубера, Гюнше, Линге, Монке, Менгесхаузена, генерала Вейдлинга, подполковника Вейсса, врачей и медсестер госпиталя, техника гаража рейхсканцелярии, истопника и еще показания более пятидесяти эсэсовцев, охранявших бункер. Все сходятся в одном: 30 апреля между 15.00 и 17.00 Гитлер и Ева Браун покончили с собой.
— Теперь давай проверим этот факт на хрупкость. — Грабин, сделав краткие пометки в левой половине листа, в правой поставил цифру «1». — Кто из допрошенных лично видел трупы Гитлера и Браун?
Савельев, подумав минуту, ответил:
— Раттенхубер, Гюнше и Линге, которые лично помогали солдатам выносить трупы в сад рейхсканцелярии. Эсэсовец Менгесхаузен с уверенностью подтвердил, что видел их лица. Из тех, кто по различным показаниям присутствовал в кабинете Гитлера после его самоубийства, это Борман, Геббельс, Бургдорф и Кребс. Борман исчез из поля нашего зрения 2 мая. Геббельс покончил жизнь самоубийством. Генералы Кребс и Бургдорф застрелились.
Грабин развел руками.
— Вот так, дорогой мой. Только трое. А кто они, эти трое? Ты думал? Вот именно! Раттенхубер, начальник службы безопасности Гитлера, да два его подчиненных, личный адъютант Гитлера Гюнше и главный камердинер Линге. Оба штурмбаннфюреры СС.
— Ну и что из того, что только трое, — в ответ спросил Савельев, — они что, не могут рассматриваться как свидетели?
— Могут. Но этого мало. Очень мало. — Грабин в правой части листа поставил цифру «2». — Теперь вопрос о том, как покончили с собой Гитлер и Браун? Твой Баур, Монке, адмирал Фосс, генерал Вейдлинг и многие другие утверждают, что Браун отравилась, а Гитлер застрелился из «вальтера» калибра 9 мм, который затем спер Аксман. Все видели лужу крови в его кабинете. На тыльной стороне черепа, в затылочной части, обнаруженной в той же воронке, но чуть позднее, имеется пулевое отверстие. Это подтверждено документами экспертизы, сделанной 8 мая людьми Шкаравского. По словам же Линге, он, выполняя последний приказ Гитлера, вошел в кабинет и, обнаружив трупы, выстрелил в них из вальтера, принадлежавшего Гитлеру? Причем получается, Гитлеру в затылок.
— Какая разница, застрелился Гитлер или отравился? Стрелял Линге в трупы или нет? — спорил Савельев. — Очевидно одно, Гитлер и Браун отравились цианистым калием. Все, давшие показания, в один голос утверждают о сильном запахе горького миндаля, разносившемся в кабинете и приемной Гитлера.
— Да, Раттенхубер и доктор Хаазе, начальник госпиталя, показали, что у Гитлера имелись ампулы цианистого калия, которые он получил от личного врача Штумпфеггера. Хаазе по приказу Гитлера лично проверил действенность яда на овчарке Блонди и ее щенке. Все это так. Но почему лжет Линге? — наседал Грабин.
Офицеры распахнули окно, закурили, помолчали. Савельев открыл папку с протоколами допросов Раттенхубера. Полистал, сделал закладку и передал Грабину.
— Смотрите, Раттенхубер показывает, что, возможно, рука Линге дрогнула, и он, стреляя в Гитлера, попал в мертвую Браун.
Грабин прочитал и, в свою очередь, заметил:
— Читай дальше. Раттенхубер не исключает, что грудная клетка Браун могла быть повреждена как при переносе ее трупа в сад рейхсканцелярии, так и в самой воронке шальным осколком советского снаряда или мины. И обрати внимание на то, что Гюнше, находившийся в тот момент в приемной, звука выстрелов не слышал. Как не слышал и никто другой. Как тебе? Чистый, как говорится, афронт. Кто и когда стрелял Гитлеру в затылок? Почему в его кабинете на полу обнаружены пятна крови?
Савельев вновь перечитал показания Линге. Тот, безусловно, лгал: «В приемной я почувствовал запах пороха. Я сказал об этом рейхсляйтеру Борману. Мы вошли с ним в кабинет фюрера и увидели следующую картину: слева на диване сидел фюрер, он был мертв. На его правом виске зияла огнестрельная рана. По щеке стекали струйки крови. Справа был труп Браун. Она отравилась». Далее Линге утверждал, что у правой ноги Гитлера лежал пистолет «Вальтер» калибра 7,65 мм, а рядом — пистолет той же системы калибра 6,35 мм.
— Конечно, врет Линге, товарищ полковник. Вот смотрите. Вначале он говорит, что лично исполнил последний приказ Гитлера и выстрелил в его труп для надежности. Далее утверждает, что Гитлер якобы сам застрелился. И с пистолетами что-то у него не ладно. По многим показаниям в кабинете Гитлера был найден только один пистолет марки «Вальтер» калибра 9 мм. А это модель АП 1936–1937 годов, принятая на вооружение вермахта, люфтваффе и войск СС, как армейский пистолет, или П-38, принятый годом позже. Линге говорит о калибре 7,65 мм. Такой калибр имела только модель ХП 1937 года выпуска, которая встречалась очень редко, в основном в коммерческой продаже. «Вальтер» калибра 6,35 мм имел модели «1», «5» и «9». Это крохотный карманный пистолетик, который обычно покупали состоятельные дамы и носили в сумочках. Возможно, Линге видел это оружие где-то у Евы Браун, но соврал, что обнаружил его на полу в кабинете.
— Вот за что я тебя люблю, Савельев, так это за твои энциклопедические познания. Только при чем тут все это? Кто, скажи, измерял калибр «вальтера» или рассматривал его маркировку? Самого-то пистолета нет. Судя по черепу, стреляли в затылок. Височные кости целы. Следовательно, кто-то все же стрелял в него. Возможно, уже в мертвого. Гюнше и Раттенхубер утверждают, что выстрела они не слышали. Это подтверждает версию о принятии Гитлером и Браун яда. Но те же Раттенхубер и Гюнше не опровергают слова Линге. Следовательно, они не отрицают его стрельбу в обнаруженные трупы. Как и наличие в кабинете Гитлера лужи крови. Наша экспертиза это тоже подтвердила. Да, свидетелей мало. Да, они ненадежные. Но других у нас нет. У нас есть труп мужчины. И мы с тобой считаем, что это труп Гитлера.
Савельев понял, что полковник его проверяет. Тот положил перед Савельевым фотоснимки трупов, сделанные как на месте обнаружения, в саду рейхсканцелярии, так и в морге
— Думай, Саша, думай, чего здесь не хватает. Что может стать определяющим в идентификации трупов? — полковник позвал дежурного и вновь велел принести кофе.
Пятая или десятая за ночь чашка горячего кофе, Савельев уже им счет потерял. От горячего кофе у него вновь заныл давно не леченный зуб. И тут его осенило:
— Зубы, товарищ полковник, зубы! Ну, как я раньше не догадался?
— Вот именно, Савельев, зубы, — Грабин достал из сейфа небольшую коробку и положил ее на стол.
Савельев открыл и увидел несколько фрагментов челюстей. Одни золотые мосты и коронки. Грабин с презрением процедил:
— Худые были зубы у Гитлера. Но нам это на руку, — он закрыл коробку и вновь положил ее в сейф. — Завтра, — поглядел на часы, стрелки показывали почти четыре утра, — нет, уже сегодня займешься поисками тех, кто причастен к созданию этих шедевров стоматологического искусства. Здесь исходные данные, — полковник придвинул тоненькую папку, — не ахти, как много, но начать сможем. А сейчас спать. Все, давай шагай. Завтра то есть сегодня, в девять у меня.
Первая серия полетов с Гитлером выдалась на март — апрель 1932 года. День обычно начинался с того, что мы с Максом Цинтлем, моим бортинженером, приезжали рано утром на аэродром и готовили самолет самым тщательным образом. Не менее двух часов уходили у нас на полную ревизию машины. Интересно, что все наши манипуляции контролировали эсесовцы под командой Зепа Дитриха. Из них никто, кроме Дитриха, в технике не разбирался. Но с умными лицами они создавали видимость кипучей деятельности по обеспечению безопасности фюрера.
Цинтль лично вычищал салон, мыл туалет, иллюминаторы, вытирал пыль, следил за наличием туалетной бумаги, полотенец, бумажных гигиенических пакетов для пассажиров. Ежедневно мы заправляли кофе и чаем два пятилитровых термоса, а специальный двадцатилитровый бак из нержавеющей стали — холодной кипяченой водой. Содержание большой бортовой аптечки проверялось тоже ежедневно. Ее лично контролировал доктор медицины Леонардо Конти, занимавший пост руководителя Санитарного корпуса СА и Национал-социалистического союза врачей. Это был воспитанный и не очень разговорчивый молодой человек, носивший дорогие и модные костюмы.
В связи с тем что в будние дни все агитационные мероприятия в Германии могли проводиться исключительно во внерабочее время, наш план-график был составлен с учетом этого обстоятельства. Вылетали мы, как правило, во второй половине дня или вечером, после окончания собрания, встречи или митинга. Таким образом, практически все наши перелеты осуществлялись вечером или ночью.
Первый маршрут лежал в Дрезден. Гитлер в сопровождении членов избирательного штаба прибыл на аэродром Мюнхена в полдень. Он был в новом длинном кожаном пальто черного цвета, выглядел бодро, шутил, подзадоривал Гофмана и Шауба, которые явились с кислыми минами. Я показал фюреру самолет, пояснил значение узлов и агрегатов, провел по салону. Гитлер все внимательно осмотрел, заглянул в пилотскую кабину, туалет, увидел термосы с кофе и чаем и остался довольным.
— Баур, — заметил он, — вы педант. Я тоже. Поэтому мы, безусловно, сработаемся.
Шауб ревниво сообщил Гитлеру, показывая на большую корзину для продуктов:
— Мой фюрер, у нас тут все, что требуется, припасено. Даже ваши любимые австрийские пирожные.
Гитлер сделал брезгливое лицо:
— Вы, Шауб, когда-нибудь летали?
— Нет, мой фюрер, — с недоумением ответил Шауб.
— Ну, тогда я погляжу, как вы все это в полете есть будете.
Гитлер, конечно, опасался. И, хотя он держался оптимистично, даже задиристо, глаза и руки выдавали его волнение. Я посадил его рядом с собой в кресло бортинженера, остальные разместились в салоне, кому как было удобно. С погодой нам повезло. Я держал машину на высоте 4500 метров. Гитлер чувствовал себя хорошо, спрашивал о приборах, интересовался техническими характеристиками самолета. Когда Отто Дитрих предложил ему посмотреть свежие мюнхенские газеты, он отмахнулся, дав понять, что ему и без прессы интересно. В середине полета Цинтль угостил нас кофе, и я видел, как фюрер пил его с большим удовольствием.
Я мягко посадил машину в Дрездене, подрулил к зданию аэропорта. Гитлер вместе со штабом, встречавшим его гаулейтером Саксонии и охраной из местных штурмовиков, уехал на собрание. Примерно через час вся компания вернулась на аэродром. В буфете аэропорта быстро выпили по чашечке кофе, съели по бутерброду и отправились в Лейпциг. Там Гитлер выступил в переполненном до отказа городском выставочном зале. Ровно через час мы уже были в воздухе и летели в Хемниц, а еще через полтора часа приземлились в Плауэне. Была уже ночь, и я, честно говоря, побаивался сажать машину на маленький аэродром Плауэна, расположенный в северных отрогах Рудных гор. Но все, слава богу, обошлось. Пассажиры не заметили моего волнения. Гитлер, казавшийся совершенно не уставшим, подарил мне огромный букет белых роз из тех цветов, которыми его завалили сторонники партии в Дрездене, Лейпциге и Хемнице. Ганфштенгль, покидая салон, хлопнул меня по плечу и весело сказал:
— Ну, Баур, вы настоящий маэстро. Похоже, с вами мне не удастся испытать удовольствия свободного падения.
— Еще не вечер, Пуци, — угрюмо заметил выходивший вслед за ним Гофман, — еще не вечер. — От фотографа несло коньяком.
После собрания в Плауэне все отправились на машинах в Цвиккау. Там состоялся ночной, последний за эти сутки митинг. Мы же с бортинженером при свете прожекторов осмотрели машину, заправили ее и, как убитые, уснули в маленьком номере придорожного мотеля на шоссе Лейпциг — Регенсбург.
Утром следующего дня вылетели в Берлин. Гитлер был в приподнятом настроении. По нему и не ощущалась та тяжелая психофизическая нагрузка, выпавшая на его плечи за минувшие сутки. Дальний перелет из Баварии в Саксонию, пять городов, пять выступлений. Я был горд за него и искренне счастлив, принося пользу своему фюреру.
Гитлер в этот раз сел в салон на первое сиденье. Отто Дитрих и Ганфштенгль передали ему целую кипу свежих утренних германских газет с восторженными отзывами на его выступления и его прогрессивную тактику ведения избирательной кампании. Авиация позволила ему за сутки выступить в пяти крупнейших городах Саксонии, где позиции НСДАП всегда были уязвимы. Он с удовольствием читал прессу, комментировал отдельные публикации, вел оживленный разговор с коллегами. Когда вся компания пила кофе, я подумал: «Как будто мы летаем вместе уже давным-давно. Значит, все нормально».
В берлинском аэропорту Темпельхоф Гитлера ожидали тысячи членов партии, штурмовики с развернутыми знаменами. К трапу самолета подошли Геринг, Геббельс, Гиммлер, Грегор Штрассер, другие партийные лидеры. В этот день Гитлер выступал в берлинском Дворце спорта. Геринг вручил мне пригласительный билет и сказал, чтобы я был непременно.
Дворец спорта еще за несколько кварталов был оцеплен усиленными нарядами полиции и конной жандармерии. Сам дворец находился в плотном кольце штурмовиков. Хотя правительство в декабре тридцать первого года запретило ношение формы военизированных структур всех политических партий Германии, штурмовики были облачены в новую коричневую форму. Полиция их не трогала.
Я думаю, Гитлер произнес одну из лучших своих речей. В столице Пруссии, где к НСДАП традиционно относились враждебно, он основной акцент сделал на социальные вопросы. В условиях разразившегося экономического кризиса безработица вновь стала главным бичом немцев. Когда же Гитлер произнес: «Отдайте свои голоса НСДАП, и через полгода я ликвидирую безработицу в стране, я, став канцлером, лично устрою на работу каждого безработного», зал взорвался. Одобрительный гул, оглушительный шквал аплодисментов, казалось, обрушат перекрытия и стены. Это был полный успех.
После выступления Гитлер и Геринг пригласили всех партийных руководителей, всех членов избирательного штаба на ужин в ресторан отеля «Кайзерхоф». В этом же отеле для нас были заказаны номера. Пригласили никогда не входившего в партийную верхушку Мильха. Меня не пригласили. Это задело мое самолюбие. Но я стерпел. Поздно вечером ко мне в номер постучали. Я отворил дверь и удивился. С бутылкой коньяка в одной руке и с рюмками в другой стоял Ганфштенгль.
— Господин Баур, вы позволите? — спросил он.
Ганфштенгль был абсолютно трезв. Он весело балагурил о полетах, сыпал шутливые замечания в адрес Гофмана и Отто Дитриха, саркастически отзывался о «янычарах» фюрера, к которым он относил Зепа Дитриха, Шауба, Брюкнера, Гиммлера и всех штурмовиков и эсесовцев. Но он серьезно и с уважением говорил о Геринге. Ганфштенгль тонко угадал причину моего настроения. Он разлил коньяк и предложил выпить:
— Дружище Ганс! Давайте выпьем за самое драгоценное, что есть у нас с вами. За наших прекрасных жен и детей.
Мы выпили. Ганфштенгль посетовал на то, что в номере нет фортепьяно, закурил.
— Мой вам совет, дружище, — он уселся на стол и вновь разлил по бокалам коньяк, — не терзайте пустяками свою душу, не томите себя мелким тщеславием и завистью. Все это пустое. Гитлер, безусловно, великий человек. Ему нужно многое прощать. А большинство из его окружения — это мелкие людишки, толкающиеся перед его ногами, безмозглые фанатики и карьеристы, уголовники и проходимцы. Неужели вы, знаменитый военный летчик, лучший пилот современной Германии, ставите себя на одну доску с ними? Знаете, почему вы никогда не станете одним из них? Потому, что вы специалист, профессионал своего дела. А все они дилетанты, самоучки, верхогляды. Они боятся таких, как вы. Не старайтесь играть роль, которая для вас не написана. Вы никогда не будете одним из них. Вы всегда для них будете чужим. Кроме того, они считают себя плоть от плоти аппаратом партии, а всех остальных исполнителями своей воли. Будет очень жаль, если с приходом Гитлера к власти, вся эта камарилья станет частью той самой власти. Так стоит ли грустить о вечере, проведенном без них?
Я с удивлением слушал Ганфштенгля. Мне казалось, что он как раз и являлся частью того самого аппарата, о котором он с таким пренебрежением только говорил. Я спросил:
— Что же тогда вас удерживает рядом с Гитлером? Почему вы терпите его окружение?
