Моя любимая подруга Стефания вернулась из Рима рано утром следующего дня, и к тому времени, когда я продрала глаза, она уже готовила на кухне кофе. Мы со Стефанией познакомились в 2001 году в Лондоне, вместе учились там в магистратуре. В первый же день, когда я возилась у буфетной стойки во время вечеринки-знакомства, ко мне подошла симпатичная коренастая девушка и заговорила. После защиты наших работ она вернулась в Италию и начала снимать кино.

С гривой светлых волос ниже пояса, румяными круглыми щечками, вздернутым носом, золотистой кожей и глазами цвета бирюзы, она страшно напоминает львенка из мультика. Мы завтракаем, болтаем и глазеем в окно на бесконечные ряды черепичных крыш. Утреннее солнце льет веселый желто-розовый свет.

В последующие десять дней у нас вырабатывается целый ритуал: сначала мы пьем кофе в пастичериях (кафе-кондитерских), наблюдая, как местные жители — высокие, холеные, стройные и изысканные — выбирают лакомства из десятков выставленных в витрине. Пирожные тут крохотные, на один зуб. После этого мы встречаемся с Джиневрой и проводим день вместе — бродим, осматривая город. Кончается день аперитивом в остерии (маленький ресторанчик, что-то вроде трактира). По утрам меня будит плеск воды, звуки, доносящиеся с проплывающих мимо лодок, крики гондольеров и особый перламутровый свет. Джиневра, Стефания и ее родители говорят со мной в основном по-английски, прочие разговоры ведутся на итальянском.

Я отмечаю, что у венецианцев существует особый стиль, выдержанность, уравновешенность. Когда мы втроем держимся вместе, все, к кому бы мы ни обратились, отвечают деловито, четко, с неизменной галантностью. Есть и делать покупки здесь полагается легко, как бы мимоходом, не проявляя жадности; разговор выразительный и живой, но без грубости; вульгарность не приветствуется, а сдержанности отдадут должное. Кофе принято пить в течение дня, хорошее вино — вечером. И непременно следует хорошо одеваться, если не хотите подвергнуться остракизму.

У нас появилось свое кафе, «Caffè Rosso» на Кампо Санта-Маргерита, и свой ресторанчик, куда мы заходим поесть или пропустить по стаканчику, — «La Cantina» на Страда Нова. Мой итальянский вполне позволяет самостоятельно заказать чашечку кофе, и я понимаю примерно половину того, что слышу вокруг, но, если вдруг кто-нибудь обращается прямо ко мне, я цепенею.

В первые несколько дней все в Венеции мне кажется похожим: и мосты, и улицы, и солнечные пыльные площади, и магазины, торгующие товарами, в основном предназначенными для ублажения тела и женской души, — если это не одежда и не обувь, так сумки, шарфики, броши, белье и перчатки. Диккенс описывал Венецию завитой, извилистой, скрученной, как пружина. Неправда. На самом деле ее всю нарезали на кусочки и уложили стопками, а сверху присыпали черепичными крышами. На карте это выглядит как мягкий завиток, как тающие в море инь и ян, но стоит оказаться на тесных улицах, зажатой среди домов, и продвигаться куда-то, сворачивая наугад то влево, то вправо, чувствуешь себя мышью в ящике со старыми книгами. Здания начинают казаться все выше, монументальнее и темнее, потом они становятся плоскими и неотличимыми. Чтобы отдохнуть от этого ощущения, между двумя посещениями музеев я обычно отсиживаюсь на скамейке где-нибудь на берегу моря или на набережной Большого канала. Отмечаю оттенки: вода может звучать как смех, как звон ключей или цепи, как эхо, даже как выстрел. Иногда я не могу различить, что слышу: колокола ли это, моторы или голоса, дети или птицы, шорох волн или шорох шин, — звуки отражаются и меняются. Гудение лодочного мотора — это монотонная басовая нота глубоко в воде, а вот какой-то звук, как будто стул протащили по полу.

Однажды утром Стефания и Джиневра ведут меня в Сан-Поло. Это в центре Венеции, по другую сторону от моста Риальто (мне представляется, что это как бы другая половинка бисквита), где улицы еще у́же, с множеством церквей, извилистые, промозглые и таинственные. Прилавки на рынке за мостом пестрят дешевой одеждой, просторными футболками с надписью «Венеция», импортными кожаными кошельками, а прилавки с фруктами дразнят изнемогающих туристов сочными ломтями арбузов, коробочками клубники и половинками кокосовых орехов. Мы видим группу детей с родителями, идущих из школы, — и вот что бросается в глаза: семейная жизнь здесь на виду, к ней относятся с уважением, и это отражается на детях — шумливых, бойких, располагающих к себе. Правда, на сей раз все не так гладко: девчушка лет шести бросается прочь от группы, рыдая и всхлипывая. На ходу она сквозь слезы что-то кричит матери, которая следует за ней со смущенной, усталой улыбкой.

Стеф с усмешкой переводит мне:

— Она говорит: почему ты всегда так внимательна к гостям и никогда — ко мне?

Тесные улочки выводят нас к мастерской, закопченной и тесной. Здесь делают из кожи необыкновенную обувь, она громоздится в витрине, напоминая изысканные пирожные. Вот незатейливые золотистые башмачки в стиле восемнадцатого века, вот длинные клоунские туфли с помпонами на пятках, а вот жеманные викторианские сапожки с пуговицами на боку, все в розовых и черных брызгах. В глубине мастерской молодая женщина с вьющимися темными волосами обрабатывает пунцовый лоскут кожи: прострачивает его на швейной машинке из чугуна. Со спокойного лица не сходит легкая улыбка.

— Все это она делает сама, — говорит Джиневра, когда мы входим. — О ней рассказывают историю… Якобы, когда она была совсем юной, однажды она проснулась и сказала: «Мне нужно делать туфли… Я буду делать туфли». Она пришла в эту мастерскую и обратилась к мастеру: «Вот я. Я хочу учиться». А он, представляешь, ответил: «О, ты еще слишком мала, девочка. Уходи и подумай получше, ты ведь можешь заняться чем-то другим, например, выйди замуж, а это дело не для тебя…» Тогда она поступила на знаменитые курсы, где учат делать обувь, — лучшие курсы в Италии. И через три года снова пришла сюда, постучала в дверь и сказала мастеру: «Я научилась. Теперь ты учи меня». Она не уходила, пока он не взял ее к себе. А теперь дело принадлежит ей.

История меня задевает, но я не произношу вслух того, о чем подумала: если бы в эту дверь постучал семнадцатилетний парнишка, вдохновленный мечтой и полный энергии, мастер, пожалуй, вцепился бы в него, тряс бы его восторженно за плечи, нахваливал бы за такое решение, познакомил бы со своим отцом, дядей и всеми братьями и тут же усадил за работу без всяких трехлетних курсов.

Мы отправляемся на Кампо Санта-Маргерита, самую оживленную площадь Венеции с множеством кафе и баров. Кого только не встретишь в этой толчее: туристы, респектабельные семьи, старики и дети-сорванцы, торговцы и подсобные рабочие, толкающие перед собой грохочущие деревянные тележки с мусором. В одной лавчонке, «Pizza al Volo» («Пицца в полете»), продают пиццу на вынос, в другой предлагают табак, открытки и марки, в третьей — всякую дешевую всячину от старых школьных учебников до штепсельных вилок и носков.

В центре обнаруживаются древние и очень сухие деревья. Чайки злобно атакуют рыбные палатки, в дневное время обычно закрытые. Мимо с озабоченным видом проходит священник лет пятидесяти.

— Я вот все думаю, а так ли необходимо священникам надевать свои облачения, когда они выходят в город, — говорю я Джиневре. — Может, они это делают просто, чтобы…

— Привлечь внимание женщин?

— Ха! Да нет! Я хотела сказать, чтобы получить бесплатный кофе или что-то в этом роде.

— Я ходила в католическую школу, священники там все были старые и — фу! — морщится она. Стеф хмуро кивает в знак согласия. — Они всегда говорили: «В чем ты хочешь сознаться? Не бойся, подойди и шепни мне на ушко, расскажи мне все». А я всегда спрашивала: «А почему бы нам не пойти в эту маленькую комнатку?..»

— Исповедальню, — подсказываю я.

— Да. А почему бы нам не пойти в исповедальню? Но они всегда отвечали: «Нет, все о’кей, просто скажи все быстро, исповедальня нам ни к чему».

— Подойди и сядь ко мне на колени…

— Вот-вот. Хоть они и священники, но все равно… мужчины.

Я с пониманием киваю. Всевозможные священники, монахи-бенедиктинцы (черные рясы) и монахи-францисканцы (коричневые рясы), которых я тут встречала, на вид не блещут добродетелью и любовью, а также, сказать по правде, здоровьем и энергией. У них какая-то странная походка вприпрыжку, разве что не переходящая в бег, словно они хотят скрыться не то от судебного пристава, не то от знакомого, которому задолжали.

Венеция — еще и пристанище разнообразных чудаков. Вот вечно пьяный краснорожий моряк лет пятидесяти, говорит на диалекте и продает всякое барахло прямо с борта лодки, стоящей на якоре в одном из каналов неподалеку от музея Пегги Гуггенхейм. Одна нога в лодке, другая — на каменном бортике, он демонстрирует рамки для фото с облезлой позолотой и ржавые перочинные ножи, глаза у него слезятся от солнца. А этот парень — владелец антикварной лавки, что напротив пиццерии «Arco». Ему на вид лет тридцать пять, под два метра ростом, худющий, бледный. На нем винно-красный бархатный пиджак, зеленые бархатные брюки, струящийся белый шарф, черный жилет — тоже из бархата — и белая батистовая сорочка, но все это великолепие висит на его фигуре, будто с чужого плеча. Удлиненное, удивительно застенчивое мягкое лицо. Волосы убраны в хвост по-женски, на глаза спадает челка. Он и сам похож на экспонат лавки древностей. Парень восседает на насесте в глубине своего магазинчика, вертит в длинных пальцах кулон слоновой кости и упражняется в английском, который в его устах звучит не без изящества:

— Если эта вещица вам не нравится, я сумел бы подобрать для вас что-то более подходящее.

— Странный он какой-то, — замечаю я, когда мы выходим из магазина.

— Так он же ненормальный, — мрачно отвечает Стефания. — Он один раз вечером подошел ко мне в баре, попытался со мной заговорить и сказал — представь, он это считает нормальным: «О, меня влекут ваши глаза, они гипнотизируют, зовут меня…» И это притом, что он явно голубой. И одевается всегда, как Оскар Уайльд, иногда с цветком…

Она щелкает пальцами, подбирая нужное слово.

— На лацкане? — пытаюсь я догадаться.

— Нет, с подсолнухом на длинной…

— На длинном стебле?

— Вот-вот. В руке.

Мы пересекаем небольшой канал, идем от Кампо Санта-Маргерита к Кампо Сан-Барнаба, а оттуда — к Академии изящных искусств мимо книжных лавок Толетта: романы, роскошно изданные книги по искусству, дизайну и архитектуре, и все это великолепие лежит в витринах небрежными стопками. А внутри? Магазинчики абсолютно пусты, ни единого покупателя. Кстати, я вообще почти не вижу в Венеции, чтобы люди читали. Что-то в этом городе словно оттягивает, отвлекает человека от какой бы то ни было умственной деятельности. Как будто есть что-то неправильное в том, чтобы отгородиться от него и уткнуться в книгу.

— Чувствую себя посрамленной, — говорю я Джиневре, когда мы заглядываем в книжный. — Смотри, сколько из этих книг переводные. И сколько стараний приложено, чтобы они красиво выглядели. В Англии у нас такого нет. Очень мало кого из иностранных авторов читают в переводах.

Джиневра кивает и испускает тяжкий вздох закоренелого книжного червя.

Прежде чем выйти на улицу, я обращаю внимание на удручающую деталь. В разделе итальянской литературы выставлены книги по меньшей мере сорока названий. Но среди авторов ни одной женщины. А еще утром, читая газету, я заметила: нет ни одной статьи журналиста-женщины, женских имен нет в списке штатных сотрудников, больше того — женщины не упомянуты ни в одной заметке. На всех фотографиях в газете — улыбающиеся мужчины в строгих костюмах в окружении других улыбающихся мужчин. Вспоминаю галантность, которую наблюдала здесь все последние дни, и задаюсь вопросом: может, подчеркнуто вежливое отношение к женщине — это своего рода компенсация за изоляцию в общественных делах?

Чтобы попасть из Сан-Поло к знаменитому, но, честно говоря, не вызывающему доверия мосту Академии (представьте себе мост из спичек, только из очень больших спичек), приходится совершить серию крутых поворотов и пересечь несколько каналов. Идем по узкой аллейке мимо череды магазинчиков и палаток, торгующих попсой от изобразительного искусства, и выскакиваем к основанию моста. Справа от нас Академия изящных искусств, слева — ряд непомерно дорогих кафе. Места для туристов можно опознать по кричаще-пестрым навесам, ненатурально вышколенному персоналу, напечатанным в типографии меню, а еще по тому, что на столах заранее расставлены мисочки с чипсами. Ну и, конечно, фантастические цены, фантастические настолько, что могут перейти в разряд анекдота.

Стеф, Джиневра и я поднимаемся на мост, на самый его верх. Небо и вода одного цвета — в серебристых крапинах, как старинное зеркало, цвет мягкий и приятный для глаз. Я смотрю, как плещет вода о берега Большого канала, и ощущаю, как она болезненно завораживает меня.

Я успела перезнакомиться с массой друзей и приятелей Стефании, все они как на подбор личности творческие, жизнерадостные, деятельные, открытые, подобно самой Стеф, и все весьма дружелюбно относятся ко мне. Однако заводить новые дружбы не так-то просто. Все тормозит Стеф, которая то и дело пытается переводить для меня разговор. После всех ее титанических усилий чаще всего оказывается, что обсуждаемая тема мне нисколько не интересна.

— Нет, извини, я все-таки хочу перевести это для тебя на английский, — говорит моя подруга. — Бойфренд ее сестры жить, то есть живет, в Германии, и он собирается приехать через месяц. Они хотят поехать на машине во Флоренцию или в Тоскану, вот мы это и обсуждаем.

— Понятно! — киваю я и делаю заинтересованное лицо.

— Прости, — извиняющимся тоном обращается ко мне Стеф, переведя несколько скучнейших фрагментов разговора. — Теперь мне придется говорить по-итальянски, потому что я хочу рассказать смешную историю с игрой слов.

— Вперед! — говорю я. — Рассказывай самое интересное по-итальянски.

Стефания покупает мне «шприц», здешний популярный напиток; невзирая на мои протесты, она платит практически за все. «Шприц» — полупрозрачная жидкость оранжевого цвета — подается с оливкой, и, как объяснила мне подруга, его нужно пить ранним вечером.

— Нравится? — спрашивает она.

Все взгляды устремлены на меня. Мы сидим в баре на открытом воздухе, пока сгущаются сумерки.

— Ну, как сказать… — Я издаю дебильный смешок: — Прости, не могу тебя порадовать: боюсь, по вкусу это точь-в-точь английская микстура от кашля. Так что вкус мне нравится, но пить не хочется — напоминает аптеку.

Мы рассматриваем официанта, бледного узколицего мальчика с длинными темными волосами, темными глазами и плотно сомкнутыми губами, как на портретах Элизабет Пейтон. Сходимся во мнении, что парень хорош собой, только уж очень зажатый.

— Знаешь, а он русский, не итальянский мальчик, — говорит Стефания. — И он немного выделывается, тебе не кажется? К чему эти театральные представления всякий раз, когда мы заказываем кофе?

Она расспрашивает, что я успела понять о венецианцах. Замечаю, что лондонцы, на мой взгляд, все же демократичнее и вежливее; к тому же у нас больше уважают личное пространство других людей — хотя, может быть, и из страха, что в противном случае тебя убьют. Например, я наблюдала, как венецианская леди семидесяти с лишком лет, стоя посреди вапоретто, не уступила ни пяди (буквально) двум молодым китайцам, между которыми болталась чудовищных размеров сумка. Она застыла как памятник, расставив полные ноги в модельных кожаных лодочках, даже не думая посторониться. Глаза на ее обильно накрашенном, чтобы не сказать размалеванном, лице были бесстрастно прикованы к пейзажу за окном. Парни поглядывали на нее в изумлении, но ей это было как с гуся вода.

— Не забывай, у нас маленький городок, и у людей, которые здесь живут, соответствующий менталитет. Они не любят чужих, особенно туристов, — говорит Стефания.

— Но есть и хорошее: мне кажется, в вашем городе нет ничего некрасивого, — продолжаю я, — разве что граффити в новом квартале у побережья.

— А это в основном дело рук десятилетних ребят, вообразивших, что они в Нью-Йорке. Им немного обидно жить в таком месте, как Венеция… Счет принесли, — мрачнеет подруга, глядя на меня. — Давай начинай прения.

— Ради бога, Стеф, позволь мне заплатить.

— Нет. Ты у меня в гостях.

— Что ж с того? Ты слишком дорого платишь за то, что позволила мне вторгнуться в твое личное пространство на столько дней.

— Да тут и говорить не о чем, всего пять евро.

— Вот именно! Так и позволь мне их заплатить!

— Нет, нет, Бидиша, кроме шуток…

— Кроме шуток. Вот и я о том же… Ну ладно, хорошо. Я разрешаю тебе платить за все, но через десять лет… куплю тебе машину.

Мы с Джиневрой и Стефанией плетемся обратно, по направлению к дому Стеф. Ее родители пригласили меня отужинать. Я до сих пор еще не виделась с Лукрецией, мамой Стеф. От Сан-Поло мы идем через большой белый мост рядом с вокзалом и далее движемся по основному маршруту туристов, длинной улице Листа-ди-Спанья, до самого дома. Эта часть Венеции — подделка, дешевка для наивных и доверчивых: дрянные магазины, дорогущие кафе, пункты доступа к Интернету, гостиницы не лучшего пошиба… Здесь проходит единственная прямая дорога, ведущая от вокзала к мосту Риальто, поэтому по ней идут все. Можно не спешить, мы просто вовлечены в движение толпы, а впереди нас ожидают дом и ужин. Мысль об этом кажется приятной.

— Как хорошо без машины. Я нисколько по ней не скучаю, — говорю я.

— Знаешь, как называют вождение автомобиля в Риме? — спрашивает Стеф. — Визжи и езжай!

— А ты сейчас куда? — обращаюсь я к Джиневре.

— Провожу вас до дома, а потом пойду к себе, ужинать.

— Это значит, ты делаешь крюк — всю дорогу в ту сторону с нами, а потом обратно к себе?

— Мне не трудно. Я предпочитаю быть слугой, а не господином, — отшучивается она.

— Стеф, не могу понять, а почему здесь нет бедняков, — произношу я спустя какое-то время. — Похоже, здесь вообще нет классовой системы как таковой.

— Да, верно, бедных в Венеции нет, — она переходит на итальянский. — По крайней мере, бедных в британском понимании. У нас общество нетривиальное. — И снова по-английски: — Социальные различия есть, но они очень глубоки и скрыты.

— А вы? К какому слою общества вы относитесь?

Деликатная пауза.

— С маминой стороны у нас очень, очень старая семья, поэтому у нас красивые дома, много произведений искусства.

— Твоя семья относится к аристократам?

— Да… хотя нет, — отвечает Стефания осторожно.

— К интеллигентам?

— Да… Вероятно, что-то наподобие, — соглашается моя подруга, но мне кажется, она скромничает.

Пока мы втроем пережидаем, позволяя толпе протиснуться в устье особенно узкой улочки, я замечаю высоко в стене металлические кольца. К ним когда-то привязывали лошадей. Джиневра деликатно поясняет:

— Мне кажется, что это городской миф, зародившийся где-то в семнадцатом веке. Сама подумай, как можно было водить лошадей вверх и вниз по мостам? Проходы слишком узки, лошади над каналами сталкивались бы друг с другом! И потом, лошадям нужно движение, а где бы они тренировались? Нет, лодки и пешая ходьба во все времена в Венеции были гораздо удобнее.

Мы смотрим на канал и видим, как длинная черная пустая гондола беззвучно огибает угол. Золотой завиток на конце похож на воздетый коготь дракона. Пузатый гондольер одет в черно-белую фуфайку, как у каторжника, на голове канотье, но мне почему-то кажется, что он не особо похож на хрестоматийного итальянца.

До сих пор я каталась только на трагетти — гондолах, пересекающих Большой канал за сорок центов. Я стояла в лодке, и у меня было полное ощущение, что меня переносят в пригоршне над рулонами бархата.