Он выпил, улыбнулся и, подмигнув, ответил:
— Любопытство, дружище, любопытство.
Савельев рассказал Лене, что по его предположениям их с Грабиным работа продлится месяц-два, что он будет добиваться демобилизации и возвращения в университет, что и ей следует подать рапорт о демобилизации или о переводе в Москву. Договорились, что в случае расставания искать друг друга будут в Москве, у ее матери.
Грабин положил перед Савельевым документы.
— Ознакомься в первую очередь с актом судебно-медицинского исследования.
В акте говорилось, что труп мужчины сильно обгорел, и делать вывод о возрасте можно только предположительно: 50–60 лет. Ввиду обугливания тканей, невозможно точно определить и рост (рост указан 165 см). На трупе обнаружен обгоревший по краям фрагмент материи желтого цвета, похожий на часть трикотажной рубашки. Видимых признаков тяжелых смертельных повреждений не обнаружено. В затыльной части черепа имеется пулевое отверстие. Во рту найдены осколки стекла и дно тонкостенной ампулы. Для идентификации личности могут использоваться челюсти с большим количеством мостов, коронок и пломб. В заключении отмечалось: «Смерть наступила в результате отравления цианистыми соединениями».
— Таким образом, — сделал вывод Савельев, — мы опираемся на установленный факт смерти Гитлера в результате отравления.
— Правильно. Нам, как мы с тобой договорились, дела нет до того, кто и как стрелял в труп Гитлера. Наша задача доказать, что это и есть настоящий труп Гитлера. В этом нам должна помочь картотека пациентов стоматологического кабинета рейхсканцелярии, обнаруженная нами в фюрербункере. В картотеке есть история болезни Гитлера, Евы Браун, всех фашистских бонз и членов их семей. — Грабин раскрыл свой блокнот, полистал, нашел нужную страницу. — Из допросов профессора Хаазе, Раттенхубера и Гюнше установлено, что постоянным лечащим врачом-стоматологом Гитлера и Браун был доктор Хуго Блашке, 1881 года рождения. Изучал челюстно-лицевую хирургию и ортопедию в Англии и Соединенных Штатах. С 1911 года практиковал в Берлине, быстро стал модным врачом в кругу германской элиты. В 1931 году вступил в НСДАП, через год стал обслуживать вначале Геринга, а затем и Гитлера. В 1935 году вступил в СС. В 1943 году Гиммлер приглаcил его на должность главного стоматолога штаба рейхсфюрера СС. Ему присвоили чин бригадефюрера СС и генерал-майора войск СС. Так вот, картотека эта велась лично доктором Блашке.
В дверь постучали. Дежурный доложил:
— Товарищ полковник! К вам младший лейтенант Иванов.
— Пусть заходит, — велел Грабин и спросил Савельева: — Твой?
Савельев утвердительно кивнул. Иванов вошел строевым шагом, держа в левой руке вещмешок со скатанной шинелью, правой лихой отдавая честь. Выпучив на полковника мальчишечьи глаза, он, оглушая присутствующих, доложил:
— Товарищ полковник! Младший лейтенант Иванов прибыл по вашему приказанию!
Грабин поднялся, поздоровался с молодым офицером за руку и, улыбаясь, сказал:
— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Только ты больше так не кричи. Людей напугаешь. Контрразведчик должен вести себя тихо и спокойно. Садись, доставай документы. — Полковник вызвал по телефону дежурного и передал ему документы Иванова:
— На оформление. Да, и устройте лейтенанта.
Савельев весело подмигнул лейтенанту и предупредил его никуда не отлучаться.
— Боевой молодец, — рассмеялся Грабин, — ничего не скажешь. Ну, давай, продолжим. Блашке одновременно являлся профессором Берлинского университета и практиковал в клинике «Шарите». Мы установили, что в этой клинике продолжают работать некая Кети Хойзерман, постоянная ассистентка Блашке, и профессор Карл фон Айкен, врач-отоларинголог, лечивший Гитлера. Их необходимо найти. По возможности выявить иных врачей-стоматологов, лечивших зубы Гитлера и Браун. Займи соседнее помещение, там будет твой кабинет. Сейф поставили, мебель есть. Ну, давай, Саша, вперед.
Погода испортилась. После нескольких теплых солнечных дней подул сильный северо-западный ветер, шел мелкий, но убористый дождь. Было прохладно и промозгло. Савельев с Ивановым и старшиной Кулешовым, прихватив автоматы, укутавшись в плащ-накидки, отправились на поиски больницы «Шарите». После уцелевших окраин, где кипела жизнь, где воздух был наполнен ароматами цветущих садов, где из открытых окон домов лились звуки музыки, Берлин представлял собой царство разрухи. Развалины источали запах гари. Кое-где саперы в целях безопасности подрывали одиноко стоявшие фасады или стены бывших зданий. Военнопленные и мирные жители разбирали завалы, сортируя их содержание на кирпичи и металлоконструкции, годные к употреблению, на бой, употребляемый сразу же в ходе ремонта дорог, при засыпке воронок и траншей.
По очередям на улицах можно было определить места открытых магазинов, где отоваривались продуктовые карточки, выдававшиеся берлинцам. Иногда попадались пункты питания, организованные для горожан, не сумевших предоставить в военные комендатуры и органы гражданской администрации документы, удостоверявшие их личность. Таких особенно много было среди беженцев, бывших гитлерюгендовцев, нагнанных Гитлером из других районов Германии. Правда, повара-красноармейцы кормили здесь всех, кто подходил, наливали гороховый суп и накладывали кашу в любые приносимые населением емкости. Полевые кухни работали беспрерывно, круглые сутки.
Довольно долго пропетляв по городу, не один раз останавливаясь и расспрашивая у горожан дорогу, Кулешов припарковал «виллис» у длинного странно раскрашенного здания: разноцветные полосы, шли по стенам под разными углами.
— Цветомаскировка, — со знанием произнес старшина Кулешов, адресуя замечание младшему лейтенанту.
— Да ну! — воскликнул Иванов. — Я бы и не догадался.
Савельев с Ивановым зашли в полуразрушенное здание. Дежурная медсестра в сером форменном платье объяснила, что «Шарите» — это целый бальнеологический комплекс. Клиника отоларингологии, которой руководил профессор фон Айкен, расположена во внутреннем дворе. Она показала, как туда можно проехать. Но она не уверена, там ли профессор. Возможно, он уехал из Берлина.
Кулешов въехал во внутренний двор «Шарите», взял автомат и спросил Савельева:
— Товарищ подполковник. Может, я с вами? Что-то здесь как-то сумрачно.
— Отставить, старшина, — приказал Савельев, — охранять машину. Глядеть в оба. Иванов, пошли.
Больница «Шарите», находившаяся в самом центре Берлина, сильно пострадала. В тех же зданиях, которые не были разрушены, но стояли без стекол и с продырявленной крышей, работать было невозможно. Поэтому разместившийся здесь госпиталь для гражданского населения ютился в темных подвальных помещениях. Сотрудницы госпиталя с гордостью рассказали офицерам, что их шеф, профессор фон Айкен, во время штурма Берлина отказался покинуть своих пациентов и отверг все предложения о бегстве из города. Да, он и теперь здесь. Они проводили офицеров по темным лабиринтам коридоров в одну из маленьких и очень узких клетушек, ставшей на время и рабочим кабинетом, и спальней профессора.
Их встретил высокий, тощий пожилой человек в идеально белом халате. Он сухо пригласил Савельева и Иванова присесть на узком диване, видимо, служившем профессору в качестве ложа. Сам занял место за письменным столом и принял официальный вид. Доктор извинился, что не может предложить господам офицером кофе. Когда же Савельев достал из полевой сумки пакетики с молотым кофе и сахаром и передал его фон Айкену, тот наотрез отказался принять подарок. Савельев тогда попросил сварить его и выпить вместе. Доктор улыбнулся, позвал медсестру и попросил сварить кофе.
Савельев сразу предупредил профессора, у них будет не допрос, а беседа. Поэтому ему не о чем беспокоиться. Советскую военную контрразведку интересуют люди, занимавшиеся лечением и протезированием зубов Гитлера. Фон Айкен, закрыв глаза, с удовольствием пил горячий ароматный напиток. Натурального кофе он не пробовал больше года.
— Я хорошо знал врачей, лечивших господина Гитлера. Он слыл очень недоверчивым пациентом. Поэтому круг придворных врачей всегда оставался узким. К нему относились доктора Морелль, Блашке, Штумпфеггер, Хаазе и ваш покорный слуга. С моей точки зрения, Теодор Морелль — большой авантюрист. Но это, знаете ли, наши врачебные, внутрицеховые проблемы. Профессор Блашке, безусловно, является одним из лучших в Германии, если не в Европе, стоматологом. Он создал целую школу прекрасно подготовленных в теоретическом и практическом плане врачей. Помимо университетской практики и работы в стоматологии рейхсканцелярии у Блашке имелся частный кабинет где-то в центре Берлина. Но я, уважаемые господа, затрудняюсь ответить, в Берлине ли он сейчас. Блашке всегда был осторожным человеком.
Савельев поблагодарил профессора за информацию и спросил, не знает ли он кого, кто мог бы помочь найти Блашке или его сотрудников. Фон Айкен дал указание пригласить к нему студента-практиканта, обучавшегося у Блашке. Молодой человек высокого роста с приятными чертами лица дал согласие сопроводить русских офицеров.
Кабинет Блашке действительно находился в самом престижном месте Берлина, на Курфюрстендам. Рядом правительственный квартал с комплексом зданий рейхсканцелярии, здание Министерства иностранных дел, недалеко Министерство внутренних дел. Савельев узнал от студента-практиканта, что многие крупные чиновники рейха не имели доступа в рейхсканцелярию и не пользовались привилегией бесплатно лечить зубы в располагавшейся там стоматологии. Поэтому Блашке и создал элитный кабинет для частной практики. Кстати, туда же, по словам практиканта, для серьезных операций и протезирования приходили Гитлер, Ева Браун, Геббельс с супругой, Геринг, Борман и многие другие высшие лица рейха.
Курфюстстендам, как и весь правительственный квартал, лежала в руинах. Поэтому Савельев не мог скрыть радости, когда увидел, что та часть дома, где располагался частный кабинет Блашке, самым счастливым образом уцелела. Быстро поднявшись на второй этаж, офицеры и студент-практикант обнаружили дверь в кабинет открытой. Студент, видимо, испугался, попросил разрешения откланяться и, получив его, тут же исчез. Савельев расстегнул кобуру, но пистолет доставать не стал. Младший лейтенант повторил то же и в напряжении ждал указаний командира. Савельев прижал указательный палец к губам, дав понять, что они заходят тихо, отворил дверь и, как кошка, молниеносно проскочил в кабинет. Там он обнаружил немолодого мужчину невысокого роста, с крючковатым носом, небритого, в черном сильно потертом демисезонном пальто. Он стоял посреди кабинета и листал какую-то книгу. Заметив русских офицеров, незнакомец испугался и уронил книгу. Придя в себя и видя, что военные ведут себя миролюбиво, он заговорил достаточно сносно по-русски:
— Я — доктор Брук. Зашел в кабинет профессора Блашке кое-что почитать из специальной литературы.
— Вы не знаете, где профессор Блашке? — спросил его Савельев. — Мы офицеры военной контрразведки.
— Еще бы я не знал, где Блашке. Конечно, знаю, господа офицеры. Он в конце апреля вместе со старшим адъютантом Гитлера обергруппенфюрером СС Шаубом бежал на самолете в Баварию, в Берхтесгаден.
— Скажите, а кто-либо из его сотрудников остался в Берлине?
— Конечно, остались. Я так понимаю, вам нужна фрейлейн Кети Хойзерман?
Савельев от волнения сглотнул слюну.
— Вы правы, господин Брук, нас интересует фрейлейн Хойзерман.
— Так нет ничего проще, — весело воскликнул Брук, — она тут, совсем рядом живет. Паризерштрассе, 39–40, квартира 1. Хотите, я схожу за ней?
Савельев поднял руку и с максимальной деликатностью произнес:
— Нет, нет, что вы! Лейтенант сходит за ней.
Он подошел к Иванову и прошептал:
— Бери старшину Кулешова и бегом.
Брук рассказал подполковнику, что он тоже дантист. Долгие годы практиковал в Веймаре. Еще до прихода Гитлера к власти Кети Хойзерман проходила у него практику, потом осталась работать ассистенткой. Однажды на конгрессе стоматологов Брук как-то похвастался коллегам о его талантливой помощнице. Это была его ошибка. Вскоре Хойзерман пригласили в Берлин на работу к профессору Блашке.
— Но я бесконечно обязан фрёйлейн Хойзерман. Я ведь еврей, господин офицер. Она и ее сестра долгие годы прятали меня, а потом сделали мне документы на чужое имя и устроили на работу.
Отворилась дверь. Иванов с Кулешовым ввели ассистентку профессора Блашке.
Шестого апреля мы летели из Берлина в Вюрцбург. У Гитлера были запланированы собрания также в Фюрте и Нюрнберге. В этот раз с погодой не повезло. Над всей средней и южной Германией бушевал ураган. Шквальные ветры со снегом и градом перекрыли пути к Западу. Я вел машину на малой высоте ниже облачности на юго-запад. Западнее Нейштадта, когда я попытался пересечь горный массив Франконская Юра, самолет подвергся жестокой бомбардировке градом. Казалось, градины величиной с куриное яйцо вот-вот продырявят корпус машины, в дребезги разнесут лопасти пропеллеров и лобовое стекло. В салоне стоял ужасный грохот. Не на шутку перепуганные пассажиры в полулежащем положении сверху накрылись кто пальто, кто плащом. Им казалось, что град начнет бить по ним.
Я понял, что мне не удастся прорваться к Вюрцбургу западным курсом. Тогда я повернул на север и полетел вдоль Франконской Юры, обогнул ее с северной оконечности и подлетел к Вюрцбургу со стороны Швейнфурта. После посадки я в первую очередь стал всех расспрашивать о самочувствии. Выяснилось, кроме испуга от градовой бомбардировки, иных неудобств пассажиры не испытали. Никого не стошнило от сильной болтанки. Гитлер, выйдя из самолета, вместе со мной и бортинженером осмотрел снаружи машину. Ему не верилось, что такой сильный град не нанес ей вреда. Но все оказалось в порядке. Через час, после выступления Гитлера на собрании, мы отправились в Фюрт.
Этот полет был ничем не лучше прежнего. Перед вылетом мне передали метеосводку и предупредили, по всей Западной Германии полеты отменены. Гитлер прочитал сводку и спросил:
— Сможем лететь?
Все пассажиры глядели на меня с надеждой, что я отвечу «нет». Я сказал «да». Гитлер обрадовался. В Фюрте и Нюрнберге его ждали тысячные аудитории. При подходе к Фюрту ветер усилился до ураганного, и я с трудом удерживал машину, готовую в любой момент перевернуться. При нулевой видимости, в кромешной тьме идти приходилось вслепую, только по приборам. На аэродроме в Фюрте нам пришлось тросами закрепить самолет, чтобы его не опрокинул штормовой ветер.
После выступления в Фюрте Гитлер с коллегами отправился в Нюрнберг на машинах. Благо, что Фюрт считался пригородом Нюрнберга. Поздно вечером меня позвали к телефону дежурного диспетчера аэропорта. Звонил Шауб. Он сказал, что вся компания остается ночевать в Нюрнберге. Завтрашний вылет в Мангейм запланирован на полдень. Я отпустил бортинженера в Нюрнберг, где у него были родственники, а сам поужинал в небольшой уютной пивной, хорошо мне знакомой еще по службе здесь в двадцатом году, а потом направился в отель.
Надо сказать, что в дальнейшем схему наших полетов изменили. Для еще большей оперативности у Люфтганзы зафрахтовали небольшой, но очень надежный одномоторный самолет «Пфальц Д-13», переделанный из старого истребителя Ф-13 в четырехместную почтово-пассажирскую машину. На ней летчик, Зеп Дитрих, с одним-двумя эсэсовцами, а зачастую и с журналистами, заранее вылетали в намеченный планом-графиком город. Там они выясняли обстановку, решали какие-то организационные вопросы с местным гауляйтером, ожидали нашего прибытия и после доклада Гитлеру вылетали в очередной пункт назначения. Это было очень удобно и потому, что позволило расширить список населенных пунктов, куда было невозможно долететь на большом пассажирском лайнере, но для маленькой машины всегда находилась небольшая посадочная площадка. В таких случаях Гитлер бесцеремонно велел мне садиться за штурвал крохотного самолета, забирался сам и брал с собой Зепа Дитриха и Шауба.
Погода улучшилась. Мы вылетели из Фюрта в Мангейм, а после него в Дюссельдорф, Эссен и Дортмунд. Я вел машину над восхитительной по красоте долиной Некара между покрытыми лесами отрогами Оденвальда и северной оконечностью Шварцвальда. В районе Майнца, где Майн впадал в Рейн, раскинулась сказочная равнина с садами, полями и старыми виноградниками. Красные крыши домиков, лежавших внизу деревень и городков, сверкали, словно гроздья рябины. Дальше на север мы летели над Рейном, делившим на юго-западную и северо-восточную части Рейнские Сланцевые горы.
Гитлер и пассажиры были в восторге от открывавшихся видов. Все оживленно переговаривались, показывали друг другу через иллюминаторы на какие-то особенно понравившиеся места, перемещались с борта на борт. Гофман с моего разрешения уселся в кресло бортинженера и снимал фотокамерой через лобовое стекло красоты Западной Германии. Когда мы спустя сутки летели из Дюссельдорфа обратно на юг, к Штутгарту, Гитлер сел возле меня. У него было хорошее настроение. Ему явно хотелось поговорить. Но не со своими коллегами, которые ему порядком надоели, не о политике, а просто так поболтать. Он меня спросил:
— Баур, вы не ностальгируете по истребительной авиации? Хотели бы вновь стать военным летчиком?
Подумав, я ответил в том плане, что я, собственно, никогда и не был летчиком-истребителем, скорее, выражаясь современным языком, я был летчиком-разведчиком, корректировщиком артиллерийского огня. Поэтому я летал на более тихоходных, но зато и на более надежных машинах. А мои воздушные бои и победы — результат обстоятельств, в которых я оказывался в воздухе.
— Хотя, должен заметить, мой фюрер, скорость нашего «рорбаха» почти вдвое превосходит скорость истребителей времен минувшей войны. Более того, он гораздо маневреннее. Я уж не говорю о надежности, комфорте и всем прочем.
— А какая скорость, по-вашему, должна быть у современных истребителей? — продолжал Гитлер.
— Думаю, километров пятьсот-шестьсот в час. Кроме того, они должны быть очень маневренными, надежными, простыми в управлении и хорошо вооруженными.
— А как вы думаете, Баур, — продолжал допытываться Гитлер, — какой вид авиации в возможных будущих войнах станет определяющим?
Я вновь подумал и стал уверенно говорить, будто докладывать своему военному руководству:
— Все виды, мой фюрер. Потребуются особые самолеты-разведчики с большим радиусом действия и очень высоким потолком, недоступным самолетам-перехватчикам противника. Будут необходимы соединения дальней бомбардировочной авиации с радиусом действия в три и более тысяч километров, мобильной фронтовой авиации. Придется конструировать и строить машины, представляющие собой некий симбиоз истребителя и легкого фронтового бомбардировщика. Американцы и англичане называют их штурмовиками. То есть те машины, которые будут штурмовать с воздуха непосредственные порядки пехоты, артиллерии и механизированных частей противника. Будущие войны, мой фюрер, это войны скоростей, моторов и колоссальной огневой мощи.
Гитлер заглянул мне в глаза, потом отвернулся, уселся поудобнее в кресло и стал глядеть вперед.
— Баур, это говорите вы или Геринг, Мильх, фон Грейм, Удет? Я слышу от них то же самое.
Я, смеясь, ответил:
— Это говорю я, мой фюрер. А то, что мы говорим об одном и том же, так ведь мы летчики.
Я обратил внимание на то, что Гитлер в полетах никогда не читал никаких текстов, ничего не записывал в блокнот. С собой у него не было ни портфеля, ни сумки. Думаю, что он не держал при себе даже авторучку или карандаш, так как их ему всегда в нужную минуту передавал Ганфштенгль. Белье и санитарно-гигиенические принадлежности, костюмы и обувь фюрера всегда возил Шауб. Гитлер не любил ни с кем делиться своими мыслями накануне выступлений. После же он интересовался отзывами в прессе, но никогда мнениями коллег.
Когда мы пролетели над Бонном, долина Рейна входила в массив Рейнских Сланцевых гор, словно в туннель. Гитлер был в восторге от этого вида. Он попросил меня лететь пониже. Я предупредил об опасности столкнуться с сильным ветром, дувшим по долине меж гор, как в трубе. Но он все же уговорил меня. Я снизился до 800 м, и в этот самый момент машина ощутила сильный лобовой удар ветра, который, пройдя мощной волной по днищу корпуса, стал выжимать нас все выше и выше, задирая нос машины вверх. Если бы я, повинуясь силе ветра, стал набирать высоту, ветер бы нас легко опрокинул. Гитлер это понял и стал внимательно наблюдать за моими манипуляциями. Я снизился еще больше и на высоте 500 м развернул машину на обратный курс. Немного не долетев до Бонна, я вновь развернулся на 1800, набрал высоту 4300 м и повел самолет на юг над долиной Рейна. Горы лежали далеко внизу. Здесь же было полное безветрие и сияло весеннее солнце. Гитлер извинился и ушел в салон.
В аэропорту Штутгарта Гитлер крепко пожал мою руку и так, чтобы никто не слышал, сказал:
— Баур, простите меня за глупое ребячество. Я получил хороший урок в том, что, во-первых, силы природы сильнее нас, а, во-вторых, что вы — прекрасный пилот.
Я был счастлив такой оценкой моего труда. В очередной раз я убедился в особом ко мне расположении фюрера. Ганфштенгль был, видимо, прав. Я не политик, и никогда им не буду. Я летчик. Гитлер ценил меня именно за это. А больше мне и ничего не было нужно.
После выступления Гитлера в Штутгарте мы вернулись в Мюнхен. В воздухе нас встречала шестерка спортивных «фламинго» со свастикой на крыльях и хвостовом оперении. Ею командовал Гесс. В аэропорту меня ждала Доррис, бледная, с заплаканным лицом. Прижавшись ко мне, она шептала:
— Я думала, сойду с ума. По всей Германии запретили полеты. Я ведь знала, что ты полетишь в любых условиях. Мне было страшно.
Подошли Гитлер, Гесс в летной форме, Ганфщтенгль, Гофман. Гитлер вручил Доррит колоссальных размеров букет роз и большую коробку шоколадных конфет. Гесс раскланялся, а Гофман предложил устроить завтра вечеринку у него дома. Я заметил, что Ганфштенгль, попрощавшись с Гитлером и другими членами штаба, ни с кем в машину не сел. Я предложил подвезти его, и он с удовольствием согласился. Когда мы высадили его у дома, Ганфштенгль пригласил нас с Доррит и дочерью на завтрашний дружеский обед. Доррит неопределенно поблагодарила, а я спросил:
— Простите за бестактность, а кто будет?
— Наши семьи, — улыбаясь, ответил он и на прощание помахал рукой.
Кети Хойзерман была очень привлекательной молодой женщиной, высокой, стройной. Ухоженное лицо, красивые руки, модное синее пальто, дорогие туфли на невысоком каблуке, — все говорило о ее достатке. Выглядела она испуганной. Увидев доктора Брука, бросилась к нему, обняла и заплакала. Старый доктор, гладил ее по голове, успокаивал:
— Кетхен, русские офицеры ничего дурного тебе не сделают. Им нужна твоя помощь.
Савельев поблагодарил Брука и приказал старшине Кулешову проводить доктора. Хойзерман отошла к дальнему окну и затравленно наблюдала за офицерами.
— Фрейлейн Хойзерман, — через переводчика обратился к ней Савельев, — вы работали у профессора Блашке?
— Да, с тридцать седьмого года.
— Почему вы не уехали с профессором в Берхтесгаден?
— В середине апреля я получила письмо от своего жениха. Он унтер-офицер, фельдшер, служил тогда или в Норвегии, или в Дании. Он писал, что война скоро закончится, и мы встретимся. Как я могла уехать? Мы бы тогда не нашли друг друга.
— В этом кабинете вы с профессором лечили Гитлера и Еву Браун?
Хойзерман успокоилась, села в большое кожаное кресло. Напротив нее устроились в таких же креслах офицеры.
— Да, все наиболее сложные операции мы проводили здесь. Кабинет в рейхсканцелярии был менее удобен и не имел всех необходимых инструментов.
— В этом кабинете имеется история болезни Гитлера и Евы Браун? — со слабой надеждой спросил Савельев.
— Конечно. Сейчас поищу, — она легко поднялась, открыла металлический шкаф с картотекой и, быстро перебрав множество карточек, вынула из коробки два формуляра, передала их Савельеву.
Затаив дыхание, подполковник полистал достаточно пухлые истории болезни, но не обнаружил в них рентгеновских снимков.
— Скажите, фрёйлейн, а где хранились рентгеновские снимки?
Кети Хойзерман на минуту задумалась.
— Недавно господину Гитлеру изготовили новые коронки, — медленно говорила она, что-то вспоминая, — но надеть их не успели. Может быть, снимки находятся в рейхсканцелярии. Да, видимо, там, в стоматологическом кабинете.
Савельев поднялся, дал знак переводчику собираться и, как можно мягче, сказал Хойзерман:
— Фрейлейн, нам с вами придется проехать в рейхсканцелярию, — он указал на дверь.
Ехали по разбитой Вильгельмштрассе вдоль старого здания рейхсканцелярии, повернули направо, на Фоссштрассе, остановились невдалеке от центрального входа в новую рейхсканцелярию. Там, в бомбоубежище под Мраморной галереей и огромным холлом, по словам Хойзерман, находился стоматологический кабинет. Часовой в форме пограничника категорически отказался впускать в здание, потребовав специальный пропуск. Савельеву некогда было заниматься получением пропуска. Он поднес к лицу солдата служебное удостоверение и сказал с наигранной угрозой:
— Боец! Если ты немедленно не пропустишь старшего офицера военной контрразведки Смерш и сопровождающих его лиц, трибунал тебе обеспечен.
Боец сдался. Встал по стойке смирно, отвернул лицо в сторону от офицеров, будто их не замечая вовсе.
В бункере электричество отключили. Два маленьких фонарика позволяли осторожно, шаг за шагом, двигаться по мрачным и сырым лабиринтам вслед за Кети Хойзерман. Вошли в крохотную комнатушку, где стояли зубоврачебное кресло, стул, стол, тумбочка, узкий металлический шкаф. Савельев и Хойзерман стали искать в столе, в шкафу с картотекой, в тумбочке. Наконец Хойзерман вскрикнула:
— Нашла! Вот они. Слава богу!
Она выложила на стол плотный пакет, достала из него рентгеновские снимки и две золотые коронки. Савельев устало опустился в зубоврачебное кресло, закрыл глаза. «Только бы все сошлось, — подумал он. — Только бы склеилось». Кто-то потрепал его по плечу. Он открыл глаза. Хойзерман и Иванов склонились над ним. Иванов с тревогой в голосе спросил:
— Товарищ подполковник, вам не плохо?
Савельев поднялся, одернул гимнастерку, поправил портупею и кобуру.
— Мне очень хорошо, лейтенант. Мне просто очень хорошо. Пошли наверх.
Они услышали шаги, гулко отдававшиеся в пустых коридорах фюрербункера. Кто-то с фонариками шел им навстречу.
— Стоять! — услышали они резкую команду. — Выключить фонарики!
К ним подошла группа военных во главе с майором НКВД. Несколько бойцов встали за его спиной и направили автоматы в сторону контрразведчиков. Мощный свет американских штурмовых фонарей слепил глаза.
— Предъявите документы! Оружие медленно положите на пол, — командовал майор.
Савельев поднял правую руку, давая понять Иванову, чтобы тот не предпринимал никаких действий.
— Товарищ майор, представьтесь, пожалуйста, — с максимальной корректностью попросил он.
— Дежурный районного отдела НКВД центрального сектора Берлина майор Попелюшко. Предъявите документы, — повторил майор.
Савельев протянул ему свое удостоверение.
— Я являюсь заместителем начальника оперативно-розыскной группы управления военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Начальник группы — полковник Грабин. Я был одним из тех, кто 2 мая первым ворвался сюда во время штурма. Но, как понимаете, в той суматохе и в последующей неразберихе мы многое упустили и потеряли. Сейчас приходится наверстывать.
Майор вернул удостоверение и более дружелюбно спросил:
— Кто это с вами, товарищ подполковник?
— Младший лейтенант Иванов, военный переводчик, и опознаватель Кети Хойзерман.
— Вы действительно, товарищ подполковник, рейхсканцелярию брали? — с уважением воскликнул майор, бесцеремонно оглядывая снизу вверх Хойзерман. — Самого Гитлера не видели? Говорят, сбежал он? Ну, чудеса! Кого только не встретишь. Представляете, к нам в отдел 7 мая доставили из района Шпандау семнадцатилетнего паренька, гитлерюгендовца. Оказывается, 29 апреля ему и еще одному мальчишке из гитлерюгенда сами Борман и генерал Кребс здесь, в рейхсканцелярии, вручили по секретному пакету и велели прорываться к генералу Венку в Дрезден. Этот парень по фамилии, кажется, Брицхи, никакого Венка не нашел, отправился в Шпандау к своему дяде, а тот посоветовал, когда прекратятся бои в городе, сдать пакет русским. Парень так и поступил. А в пакете, знаете, что было? — Майор важно подбоченился. — Письмо Бормана и Кребса генералу Венку, в котором ему было велено во что бы то ни стало прорваться в Берлин, обеспечив тем самым возможность начать переговоры с американцами о сдаче им Берлина. Вот так! — майор сделал самодовольную мину, показывая, что, мол, и он не лыком шит, тоже причастен к некоторым тайнам. — Придется нам с вами, товарищ подполковник, мемуары писать. А немка-то хороша. Ладно, пошли наверх.
На улице они попрощались с майором. По пути к машине Хойзерман вдруг остановилась и спросила:
— Господин подполковник, я свободна? Я могу идти домой? Здесь близко. Я пройдусь пешком.
Савельев закурил. Поглядел на небо. Дождь прекратился. В разрывах туч заиграли солнечные лучи. Создавалось впечатление, что разрушенный и совершенно безлюдный правительственный квартал, накрытый плотным слоем серых облаков с пробивавшемся по краям светом, представлял собой огромный котел. В нем, в темном замкнутом пространстве, варилось что-то неизведанное, фантастическое. Здесь не было живых деревьев, не летали птицы. Здесь как будто поселилась сама смерть.
— Фрейлейн Хойзерман, нам необходимо выполнить некоторые формальности. Вы должны поехать с нами и дать показания о вашей работе с профессором Блашке, — Савельев старался говорить так, чтобы успокоить Хойзерман, которую вновь охватил страх. Она нервно теребила в руках снятую с головы косынку, кусала губы.
— Куда надо ехать? — спросила она.
— Наш штаб располагается в Берлин-Бухе.
— Это очень далеко! — Она повысила голос. — Как я доберусь обратно?
— Вы не должны волноваться. Мой шофер отвезет вас домой.
Перед тем как сесть в машину, Савельев приказал переводчику:
— Ты, Ваня, по дороге говори с ней.
— О чем, товарищ подполковник? — удивился лейтенант.
— О чем угодно. О погоде, о природе. Смотри, чтобы рот не закрывал.
Грабин, увидев вошедшего и улыбавшегося Савельева, встал из-за стола и нетерпеливо спросил:
— Ну, не тяни.
— Нашли, товарищ полковник. Все нашли. И историю болезни, и рентгеновские снимки, и новые, недавно изготовленные мосты. Кети Хойзерман нашли. Я ее доставил к нам. Она обедает.
Ганфштенгли жили в собственном особняке на Пиенценауэрштрассе, в Герцог-парке, самом фешенебельном и престижном районе Мюнхена, на восточном берегу Изара. Здесь традиционно селились генералы, баварские министры и высшие чиновники королевского двора, дипломаты. Дома скрывались за высокими каменными заборами, в густых садах. Рядом протекал Изар, а на другом, западном берегу, раскинулся обширный Английский сад. Он как будто охранял, заслонял собой аристократический район Герцог-парка от государственной суеты Старого города и богемного населения Швабинга. Особняк Ганфштенглей, построенный до войны в стиле модерн, отличался от всех других огромными круглыми окнами, похожими на гигантские корабельные иллюминаторы. Он был облицован чешским глазурированным кирпичом светло-абрикосового цвета. От этого дом выглядел свежим и нарядным.
Я позвонил. Калитку отворил Ганфштенгль, облаченный в дорогой костюм. Он по-дружески пожал мне руку, картинно щелкнув каблуками, поцеловал руку Доррит. Я загнал машину во двор и обратил внимание, что там не было гаража. Ганфштенгль, заметив мое удивление, весело сказал:
— У меня действительно нет машины. Я питаю страх к технике. Все мои попытки научиться водить машину окончились безуспешно. Поэтому моим высшим достижением является вождение велосипеда.
Фрау Ганфштенгль оказалась высокой, под стать мужу, стройной блондинкой. Она была удивительно хороша, принадлежа к тому типу женщин, который мгновенно приковывает к себе внимание мужчин в любое время и при любых обстоятельствах. Причем тип этот не был распространен в Германии. Он относился к скандинавскому или, скорее, американскому. Образ именно такой женщины, с короткой стрижкой «каре», большими голубыми глазами, длинными ресницами, маленьким, чуть вздернутым, носом, слегка вытянутым скуластым лицом и подбородком с ямочкой, рекламировался голливудскими кинофильмами, заполонившими германские кинотеатры. Но манеры поведения, неторопливость и мягкость движений, внимательный взгляд ее очаровательных глаз выдавали в ней человека умного, культурного и доброжелательного. На ней было вечернее платье из темно-зеленого шелка с глубоким вырезом и черные лакированные туфли на невысоком каблуке. Каплевидной формы бриллиант на тонкой золотой цепочке, маленькие золотые сережки и обручальное кольцо даже не украшали, а придавали какую-то строгую завершенность ее образу, не отвлекали внимание, а, наоборот, подчеркивали очарование и достоинства этой женщины.