— Ты на такой плавала? — спрашиваю я у Стеф, когда гондола скрывается из вида.

Она морщится презрительно:

— Это не для венецианцев.

— Поездка на гондоле стоит шестьдесят евро, — замечает Джиневра, — а песни они поют неаполитанские. Ничего общего с Венецией.

— Так все это просто надувательство?

— К сожалению, да. Ты уж извини.

В тот вечер родители Стефании устроили потрясающий ужин: изящные тарелки костяного фарфора, серебряные приборы, полотняные салфетки, красное вино, печеная фасоль со сливочным маслом, нежнейшее мясо под зимним, согревающим изнутри соусом, сыры и хлеб нескольких сортов, шоколадные конфеты «Charbonnel et Walker» — мой подарок.

Что за человек Лукреция Риттер, мать Стеф? У нее очень короткие вьющиеся седые волосы, похожие на мочалку из проволоки, подтянутая жилистая фигура; белое, точно напудренное мукой лицо, широкие скулы обтянуты тонкой кожей. Выражение лица очень напряженное, чтобы не сказать чопорное, взгляд пронзительных синих глаз холоден и строг. Все в ней говорит о мудрости, проницательности и жесткости. Она бледная и сухая, как деревяшка, просоленная морем и выбеленная солнцем. Лукреция объясняется на безукоризненном английском, но интонации твердые, почти немецкие. Голос у нее резкий, надтреснутый. И притом — удачный брак явно налицо: в какой-то момент разговора (по-итальянски) Грегорио восторженно расхохотался и нежно растрепал Лукреции волосы. Лукреция заметила, что я на них смотрю, и на скулах у нее выступил румянец — холодные розы на снегу.

Мы со Стеф отправляемся погулять с собакой — после такого ужина нужно размяться. Знакомлюсь с Неро, властелином этого семейства: черная длинноносая псина средней величины. Стефания нашла его в Милане: кто-то запихнул щенка в мусорный контейнер, а она вытащила. Хотя Неро и купается в роскоши (надо видеть, как во время ужина его морда с блаженно прикрытыми глазами покоилась на коленях у Грегорио), он сохранил все замашки уличного пса. Пронзительно тявкая, он несколько раз наскакивает на меня, после чего успокаивается.

Грегорио выходит проводить нас на лестницу и — очевидно, из общих соображений — решает объяснить мне, как добраться до вокзала.

— Видишь мост?

— А, да.

— Не ходи по нему. Иди в другую сторону. По дороге на железнодорожный вокзал нет моста. Если видишь мосты, беги прочь!

— С удовольствием займусь марафоном. Полезно для ног, учитывая, сколько здесь мостов.

— Кстати! А ты знаешь, что марафон в Венеции на самом деле называют «Вверх и вниз по мостам»? Очень сложный маршрут.

Мы прекращаем разговор, так как Неро уже внизу у дверей и активно рвется на улицу.

Выходные проходят в полнейшем спокойствии. Я пытаюсь перенимать невозмутимость, изящество, основательность, стиль и вежливую непреклонность во всем. Мне известно расхожее представление о сердечных, благородных, но вспыльчивых итальянцах, однако суть их сердечности — не в слепом благодушии, а в жизнерадостном отношении к соблюдению этикета, ответственном — к сохранению семьи и традиций и в оптимистичной надежде на то, что ничто не будет меняться со временем. Нужно хорошо выглядеть, прилично себя вести и четко осознавать свое положение в обществе (что касается меня, то я — молодая благополучная женщина, подруга единственной и неглупой дочери из старой семьи с устоями).

Как-то днем я писала в гостиной свои заметки и услышала голоса на лестничной площадке.

— Я хочу познакомить тебя со своей подругой, — говорит кому-то Стеф по-итальянски.

Едва я успела закрыть тетрадку и подняться, как в комнату, улыбаясь, вошел высокий, совсем юный стройный красавец: весь золотистый, с рыжеватыми волосами и нежным румянцем. Голубоглазый херувимчик с открытым улыбчивым лицом…

— О, привет! — говорю я уверенно и — надеюсь — очень приветливо.

— Привет, — отвечает он на приторно-правильном английском и одаривает меня ответной улыбкой.

Просторные джинсы, тесная маечка, полные губы… Может, он?.. Но парнишка буквально лучится чистотой и непорочностью.

Обмениваемся рукопожатием — тока не пробегает. После его ухода Стефания рассказывает, что зовут его Ренато, что ему шестнадцать, почти семнадцать, и это один из двух ее двоюродных братьев.

— Подозреваю, что он слегка голубоват, по крайней мере, недавно он жаловался мне, что не может выбрать, куда пойти учиться — на биолога или на модельера. А раз мы были у них в гостях, ему тогда было лет семь или восемь, так он от нас убежал, а потом вернулся с накрашенными губами…

— В женской одежде и напевая песенку?

— Точно. Если он гей, надеюсь, он уедет отсюда. В Венеции ему может прийтись туго.

— И ведь такой красавчик… — вздыхаю я.

В последний день перед моим отъездом нас охватывает потребность увидеть море. Мы отправляемся на самый юг города и бродим по длинной мраморной набережной Дзаттере, глядя на воду, горящую на солнце, точно голограмма. Напротив — остров Джудекка с тремя белыми равноудаленными друг от друга церквями и низкой линией горизонта.

Под конец прогулки добираемся до большой деревянной платформы, выступающей в море, — плавучей лодочной пристани. Мы со Стеф нежимся, лежа на деревянном настиле и ощущая, как в паре метров под нами шевелится море.

Наконец, часа через два, заставляем себя встать — нам предстоит встреча с дядей Стефании, промышленным дизайнером. Гламурный просторный офис увешан дизайнерскими и архитектурными чертежами, эскизами, на демонстрационных столах — макеты. Не похоже, что здесь кипит работа; может, сотрудники за столами и трудятся изо всех сил, но с таким видом, будто попивают кофе в буфете. Дядя — высокий, радушный, в синем костюме, ему лет шестьдесят или около того. У него белая кожа и острый нос, седые волосы безукоризненно причесаны.

Происходит церемония знакомства с чередой глянцевых, вежливых, сине-костюмных мужчин.

— Мы с моей английской подругой решили навестить дядю, — поясняет им Стефания по-итальянски.

— О, вы вместе учитесь? — участливо вопрошает один из мужчин.

— Нет! Нам уже двадцать пять и двадцать шесть лет, — в голосе Стеф слышно удивление.

— Вы англичанка? — спрашивает меня мужчина по-итальянски.

— Да, — отвечаю я.

— Приятно с вами познакомиться, — произносит он на чопорно-правильном английском.

— И мне приятно познакомиться с вами.

Их здесь учат, что «приятно» — очень английское слово, думаю я.

— Вы страдаете от морской болезни? — звучит вопрос.

— Э-э… Нет…

Так вот и получилось, что мы оказались на холодном, как лед, катере в двухчасовой поездке по промышленной части лагуны в обществе тридцати горластых подростков двенадцати-тринадцати лет (школьная экскурсия). Вообще-то это интересно («Мне нравится эта индустриальная панорама», как выразилась Стеф), и я не без любопытства рассматриваю серые фабрики и ангары, над которыми возвышаются металлические трубы, выкашливающие горячий черный дым. Понятное дело, в моем путеводителе по Венеции таких картинок нет. Впервые вижу, что венецианские воды могут быть не похожи на солнечную пастель: стоячая, маслянистая и грязная субстанция лениво кренится к неестественно темному небосклону.

Когда мы выходим из катера на берег, дядюшка Стеф приглашает нас в чиккетерию — кафе-закусочную — и покупает нам напитки и что-то пожевать. Я, получив свою воду плюс две жутко соленые штуки с анчоусами и маринованными огурчиками (называется это ачьюге), жую и посматриваю по сторонам, пока Стеф с дядей ведут чинную беседу на семейные темы. Здесь, в чиккетерии, я укрепляюсь в мысли, что Венеция выдерживает четкую границу между образом для туристов и собой настоящей, причем вторая живее и не так угодлива. Такие вот кафе-закусочные — только для венецианцев; тут требуется умение поддержать дружеский разговор с барменом за стойкой, досконально знающим свои вина, равно как и умение ориентироваться в подаваемых закусках, не заглядывая в меню и не тыча пальцем в витрину. Здесь неуместны заикания туристов на ломаном языке и неуверенные, заискивающие улыбочки типа «сами мы не местные». Бизнесмены с желтыми портфелями забегают сюда, едят и пьют стоя и так же быстро убегают. Все цивилизованно, все внешне любезны — до тех пор, пока соблюдаются правила.

Мне пришло в голову, что Венеция напоминает оживший роман Джейн Остин. Те же контрасты — внешняя элегантность, за которой часто скрывается корысть, но при этом — подлинная тонкость и щепетильность в отношениях, благопристойный ритм повседневного общения, уважение к старшим, симпатичные традиции, позволяющие поддерживать статус-кво, и… как я начала подозревать, — полное бесправие женщин, которое компенсируется признанием их достоинств: красоты, живости и обаяния.

На этом месте мои остинианские размышления прерываются: к нам присоединяется Джиневра, и мы отправляемся на поиски писчей бумаги для дневников, которые договорились вести. В «Il Prato» на Калле делле Остреге, между Академией и Сан-Марко, имеется почтовая бумага цвета увядшей мяты (бледно-голубая), китайская синяя (ярко-синяя с зеленоватым оттенком), бумага цвета лососины, шафранная, блеклая ржаво-красная, а к ней — футляры, пеналы, рамки для фотографий разного цвета, тисненые карточки для письма с одним инициалом благородного синего или кроваво-красного цвета, красный или золотистый сургуч, ручки из перьев и из стекла, бесконечные ряды тетрадей и блокнотов, широкие листы для завертывания подарков и изготовления рамок…

Мы с Джиневрой обсуждаем размер блокнота (он должен быть не слишком большой и не слишком маленький), а также стоит ли брать блокнот с линованной бумагой. Наконец я выкладываю свои приобретения у кассы. Кассирше нравятся мои кольца, и она мне об этом говорит. Я, улыбаясь, снимаю их с пальцев и протягиваю ей. Здесь это не принято, догадываюсь я по тому, какими потрясенными взглядами обмениваются люди вокруг. Кассирша примеряет кольца, взмахивая рукой, и оканчивается все, к моему удовольствию, существенной скидкой.