Елена Ганфштенгль, в девичестве Нимейр, была единственной дочерью весьма состоятельного германского бизнесмена из Бремена, эмигрировавшего в США. Ее мать происходила из старого шотландского рода Маккоронов, владевшего бумагоделательными заводами на Восточном побережье. Дед Елены командовал кавалерийской дивизией армии Линкольна в войне между Севером и Югом, стал генералом и сенатором. Таким образом, супруги Ганфштенгли оба были наполовину немцами, наполовину американцами. Мать Эрнста также происходила из знаменитой генеральской семьи, чьи отпрыски в то время занимали высокие посты в американской армии.
Одиннадцатилетний Эгон, старший сын Ганфштенглей, и восьмилетняя дочь Герта, ровесница нашей Инге, после знакомства без церемоний взяли с собой Инге и отправились на второй этаж в детскую половину дома. Пока служанка заканчивала сервировку, накрытого в просторной гостиной стола, женщины окунулись в свои разговоры, а Ганфштенгль предложил мне осмотреть дом. Ведя по комнатам, он рассказывал:
— В июле 1921 года, после десятилетнего отсутствия, я на пароходе «Америка» вернулся в Германию. Из Гамбурга в Мюнхен добирались поездом. На вокзале в Мюнхене нас встречали моя мама, старший брат Эдгар и сестра Эрна. Мы с Еленой поначалу поселились в отеле «Четыре времени года». Германия, как вы помните, представляла собой крайне наэлектризованный политический организм, расколотый на враждующие социальные группы, с разрушенной экономикой. Самая большая проблема, с которой мы столкнулись, состояла в отсутствии молока для родившегося сына. Его выдавали по карточкам. Но моя мать, — он весело рассмеялся, — верная своим коннектикутским корням, купила небольшую молочную ферму в Уффинге, на берегу озера Штафель, у самого подножия Альп, и таким образом решила все проблемы обеспечения нашей семьи продуктами. В отличие от большинства мюнхенцев мы не испытывали нужды в еде.
Кабинет Ганфштенгля и семейная библиотека представляли собой настоящее книгохранилище. Здесь находились ценнейшие европейские и американские издания по истории искусства и архитектуры, великолепные художественные альбомы, собрания сочинений немецких, русских, английских, французских, итальянских классиков, многотомные энциклопедии и словари. Видя мое изумление, Эрнст заметил:
— Здесь порядка пятнадцати тысяч томов. Примерно столько же в Уффинге. Кстати, Баур, — он подвел меня к одному из шкафов, — вы можете ознакомиться с английскими и американскими новинками по самолетостроению, проблемам развития авиации. Приходите запросто и берите все, что вам нужно.
В его кабинете мы выпили по стаканчику отличного виски. Он продолжил:
— Вскоре мы сняли очень неплохую квартиру на Генцштрассе, принадлежавшую падчерице известного художника Франца фон Штюка. Меня особенно радовало, что квартира располагалась в Швабинге, этом Монпарнасе Мюнхена. Здесь среди художников, поэтов, писателей, музыкантов и артистов я чувствовал себя, как рыба в воде. Многие из них были моими школьными товарищами, старыми знакомыми или клиентами моего покойного отца и дяди.
Пригласили за стол. У Доррит прошло чувство замешательства и стеснения, которое ее обычно охватывало в кругу незнакомых и особенно состоятельных людей. Она, похоже, нашла общий язык с Еленой, и они вместе рассаживали за столом раскрасневшихся от беготни детей. Сервировка стола изумляла, но не кричала роскошью и вычурностью. Майсенский фарфор, богемское стекло, венское массивное серебро, — все было подобрано со вкусом. Обед начался с множества овощных закусок, что было необычно для нас, баварцев, привыкших к изобилию окороков, буженины, копченой рыбы и паштетов. Вместо этого нам предложили свежие помидоры и огурцы, салат и шпинат, редис и приправленную виноградным уксусом капусту, сельдерей и укроп.
— Это по-американски, — заметила Елена, — за океаном тоже любят мясное, но стремятся беречь свое здоровье, поглощая множество овощей и зелени.
По-моему, больше всех были довольны дети. Инге, поддавшись общему энтузиазму сына и дочери Ганфштенглей, с удовольствием уничтожала хрустящую капусту и редис. На первое подали баварский гороховый суп-пюре с постной свининой, а на второе — жареного лосося с шампиньонами. В конце обеда Доррит сказала:
— У вас прекрасная коллекция картин.
— Это в основном хорошие копии, — заметил Ганфштенгль, — на большее у нас пока не хватает средств. Но вот немцы да, это подлинники.
Он подошел к пейзажу, написанному в стиле постимпрессионизма.
— Вот, поглядите. Это фон Штюк. Мило, не правда ли? А вот эта, — он указал на картину с изображением улицы Мюнхена в дождливую погоду, — вам никого не напоминает?
— Тулуз-Лотрек, — неуверенно ответила Доррит.
— Вы абсолютно правы! — обрадовался Ганфштенгль, — Только это Олаф Гульбрансон, ученик и последователь Лотрека. Он, кстати, еще и замечательный карикатурист. Пойдемте, покажу вам кое-что.
Он привел нас в свой кабинет, на правой стене которого в небольших рамках под стеклом висело несколько карандашных рисунков-каррикатур, изображавших кайзера Вильгельма, генералов Гинденбурга и Людендорфа.
Я весело заметил:
— В годы войны за такое кощунство вам светило бы как минимум года три тюрьмы.
Ганфштенгль расхохотался.
— Вы правы, Ганс. Но Гульбрансон рисовал это в Швеции. А вот, когда он провозил их через границу, было это по его словам в двадцатом году, германские таможенники в Гамбурге умирали со смеху.
Женщины помогали служанке убирать посуду, дети умчались в сад. Эрнст предложил до десерта выпить по рюмочке коньяка и выкурить по сигаре. Мы разместились в его кабинете. Не договариваясь, перешли на имена, но обращались только на «вы». Я, кстати, давно заметил, что Гитлер тоже был со всеми на «вы», даже с шоферами, охранниками и адъютантами. Я спросил:
— Эрнст, как вы оказались в ближайшем окружении фюрера?
— А я уже вам говорил, из чувства любопытства. Однажды побывав в двадцать первом году на собрании, где выступал Гитлер, мне показалось, что на фоне всех этих скучных и замшелых монархистов-сепаратистов, крикливых фигляров-коммунистов, нудных либеральных фантазеров нашелся веселый парень. Голова его, конечно, была напичкана всякой сумасбродной эклектикой, приобретенной на лекциях профессора Хаусхофера, но он единственный говорил понятные и близкие всем немцам слова. О преступном Версальском договоре, о национальной идее, о необходимости борьбы за восстановление величия Германии, о голоде и безработице, о нищете и национальном унижении.
Я вспомнил, что сам переживал когда-то те же чувства, впервые побывав на собрании с участием Гитлера, на лекциях Хаусхофера. Я хорошо понимал Ганфштенгля и слушал его, не перебивая.
— Я как-то подошел к нему, представился и прямо заявил, что согласен с ним на девяносто пять процентов. Гитлер рассмеялся. Он выразился примерно в том духе, что оставшиеся пять процентов никогда не смогут стать препятствием для установления нашего взаимного сотрудничества. Так все и началось. Я помогал ему налаживать связи в среде мюнхенской интеллигенции, монархистов, банкиров, крупных промышленников и торговцев, с кем был знаком лично или кто помнил и уважал моего отца. Фюрер неоднократно бывал у нас с Еленой в гостях на Генцштрассе. Он был страстным читателем и буквально проглатывал книги из моей библиотеки о Фридрихе Великом, Наполеоне, Робеспьере, Сен-Жюсте, зачитывал до дыр Клаузевица и Мольтке. Кроме того, он ужасный сладкоежка. Любимые его австрийские пирожные с взбитыми сливками, которые Елена покупала к кофе и чаю, он поглощал десятками. У нас бывали и первые его сторонники, стоявшие у основания НСДАП. Среди них Антон Дрекслер, рабочий кузнец, честный и непосредственный человек, истинный основатель партии; Дитрих Эккарт, поэт, публицист и известный переводчик, очень образованный человек, так рано ушедший из жизни; Герман Эссер, бывший коммунист, шалопай и бабник, но бывший лучшим после Гитлера оратором партии. Эти ребята на дух не переносили чуть позднее примкнувших к Гитлеру Хауга, Морица, Ульриха Графа, Амана. И просто ненавидели Розенберга, Гесса, Рема, Геббельса, Гиммлера. В двадцать третьем году я купил хороший дом в Уффинге, рядом с маминой фермой. Именно там прятался Гитлер в ночь после «пивного путча». Кто-то выдал нас. Мне пришлось бежать в Австрию, а Гитлера арестовали. Кстати, Гесс в Австрии рассказал мне, что прятался у вас. И хотя я его предостерегал не возвращаться, он, обуреваемый необузданным честолюбием, вернулся в Мюнхен, и сразу был отправлен в Ландберг, в компанию к Гитлеру, где они и настрочили эту белиберду под громким названием «Майн кампф». Господи! Ну, надо же было такое насочинять! Знаете, после выхода из печати этого «шедевра» в партии произошел раскол, тысячи рядовых членов от стыда вышли из ее рядов.
Я с большим интересом слушал Ганфштенгля. Многое я знал, о многом догадывался, с чем-то был не согласен. Но меня поражала точность его оценок, независимость мышления. Я спросил:
— Эрнст, а вы не боитесь с такими взглядами находиться рядом с Зепом Дитрихом, Шаубом, Брюкнером?
— Боюсь, — он засмеялся и налил нам коньяка, — любой нормальный человек будет бояться этих ребят. Но уверяю вас, они меня тоже боятся. Потому, что не понимают, кто я и почему Гитлер со мной водит дружбу. А такие негодяи, как Розенберг, Гесс, Гиммлер, понимают и поэтому боятся меня еще больше. Ведь я один вовсю стараюсь удержать фюрера от их параноидальных бредней антисемитизма и человеконенавистничества. Вы бы видели лица Розенберга, Амана, Гесса, когда по просьбе Гитлера я играл на стареньком пианино Баха, Моцарта, Шумана, Шопена, Штрауса, Вагнера. В той маленькой квартире, которую фюрер снимал на Тьерштрассе, я физически ощущал борьбу добра и зла, борьбу музыки и злобы этих господ за Гитлера.
В кабинет вошли Доррит и Елена. Ганфштенгль вдруг звонко рассмеялся. Он обнял супругу и шутливо-назидательно сказал мне:
— Берегите, Ганс, от Гитлера вашу очаровательную Доррит. Он очень влюбчивый человек. До сих пор не дает прохода моей жене.
— Это абсолютная правда, — подхватила Елена, — Гитлер, когда появился у нас в первый раз, признался мне в любви с первого взгляда. Задаривал меня цветами, конфетами, шампанским. Но, думается, это чисто платоническая любовь, лишенная физиологического влечения. Мне кажется, он способен только на такую любовь.
— Ну, не знаю, не знаю, — усомнился Ганфштенгль. — История с Раубаль опровергает твою теорию, дорогая Елена.
Было уже поздно. Мы чудесно провели время в гостях у Ганфштенглей. Доррит подружилась с Еленой. Они часто стали встречаться, вместе посещали художественные выставки, бывали в музеях, заезжали друг другу на чашечку кофе. Подружились и наши дети. Провожая нас, Эрнст сказал мне на прощание:
— Никому не верьте, Ганс. Вокруг Гитлера формируются три сообщества: тупые костоломы и убийцы, потенциальные убийцы с претензией на идеологию и кадровые офицеры во главе с Герингом. Меньше всего он доверяет последним. Будьте осторожны.
Савельев попросил майора Вершинина разрешить старшему лейтенанту Сизовой поработать с Хойзерман. Женщине будет психологически проще общаться с женщиной. Сизова привела Хойзерман в свою комнату, показала постель, где та могла отдохнуть, душевую, туалет. Потом они пошли в столовую. За обедом Сизова расспрашивала Хойзерман о ее жизни, работе, о Еве Браун. Молодая, красивая русская женщина-офицер, да еще прекрасно говорившая по-немецки, видимо, вызвала у Хойзерман чувство приязни и доверия.
Сизова услышала рассказ о трудном и голодном юношеском периоде в жизни Хойзерман, выпавшем на время Первой мировой войны и послевоенной разрухи. Об учебе в медицинском училище, о работе у доктора Брука. Она была очень высокого мнения о профессоре Блашке. Благодаря ему Хойзерман закончила медицинский факультет Берлинского университета, приобрела огромный профессиональный опыт, стала одним из высокооплачиваемых врачей. Она мечтала после войны выйти замуж за любимого человека, родить детей, а потом открыть собственную стоматологическую практику. Она была уверена, что благодаря ее связям от пациентов не было бы отбоя. Хойзерман поинтересовалась:
— Госпожа обер-лейтенант, а вы замужем?
— Нет, — ответила, улыбаясь Сизова, — не успела.
— Почему? Вы такая привлекательная.
Лена внимательно поглядела в глаза немки, раздумывая, понимала ли та, о чем спрашивала. Наверное, не понимала и говорила совершенно искренне. Откуда ей было знать про ту войну, которую прошла Сизова? Про голод и холод, грязь и вши, про вечное недосыпание, про смерть, косившую тысячи людей рядом с тобой. Про сгоревшие города и деревни, про концлагеря, в которые они входили, после чего не хотелось жить. Отведя в сторону взгляд, сдерживая накапливавшиеся слезы, ответила:
— Шла война. Было некогда думать о замужестве.
— Да? — удивилась Хойзерман. — Вы кого-нибудь убили?
Лена сделала попытку улыбнуться.
— Нет, я никого не убивала, даже не стреляла ни разу. Я служила военным переводчиком. Постоянно работала с немецкими военнопленными. Расскажите мне о Еве Браун.
Хойзерман ухмыльнулась, отбросила назад волосы.
— А про нее, собственно, и говорить нечего. Впервые к нам ее привел Шауб, главный адъютант Гитлера. Он очень неприятный человек. Заносчивый, надменный. Весь какой-то ненастоящий, рыхлый. Браун он представил своей хорошей знакомой. Это было в тридцать восьмом году. Только потом от профессора Блашке я узнала ее реальный статус. Браун была девушкой высокой, стройной, с хорошей фигурой, длинными ногами. Она знала свои достоинства и умела их выставлять напоказ. Ее миловидное лицо, правда, не представляло собой ничего особенного. Как говорят, пройдете мимо и не заметите.
— В вас не ревность говорит? — поинтересовалась Сизова.
— К кому? — искренне удивилась Хойзерман. — К Гитлеру? Это же смешно.
— Я, видимо, неверно выразилась, — поправилась Сизова, — я имела в виду, не завидовали ли вы ей? Ну, ее статусу, положению?
— Нет уж, простите. Меня вполне устраивало мое положение. Я никогда не стремилась к роли куртизанки. Хотя без труда могла бы ей стать. Поверьте, отбоя не было от лиц, занимавших самые высокие посты в рейхе, банкиров, бизнесменов. Браун всегда носила дорогие и самые модные наряды. Но, как однажды я заметила, на ней никогда не было драгоценностей. Думаю, фюрер не мог себе позволить, чтобы даже ближайшее окружение считало его мотом и транжиром. Фюрер должен был всем подавать пример скромности. И его любовницы тоже. — Хойзерман по-детски хихикнула и с явным удовольствием сказала:
— Думаю, это ее сильно раздражало. А вообще это была совершенно пустая, очень ограниченная и психически неуравновешенная особа. Все ее разговоры вертелись вокруг того, как она отлично покаталась на лыжах в Оберзальберге, какие замечательные массажисты поработали над ее нежным телом, как здорово она играла в теннис. Но Браун крайне болезненно переживала, что долгие годы Гитлер, по сути дела, скрывал ее от всех в своем имении в Бертехсгадене. Там она жила словно в дорогой клетке. Гитлер не разрешал ей приезжать в Берлин по ее воле. Мне несколько раз приходилось летать вместе с профессором Блашке в Бертехсгаден. Там мы лечили ей зубы. В отсутствие Гитлера она пила и кокетничала со всеми. Помню, однажды мы прилетели туда поздно вечером. Личный пилот Гитлера господин Баур попросил нас с профессором быстрее закончить свои дела. Он опасался, что Браун своей обычной навязчивой манерой общения с мужчинами вызовет очередные доносы охраны фюреру. А ему совсем не хотелось портить отношения с шефом.
Хойзерман неожиданно прервала рассказ, положила свою руку на руку Сизовой и с тревогой спросила:
— Госпожа обер-лейтенант, скажите, только честно, что со мной будет? Ходит столько слухов. Говорят, что русские эшелонами вывозят молодых немок в Россию и раздают их наложницами возвращающимся с фронта офицерам и солдатам. Это правда?
— Нет, это неправда, — Сизова рассмеялась, — в этом просто нет никакой нужды. Россия за время войны потеряла столько мужчин, что избыток женского населения у нас будет очень долго. И поверьте мне, в России много красивых женщин.
— Я в этом не сомневаюсь, — слова военной переводчицы, казалось, успокоили Хойзерман. — В ваших женщинах есть какой-то неуловимый шарм, которого лишены мы, немки.
К столу подошел подполковник Савельев и попросил разрешения присесть. Он переоделся. Грабин сделал ему замечание на тот предмет, что пора бы отвыкать от полевой формы. Старшим офицерам необходимо было носить повседневную форму с кителем. Немцы должны видеть победителей во всей красе. Новый китель с золотыми погонами, орденами и медалями, синие бостоновые галифе, зеркальной чистоты хромовые сапоги придавали Савельеву солидность, делали его старше своего возраста. Сизова по уставу встала, поправила ремень, одернула гимнастерку. Хойзерман тоже встала и сделала книксен. Грабин попросил чаю. Пока он недолго о чем-то по-русски говорил с переводчицей, Хойзерман, попивая вкусный чай, внимательно наблюдала за ними. Она своим женским чутьем безошибочно определила, что эти молодые и красивые русские неравнодушны друг другу.
Подполковник посмотрел на часы и через переводчицу обратился к Хойзерман:
— Старший лейтенант Сизова будет вас опекать. Сейчас восемнадцать тридцать. Мы, соблюдая служебные формальности, должны вас допросить. Часа через два вы будете на сегодня свободны. Завтра мы встретимся в десять утра. Если успеем рассмотреть все интересующие нас вопросы, вас завтра же отвезут домой.
Допрос проходил в кабинете Савельева. Присутствовали Грабин, военные переводчики Сизова и Иванов. Хойзерман удивило такое внимание к ее особе. Сизова попросила, чтобы в ходе допроса Хойзерман при описании зубов использовала не профессиональные термины, а порядковую нумерацию зубов. После обычных вопросов о персональных данных, родственниках, месте проживания и работы Хойзерман спрашивали о том, кто из руководителей рейха лечился у профессора Блашке и в какие годы, давно ли она знает Гитлера и Еву Браун, лечились ли они еще у каких-либо стоматологов. Помня о совете Сизовой давать искренние ответы в корректной форме, Хойзерман подробно отвечала на все интересовавшие офицеров вопросы. Она неожиданно для контрразведчиков назвала имя Фрица Эхтмана, зубного техника, изготавливавшего протезы для Гитлера и Евы Браун. Она указала адреса квартиры и мастерской Эхтмана.
Грабин приказал дежурному офицеру и младшему лейтенанту Иванову немедленно отправиться по адресам, найти и доставить Эхтмана. Хойзерман рассказывала, как осенью сорок четвертого года она с профессором Блашке выезжала в Восточную Пруссию, в Растенбург, где недалеко от города располагалась Ставка Гитлера. Они удаляли Гитлеру зуб. Но для этого вначале необходимо было распилить золотой мост в верхней части челюсти. Савельев держал перед собой акт судмедэкспертизы от 8 мая. Он прочитал: «Мостик в верхней части между 4-м и 5-м зубами вертикально распилен». Подполковник кивком головы дал знать Грабину: «Не врет. Все верно».
Офицеры попросили Хойзерман по памяти описать на бумаге особенности зубов Гитлера и Браун и, если возможно, сделать их рисунок. Она достаточно быстро все исполнила и в сопровождении Сизовой была отпущена отдыхать.
Около полуночи Грабину доложили: зубной техник Эхтман доставлен и размещен в отделе контрразведки 79-го стрелкового корпуса.
После непродолжительного отдыха в Мюнхене Гитлер возобновил агитационные полеты 18 апреля 1932 года. На этот раз его уговорили взять с собой иностранных журналистов в целях создания положительного имиджа у зарубежных читателей. Вокруг Гитлера и его избирательного штаба крутились разные журналисты. Однако фюрер и Ганфштенгль предпочтение отдавали Гарольду Келлендеру из «Нью-Йорк таймс», Сефтону Делмеру из лондонской «Дейли экспресс», Никкербокеру и Джеймсу Эдварду Эбби, представлявшим различные американские и британские информационные агентства. Но в полет отобрали только Сефтона Делмера. Как мне стало известно, этот журналист недавно интервьюировал в Регенсбурге лидера Баварской крестьянской партии доктора Георга Хайма, соперника Гитлера. Доктор Хайм разоткровенничался перед англичанином и не подозревал, что тот все наиболее острые вопросы из интервью передаст Гитлеру, который с успехом использует их против соперника. После этого случая Делмер стал самым приближенным к фюреру иностранным журналистом.
Вначале мы отправились в Гляйвиц, а после него ночью вылетели в Бреслау, откуда Делмер телеграфом передал репортаж в Англию. А 20 апреля, в день рождения фюрера, когда мы прилетели в Кёнигсберг, Гитлер получил свежий номер «Дейли экспресс» с отличным репортажем Делмера о массовой поддержке избирателями НСДАП и хорошего качества фотоснимками фюрера. Думаю, это было лучшим подарком фюреру в день его рождения. В Кёнигсберге он имел полный успех. В аэропорту, по дороге в город, у отеля «Парк-отель» его встречали тысячи сторонников, повсюду развевались партийные алые полотнища со свастикой. Прощаясь в аэропорту Кёнигсберга с гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом, фюрер, находившийся в хорошем настроении, сказал:
— Вы, Кох, молодец. Я полагаю, вам пошел на пользу урок с вашим кратковременным исключением из партии в двадцать восьмом году. Вижу, вы поняли, что у единой немецкой нации может быть только один фюрер.
— Да, мой фюрер, — вытянувшись в струну, отвечал гауляйтер, — и им можете быть только вы. Я здесь все сделаю для этого.
После Кёнигсберга мы вылетели в Галле, затем в Кассель. До 24 апреля Гитлер благодаря использованию авиации выступил на встречах избирателей во Франкфурте-на-Майне, Висбадене, по два раза в Гамбурге и Берлине, Киле, Фленсбурге и Мюнхене.
Закончив эту серию полетов, я получил расчет в Коричневом доме. Надо признаться, НСДАП расплатилась со мной щедро. На мой банковский счет была переведена сумма, равная моему годовому денежному содержанию в Люфтганзе, которая мне также регулярно перечисляла мою месячную зарплату. Мы окончательно решили купить свой дом. Пусть небольшой. Пусть не очень новый. Но свой. В этом деле нам, как всегда, неоценимую помощь оказала мама.
Дело в том, что моя работа не позволяла выкроить даже несколько дней на осмотр предлагавшихся строений. Доррит чаще стала болеть. Она постоянно ощущала слабость. Участились случаи кратковременной потери сознания. Ее осматривали лучшие доктора Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга, Дюссельдорфа. Она выезжала на обследование в Вену и Цюрих. Врачи недоумевали. Одни советовали немедленно забеременеть и родить второго ребенка. Другие категорически запрещали. Ей также запретили водить машину, так как потеря сознания могла произойти в любой момент, в том числе за рулем. Доррит похудела. Ее глаза оставались такими же прекрасными, как в юности, но только я один видел в них еле уловимую искорку тревоги. Они как будто говорили мне: «Ганс, мой любимый, мой дорогой, мне плохо. Помоги мне». Я целовал эти глаза, ее руки, обнимал ее хрупкое тело. Но я был бессилен.
Доррит много времени уделяла дочери. Инге росла умной и красивой девочкой. Она прекрасно училась, делала большие успехи в математике, посещала музыкальную школу, неплохо рисовала. Ей легко давались французский и английский. Мать водила ее в музеи, на выставки, брала с собой в театр, на концерты. Но каждый раз, возвращаясь домой из полета, я видел внутренние переживания дочери. Однажды она спросила:
— Папа, что с нами будет? Мама умрет, да?
Я был ошеломлен. Я обнял дочь, прижал ее к себе, честно признался, что не знаю.
— Этого никто не знает, моя дорогая. Это известно только Господу Богу. Поэтому мы будем жить так, как жили раньше, дружно и счастливо, и еще будем крепче любить друг друга.
Моя мать, как-то заглянув к нам, завела разговор:
— Внучка — ну прямо вылитая Доррит. И красивая, и умная, и такая хозяйственная. Смотри, какой порядок в доме держит, как мать бережет. Господи! Хоть бы муж ей достался толковый, а не такой, как у Марии.
— Мама, — рассмеялся я, — Инге только восемь лет, какой муж? И ты, по-моему, очень предвзято относишься к Максу. Он грамотный и уважаемый инженер. Мария у него как сыр в масле катается. А в каком доме вы живете! Многие завидуют. Ну а то, что выпивает иногда лишку, что тут такого? Вас любит, со всеми дружит, добрый и щедрый человек.
— Вот детей, поэтому, у них и нет. Из-за его питья. Ну да ладно об этом. Поговорим о вашем доме. Пока ты с господином Гитлером летал по всей Германии, твоя мать побывала в Зеефельде, в гостях у старой подруги. Присмотрела я там хорошенький домик в двести пятьдесят квадратных метров с замечательным садом. Участок прямо на берегу Пильзенского озера.
— Мама, так ведь это же далеко.
— И вовсе нет. До центра Мюнхена каких-то тридцать с небольшим километров.
— Так ты прибавь еще столько же от Мюнхена до аэропорта, — не унимался я.
— А ты поезжай и посмотри. Я абсолютно уверена, вам с Доррит очень понравится. Тебе особенно. Не надо будет мотаться невесть куда на твою любимую рыбалку. Сел на лодку, и, пожалуйста, лови себе на здоровье. И Доррит будет на чистом воздухе, и для Инге раздолье.
— А как Инге? Как ее музыкальная школа, занятия живописью?
— Дорогой Ганс, я вижу, ты стал недооценивать свою мать. В Зеефельде прекрасная школа, директором которой является муж моей подруги. Рядом школа искусств, в которой есть музыкальное отделение и классы рисунка и ваяния.
Одним словом, в ближайшее воскресенье я, мама. Доррит и Инге на машине отправились на запад от Мюнхена, в Зеефельд, раскинувшийся на берегу Пильзенского озера, которое, в свою очередь, расположено между двумя большими озерами, Аммерским на западе и Штарнбергским на юго-востоке. Городок нам очень понравился. Здесь жили отставные генералы, крупные государственные чиновники, бизнесмены. Дом предвоенной постройки не отличался никакими архитектурными излишествами. Это был обычный двухэтажный кирпичный коттедж, покрытый штукатуркой в виде «шубы», под красной черепичной крышей. Но его планировка была простой и удобной. На первом этаже имелись гостиная, кабинет, кухня, ванная комната, два туалета, помещение для стиральной машины, кладовая. На втором этаже — три спальни, детская, душевая и туалет. В просторном подвале находился бойлер, насос и электроузел. Но больше всего нам понравился участок размером в треть гектара с чудесным фруктовым садом и собственным пляжем. Инге была просто счастлива. Ее не пугали ни смена школы, ни потеря городских подруг. Она в восторге носилась вокруг дома и кричала:
— Посмотрите же скорее, какие здесь яблони, груши и вишни! У нас будут свои фрукты. Посмотрите, какое прекрасное озеро и песчаный пляж! Мы здесь будем купаться, правда?
Хозяйка, генеральская вдова, женщина весьма почтенного возраста, к нашему удивлению, попросила сумму почти в два раза меньшую той, которую нам предлагали за нашу мюнхенскую квартиру. Конечно, мы сразу согласились, выдав ей чек в виде солидного задатка. Мама взяла на себя хлопоты по оформлению документов и организации ремонта в купленном доме. Она наняла рабочих и немедленно переехала в Зеефельд.
Мы с Доррит увидели: городок был самым настоящим курортом. Он лежал у отрогов Баварских Альп в окружении чудесных озер. От него шли хорошие дороги к знаменитым горнолыжным курортам Мурнау, Гармиш, Кемптен. Мы договорились с Доррит о том, что летом будем отдыхать на озерах, а зимой в горах. У нас оставалась еще значительная сумма, сэкономленная на приобретении дома. Я с согласия жены купил новый «Форд V-8», удачно продав наш «опель» одному из коллег-пилотов. Одним словом, конец апреля прошел в радостных хлопотах. Я был счастлив от наших приобретений и особенно потому, что счастливы были все мои женщины.
Между тем, как оказалось, Доррит не разделяла моих радужных чувств. Она уже неоднократно выказывала неудовольствие моей работой на Гитлера. Но после нашего визита к чете Ганфштенглей Доррит категорично поставила вопрос о нежелательности моего сотрудничества с нацистами. По ее мнению, «Майн кампф» — это верх цинизма. Такое написать, по ее словам, мог либо психически нездоровый человек, либо авантюрист, способный для достижения своих вздорных целей положить на заклание судьбу не только немецкой нации, но и всего мира. Она все чаще называла гитлеровцев орангутангами, дикими животными, нечистой силой. На мои робкие возражения о материальной и карьерной привлекательности сотрудничества с НСДАП она неизменно отвечала, что на грязные деньги нацистов жить аморально, что порядочные и культурные люди Германии брезгуют контактами с НСДАП, а карьера у меня и так сложилась замечательно.
Доррит даже предложила покинуть Германию и перебраться в Швейцарию или Америку. Я действительно имел ряд серьезных и выгодных предложений от авиакомпаний США, Канады и Швейцарии. А бразильская авиакомпания «АМВ», одним из учредителей которой был Мильх, осуществляющая транспортные и пассажирские перевозки по всей Южной Америке, предложила мне занять пост директора по летному составу на неограниченное время с месячным окладом в пять тысяч долларов. Для пилота европейских авиалиний это были просто сумасшедшие деньги. Но Доррит об этом не знала.
Однажды мне позвонил Гесс и спросил:
— Ганс, что случилось? Я заехал к тебе домой поболтать, рассказать о последних новостях в партии, но Доррит меня не впустила. Она сказала, чтобы я забыл дорогу в этот дом.
Я был в шоке, растерялся, не знал, что сказать Гессу. Ведь Доррит меня не предупредила. Я что-то промямлил в духе того, что Доррит плохо себя чувствовала, от этого была не в настроении, что с нею такое иногда случается. Не следует это принимать всерьез и обижаться на нее. Я был взбешен. Впервые за годы нашего счастливого супружества разгорелся скандал. Я как можно мягче спросил Доррит, почему она не приняла Гесса? Она взорвалась:
— Я никогда больше не позволю входить в наш дом нацистам, этим законченным негодяям. Ты когда-нибудь по-настоящему всматривался в глаза Гесса? Ганс, это же глаза преступника. И Гитлер, и Розенберг, и Гиммлер, и Дитрих, и все другие, — пре-ступ-ни-ки!
Я пытался возражать, но Доррит, перейдя на крик, заявила:
— Ты можешь говорить что угодно, делать что угодно, бывать с ними где угодно. Но в моем доме их больше никогда не будет! Кстати. Эрна Гофман поступила так же. Так что я не одна.
После этой размолвки мы оба старались показывать друг другу, что, собственно, ничего не произошло. Но в наших отношениях появилась трещина. Я больше ничего не рассказывал Доррит о партийных делах, мы избегали разговоров о политике. Но я видел, остро ощущал растущую в ней настороженность ко мне, скрытое недоверие. Я даже подумал, что, возможно, она ревнует меня. Но для этого я не подавал никаких поводов. Я любил только ее и верен был только ей одной. И она это хорошо знала.
Вскоре я вновь вернулся к систематическим рейсовым полетам в Люфтганзе. Я летал маршрутами Мюнхен — Берлин, Берлин — Лондон, Мюнхен — Рим, Мюнхен — Вена, Берлин — Цюрих. Однажды после моего возвращения из рейса в Вену я позвонил Гессу и попросил его о встрече. Он любезно пригласил меня к себе домой, где я познакомился с его замечательной супругой Ильзей, невысокой, спортивно сложенной блондинкой. За разговорами я задержался у них допоздна. Ильза рассказывала о предстоящих гастролях в Мюнхене Ла Скала, критиковала ляпы, с ее точки зрения, допущенные Гамбургским симфоническим оркестром на Вагнеровском фестивале в Байройте, ругала мюнхенских чиновников от культуры за нерасторопность и консерватизм. Мы с Рудольфом, которого я давно не видел, извинившись перед ней, укрылись в его кабинете и долго говорили о своем.
В первую очередь я ему откровенно сказал:
— Рудольф, честно говоря, я был удивлен, узнав от Гитлера, что мою кандидатуру ему предложил не ты, а Геринг.
Он, видимо, ожидал этого разговора и совершенно спокойно ответил на мой упрек:
— Ты не должен этому удивляться. Я искренне не желал, чтобы на тебя возложили функции пилота Гитлера. Ты по характеру прямой и честный человек. За твоими плечами богатый опыт военного летчика и пилота гражданской авиации. Ты не политик и не придворный вьюн.