В мой последний вечер родители Стефании заказывают столик в «Mistra» — известном рыбном ресторане в богатой, пентхаусной, части острова Джудекка. Уговариваем Джиневру пойти с нами, хотя она и упорствует:

— Подождите… Мне надо подумать… Да нет, у меня нет никаких особых планов на вечер, дело не в том… Не люблю я сюрпризов… Ну ладно, приду.

Уже начинает темнеть, когда мы садимся на вапоретто, которое доставит нас на остров. Вокруг низкое серое небо и многие мили тихой воды, пронзенной частоколом шестов для привязывания лодок, — ни дать ни взять сломанные карандаши. Джудекка — интересное место, здесь просторнее, современнее, богаче и… зауряднее, чем в основной части Венеции. Ресторан — огромное помещение, окна во все стены, но при этом уютные деревянные столы и стулья. Кроме нас ужинают еще две-три небольшие компании.

Рассаживаемся. Лукреция и Грегорио в торцах стола, мы — трое великовозрастных детей — по длинным сторонам. О заказе заранее позаботился шеф — давний друг семьи (могло ли быть иначе?). Мы с удовольствием балуем себя деликатесами. Нам подают нежнейшие анчоусы, сельдь, свежую лососину, треску под терпким сметанным соусом, овощи, запеченные на гриле, чуть-чуть черной икры, домашнего приготовления пасту, которая легкой шапочкой возвышается на тарелке («В Англии макароны несъедобные, — гневно говорят мне, — как будто ешь клей»), — все превосходно, все безупречно. Легкий десерт в конце, «чтобы только рот подсластить», и вина как раз в меру.

Непонятно почему, но мы обсуждаем сексуальные домогательства в среде преподавателей и сходимся во мнении, что они распространены повсеместно и что это застарелая проблема, о которой стараются не говорить вслух.

— Я сорок лет преподаю, — слышу я от Грегорио, который не любит слишком серьезных разговоров, какой бы ни была тема, — и многократно наблюдал романы между преподавателями и студентками, но настоящую любовь? Amore vero? Никогда! Ну, может, один раз. И на моей памяти тридцать или сорок случаев домогательства, причем всякий раз, когда студентка пыталась пожаловаться, преподаватель говорил: «Что? Да ничего же не было! Ты просто все немного не так поняла». Или: «Да ладно, у тебя же выпускные экзамены на носу, зачем тебе неприятности, неужели хочешь сама все себе испортить?» В результате им удавалось отговорить от жалоб. Правда, я помню я один случай, когда у моего коллеги была студентка, очень симпатичная девушка, просто красавица, но училась слабо. Так вот однажды она спросила у него: «Какая у меня оценка за сочинение?» Так он потом мне рассказывал: «Написала-то она на двойку — но с такой попкой? Пятерка! Конечно, пятерка!»

Тем временем я краем глаза замечаю, что в полупустом ресторане появился нарушитель спокойствия. К тому же англичанин. Подозреваю, что Бог прислал его сюда, для того чтобы окончательно дискредитировать нас, англичан, во всеобщем мнении. Он ликующе кричит «Давай, давай!» во всю мощь нетвердого, пьяного голоса, когда официант — очевидно, новичок, совсем еще юный и неуклюжий от смущения — разбивает бокал. Юноша, подавленный, молчит. Красный до ушей, с пухлыми губами, он совсем не похож на итальянца. В начале вечера, когда он обслуживал нас, родители Стефании спросили, откуда он.

— Из Молдавии.

— О, Молдавия! Я был знаком с одной молдаванкой! — радостно воскликнул Грегорио. — Ее звали Катрина… Карина… Каролина… не могу вспомнить. Назовите какие-нибудь женские молдавские имена на букву «К».

— Я не знаю, — застенчивый официант зарделся как маков цвет.

— Кара… Кьяра… нет, не то…

— Если вспомните, — сухо произнес официант, — обязательно позовите меня.

— Ну и ну! — только и сказала я, когда он отошел.

А подвыпивший англичанин совсем разошелся, он уже вылез из-за стола и начал пританцовывать под мелодию танго. Коротенький толстяк не первой молодости, на вид биржевой маклер, одежда дорогая, но мятая рубаха вылезает из брюк, лицо красное. Хозяин ресторана на всякий случай прибежал в зал, но пока все же держится на расстоянии, наблюдая за гостем с жутковатой улыбкой. Прислонившись к стойке, за которой румяный официант наводит блеск на ножи (очевидно, чтобы справиться с волнением), шеф потирает виски. Мой соотечественник перекликается со своим спутником — темноволосым худым типом, довольно симпатичным, — тот хмуро вжался в стул и, кажется, готов сквозь землю провалиться. Тем не менее он мужественно отвечает на реплики своего друга и улыбается его шуткам.

Внезапно хулиган направляется к пианино, которое стоит у дверей, поднимает крышку и начинает наигрывать простенькие мотивчики. Получается громко. Родители Стефании к этому моменту уже расплатились, и мы собираемся уходить. Хочешь не хочешь, приходится продвигаться к дверям. Мы с Лукрецией, не желая того, все же встречаемся с пьяным глазами.

— Не волнуйтесь, мы не будем петь песенки про немцев! — кричит англичанин.

— Я не немка, — очень тихо отвечает Лукреция, сохраняя спокойную, чуть насмешливую улыбку.

— Да? А откуда же вы? — орет он, продолжая изо всех сил лупить по клавишам.

— Угадайте, — отвечает Лукреция ледяным шепотом.

Пьяный отворачивается от нее и начинает подбирать детскую песенку. Остальные посетители ресторана — венецианцы — потрясенно молчат, они, как мне кажется, вообще не в состоянии понять, что происходит.

— Так откуда же вы все-таки? — кричит пьяный, не глядя на Лукрецию.

— А вы как думаете? — вкрадчиво спрашивает мать моей подруги. Мне кажется, что она играет с ним, как паук «черная вдова», предвкушающий сытный обед. — Ну же, примените дедукцию.

— Ну, не знаю! — весело пожимает плечами англичанин.

— Угадайте, — говорит она.

— Угадайте, — поддерживаю ее я.

— Угадайте, угадайте, — произносим мы вместе.

— Угадай, угадай, — радостно напевает он, наигрывая романтическую мелодию, но при этом горланя неприличную песню.

Но и теперь ничего не происходит, наказания не последовало. Этот человек ведет себя мерзко, хамски, оскорбительно, но все делают вид, будто в этом нет ничего особенного. Никто не дает ему понять, что его поведение предосудительно. Он так и вернется домой, уверенный, что провел отличный вечерок.

Последний штрих к картинке венецианской дипломатии: хозяин ресторана подходит к нам и не то прощается, не то теснит нас из зала. При этом он улыбается, вздыхая, виновато разводит руки и едва заметно пожимает плечами. Пытаюсь поделиться возмущением с Грегорио, тот сочувственно кивает, но из лучших побуждений советует мне не думать об этом. Лукреция снова холодна и непроницаема. Джиневра и Стефания отлучались в туалет и вообще ничего не заметили.

В молчании идем к остановке вапоретто. На улице холодно, я кутаюсь в шаль. Наконец меня прорывает, и я поворачиваюсь к Грегорио:

— Простите, но я все еще злюсь. Ненавижу хамов!

— Забудь, забудь, выбрось из головы, — ласково отвечает он и похлопывает меня по спине.

— Один негодяй терроризирует весь ресторан, и никто ему слова не скажет, но, если я вдруг нечаянно уроню вилку, все повернутся в мою сторону, все осудят.

— Забудь, дорогая, не думай об этом…

Но я не могу не думать, так что в вапоретто отсаживаюсь от всех и принимаюсь возиться со своим фотоаппаратом.

— Бидиша! — вдруг окликает меня Грегорио. — Мы готовы!

Поднимаю голову: они с Лукрецией сидят в обнимку и позируют, поглядывая на мой аппарат. Что с ними поделаешь! Рассмеявшись, я делаю два кадра: на одном они склонили головы друг к другу, широко улыбаясь, на другом сползли вниз по сиденью и уронили головы, делая вид, будто спят.

Я полагала, что вечер на этом окончен, но не тут-то было: родители Стеф — настоящие гедонисты, они считают, что напоследок мы просто обязаны выпить вместе в знаменитом изысканном кафе «Florian» на площади Сан-Марко. Уже совсем стемнело, и Венеция — сэндвич между одинаково синими слоями неба и моря. На площади толпы людей, золотые огни; уличные торговцы продают неправдоподобно безупречные розы; звучит музыка; ритмично повторяющиеся тени сводчатых окон, галерей и колонн тоже создают свою мелодию. Собор Святого Марка горбится массивной тенью в глубине площади — огромный, шишковатый, округлый, как статуя Будды.

Грегорио и Лукреция знакомы с владельцами кафе, и меня это совсем не удивляет. Нас проводят мимо столиков для туристов, расположенных на улице, и предлагают занять лучшие места в баре. Внутри кафе похоже на шкатулку — стенные росписи отражаются в зеркалах, изящные овальные столики и затянутые бархатом сиденья.

Наша тесная группка расположилась среди бутылок и драпировок, среди мрамора и денег. Мы искоса наблюдаем за двумя неряшливо одетыми иностранцами — австралийцы? американцы из глубинки? — которые пьют пиво, оседлав барные табуреты и выставив на всеобщее обозрение дорожные башмаки, покрытые грязью.

— Как это мило, — шепчет Лукреция на ухо Грегорио по-итальянски, кивая в их сторону. — Они заполнили собой весь бар.

Бармен Марино из тех, кого невозможно представить за другим делом, он словно родился с шейкером в руках. Следует добавить, он из тех, у кого есть и жена, и дети, но при этом он наверняка гей. Высокий, мертвенно-бледный, Марино явно уделяет себе много внимания: волосы тщательно уложены, усики коротко подстрижены, холеное лицо, маникюр, единственное изысканное кольцо на мизинце. На нем униформа — белый пиджак, белая сорочка, белый галстук и узкие черные брюки. За стойкой, позади сияющих бокалов, прикреплены два флажка, на каждом вышита буква «М». Один флажок идентифицирует Марино, другой — второго бармена (и, я уверена, тайного спутника жизни Марино), которого зовут Марко. Делюсь догадкой со Стефанией. Она, подмигнув мне, возражает с преувеличенно-возмущенным видом:

— В Венеции гомосексуалистов нет!