Мне было приятно это слышать от старого друга и, расслабившись на минуту, я чуть не проговорился ему о беседах с Герингом, Мильхом и Ганфштенглем. Но, слава богу, удержался. Гесс продолжал:
— Посмотри, что происходит, Ганс. Будь уверен, мы вскоре будем у власти. И тогда в первую очередь займемся возрождением вооруженных сил и, конечно, военной авиации. Кто ее возглавит? Геринг, который с головой ушел в большую политику, внутрипартийные дрязги, пытается, во что бы то ни стало занять второе после фюрера место в партии, а затем и в государстве? За все эти годы он ни разу не сел за штурвал самолета, не интересовался развитием авиационной техники, палец о палец не ударил при создании в Германии авиационных спортивных союзов. Или, быть может, твой уважаемый шеф, Эрхард Мильх? Да, он талантливый организатор, много сделавший для создания прочной основы будущих военно-воздушных сил. Но он бизнесмен до мозга костей. И, поверь мне, когда на чашу весов положат интересы Германии и коммерческую выгоду, он выберет последнюю. Таков же и Удет. Да еще ко всему и пьяница. Фон Грейм, Лерцер, десятки других талантливых летчиков служат кто в пехоте, кто в полиции. Они уже давно забыли, что такое самолет.
Гесс был не прав. Он прекрасно знал о том, что почти все опытные боевые летчики, благодаря командованию рейхсвера, Герингу и Министерству транспорта, устроены на различную службу до лучших времен, что многие из них серьезно изучают зарубежный опыт развития военной авиации, являются инструкторами в коммерческих летных школах Люфтганзы и спортивных авиаклубах. Многие прошли переобучение и стажировку в летной школе, созданной в России, в Липецке по соглашению с советским правительством. Я думаю, он знал и том, что обо всем этом прекрасно осведомлен и я. Несмотря на спокойный, уравновешенный характер Гесса, я видел, насколько он не любит Геринга. Я был далек от внутрипартийных интриг, поэтому не стал вступать с Гессом в дискуссию. Он продолжал:
— Во главе новых Военно-воздушных сил Германии я вижу тебя. Мою точку зрения разделяют Розенберг, Гиммлер, Отто Дитрих, многие другие товарищи. Я, как руководитель политического отдела имперского руководства партии и комиссар по политическим вопросам, буду настаивать перед фюрером на твоей кандидатуре. А твоя задача — подбирать себе помощников среди летчиков. Герингу не верь. Подставив тебя фюреру, он расчищает дорогу себе и своим собутыльникам.
Этот разговор оставил в моей душе горький осадок. Я сожалел, что окружение фюрера уже делит шкуру неубитого медведя, тасует будущие портфели в государственном аппарате и армии, преследует узкогрупповые цели. Было обидно, что, ведя торг о моей кандидатуре, о моем желании, моем видении проблем, меня никто не спрашивал. И я решил: будь что будет. Никуда из Германии я не уеду. Я, в конце концов, баварец. Здесь моя родина. За нее я кровь проливал. И, если потребуется, я, как офицер, отдам за нее жизнь. Поступлю так, как скажет фюрер.
Большую часть дня Кети Хойзерман провела со специалистами подполковника Шкаравского. В беседе c экспертами, а затем еще раз письменно она охарактеризовала состояние зубов Гитлера и Евы Браун. Был составлен акт, в котором говорилось: «Гражданка Хойзерман Кети детально описала состояние зубов Гитлера. Ее описание совпадает с анатомическими данными ротовой полости вскрытого нами обгоревшего неизвестного мужчины». Хойзерман для Шкаравского снова нарисовала по памяти расположение зубов и протезов Гитлера и Браун, отметив их особенности. Шкаравский, сравнив рисунок, сделанный ею вчера, и новый, пришел к заключению об их тождественности. Акты экспертизы обгоревших трупов, показания Хойзерман, ее рисунки с описаниями зубов были переданы полковнику Грабину.
Зубной техник Фриц Эхтман после допроса, в ходе которого он, как и Хойзерман, по памяти нарисовал схему зубов и протезов Гитлера и Браун, был также направлен к Шкаравскому. В присутствии судебно-медицинских экспертов Эхтман дал подробное описание протезов, особенно отметив специальную конструкцию моста, выполненную им в сорок четвертом году для Евы Браун. Он обратил внимание на то, что только по одной этой конструкции, которая являлась его патентованным изобретением, можно было идентифицировать челюсти Браун.
Около шестнадцати часов Сизова привела Хойзерман к Грабину. В кабинете находились Савельев, молодой лейтенант-переводчик и еще три незнакомых офицера. Хойзерман спросила Сизову, не много ли ей чести от такого количества молодых и красивых русских офицеров? Сизова улыбнулась, но промолчала. Грабин пригласил всех за большой приставной стол, усадив Хойзерман в торце. Он дал знак младшему лейтенанту Иванову, и тот положил перед немкой коробку. Она с удивлением и тревогой поглядела на Грабина.
— Открывайте, фрёйлейн Хойзерман, — сказал полковник, подбадривая ее жестом руки, — открывайте, не бойтесь.
Когда Кети вынула из коробки челюсти и фрагменты зубных протезов, в кабинете воцарилась тишина. Семь пар напряженных глаз впились в лицо стоматолога. Пять минут, пять неимоверно долгих минут, показавшихся вечностью, она рассматривала фрагменты, особенно тщательно изучая один зубной мост. Потом разделила фрагменты на две части, одну чуть сдвинула в сторону, положила руку на другую и звонко произнесла:
— Это зубы Гитлера. Дайте нарисованную мною схему.
Она пробежала глазами по переданному ей рисунку, положила его на стол, на рисунок фрагмента челюсти. Ее глаза засияли, на щеках появился румянец.
— Господа офицеры! Я с абсолютной уверенностью подтверждаю, это зубы Гитлера.
Старший лейтенант Сизова, забыв об уставе, о служебной этике, понимая всю важность свершившегося, громко зааплодировала. Грабин всем на удивление встал и тоже захлопал. Вскоре все офицеры с радостными лицами, будто вторично штурмом взяли Рейхстаг, стоя аплодировали словам Хойзерман. Поддавшись общим эмоциям, она подняла обе руки и воскликнула:
— Господа! Господа! А вот это зубы Евы Браун, то есть фрау Гитлер. Я в этом почти уверена. Но все же последнее слово за господином Эхтманом. Именно он делал для нее коронки и мосты.
Ввели Эхтмана. Невысокого роста, круглолицый, с жидкими волосами, зачесанными наверх, с усталыми глазами, он подошел к столу, сразу выбрал из отложенной Хойзерман части фрагмент с золотым мостом.
— Это зубы фрау Гитлер. Я могу подтвердить это профессионально.
Уже никто не сдерживал эмоций. Все вновь захлопали. Немцы прекрасно понимали, что являлись, возможно, главными действующими лицами финала этой исторической драмы, но не знали, как себя вести. Хойзерман взяла под руку Сизову. Эхтману, пережившему вместе с женой и дочкой-подростком осаду и штурм Берлина, все последующие напасти казались сущими пустяками. Он скромно стоял в углу кабинета и тоже улыбался.
Составили акт опознания, который подписали все присутствовавшие. Грабин тут же убрал его и коробку с фрагментами зубов в сейф, вызвал дежурного и приказал накрыть в столовой стол. Он пожал руку Эхтману и Хойзерман.
— От имени советского командования благодарю вас за ту неоценимую помощь, которую вы оказали следствию. Надеюсь, поставлена последняя точка в расследовании факта гибели Гитлера и Евы Браун. С уверенностью могу заявить, что именно сегодня в этом кабинете завершена самая страшная в истории человечества война. Спасибо вам.
В столовой оживленно обсуждали успешное, как всем казалось, завершение следствия. Грабин, заметив, что немцы чувствуют себя неловко, отдал приказание выдать им продуктовые наборы, усиленные водкой, взять с них подписку о невыезде из Берлина и сопроводить домой.
Савельев и Сизова проводили немцев до машины. Эхтман, ошалевший от неожиданно свалившегося подарка, уселся на заднее сиденье «виллиса» и, никого не стесняясь, стал доставать содержимое из большой картонной коробки. Он жадно обнюхивал свертки с колбасой, шпиком, пачки чая, печенья, папирос, с удивлением разглядывал банки с рыбными и мясными консервами. Потом все осторожно сложил обратно, сопровождая свои действия еле слышным бормотанием. Он забился в угол сиденья, поставил коробку на колени, обнял ее руками, положил на нее голову и закрыл глаза.
Кети Хойзерман была в хорошем настроении. Она извинилась перед Савельевым за свое поведение при их знакомстве, объясняя свою несдержанность обычным страхом.
— Если бы вы знали, господин подполковник, что мы наслышались о зверствах русских. Я боялась изнасилования, боялась, что меня просто ограбят и убьют. В вас, — улыбаясь, она обвела рукой Савельева, Сизову, младшего лейтенанта Иванова, старшину Кулешова, — я увидела совсем других русских. Вам, фрёйлейн обер-лейтенант, — Кети дотронулась до плеча Сизовой, — и вам, господин подполковник, — она сделала книксен Савельеву, — я желаю счастья и любви.
— Будьте и вы счастливой, Кети, — за всех ответила Сизова.
Младший лейтенант Иванов усадил Хойзерман на заднее сиденье, положил рядом коробку с продуктами, сам занял командирское место и, приняв забавно-величественный вид, приказал Кулешову:
— Вперед!
Старшина Кулешов лихо рванул с места и погнал машину по Берлин-Буху в сторону центра. Ему очень хотелось побыстрее выполнить приказ, развести немцев и вернуться к столу. Он знал, как только офицеры завершат застолье, старшина Кухаренко все припрячет. И не достанется тогда бедному Кулешову ни кусочка шпика, ни колечка колбасы. Младший лейтенант Иванов всю дорогу кокетничал с Хойзерман, веселил ее анекдотами и разными байками. Когда машина остановилась у дома Кети, Иванов подхватил коробку с продуктами, помог немке выбраться и проводил ее до квартиры. Через минуту он весь сияющий выскочил из подъезда и радостно объявил Кулешову:
— Остаемся! Фрёйлейн Хойзерман приглашает нас на кофе.
— Я тебе останусь! — завопил старшина, схватил Иванова за рукав кителя и рывком втащил в «виллис». — Дон Жуан хренов. У себя кофе напьемся. Поехали!
За столом в столовой остались Грабин с Савельевым.
— Ну, вот и все, дорогой мой тезка. — В голосе Грабина звучала нотка грусти. — Мы с тобой наконец закончили войну. А знаешь, сегодня я почувствовал опустошение в душе. Это как в работе краснодеревщика. Делаешь, делаешь годами дорогой гарнитур, каждую линию в фактуре дерева знаешь, запах его стал родным. А закончишь, пустота внутри остается. Будто душу свою вместе с гарнитуром заказчику отдал.
— У меня такое же состояние, товарищ полковник. Конечно, это здорово, что мы смогли так быстро следствие завершить. Но, честно говоря, очень хочу вернуться в университет.
— Я тебя понимаю. Хотя и не одобряю. Ты стал настоящим профессионалом. Твой опыт государству нужен. Сам знаешь, у контрразведчиков, как у сталеваров, непрерывное производство. А работы после войны только прибавится, уж ты мне поверь.
Грабин закурил, оглянулся по сторонам.
— Знаешь, друг мой любезный, вожди приходят и уходят, а разведка и контрразведка остаются навсегда.
— С этим согласен. Не согласен с другим. Контрразведка не должна бороться со своим народом, с идеями, чувствами и эмоциями людей. Не инквизиция же мы в самом деле. Вы поглядите, сколько десятков тысяч бойцов и командиров за годы войны мы в лагеря и в штрафбаты отправили. Главным образом за что? За минутную слабость человека, за слово, оброненное в сердцах, от холода, голода, боли, ошибок командования, от письма, полученного из голодного тыла. Сколько же дивизий расформировано и снято с фронта нашими руками? — Савельев разлил по стаканам водку. Выпили, не закусывая. — Надоело, когда меня боятся. Все чаще становится стыдно называть контору, в которой служу.
Грабин поглядел на Савельева уставшими, умными глазами.
— Ты прав во многом, Савельев. В одном не прав. И ты прекрасно знаешь об этом. Вспомни сорок третий год, когда создавался Смерш. Что мы с тобой, а с нами сотни других офицеров, пришедших из армейской разведки, увидели тогда? Особистов, годами служивших в НКВД и умевших шить дела на командиров и красноармейцев. Но ничего не смысливших в оперативно-розыскной работе. Даже структуры немецких спецслужб они тогда не знали. А значит, и не понимали, с кем воевать приходится. Вспомни, Саша, как мы фактически с нуля создавали подразделения розыскников из наших разведчиков. Вспомни операции по захвату немецкой агентуры и диверсантов. А радиоигры? А наши агентурные операции? А ликвидация банд националистов и фашистских пособников? Ты что, забыл, как сам варился в этом котле? За что награды получал? А разве ты не видел трусов, паникеров, мародеров, предателей? Ты что, все это забыл? А ведь это только на нашем родном фронте. — Грабин помолчал, в упор глядя на Савельева. — Ты когда-нибудь задумывался, сколько сотен тысяч наших бойцов было спасено благодаря деятельности военной контрразведки?
— Да все я понимаю, товарищ полковник. И помню все по дням.
Грабин, как будто не обращая внимания на слова Савельева, продолжил:
— Но, если бы в контрразведке не служили такие люди, как мы с тобой, как подполковник Кирпиченко, Лена Сизова, было бы в сто раз хуже и страшнее. Запомни, Савельев, раз и навсегда: мы, смершевцы, такие же солдаты, и как все бойца Красной армии немало сделали для достижения победы. Именно этим мы должны гордиться. А стыдятся пусть, у кого руки в крови. Нам с тобой стыдиться нечего.
Они вышли на улицу. Свежий воздух омыл лицо, защекотал шею, заструился в легкие. Свет из окон госпиталя, помещений, занимаемых военной контрразведкой, причудливыми рисунками освещал тротуары и проезжую часть.
— Пойду писать рапорт Вадису о завершении дела, — Грабин вновь закурил. Было видно, ему совсем не хотелось идти писать рапорт, не хотелось оставаться одному, — завтра с утра поедем с тобой к нему с докладом. Да, ты слышал, ходят слухи, Вадиса назначают начальником управления военной контрразведки Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии? При главнокомандующем маршале Жукове.
Савельев засмеялся.
— Ну, если по Смершу ходят слухи, значит, Вадиса уже точно назначили. Может, чем помочь, товарищ полковник?
— Нет, Саша, все документы в порядке. Остался только рапорт. Ты иди, отдыхай. Твоя небось извелась вся.
Летняя и осенняя серии агитационных полетов с Гитлером пролетели как один миг. Время сжалось, словно пружина. События мелькали с быстротой кинохроники, не давая возможности ни оценить их последствия, ни запомнить детали. К концу года я был измотан физически и находился на грани нервного срыва.
Первый полет из Мюнхена в Тильзит, что в Восточной Пруссии, выпал на начало июля. Погода стояла пасмурная. Непрерывно лил дождь. Все семь часов полета я вел старый добрый «Рорбах D-1720» по приборам, так как из-за густой облачности земля была невидна. Ночью при сильном боковом ветре мы приземлились в аэропорту Кёнигсберга, откуда Гитлер и его сопровождающие отправились на машинах. Из Кёнигсберга мы вылетели на следующий день около семнадцати часов. Сделали посадку в Мариенбурге, где Гитлер выступил с краткой речью, а затем, через час, направились в Котбус и Варнемюнде. Глубокой ночью вылетели по маршруту Варнемюнде — Киль. Все, в том числе я и мой бортинженер, очень устали. Гитлер был раздражен постоянной болтанкой, а возможно, и еще чем-либо, ни с кем не разговаривал, все время нервно вглядывался через иллюминатор в ночную темноту. Ганфштенгль сел рядом со мной, но также молчал. Отто и Зепп Дитрихи спали, Шауб все время делал какие-то записи в блокноте. Генрих Гофман, приняв по своему обычаю изрядную дозу водки с коньяком, храпом заглушал урчание двигателей.
Я попытался выбраться из пелены сплошной облачности и набрал высоту. Бесполезно. На высоте пяти километров стало еще мрачнее. Радиопеленгатор работал исправно, но вдруг замолчала берлинская радиостанция, а за ней радиостанция Гамбурга. Я запросил контрольные сведения о нашем местоположении у Любека и Бремена, передав им показания приборов. Их противоречивые ответы меня обескуражили. Радиостанция Любека сообщила, что мы идем над Балтийским морем на запад, строго по намеченному курсу, и находимся на половине пути между Ростоком и Нойштадтом. Я обернулся к Гитлеру, и он удовлетворенно кивнул головой. Затем на связь вышел Бремен и сообщил, что мы находимся в семидесяти километрах северо-восточнее острова Гельголанд и идем курсом зюйд-вест прямо на Восточно-Фризские острова. Получалось, что мы уже перелетели Киль, весь Шлезвиг-Гольштейн и шли над Северным морем в сторону Вильгельмсхафена.
Гитлер вскочил со своего кресла, встал сзади, между мною и Ганфштенглем и взволнованно произнес:
— Это уже Северное море! Мы пролетели Киль!
Ганфштенгль попытался пошутить:
— Да, фюрер. Мы скоро будем в Англии и выпьем по чашке хорошего чая.
Я очень сомневался в сведениях, полученных из Бремена. Во-первых, все время дул сильнейший встречный ветер с запада, который, естественно, не ускорял, а резко тормозил движение машины. Во-вторых, ни по времени, ни по расходу горючего, которого оставалось в баках не так много, мы никак не могли оказаться в трехстах километрах западнее расчетного местоположения. Но нервы Гитлера не выдержали. Он страшно боялся упасть в море, так как не умел плавать. Схватив меня за плечо, он заорал на меня, в истерике перейдя на «ты»:
— Немедленно поворачивай на юг! Мы должны добраться до суши!
Я движением плеча освободился от его руки, резко заложил штурвал налево, от чего Гитлер еле удержался на ногах, развернул машину на девяносто градусов и стал снижаться. Дождь прекратился на высоте тысяча метров. Я снизился до пятисот метров, и мы увидели тусклое серое утро. Мы шли низко над морем в сторону побережья. Вскоре перед нами раскинулся небольшой город. Проснувшийся Гофман подошел и стал за моей спиной рядом с Гитлером.
— Ба! — воскликнул он. — Да это же Висмар! Какой он красивый с высоты птичьего полета.
Гитлер был ошеломлен. Он в явном смущении отошел, уселся в свое кресло и, насупившись, уткнулся в иллюминатор. Конечно, сведения радиостанции Любека были абсолютно верными. Мы шли строго по курсу на Киль, чуть задерживаясь из-за сильного встречного ветра. Не долетев полпути из-за дезинформации Бремена и паники Гитлера, мы дотянули до аэродрома в Травемюнде и совершили там посадку. На земле у трапа стоял Гитлер. Он взял меня под руку, отвел чуть в сторону и тихо, чтобы никто не слышал, сказал:
— Баур! Не обижайтесь. Я страшно испугался. Я вновь убедился в вашем профессионализме.
Я настолько устал, что забыл о своем членстве в НСДАП и ответил ему без уже принятого в партии «мой фюрер»:
— Господин Гитлер! Давайте договоримся, каждый будет профессионально выполнять то, что умеет.
Я по-военному щелкнул каблуками и откланялся. Думаю, Гитлер долго считал себя виноватым передо мной. Каждый раз, возвращаясь из полета, он благодарил меня за отличное пилотирование и крепко, по-дружески, жал мою руку.
Затем, с небольшими перерывами на один-два дня, во время которых я просто отсыпался, следовали полеты в Берлин, Рехлин, Бреслау, Лейпциг, Дессау, Гамбург, Дюссельдорф, вновь в Гамбург, Эссен, Веймар, Дрезден, еще три раза в Берлин, Нюрнберг, Штеттин, вновь в Кёнигсберг, Регенсбург. Всего мы совершили более восьмидесяти полетов. Я, постоянно находившийся в напряженном состоянии из-за высокой интенсивности полетов, занятый ежедневным техническим осмотром и мелким ремонтом машины, конечно, не мог знать всех подробностей проведения избирательных кампаний. Я настолько уставал, что часто не понимал, о чем говорили со мной Гофман, Ганфштенгль, Зепп Дитрих. Только по каким-то особенным событиям или эксцессам я мог судить о возрастании политического напряжения в стране, все большем размежевании немцев по идейным соображениям в ходе избирательных кампаний.
Однажды в Гамбурге к нашему только что приземлившемуся самолету подъехала машина, и выбравшийся из нее начальник городской полиции нервно протянул Гитлеру пачку листовок. В них говорилось, что если Гитлер попробует появиться на митинге в Альт-Харбурге, этом постоянном оплоте коммунистов, живым ему не быть. Команду сопровождения охватило замешательство. Гофман и Шауб были явно напуганы. Зепп Дитрих стал всех успокаивать. А когда подоспевший гауляйтер Гамбурга доложил Гитлеру, что численность штурмовиков, охраняющих зал, в пять раз превосходит наряды полиции, что они не позволят никому пошевелиться и открыть рот, Гитлер успокоился. Через два часа он вернулся довольный, уверяя всех, после его выступления большинство коммунистов отдадут свои голоса за НСДАП. От Зеппа Дитриха я узнал, пока Гитлер произносил речь, на улицах вокруг зала разгорелось самое настоящее побоище между штурмовиками и отрядами коммунистического союза «Спартак». Полиция не вмешивалась. Верх одержали штурмовики.
Другой раз, в Кёнигсберге, мне самому пришлось оказаться в эпицентре политических страстей. Приземлившись вечером в середине октября на аэродром, я с моим бортинженером Цинтлем осмотрели самолет и попросили главного инженера аэродрома заправить машину. Когда Гитлер и сопровождавшая его свита уехали, самолет был тут же взят под охрану отрядом штурмовиков. Мы с Цинтлем тоже отправились отдыхать. Ночью спал плохо. Часто просыпался. Одолевали тревожные чувства. Дело в том, что и ранее в Кёнигсберге у нас постоянно возникали проблемы с аэродромным персоналом, который в большинстве своем был агрессивно настроен против НСДАП. И на это раз все повторилось, но в более обостренной форме.
Утром, прибыв на аэродром, мы обнаружили машину незаправленной. Я направился к главному инженеру и потребовал объяснений. Тот в смущении объяснил причину. Техники отказались подгонять заправщик, увидев охрану из штурмовиков. Никакие увещевания не помогли. Я сам пошел к обслуживающему персоналу. Техники встретили меня недружелюбно. Один из них в вызывающей форме объявил: пока не будут убраны штурмовики, они и пальцем не пошевелят, и обслуживать нацистский самолет не станут. Я попытался им объяснить, что самолет принадлежит компании Люфтганза, а не является собственностью НСДАП. Он просто зафрахтован. Мне пришлось отдать приказ штурмовикам покинуть аэродром. Но и тогда техники ничего не стали делать. Тогда я предупредил их о том, что вызываю бензовозы фирмы «Шелл», заправляю нашу машину и заливаю весь аэродром бензином. Угроза помогла. Самолет был заправлен. Техники даже заварили треснувшую выхлопную трубу. Впоследствии мне стало известно, что здесь поработали советские агенты НКВД, работавшие под крышей авиакомпании «Дерулюфт». Эта советско-германская компания обслуживала маршрут Москва — Кёнигсберг.
Одним из радостных событий этого напряженного тридцать второго года стала замена в начале октября нашего старенького «рорбаха» на новенький Ju-52. Геринг, будучи председателем рейхстага и лидером его крупнейшей партийной фракции, официально обратился к Мильху с просьбой сдать в аренду НСДАП один из этих прекрасных пассажирских самолетов. Мильх любезно согласился, и в моем распоряжении оказалась машина, первым испытателем которой на заводе Г. Юнкерса в Дессау был я. Отныне мы могли брать на борт не девять пассажиров, а шестнадцать. О сравнении уровня комфортности Ju-52 с «рорбахом» и говорить не стоит. Гитлер был доволен новой машиной, я же, как профессиональный пилот, просто счастлив.
Как известно, Гитлер в первом туре президентских выборов, состоявшихся 13 марта этого года, получил 11,4 миллиона голосов. Гинденбург собрал 18,6 миллионов, что не позволило ему получить необходимое большинство. Во втором туре Гитлер прибавил 2 миллиона голосов, но и Гинденбург получил дополнительно миллион голосов, что дало ему возможность сохранить президентский пост. Против 36,8 % голосов, набранных Гитлером, коммунист Тельман с 10,2 % потерпел сокрушительное поражение. На июльских выборах за НСДАП голосовали почти 14 миллионов избирателей. Партия завоевала 230 из 608 мест в рейхстаге. Новый канцлер фон Папен предложил Гитлеру занять пост вице-канцлера, но после долгих раздумий фюрер отказался. Я видел, как тяжело ему было это сделать. Но Гитлер был стратегом, он умел добиваться своего.
Осенью разразился правительственный кризис. Этому в немалой степени способствовал глава рейхстага Геринг. Гинденбург распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Правительство фон Папена ушло в отставку. Но ноябрьские парламентские выборы не принесли ожидаемого успеха НСДАП. Партия смогла сохранить за собой только 196 мест. Гитлер был в отчаянии. Политическая ситуация для него резко осложнилась. И не только потому, что партия ослабила свое представительство в рейхстаге и, следовательно, вновь не могла сформировать однопартийное правительство. Но и потому, что возникла реальная угроза раскола НСДАП.
Новый канцлер Рюдигер Шлейхер, возглавивший коалиционное многопартийное правительство ярковыраженного антинацистского характера, поставил целью разрушить НСДАП изнутри. Он сделал ставку на Грегора Штрассера, предложив ему пост вице-канцлера при условии, что тот уведет из партии левое крыло. Штрассер, покаявшийся перед Гитлером в 1926 году за фракционную деятельность и прощенный фюрером, выводов, похоже, не сделал. Занимая ключевые посты гауляйтера Нижней Баварии, председателя Организационной комиссии НСДАП, будучи одним из популярных депутатов рейхстага, он фактически являлся вторым после фюрера лицом в партии. Шлейхер и Штрассер развязали оголтелую антигитлеровскую кампанию. Они добились от банковских и торгово-промышленных кругов Германии резкого сокращения финансовой помощи НСДАП. У партии появились временные финансовые трудности, последствия которых отразились и на мне. Партийная канцелярия не смогла рассчитаться со мной за выполненную работу в установленные договором сроки. Я получил полный расчет только весной тридцать третьего года, когда канцлером был уже Гитлер.
Однако у Шлейхера ничего не вышло. Благодаря авторитету и влиянию Геринга, а также политическому маневру Гитлера, в результате которого фон Паппен и его сторонники в рейхстаге и финансово-промышленных кругах Германии вновь стали союзниками НСДАП, партия к концу года вновь обрела политическую и финансовую силу. Гитлер при поддержке Геринга, Геббельса, Розенберга, Гиммлера, большинства гауляйтеров в декабре добился смещения Штрассера со всех постов. Лишившийся и депутатского мандата после крупного скандала с фюрером он уехал из Германии и обосновался в Италии. Поговаривали, что Муссолини принял его любезно.
Правительство Шлейхера тем временем стало испытывать непреодолимые трудности в своей работе. Не имея парламентского большинства, оно не сумело в рейхстаге провести ни одного важного закона. Фракция НСДАП стояла насмерть. Подобная ситуация неминуемо должна была привести либо к смене правительства, либо к новым изнуряющим страну парламентским выборам. Президент Гинденбург, понимая это, а также под воздействием руководства армии и в первую очередь своего сына генерал-майора Оскара фон Бенкендорфа унд фонд Гинденбурга, крупных банкиров, после консультаций с лидерами фракций рейхстага, фон Папеном и Гитлером принял решение предложить последнему пост канцлера и сформировать коалиционное правительство. Тридцатого января тридцать третьего года Гинденбург подписал указ о назначении Гитлера канцлером. Партия и ее фюрер одержали крупнейшую победу.
Все это, а также многие детали драматической борьбы НСДАП во главе с Гитлером за власть я узнал позднее от Геринга, Гесса, Геббельса, Розенберга, других лидеров партии. Но, конечно, самую ценную информацию я почерпнул из многочисленных разговоров с Гитлером, которые мы вели с ним на протяжении последующих двенадцати лет напряженной работы и дружеского общения.
Я был, безусловно, счастлив победе Гитлера. Но будущее пугало своей неизвестностью. Особенно меня волновала Доррит.
Грабин с Савельевым отправились на доклад к Вадису. В приемной дежурный адъютант приветливо поздоровался с ними за руку, сообщив, что генерала срочно вызвали к маршалу Жукову. Но Вадис велел им дожидаться. Пока пили чай, приемная наполнилась генералами и старшими офицерами, гражданскими лицами. Отворилась дверь. Вадис энергично вошел в приемную, остановился в центре, оглядел присутствовавших. Увидев Грабина с Савельевым, скомандовал:
— Ко мне.
Генерал снял китель, устало опустился в кресло. Разрешил сесть офицерам. Грабин стал доставать из пухлого кожаного портфеля папки с документами.
— По вашим лицам вижу, пришли не с пустыми руками, — генерал нетерпеливо заерзал, — докладывайте.
— Товарищ генерал-лейтенант, — Грабин волновался, его выдавал чуть звенящий голос, — считаем, что дело об установлении факта смерти Гитлера и Браун и об идентификации их трупов в целом завершено.
Глаза Вадиса вспыхнули. Он сразу не нашелся, что ответить. Ему, опытному, как он полагал, оперативнику, было невдомек, как можно за такой короткий срок, при отсутствии достаточных исходных сведений, в условиях всеобщего хаоса после взятия Берлина размотать такой сложный клубок. Он весь горел. Его лицо стало покрываться красными пятнами. Он встал, обтерся платком, приоткрыл окно. Слова полковника не вызвали радости, но заронили неосознанную пока тревогу. В таком состоянии он всегда переходил на «вы».
— Продолжайте, полковник.
— Товарищ генерал-лейтенант, нами выявлено последнее недостающее звено. Мы нашли, задержали и допросили некую Кети Хойзерман, ассистентку профессора Блашке, который на протяжении длительного времени являлся личным стоматологом Гитлера и Браун. А также ортопеда Эхтмана, изготавливавшего этим особам зубные протезы. Ими по памяти были сделаны схемы челюстей Гитлера и Браун. Хойзерман и Эхтман опознали фрагменты челюстей трупов мужчины и женщины, обнаруженных во дворе рейхсканцелярии. Кроме того, благодаря Хойзерман нам удалось найти рентгеновские снимки челюстей Гитлера и Браун. Так вот, товарищ генерал-лейтенант, — Грабин достал из папки и протянул Вадису документы, — рентгеновские снимки, графические изображения челюстей и сами челюстные фрагменты полностью сходятся. Протоколы допросов Хойзерман и Эхтмана также подтверждают все ортопедические изменения в зубных рядах Гитлера и Браун, в том числе наличие особого вида и формы золотых протезов, изготовленных в последний год. Уверенны, товарищ генерал-лейтенант, достоверно установлен факт смерти Гитлера и Браун, и трупы их идентифицированы.
Вадис бегло просмотрел протоколы допросов стоматологов, акты опознания ими фрагментов челюстей, заключение судмедэкспертизы, фотографии и рисунки, долго сидел, насупившись, как будто не замечая офицеров и думая о своем. Вошел адъютант и поинтересовался, примет ли Вадис прибывшего генерала Берзарина?
— Нет. Извинитесь перед ним за меня.
Когда адъютант затворил дверь, генерал спросил:
— Где Блашке?
— Блашке исчез из Берлина вместе с Морелем, бывшим личным врачом Гитлера, 24 или 25 апреля, — Грабин поглядел на Савельева, как будто прося у него поддержки.
— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? — Савельев встал, одернул китель, достал протокол допроса Ганса Баура. Вадис кивнул.
— Из показаний допрошенных, в том числе группенфюрера СС Баура, личного пилота Гитлера, — Савельев передал Вадису протокол допроса Баура, — Блашке вылетел 24 апреля из Берлина в Бертехсгаден. Возможно, он задержан там контрразведкой союзников. Было бы правильным сделать им запрос по этому поводу. А если бы они еще и копию его допроса нам переслали, было бы вообще здорово.
Вадис сделал пометку в блокноте, вернул документы Савельеву и обратился к Грабину:
— Где сейчас эти Хойзерман и Эхтман? Я сам хочу их допросить. Они у вас?
— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Мы их отпустили по домам, взяв с них подписку о невыезде.
Генерал рассвирепел. Со всей силой треснул кулаком по столу, отчего на пол полетели документы, ручки, карандаши. Он взревел:
— Как отпустили?! Под какую такую подписку?! Кто разрешил?!
— Мы им обещали, товарищ генерал-лейтенант. Да и вернуть их нет никакой проблемы, — Грабин даже растерялся.
— Как это обещали? — не унимался Вадис, — Вы что, совсем сдурели? Вы хоть понимаете, что они наверняка уже сбежали из города или легли на дно. В лучшем случае задержаны оперативниками НКВД? Тогда мне перед Серовым унижаться придется, прося его разрешения на дополнительные допросы. И все из-за вас, болванов.
Генерал приказал Грабину:
— Звоните своим. Чтобы немедленно нашли и задержали стоматологов.
Грабин позвонил и отдал приказ на задержание Хойзерман и Эхтмана. Но Вадис не успокоился. Теперь он обрушился на Савельева:
— Подполковник! Вы что, чем-то обижены по службе? Или заболели?
— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, — выпалил Савельев, встав перед Вадисом по стойке смирно. Гнев генерала застал его врасплох.
— Так почему же тогда всякие дурацкие рапорты пишите?! А ваши начальники, — генерал ткнул пальцем в Грабина, — ничего не знают. Вы что же, не соображаете, что в условиях неоконченной войны, накануне столкновения с Японией никто из офицеров военной контрразведки демобилизовываться не собирается?
Вадис нажал кнопку вызова. Вошел адъютант.
— Коньяку мне.