Марино предлагает отведать «Беллини» — все соглашаются, что идея недурна. «Беллини» подают с тончайшими бисквитами на серебряном подносике. Оркестр на улице у кафе жарит наперегонки с другими оркестрами по всей площади, особенно с тем, что расположен напротив, у не менее знаменитого «Caffè Quadri». Грегорио поясняет, что итальянские музыканты стали слишком дороги, поэтому кафе заключают дешевые контракты с оркестрами из Восточной Европы. Им здесь платят по минимуму, будь они хоть консерваторские профессора.

В знак благодарности Грегорио и Лукреции мы с Джиневрой и Стефанией дружно настаиваем на том, что оплатим счет (астрономический). Они сдаются под нашим напором:

— Хорошо, хорошо! Мы старички. Пусть молодежь платит.

Покинув «Florian», мы неторопливо движемся на север. Стефания показывает мне роскошные торговые улицы, разбегающиеся от площади. Здесь можно найти любую торговую марку. Цен на витринах нет, только манекены в шелках и кашемире. На улицах даже в этот час полно туристов. Забавная мешанина: семьи с детьми, любители искусства, туристы-мечтатели с рюкзачками за спиной, группки молодежи… Выделяются шикарные богатые пары — они здесь, чтобы потратить деньги.

Пересекаем многолюдную Кампо Сан-Бартоломео и выходим к мосту Риальто. Вблизи моста тоже кафе, бары и магазины, но подешевле, хотя в Венеции нет ничего по-настоящему дешевого. Отсюда уже недалеко до дома. Снова узкие улочки, снова ресторанчики — в них жизнь никогда не замирает, а вот пастичерии закрыты.

За это время я научилась узнавать поворот к дому Стефании — на этом углу расположено маленькое ателье мужской одежды. Каждый раз, проходя мимо ателье по утрам, я плотоядно вглядываюсь в витрины, пока мрачные взгляды владельца не заставляют меня убыстрять шаги. Похоже, этот человек дорожит исключительно мужской атмосферой своего заведения — только для носителей XY-хромосом. А жаль, потому что я получаю удовольствие, бегло оглядывая выставленные в витрине образцы. Мне нравится чувственное сочетание цвета (в одном наряде заключен целый спектр красок — от слоновой кости до золотисто-красноватой охры) и безупречной точности кроя.

Не успели мы отойти от ателье, как натыкаемся на кузена Стефании, симпатягу Ренато, и его родителей. Семейство вышло прогуляться перед сном. Происходит оживленный обмен репликами, дядюшка Стефании любезно поворачивается ко мне и спрашивает что-то по-итальянски. От неожиданности я таращусь на него как овца.

— Папа, она ни слова не понимает из того, что ты говоришь, — обращается Ренато к отцу тоже по-итальянски.

Самое обидное, что я как раз все поняла. Неловкость замечена, происходит заминка, пока мы приводим в порядок выражение лиц.

— Говорят, вы сегодня хорошо провели время в доках? — слегка запинаясь, произносит дядя Стефании, на сей раз по-английски.

— О, да. Там было очень интересно, — вежливо ответствую я, после чего повисает пауза.

Джиневра отдыхает в Сардинии, Грегорио с Лукрецией опять на каких-то конференциях, но Стефания в пределах досягаемости, и я с восторгом предвкушаю скорую встречу с ней. Сейчас она со съемочной группой в Падуе, сорок минут отсюда на поезде. Так что в день приезда в Венецию я наслаждаюсь блаженством одиночества.

На улице под сорок градусов, жарковато для прогулок, и я отсиживаюсь в тени на балконе. Вижу, как бегут по своим делам венецианцы. Темный загар у всех, и никто не обливается потом на солнце. И нет никого в шортах, бейсболках или сандалиях (туристы не в счет).

Мне нравятся шесты для гондол, торчащие из воды. Есть просто бурые струганые бревна, есть в красную и белую полосочку, как леденцы. Разглядываю проплывающие мимо суда: длинные торговые, с контейнерами груза на палубах и обветренной командой; легкие прогулочные лодки в обшивке из стекловолокна; водные такси с богатыми туристами и их багажом на борту; вапоретто, битком набитые пассажирами, многие стоят, пытаясь фотографировать здания по берегам, туристы слишком увлечены своими камерами, чтобы замечать реальную жизнь. Вообще, по сравнению с апрелем туристов заметно больше. Над Большим каналом, то и дело пикируя к воде, хрипло орут чайки; пищат сотни мелких птиц, быстрых, как взмах клинка, — они стайками проносятся в воздухе.

На одном вапоретто замечаю крупного мужчину, загорелого, лицо блестит от пота, с массивным животом. Он держит под мышкой рыженькую собачонку, похожую на кожаный кошелек ростом, фактурой и цветом. Собачонка изнемогает от зноя, язык свесился набок, как ярко-розовый ярлычок на одежде.

Когда солнце начинает клониться к горизонту, я отправляюсь на прогулку. Заглядываю в неприметную пастичерию на исхоженной туристами улице между домом Стефании и вокзалом, сразу за фруктовыми и овощными палатками, и застаю скандал в самом разгаре. Постепенно у меня создается впечатление, что я попала на хорошо срежиссированный спектакль: стороны громко обмениваются «любезностями», не забывая пускать в ход жестикуляцию, но при этом, мне кажется, втайне наслаждаются происходящим. Каждый из спорщиков, когда не кричит, спокойно опирается о прилавок, выслушивая реплики партнера. Начинаю понимать, в чем суть: парень, итальянец, попросил разрешения воспользоваться удобствами, но ему объяснили, что туалета в пастичерии нет. Управляющий одной рукой почти обнимая парня (но при этом он умудряется не дотрагиваться до него), пытается препроводить его к выходу. Остальные работники перекидываются репликами и веселятся как дети, бросающие в фонтан монетки. Прочие посетители попивают свои эспрессо, едят свои пастине (крошечные пирожные) и с удовольствием лицезреют действо.

Я втискиваюсь внутрь.

— Нет, до чего мы дошли? — горестно вопрошает парень и с негодованием трясет сложенными в щепоть пальцами. — Я поддержал ваше дело, я поел у вас, я заплатил два евро, а теперь всего-навсего хочу у вас пописать — и вы мне отказываете!

— Синьор! Не принимайте это так близко к сердцу! Я ничего не имею против вас… Но у нас нет удобств на этот случай, только подсобное помещение для персонала.

— Но вы… вы так беспардонно бросили мне в лицо отказ, когда я попросил об одолжении!

Каждая сторона охотно и со смаком ведет свою партию. В сущности, они даже не кричат, а повышают голоса ради публики, на которую играют. Парень проявляет настойчивость, но всем уже понятно, что к священному стульчаку персонала он допущен не будет. И все же ему позволяется достичь накала страстей, выражающегося в громкости и скорости речи, прежде чем десница Божья приводит его в чувство. В роли десницы выступает молодая официантка — белокожая, долговязая, с короткими обесцвеченными волосами и в заляпанных очках. Она выплывает из подсобки, встает у кассы, кулак упирается в бедро, локоть в сторону. Другой рукой она царственным жестом указывает на выход. Глядя на парня сверху вниз (по крайней мере, так кажется), она вкрадчиво, но властно произносит:

— Синьор, достаточно. Если вы потрудитесь выйти отсюда и пройти буквально два шага по улице, то слева увидите отличный общественный туалет, способный удовлетворить любые… ваши потребности.

Речь официантки производит такое впечатление, будто в помещении кафе внезапно вспыхивает ослепительный свет. Все на миг замирают, замолкают, только переглядываются. А потом — общий взрыв восхищенного хохота.

Парню, признавшему поражение, нечего сказать, он не то что выходит, а как-то незаметно выползает бочком. Восторженные посетители, отсмеявшись, снова поворачиваются к официантке, словно предвкушая второй акт. Остальные сотрудники пастичерии одобрительно хихикают, кое-кто аплодирует, а сама девица, которая в момент своего триумфа была неприступна и решительна, как Боадицея[2], опускает подбородок, отнимает кулак от бедра и от души смеется вместе со всеми. Атмосфера разряжена, в воздухе витают шуточки, та же официантка подходит обслужить меня. Я, как всегда, тяну, затрудняясь с выбором пирожного. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся: я — с восхищением, она — с самоиронией.

— Простите, — говорит она, — но если кое-кто зарывается и не может остановиться, я просто должна что-то сказать!

На следующее утро мы со Стефанией и ее парнем Бруно собираемся на пляж (Бруно должен присоединиться к нам по дороге). День солнечный, жаркий, ветреный. Бросается в глаза, что в городе много упитанных детей со всего света. Слышу, как особенно тучный мальчишка-американец лет восьми тонким голосом окликает отца:

— Папа, может, присядем? Мне надо отдышаться!

— Конечно, — отвечает отец, — давай присядем, отдышись.

Удивительно, еще только десять утра, парнишке всего восемь лет, чем же он занимался всю неделю — на гору взбирался или махал киркой в рудниках?

Не меньше и пожилых людей, не только туристов. Венецианцы, как обычно, выходят за покупками на Страда Нова. Прилавки с овощами открываются рано. Где-то на уровне коленей дедушек и бабушек носятся внуки. Дети достаточно вольно чувствуют себя в Венеции, где нет опасности, что их может сбить машина.

Мы со Стефанией останавливаемся, разглядывая витрину, а Неро, которого мы взяли с собой, в этот момент пытается обнюхать пушистую собачонку ростом с наперсток. Та, пронзительно взвизгнув (похоже на детскую игрушку с пищиком), взлетает на руки хозяину. Владелец собачки и его жена в панике вертят свое сокровище, сжимают, дуют на шерстку, ища следы повреждений. Они на грани истерики. Мы со Стеф обмениваемся взглядами. Неро спокойно стоит рядом с нами.

— Извините. Мне очень неловко, следовало бы лучше за ним смотреть, — обращается Стефания к мужчине. — Что там, есть кровь?

— К счастью, нет! О чем вы только думаете! Вашей собаке необходим намордник!

— Но моя собака не нападала на вашу. Неро просто хотел познакомиться. Если вы уверены, что с вашей собакой все в порядке… Все равно, извините, надеюсь, все обошлось. Что с этим поделаешь, ведь собаки… этим все сказано.

Но мужчина явно настроен на борьбу. Красный как рак, в майке, обтягивающей живот, и отутюженных брюках из полиэстера. Его супруга помалкивает. Она очень смуглая, высокая, с фигурой, похожей на луковицу. Ярко-алая помада, легинсы с ярким, каким-то тропическим рисунком и маечка с золотой аппликацией. Собачонка — из тех крошечных невротичных существ, которых можно задушить одной рукой.

— Этим не все сказано, — злобно шипит мужчина на Стефанию. — Ваша собака представляет угрозу, это необходимо пресечь!

— Но почему? Вы же видели, к вашей собачке наш пес даже не прикоснулся. Когда он был щенком, ему приходилось сталкиваться с агрессией более взрослых и крупных собак. Это естественно.

— Ваша собака уже не щенок!

Мужчина продолжает кричать, брызжа слюной. Собачонку он держит перед собой, у самого лица, как редкостный брильянт. Псинка подыгрывает хозяину: изображает, что насмерть перепугана, скулит, учащенно дышит, нервно озирается, будто наш Неро прячется в засаде с ножом и вилкой в лапах и уже облизывается, заправляя за ошейник салфетку. По мужчине видно, что вряд ли он будет счастлив (если он вообще способен на это), если мы не наденем на Неро намордник, не свяжем ему лапы, а еще лучше — не забьем до смерти камнями на площади Святых Апостолов перед толпой улюлюкающих венецианцев.

Наконец он предъявляет нам свой главный козырь:

— Я — должностное лицо, и не разговаривайте со мной в таком тоне. Лучше предъявите ваши документы, и еще посмотрим, в чью пользу будет разрешена проблема.

— Вы должностное лицо? — переспрашивает Стеф. — Отлично. Давайте пойдем в полицейский участок и во всем разберемся там. Я с вами совершенно согласна — это лучшее, что мы можем сделать.

— Нет… ни к чему идти в полицию, — произносит мужчина, захваченный врасплох. — Достаточно того, что я посмотрю ваши документы. Вы не имеет права так со мной разговаривать!

Не без труда дотянувшись до заднего кармана брюк, он извлекает какое-то удостоверение и сует его в лицо Стеф.

— Нет-нет, я настаиваю, — говорит она. — Если я сделала что-то не так, то хочу нести за это ответственность в полном объеме. Так что идемте вместе с нашими собаками в участок и там во всем разберемся.

Блефующий мужчина отнекивается, он и испуган, и разозлен, руки ласкают собачонку, которая поглядывает на нас с мукой в глазах. Прорычав, что Стеф не стоит того, чтобы с ней разговаривать, он отступает, бормоча что-то под нос и все еще осматривая своего малыша.

— Нет, серьезно, Бидиша, люди в этом городе все больше сходят с ума — куда мы катимся? — встряхивает Стеф головой.

Мы идем дальше, посматривая по сторонам.

— Поверить не могу, — заговаривает Стеф после долгого молчания; гнев и возмущение сочатся из нее по каплям. — Этот мужчина из той породы людей, с которыми нужно держать ухо востро, иначе они превратят твою жизнь в ад. Я хочу сказать, что за черт, мы же все-таки не в какой-нибудь мафиозной сицилийской деревне! А это что такое — «я должностное лицо»! Небось чистит каналы вокруг полицейского участка ежедневно в четыре утра. Мне жаль его жену, ей приходится целыми днями глотать это дерьмо. Если уж не стесняется так распаляться на публике, можешь представить, каков он в домашней обстановке.

Бруно, друг Стефании, уже поджидает нас в условленном месте, и мы все вместе отправляемся на причал. Бруно высокий, привлекательный, у него резкое моложавое лицо, с которого не сходит задумчивое выражение; плечи напряжены. Он режиссер документального кино, постоянно в разъездах. Предупредительный и любезный, Бруно держится очень открыто и с какой-то мальчишеской неловкостью. Я познакомилась с ним несколько лет назад, когда он неожиданно прилетел из Колумбии — сделал Стефании сюрприз в День святого Валентина. Их связывает настоящее чувство: они вместе вот уже десять лет, еще со времен, когда были подростками. Стефания скромно говорит: «Мы сцеплены».

— Думаю, мне надо сменить профессию и стать… не знаю, как это называется… человеком, к мнению которого прислушиваются, психологом, — весело рассказывает она, пока мы идем, — потому что на прошлой неделе я уговорила одну мою подругу в первый раз надеть бикини. У нее восхитительная фигура, так зачем ее скрывать? А она вместо этого носит какой-то черный кошмар в стиле пятидесятых — фу! Я хочу сказать — он шерстяной, только представь! А потом я уговорила ее пойти на пляж.

Стеф имеет в виду меня, но я на всякий случай молчу.

— А если у тебя случится нервный срыв или припадок, ты сможешь вернуться, — продолжает она, поворачиваясь ко мне. — Бруно приготовил для тебя подарок — лосьон с полной защитой от солнца.

— Я купил его в тропиках, — говорит Бруно, показывая мне флакон.

— Потому что я знаю, ты фанатично боишься солнца, — добавляет Стеф.

Что ж, это правда.

Выливаю на руку немного лосьона: это непрозрачная эмульсия, как белила. Я наношу его густым слоем заранее, не дожидаясь, пока мы отправимся на Лидо[6]. Прохожие получают удовольствие, наблюдая за красивой парой — Стеф и Бруно, — при которой находится их подруга, похожая не то на белого клоуна, не то на мима.

Минуем большую пастичерию, благоухающую корицей. В витринах выставлены коробки пропитанных амаретто бисквитов, завернутые в тонкую бумагу длинные батоны (они тоже здесь продаются), миндаль в сахаре и еще что-то в целлофане и пышных украшениях из лент. Очень подозрительно: все слишком преувеличенное, чтобы быть настоящим.

Стефания замечает, что я разглядываю витрину, и говорит:

— Скоро ты будешь легко отличать настоящие пастичерии от тех, что предназначены для туристов.

— Ненастоящие — те, в которых все выставлено напоказ, — объясняет Бруно. — Туристы хотят видеть, что здесь есть. Они не верят владельцу на слово, а многие и не понимают, что он говорит. Венеция, конечно, всегда была такой, но кое-что изменилось даже на моей памяти. Теперь у нас туристы круглый год, нет мертвого сезона. Поэтому все для них. Взгляни-ка.

Прямо посреди Страда Нова сидит группа туристов-подростков, человек сорок. У них нет никаких причин сидеть тут, но они все же сидят, смотрят перед собой и глотают пыль, поднимаемую прохожими. Я вздрагиваю, вспомнив, сколько раз Неро испражнялся при мне на камни мостовой.

Мы обгоняем двоих англичан примерно нашего возраста, пока не располневших, но рыхлых, уже потерявших форму. Мертвенно бледные, обнаженные по пояс, они бредут с бутылками пива в руке.

— Наденьте рубашки, — бурчит Бруно себе под нос.

— Здесь запрещено снимать рубашки? — спрашиваю полушутя.

— Конечно. Штраф сто евро. Это же город. Никто здесь не желает любоваться на голые тела, да еще такие.

Мы пересекаем один из больших мостов, ведущих к вокзалу. С одной стороны он не такой крутой, благодаря чему на него можно вкатить багаж. Бруно обращается к Стефании по-английски:

— Расскажи Бидише историю человека-монеты.

— А! — восклицает Стефания; они с Бруно расплываются в улыбках. — Представляешь, каждый день на этом мосту стоял человек и просил денег. Он сгибался вот так… — Подруга скрючивается, подгибает ноги. — «Moneta, moneta, — скрежещет она противным голосом, — moneta, per favore, moneta, moneta». Он больше ни слова не говорил, только это. И он был, ну, как сказать… знаменит — знаменитый человек-монета. У него была одна нога.

— Нет, две ноги, но одна была хорошая, а вторая — плохая, — поправляет ее Бруно.

— Да, одна хорошая, другая плохая. Однажды человек-монета почему-то не пришел на это место, а на стене рядом с мостом появились два больших листа желтой бумаги. На одном листе был нарисован человек-монета, весь согнутый, у его лица было написано: «Moneta, moneta, per favore, moneta…»

— И… — подбадриваю я.

— А на втором… — Тут уже они с Бруно хохочут во весь голос. — А на втором тот же человек, но с веселой улыбкой на лице, и он танцевал на двух здоровых ногах; рядом был нарисован чемодан, человек-монета уезжал на каникулы!

Мы останавливаемся, и я тоже смеюсь, представив рисунки.

— Наверное, кто-то наблюдал за человеком-монетой, рисовал его исподтишка и ночью повесил плакаты на стену, — удается выговорить Бруно.

— А человек-монета? — спрашиваю я.

— Его больше никто никогда не видел!

Мы успеваем на большой белый катер, идущий к Лидо. Все вокруг залито желтым солнечным светом, на катере заняты почти все места. Море сегодня темно-синее, во всем своем блеске и великолепии, с очень четкими серебряными и золотыми линиями на поверхности — как будто в воду бросили сеть из хрусталя.

На горизонте появляется Лидо. Китч, как и любой другой пляж в мире. Низкие здания персикового и малинового цвета, и повсюду, насколько хватает глаз, припаркованы машины. Странно их видеть, они только помогают осознать, как мало я скучаю по Лондону, — на самом деле, я тут и не вспомнила его ни разу.

— Здесь хороший пляж. Мы выбрали его, потому что он цивилизованный, на нем можно встретить и популярных людей, людей из высших слоев общества и из рабочего класса, — объясняют Бруно и Стефания.

Я пока не могу различить представителей разных классов, а уж в купальниках и плавках тем более все одинаковы.

К пляжу идем по длинной дорожке, вокруг песок. Все кажется девственно чистым, даже камни, которыми вымощены дорожки, — очевидно, до такого состояния их отдраивает песок. Пляж огромный, на нем душевые кабинки, кабинки для переодевания, туалеты — все удобства. Везде группы раскованных подростков; вижу волейбольную площадку, там несколько ребятишек уговаривают мужчину достать с дерева застрявший в ветках мяч. Мужчина с силой бьет другим мячом по ветвям. Дерево сотрясается, и оба мяча падают на землю. Восторженные крики — дань благодарности герою дня.