Адъютант быстро достал из шкафа поднос с бутылкой коньяка, поставил на него три рюмки, блюдце с нарезанным лимоном, приготовился разливать.
— Этим не наливать, — генерал кивнул в сторону офицеров, — мне налей в стакан и иди.
Он в два глотка опорожнил стакан и убрал в шкаф поднос.
— Пока я отсутствовал, мой зам, генерал Мельников, ваши документы рассмотрел. Но, будучи человеком дальновидным, он в соответствии с приказом Абакумова ваше личное дело направил в Москву. А сегодня мы получили телефонограмму из Главного управления, в которой мне приказано вас, подполковник, направить в распоряжение Главного управления военной контрразведки Смерш. Ну что, Савельев, рады?
Савельев совершенно не понимал, о чем идет речь. Сглотнув слюну, хриплым голосом спросил:
— Товарищ генерал-лейтенант. Можно поинтересоваться: о чем, собственно, вы говорите? Я никаких рапортов не писал. И о приказе товарища Абакумова ничего не знаю.
Генерал с недоверием поглядел на Савельева, вынул из папки документ и положил на стол.
— Читайте на здоровье.
Савельев взял лист бумаги, но от волнения вначале ничего не смог разобрать. Рука дрожала, буквы скакали перед глазами. Он с трудом сфокусировал внимание на бланке: «Ленинградский государственный университет». Встряхнул головой, стараясь отбросить нахлынувшее и окутавшее волнение. Собрался и прочитал:
«Начальнику Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР генерал-полковнику тов. Абакумову
Товарищ генерал-полковник! В связи с победным окончанием Великой Отечественной войны, необходимостью подготовки кадров для советской промышленности и науки прошу Вас демобилизовать из рядов Вооруженных сил и направить в распоряжение ректората товарища Савельева Александра Васильевича. Тов. Савельев — один из молодых и талантливых советских ученых-физиков, в чьих знаниях сегодня особенно нуждается страна.
Ректор, профессор А.А. Вознесенский».
Савельев улыбнулся. Он понял, что за этим письмом стоит его научный руководитель, декан физического факультета ЛГУ, заведующий кафедрой оптики, один из основоположников современной спектроскопии профессор Сергей Эдуардович Фриш. Декан спешил вернуть своих оставшихся в живых питомцев.
— Чего это вы улыбаетесь, Савельев? — генерал чуть смягчил тон. — Вы хоть понимаете, что письмо подписано не просто ректором университета, а родным братом первого заместителя председателя Совнаркома товарища Вознесенского Николая Алексеевича?
— Все понятно, товарищ генерал-лейтенант. Теперь все понятно. Никакого рапорта никуда я не писал. Рад, конечно, что меня не забыли в университете. Но, поверьте, для меня это письмо — сюрприз. Просто один очень хороший человек и талантливый ученый хочет не растерять своих учеников.
— Профессора Фриша имеете в виду? — уже спокойно спросил генерал.
— А вы его знаете? — удивился Савельев.
— Лично не знаком, но много наслышан о нем положительного. Да, а приказ генерал-полковника о том, чтобы всех старших офицеров контрразведки, имеющих естественно-научное или техническое университетское образование, таких вот, как вы, академиков хреновых, — Вадис уже совсем по-доброму улыбнулся и крякнул для солидности, — направлять в его распоряжение. Слава богу, у нас их в контрразведке мало. Думаю, подполковник, в Москве разберутся, где вам служить. Но, если не ошибаюсь, вам в скором времени придется плотно работать с профессором Фришем и другими физиками. И все благодаря, кстати, вашему Бауру.
Савельев обтер носовым платком взмокший лоб и шею.
— А можно я никуда не поеду? Товарищ генерал-лейтенант?
Вадис недовольно заворчал:
— Нет, мой милый. Ничего не выйдет. Я вовсе не желаю ссориться с руководством. Собирайте вещи. Завтра со мной полетите в Москву. Хотя, если честно, мне жаль расставаться с вами, — он повернулся в сторону Грабина. — Вернусь через неделю. Смотри, Грабин, чтобы девятнадцатого числа стоматологи были у тебя. Будем допрашивать. И моли бога, чтобы они не сбежали. После допроса результаты дела доложим маршалу Жукову и генералу Серову. Все документы приведи в порядок и подготовь краткий доклад. А пока помалкивай. Все свободны.
Савельеву хотелось добежать до Шпрее и утопиться. Он пытался закурить, но спички ломались. Грабин дал прикурить ему от трофейной зажигалки, закурил сам.
— Держи, Саша, на память, — полковник вложил в ладони Савельеву немецкую никелированную зажигалку, — пойдем, пройдемся. Да успокойся ты, наконец. Ну не знал я ничего об этом письме! Если бы знал, думаешь, не предупредил бы тебя?
Савельев не мог сосредоточиться, не понимал, что говорит Грабин. Голова гудела. Он представить не мог, что будет с ним дальше.
— Успокойся, Савельев. Дело мы сделали. Это главное. А дальше… Мы с тобой люди военные. Где прикажут служить, туда и поедем. Ты еще совсем молодой. У тебя все впереди. Жизнь гораздо богаче и интереснее, чем мы ее знаем. А что мы с тобой видели? Война, смерть, голод, разруха, горе и слезы. Думаю, многое изменится. Знаешь что, поехали ко мне. Выпить надо. Позовем Мирошниченко, Лену. Поехали.
Сборы были скорые. Сизова, утирая то и дело рукавом гимнастерки льющиеся ручьем слезы, сложила в чемодан вещи Савельева, продукты, заботливо приготовленные старшиной Кухаренко. Постучали. Лена лихорадочно вытерла полотенцем лицо, вскочила на ноги, одернула гимнастерку
— Чего тебе? — спросила она, увидев в двери кислую физиономию старшины Кулешова.
— Товарищ старший лейтенант. Пошли. Вас там все ждут. Товарищ подполковник волнуется.
— Волновался бы, сам бы пришел, а не тебя бы послал.
— И за что вы меня не любите, товарищ старший лейтенант? — спросил старшина.
— А за что вас любить? — Сизова приводила себя в порядок перед зеркалом. — Ты вот часто ли жене с дочерьми писал с фронта? Небось с фронтовыми подругами развлекался? Может, и подполковник с тобой в компании?
Кулешов крепко схватил Лену за локоть и резким движением повернул к себе.
— Я понимаю, как вам больно. Но не смейте так говорить об Александре Васильевиче и обо мне. Моя жена и дочери — святое. Полагаю, товарищ подполковник так же и о вас думает.
Отвальная была недолгой. Разговор не клеился. Выпили. Пожелали Савельеву, как полагается, удачи на новой службе и разошлись.
Сизова просидела до глубокой ночи в кабинете Савельева, не проронив ни слова. Савельев что-то говорил, постоянно курил, меряя длинными шагами кабинет, гладил ее волосы, руки. Она словно окаменела. Ничего не слышала, не понимала слов, не ощущала прикосновений его рук. Когда в кабинет вошел старшина Кулешов и сказал, что пора ехать на аэродром, она с трудом поднялась, опираясь на руку подполковника, вышла во двор. У машины не своим голосом вымолвила:
— Я буду ждать тебя.
«Дуглас» с запущенными двигателями принимал пассажиров. Вадис на приветствие подполковника Савельева только угрюмо кивнул головой и тяжело стал подниматься по трапу. В самолете было холодно. Савельев укрылся шинелью с головой и попытался уснуть. Но вместо сна перед глазами прыгали, словно кадры фронтовой кинохроники, перемежаясь во времени и пространстве, штурм рейхсканцелярии, бои у Рамушево, прогулка с Сизовой по Берлину, бомбежка под Минском в сорок четвертом, мамины руки, державшие его голову во время прощания в Ленинграде, допрос Баура.
Савельев стянул с головы шинель, осмотрел салон, освещенный тусклым светом синей лампы, прикрученной над входом в пилотскую кабину. Немногочисленные пассажиры, в том числе и Вадис, спали под монотонный гул двигателей. Через иллюминатор были видны редкие огоньки на проплывавшей внизу земле.
«Что, собственно говоря, произошло? В минуту слабости я подумал, что война окончена, что моя миссия завершена, что я могу вернуться к любимому делу, могу работать, создавать семью. Видимо, Вадис прав, а я нет. Ну да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Завтра разберемся. А все же здорово, что мы размотали дело о смерти Гитлера».
Он не знал, что завтра Вадис доложит генерал-полковнику Абакумову предварительные результаты расследования факта гибели Гитлера и Браун, а Абакумов незамедлительно сообщит об этом Сталину. Савельев не мог даже предположить, что Верховный главнокомандующий вызовет заместителя председателя Совнаркома, наркома внутренних дел Л.П. Берию и прикажет ему форсировать проведение операции «Миф» по проверке фактов гибели Гитлера, Геббельса, Евы Браун, генералов Кребса и Бургдорфа. Что по приказу генерал-майора Сиднева 17-я опергруппа НКВД полковника Архипенкова в Берлине приступит к поиску, выявлению, задержанию и допросам лиц, причастных к высшему руководству Третьего рейха, НСДАП, вермахта, люфтваффе, СС и СД, абвера и полиции. Что в оперативном секторе НКВД города Берлина в рамках операции НКВД под кодовым названием «Миф» будет заведено агентурно-розыскное дело на Адольфа Гитлера за № 300919. Что в этой операции задействуют сотни офицеров-оперативников из НКВД, а офицеры военной контрразведки Смерш и войсковой разведки будут оказывать им содействие.
Савельев никогда не узнает о том, что генерал Абакумов, как и обещал, 31 мая доложит Сталину об окончательных результатах расследования, подтверждающего смерть Гитлера. А за пять дней до этого, 26 мая, Сталин в беседе с официальным представителем президента США Гарри Л. Гопкинсом сделает неожиданное для военных контрразведчиков заявление о том, что Гитлер вместе Геббельсом, Борманом и Кребсом якобы бежали из Берлина и скрываются от союзников.
В сообщении газеты «Правда» от 10 июня Савельев с возмущением прочтет отчет о пресс-конференции маршала Жукова и заместителя наркома иностранных дел СССР Вышинского. Жуков на вопрос американского военного корреспондента «Какова судьба Гитлера?» ответит в том смысле, что опознанного трупа Гитлера не нашли и, возможно, Гитлер в самый последний момент улетел из Берлина.
Берия 16 июня доложит Сталину и Молотову версию НКВД о документах контрразведки Смерш по опознанию трупов семьи Геббельс, Гитлера и Евы Браун, о результатах экспертиз, о показаниях допрошенных немцев, задержанных в фюрербункере и в Берлине. Он справедливо обратит внимание на целый ряд противоречий, содержащихся в этих документах. В результате Сталин примет решение о концентрации сил и средств по розыску Гитлера, о сосредоточении всей этой работы под руководством генерал-лейтенанта НКВД Амаяка Кобулова и о передаче ему всех оперативно-розыскных и следственных дел от военной контрразведки Смерш.
Савельев впоследствии узнает о том, что помогавшие следствию Хойзерман и Эхтман и отпущенные военной контрразведкой будут задержаны офицерами НКВД в Берлине и проведут почти десять лет в советских тюрьмах и лагерях. Фрица Эхтмана передадут властям ГДР в январе 1954 года, а Кети Хойзерман в 55-м.
Только в 1948 году все документы операции «Миф», вещественные доказательства в виде фрагментов челюстей Гитлера и Браун, черепа Гитлера, протеза Геббельза, других предметов, оперативники МВД (в 1946 году наркоматы были переименованы в министерства) вывезут из Берлина в Москву, передадут в следственный отдел 2-го Главного управления МГБ СССР, где с 1954 года будут храниться в Центральном ведомственном архиве.
В противостоянии с Абакумовым Берия добьется своего. В июле 1951 года Абакумова, занимавшего пост министра госбезопасности СССР, арестуют по доносу его подчиненного и обвинят в государственной измене, в сотрудничестве с американскими спецслужбами, в организации сионистского заговора в МГБ, в попытке воспрепятствовать «делу врачей». В январе 52-го в Лефортовской тюрьме следователи будут выбивать из арестованного генерала признание в том, что он и его офицеры в Берлине в мае сорок пятого сознательно скрыли очевидные факты бегства Гитлера. Абакумов, весь синий от кровоподтеков, превратившийся в инвалида, беззубым ртом, изуродованным палачами, упорно станет твердить: «Офицеры Смерш были героями. Это они обнаружили труп Гитлера и установили факт его смерти. Они все герои». Погибая, он спасал генерала Вадиса, полковников Мироненко и Грабина, подполковника Кирпиченко, десятки других четных офицеров-контрразведчиков. В том числе и его, Савельева.
В 1970 году по инициативе председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова останки Гитлера и Евы Браун будут кремированы, а их пепел унесут воды маленькой речки Бидериц, неподалеку от Магдебурга. Савельев никогда не узнает о том, что документы оперативно-розыскных и следственных мероприятий, у истоков которых находился он и его товарищи, через пятьдесят с небольшим лет станут доступны исследователям и общественности.
Не мог Савельев предположить и того, что не последнюю роль в его судьбе сыграет группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур, личный пилот Гитлера. Тот Баур, с которым, как казалось подполковнику, он попрощался 9 мая в лагерном госпитале во Франкфурте-на-Одере раз и навсегда.
Савельев уснул. Самолет нес его в неизвестность. Там, в Москве, была совсем другая жизнь, кипели иные страсти…
Чистильщик — жаргонное выражение, применявшееся в органах военной контрразведки и государственной безопасности при обозначении оперативных сотрудников розыскных подразделений.
ГУПВИ — Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР.
Фольксштурм — подразделения народного ополчения.
Гитлерюгенд — нацистская организация немецкой молодежи, созданная в 1936 г.
Вермахт — вооруженные силы Германии с 1935 г. по май 1945 г.
Люфтваффе — военно-воздушные силы гитлеровской Германии.
Гауляйтер — руководитель гау, административно-территориальной единицы гитлеровской Германии.
ОПРОС — фронтового подчинения отдельный полк резерва офицерского состава. На завершающем этапе войны в него направлялись выпускники военных училищ, затем распределявшиеся по соединениям и частям фронта. В полк попадали и офицеры, выписавшиеся из госпиталей (
ГУКР — Главное управление контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР (
ГУПВИ НКВД — Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР (
НКГБ — Наркомат государственной безопасности СССР (
Рейхсвер — Вооруженные силы Германии в 1921–1935 гг., созданные в соответствии с Версальским мирным договором 1919 г. (
Аппарат «ВЧ» — телефон высокочастотной связи (
НЗ — армейский неприкосновенный запас (
ОКХ — Верховное командование сухопутных войск Германии. Располагалось в лесной зоне на окраине городка Цоссен в 20 км южнее Берлина (
РСХА — Главное управление имперской безопасности (
Шуцбунд — вооруженная организация Австрийской социал-демократической партии, созданная в 1923 г. и просуществовавшая до захвата Австрии гитлеровской Германией в 1938 г. (
Здесь игра слов. В переводе с французского «Вер-Галан» означает «пылкий любовник» (
Рейхсюгендфюрер — вождь германской нацистской молодежи (
«Кондор» — транспортный самолет «Фокке-Вульф-200», цельнометаллический низкоплан, оснащенный четырьмя двигателями мощностью по 875 л.с. Максимальная скорость — 360 км/ч, практический потолок — 6000 м, дальность полета —3560 км, размах крыльев — 32,85 м. Вооружение: 5 крупнокалиберных 13-мм пулеметов и 20-мм пушка. Вмещал 26 пассажиров (
Ю-52 — основной транспортный самолет люфтваффе. До конца войны было построено более 4850 машин. Максимальная скорость — 275 км/ч, практический потолок — 5900 м, дальность полета — 1300 км, вооружение — три пулемета (
Ю-290 — дальний бомбардировщик. Максимальная скорость —442 км/ч, практический потолок — 7300 м, размах крыльев — 42 м, вооружение — 4 крупнокалиберных 13-мм пулемета, две 20-мм пушки, 1000 кг бомб или неуправляемые ракеты Hs 293, Hs 294, FX 1400 (
III Управление РСХА — служба безопасности (СД), вело политическую разведку внутри Германии. Управление возглавлял группенфюрер СС Отто Олендорф (1907–1951), арестованный в мае 1945 г. американской военной контрразведкой и осужденный военным трибуналом за геноцид на территории Польши и Украины к смертной казни (
Барограф — аэронавигационный прибор, измеряющий высоту полета самолета (
Кобулов Амаяк Захарович (1906–1954) — в 1945–1951 гг. — первый заместитель начальника Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) НКВД СССР, начальник оперативно-чекистского управления ГУПВИ, генерал-лейтенант, до 1941 г. возглавлял резидентуру советской внешней разведки в Берлине, младший брат Б.З. Кобулова, заместителя наркома Госбезопасности СССР. Оба в 1953 г. были арестованы, осуждены по делу Берии и расстреляны (
Суп для всех — традиционное немецкое блюдо, как правило, густой гороховый или овощной суп (
Абвер — служба военной разведки Вооруженных сил Германии в 1919–1945 гг. (
Нем. Putzig — забавный, смешной малыш (