Через каждые несколько метров — импровизированные павильончики, в которых дети устроили что-то вроде распродажи всякого барахла, разложив товары на пляжных полотенцах и изображая владельцев магазинов. Мы посматриваем на ходу на всю эту мелочь. Последнее полотенце нас заинтересовало. На нем — груда бус ручной работы всевозможных расцветок — яркие, в африканском стиле, азиатские коричневые, красно-оранжевые деревянные; массивные браслеты выглядят так, будто слеплены из конфет, есть даже стекло, имитирующее нефрит и кораллы. Хозяева — два загорелых десятилетних крепыша, они сидят на складных стульях, не оставляющих сомнений в их особом статусе. Элегантная дама поднимает коралловую с белым ритуальную мандалу и спрашивает о ней.

— Эти бусы из Китая, стоят тридцать евро, — солидно басит один из мальчишек, не глядя на потенциальную покупательницу.

Все, кто слышит это, не могут удержаться от хохота, и мальчишка бросает взгляд исподлобья на собравшихся. Пересмеиваясь, мы проходим мимо.

— Один раз я видел, как девочка устроила такой прилавок! — рассказывает Бруно. — Там было много всего, и среди прочего — два пакетика: «Пакет с сюрпризом для девочек» и «Пакет с сюрпризом для мальчиков». Я уверен, что в эти пакеты девчонка положила все самое худшее, что у нее было!

Стоит жара, но ветер делает ее вполне сносной. Совсем рядом вода, похожая на синий туман. Стефания и Бруно находят, что сегодня на пляже многолюдно, но мне пляж кажется совсем пустым — воображение рисовало скопление лоснящихся полуголых тел, кишащих, словно одноклеточные организмы в капле воды под микроскопом.

Перед нами ряд чистеньких, белых с голубым, деревянных домиков, в каждом — стол, стул, деревянный настил, крючки для одежды и шторка, за которой можно переодеться.

— Это стоит очень дорого, — поясняет Бруно, — так что мы снимаем такой домик вскладчину, семей на двадцать. Это удобно и, кроме того, способствует общению. Мы знаем друг друга долгие годы. Видим, как растут дети.

За разговорами мы добираемся до последнего домика в ряду — он стоит перпендикулярно линии воды — и обнаруживаем девчушку в розовом купальнике, занятую постройкой города из песка. Она никак на нас не реагирует, но и не мешает любоваться ее работой. Вот она выкапывает ямку, которая быстро наполняется водой, потом вынимает пакет с симпатичными пластмассовыми фигурками кошек и собак разных пород. Они так здорово сделаны, что мы, не сговариваясь, опускаемся на колени и начинаем задавать вопросы: сколько всего у нее фигурок? все ли они разные? живут ли ее кошечки и собачки вместе или отдельно? Девочка держится очень спокойно, она подробно рассказывает о том, что собирается еще сделать, демонстрирует, что уже построено. Выясняется, что для кошек и собак предусмотрены разные места, где они спят, умываются, плавают и едят.

Сбоку к нам подходит женщина лет семидесяти, очень прямая, аристократически бледная, элегантная и красивая. На ней цельный черный купальник; гладкие седые волосы завязаны на затылке шелковым шарфом от Hermes[7]. Длинное лицо, широкая улыбка коралловых губ, внимательные яркие глаза. Мы все знакомимся — дама приходится девочке бабушкой, зовут даму Анна. Она говорит о том, какая теплая сегодня вода и какие яркие, великолепные краски. Анна угощает меня вишнями (еще одно замечательное слово: чиледжие), и я успеваю отрицательно мотнуть головой, прежде чем мои спутники переведут ее слова. Она мягко произносит:

— О, вы понимаете по-итальянски!

Мы улыбаемся друг другу. Добрая, родственная душа.

Сначала Бруно, потом Стефания заходят за занавеску и переодеваются — Бруно в шорты, Стеф в белое треугольное бикини. Я приехала на пляж в шортах и полотняной рубашке и переодеваться не собираюсь — рубашка скрывает темную, мрачную татуировку в тюремном стиле, покрывающую мою левую руку от плеча до запястья; о существовании этой татуировки я глубоко сожалею.

Девочка продолжает играть со своими кошечками и собачками, она очень сосредоточенна.

— Сколько тебе лет? — спрашивает Бруно.

— Всего пять, — отвечает она твердо.

— Но пять — это же много! Стефании было пять лет, когда она впервые сюда приехала.

— Я самая маленькая на пляже.

Мы берем полотенца, прощаемся с Анной и умной девочкой и идем к воде.

— Ну, Бидиша, как ты себя чувствуешь? Нервный срыв не начнется? — спрашивает Стеф.

— Нет, совсем нет. Когда ты говорила про пляж, я представляла что-то вроде Дантова ада, но здесь гораздо лучше.

Мы устраиваемся близко к морю — так, что нас отделяют от остальных не менее шести метров пустого песка. Стефания и Бруно болтают, лежа на спине, пока я методично покрываю все тело лосьоном.

— Ты добиваешься максимальной защиты, — одобрительно комментирует Бруно. — Это очень предусмотрительно. Лично я тоже мажусь — банановым маслом!

Наступает блаженная тишина, мы молча впитываем солнце. Через полчаса или около того Стеф и Бруно идут окунуться. Они стоят у кромки воды, осматриваются, болтают; море окутано серебряной дымкой жары. Потом они заходят в воду по колено, по пояс. Навстречу катится ласковая круглая волна, и они ныряют в нее вниз головой, как дельфины. На поверхность они выныривают уже далеко от берега, отфыркиваются, и я вижу, как Бруно делает мощный рывок, оказывается рядом со Стеф и целует ее в щеку. Теперь они плывут обратно. Солнце стоит у меня над головой, оно просто льется мне на голову, как яичный желток.

Сквозь темные очки я наблюдаю за группой женщин, всем примерно лет по шестьдесят. На них бикини, орехово-смуглая кожа блестит от масла для загара. Женщины сидят, подогнув ноги, на разноцветных шезлонгах под закрытым, покосившимся зонтом. Одна из них сосредоточенно пришивает что-то толстой красной ниткой, с силой проталкивая иглу, — не иначе как штопает брезент или чинит парус для яхты. Другая подсмеивается над собой:

— Посмотрите на меня: у меня есть это… — Она хлопает себя по животу. — И еще вот это… — Хлопок по бедрам. — И кому какое дело? Вот такая я, не нравится — не берите!

С этими словами она опрокидывается на спину и с улыбкой отдается воле солнца.

Через пару часов наша тройка решает, что пора уходить. Возвращаемся к домику переодеться. Там — новая женщина, сказочная сорокалетняя красавица в леопардовой раскраски бикини. На ней очки в черепаховой оправе, как у Софи Лорен. При взгляде на них я вспоминаю, что на днях кинодива выступала в какой-то телевизионной программе. Стефания кричала: «Нет, ты подумай, ей восемьдесят пять! Последний приличный фильм с ней вышел еще в пятидесятые! И вообще, на самом деле она — мужик!» Красавица в бикини приехала сюда с дочерью-подростком и друзьями дочери. Все девчонки сложены, как Артемида, все мальчики напоминают мне Пана. Мы перездоровались, ребята с любопытством поглядывают на меня. Я предполагала, что в Италии сумею «слиться с фоном», но сейчас понимаю, что мне для этого недостает итальянской легкости, уверенности в себе.

На обратном пути к причалу мы проходим мимо отеля и частного пляжа, где Лукино Висконти снимал «Смерть в Венеции». За прошедшие десятилетия отель поизносился, его пастельные краски приглушены серым. Лидо — очень тихое место. На катере я, свесившись за борт, смотрю, как белая пена цепляется за воду, потом отделяется, исчезает, вновь поднимается и вновь цепляется.

Приближаясь к Венеции, мы начинаем различать мосты, площадь Сан-Марко, остроконечную башню колокольни. Город не давит — а такие вещи умел видеть Тёрнер[8], — постепенно возникая из ничего, он словно создан из ледяной пыли и… рисовой бумаги.

Стефания, Бруно и я выходим на берег и по узкому переулку проникаем в глубь каменной серо-коричневой Венеции. Стефания предлагает зайти в крошечную пастичерию с темно-розовыми мраморными стойками и рядами стеклянных банок, как из лаборатории сумасшедшего ученого, заполненных сладостями. Воздух прогрет и пахнет базиликом и сахаром.

— У них здесь бывает вкуснейшая пиццетта[9], но они сказали, что только по воскресеньям, — разочарованно вздыхает Стефания, переговорив с владельцами. — Я хотела тебя угостить.

Вместо пиццетты она берет себе сырный рогалик, а я выбираю пирожок с зелеными оливками и съедаю его, прислонившись к стойке. Мне кажется, что даже в костях у меня горит солнце.

— Принято заходить в подобные заведения после пляжа, это традиция, — объясняет Бруно, и я лениво киваю, наслаждаясь пирожком; произнести хоть слово выше моих сил.

Спустя время я настаиваю на том, чтобы заплатить за всех, — хочу таким образом поблагодарить за изумительный день. Мои друзья сопротивляются, но я чувствую, что так будет правильно; все их протесты — не что иное, как часть принятого этикета. Мне надо и дальше развивать интуицию, чтобы безошибочно понимать, когда нужно платить самой, а когда позволить, чтобы за тебя платили, когда настаивать, а когда уступить, когда протестовать, а когда — шептать слова благодарности.

На следующий день, упаковав вещи, я выхожу на короткую прогулку до Кампо Санти-Джованни э Паоло. Тамошняя церковь кажется мне сооруженной из отдельных круглых коричневых башен, соединенных вместе на манер бисквитных шоколадных рулетиков. Все магазины закрыты (обычное дело по утрам в понедельник и ежедневно в обеденные часы), и я разглядываю витрины сувенирных лавочек, где продают стекло и маски. Стефания говорит, что знаменитый ежегодный карнавал — это забава для туристов и что в магазинах продают бледные копии настоящих масок, их тысячами штампуют где-нибудь в Пекине. Хорошо, если в Венеции осталась хоть одна мастерская, где делают настоящие карнавальные маски. Действительно, в витринах какие-то жуткие подделки: олово под серебро, якобы хрустальные бокалы из пластмассы, дешевые украшения для платьев.

Когда Лукреция возвращается из Лондона, где она была на конференции, мы накрываем стол на балконе, зажигаем ароматические свечи для отпугивания комаров и блаженствуем, поглощая приготовленный Стефанией ужин: рисовая лапша с соусом песто, пресный хлеб с травами, ароматные кабачки со сладким перцем, а потом — вот блаженство! — потрясающее мороженое из «Il Gelatone» на Страда Нова. Сорта выбраны такие: йогурт, грейпфрут, йогурт с кунжутом, земляника (богатейшего темно-розового цвета), лимонный лед и — бог мой! — две глыбы замороженных взбитых сливок в вафлях.

По мнению Лукреции, мне необходимо сходить в Ка’Пезаро, музей в белом здании с резным фасадом и множеством колонн, мы видим его с балкона. Там, говорит Лукреция, размещают многие экспонаты прошедших биеннале, а на верхнем этаже — коллекция японского искусства.

— В Венеции с давних времен ценят и любят искусство, это традиция, — обращается ко мне Лукреция. — Здесь были школы — связанные с церквями, разумеется. Называются скуоле. Скуола — это гильдия или мастерская, не та школа, где учат детей.

— Я знаю, совсем рядом с моей квартирой есть Скуола Сан-Рокко, — отвечаю я.

— Раньше муниципальные власти заказывали и приобретали работы венецианских художников с целью поддержать их. Сейчас этого, возможно, и нет, но как только открывается какая-то выставка, вся Венеция идет посмотреть. Для нас это своего рода культурная и общественная обязанность.

— Я помню, говорила с одним англичанином, и он спросил меня, знаю ли я какого-то определенного художника-венецианца, а я не знала, — вступает Стефания. Она хмурится: — Ужасный человек, чудовище! Типичный англичанин, уверенный, что ему все известно про чужую страну.

Разговор уходит в сторону, и мне так и не удается услышать более подробного описания кошмарности того типа.

Вместо этого мы обсуждаем мой переезд. Я должна встретиться с Тицианой, которая проводит меня в квартиру и поможет устроиться. Лукреция сообщает кое-какие важные сведения о моем агенте: у нее, оказывается, очень старая мать, за которой приходится ухаживать; Тициана — словенка, хотя и выросла в Италии; у нее есть дочь Елена; Елене тридцать один год, и у нее недавно был роман с гондольером, от которого родился ребенок; сейчас у Елены отношения с юристом, и все признают, что этот союз куда надежнее и больше обещает, хотя я не совсем понимаю, почему именно, — лично мне куда чаще встречались дурные люди среди юристов, чем среди гондольеров.

В конце ужина мне предоставляется случай наблюдать яркое проявление щепетильности и такта в североитальянском понимании, а именно: Стеф и Лукреция буквально давят на меня, уговаривая доесть пасту. Я отказываюсь. Они продолжают уговоры, уверяя, что обе наелись так, что не способны проглотить ни кусочка, если я не соглашусь, остатки придется выбросить в мусорное ведро, да к тому же паста «не такой уж деликатес, чтобы делить на троих каждую крошку». В конце концов я уступаю и выгребаю на свою тарелку последнюю пригоршню. Выдержав точно выверенную паузу, Лукреция бросает на меня многозначительный взгляд, прикрывает на миг глаза, подвигает к себе к себе бадью, в которой лежала паста, и, скорбно в нее заглянув, начинает царапать по стенкам зубцом вилки, соскребая и отправляя в рот налипшие частички базилика, — а я при этом сижу с основательной горкой лапши на тарелке. Я сбита с толку и смущена, понимая, что допустила промах, и начинаю настаивать, чтобы Лукреция взяла себе половину. Дважды она наотрез отказывается, будто и не понимает, о чем я говорю, но на третий раз… охотно соглашается. Не в силах удержаться от причитаний: «Зачем же вы так меня уговаривали? Я бы ни за что не забрала себе все, если бы знала, что вы не наелись. Дайте сюда вашу тарелку», — я отделяю львиную долю пасты и перекладываю ее на тарелку Лукреции. Стефания вмиг понимает мои терзания. Ухмыляясь, она произносит:

— От имени всего итальянского народа обращаюсь к тебе: не напрягайся ты так!

День переезда серый, холодный. Низко над Сан-Эустакио громоздится мрачная темная туча. Это здание, если я еще не говорила, скорее похоже на шкатулку со статуэтками, чем на церковь; статуи в нишах, статуи на колоннах, статуи в особых альковах и даже торчат на крыше, как фигурки на свадебном торте. Лукреция появляется в спальном одеянии, но выглядит в нем, словно только что закончила примерку в ателье Коко Шанель: клетчатая фланелевая ночная сорочка до колен и телесного цвета шлепанцы «Биркенсток». Ее белые ноги безупречны, будто вырезаны из бука. По-видимому, мой психологический дискомфорт виден невооруженным взглядом, поскольку, стоит мне показаться на кухне, как Лукреция тут же удаляется, предложив мне не стесняться и брать из холодильника все, что захочу.

— Я только выпью чашку чаю, — осторожно произношу я.

— Как хочешь, — отвечает она и исчезает.

Стефания сегодня специально уезжает в Падую пораньше, чтобы успеть вовремя вернуться и помочь мне. Забыв про завтрак, я возвращаюсь в кабинет убрать постель и переодеться. Слышу, как лает на лестнице Неро, он провожает Стефанию. Иногда он лает без причины. «Ну, ты лаешь?!» — извечный вопрос. Даже у собак случаются моменты экзистенциальной тревоги и сомнений.

Лукреция, воспользовавшись тем, что меня на кухне нет, возвращается. Она как раз заканчивает свою овсянку, когда я снова вхожу, чтобы вымыть чашку из-под чая. Что бы Стефания ни говорила о своих родителях («Знаешь, по-моему, они любят друг друга, но при этом все время спорят и ссорятся, что бы ни делали»), я слышу неподдельную любовь в их голосах, когда они говорят друг о друге. Лукреция дважды в течение десяти минут сообщает мне, что Грегорио сегодня возвращается с конференции из Бразилии. Тут звонит телефон, и она вскакивает:

— Вот! Это Грегорио, надеюсь!

Да и Грегорио в мой первый приезд в Венецию то и дело вспоминал жену, пока мы гуляли по площади Сан-Марко:

— «Florian» — хорошее местечко. Я захаживаю туда по вечерам с Лукрецией.

В этом застенчивом «с Лукрецией» звучала нота нежности, другие слова и не требовались.

Лукреция и я выходим, чтобы встретить Грегорио, вынести мусор и выгулять собаку. Страда Нова заставлена прилавками с овощами и фруктами, туристы придерживаются левой стороны улицы. Неро очень оживлен, и Лукреция смеется:

— Ко всем сукам его тянет вожделение, а к кобелям — желание подраться.

Мне приходится попросить всего два раза и выдержать небольшую дискуссию, прежде чем она благосклонно соглашается отдать мне тот мешок с мусором, что потяжелее. По пути мы встречаем шриланкийцев, везущих мусор на тележке, и спрашиваем, не возьмут ли они и наши мешки, но получаем решительный отказ:

— У нас сегодня нет лодки, только тележка, а толкать ее тяжело. Лишний груз нам ни к чему.

Наконец они уступают и соглашаются взять один мешок, набитый бумажными отходами.

Идем обратно и получаем едкое замечание от человека, который чуть не падает, наткнувшись в толпе на Неро.

— Ну и как прикажете передвигаться в таких условиях? — ядовито выплевывает он в лицо Лукреции.

Лукреция равнодушно пожимает плечами. Она совсем не слабая физически, но кажется хрупкой. Это из-за ее шелестящего, бесцветного голоса и характерной быстрой походки, будто она все время мерзнет и хочет согреться.

Неро все более воодушевляется по мере того, как мы приближаемся к остановке вапоретто у Ка д’Оро. Грегорио мы видим издалека. Он поджидает нас с веселым видом — ни дать ни взять заводная сова в темно-синем блейзере и брюках из хлопчатобумажного твила. Остатки аккуратно постриженных волос торчат у него над ушами, как два белых хохолка. Рядом с ним стоят большой синий чемодан на колесиках (в тон пиджаку) и дорожная холщовая сумка цвета охры (в тон брюкам). Неро, не обращая внимания на весь этот лоск, подпрыгивает, вертится, кувыркается, катается по земле, потягивается, кланяется, снова скачет — и так далее. Я медлю в нерешительности. Лукреция устремляется вперед, они с Грегорио целуются, обнимаются и сразу быстрыми шагами направляются к дому. В какой-то момент Грегорио спохватывается. Затормозив, он поворачивается ко мне и вежливо прикасается губами к моей щеке.

— Я был на конференции в Бразилии, — говорит он.

— Да, — киваю я, намереваясь откланяться, но родители Стефании так резво бегут впереди, что мне никак не удается улучить момент, чтобы попрощаться.

— Конференция проходила в третьем по величине городе Бразилии, — роняет Грегорио через плечо. — Просто ужасно! Каждый раз, когда мы просили показать нам город, организаторы говорили: «Зачем? Это ни к чему. Ведь вы устали от заседаний, возвращайтесь в отель и спите. Мы пришлем за вами машину». Они не позволяли нам никуда пойти. Нас всем обеспечивали, не давали ни за что платить. И я подхватил простуду. Потому что везде были кондиционеры. И в машине, и в гостинице, да еще двенадцать часов в автобусе, все вместе.

— Кондиционеры — лучший способ подцепить любую заразу, — говорю я, отметив, что за все время, пока Грегорио рассказывал, Лукреция ни разу не обернулась.

— Да, ужасно, — грустно произносит Грегорио.

Перед тем как они собираются бегом — уже в прямом смысле — забраться на последний мост, чтобы дать собаке размяться, я останавливаюсь и наконец объявляю, что иду прогуляться.

— Отлично! — радостно восклицает Грегорио, но потом, вспомнив о приличиях, добавляет: — Да, Бидиша, мы обедаем в… Лукреция?

— В час, — цедит Лукреция, не разжимая зубов. — Приходи, если хочешь.

— Нет-нет, спасибо, — оживленно чирикаю я и с дурацкой улыбкой хлопаю себя по животу. — Я перехвачу чего-нибудь в городе, если проголодаюсь.

Обменявшись вежливыми словами, мы расходимся в разные стороны. Я пешком дохожу до новостроек, отсюда видны полоса мрачного моря и промышленные ангары. Застройка здесь очень плотная, симметрия соблюдается даже в мелочах, дома стоят упорядоченно и близко друг к другу. Здесь нет ставней, балконов, нет двориков и скамеек, нет ни мусора, ни толп (точнее, толп престарелых туристов, любующихся чайками). Нет также детских игровых площадок и совсем нет зелени. Как рассказывала мне Стефания, в этом районе живут бедняки и/или представители рабочего класса.

Я вижу молодую женщину, которая пытается перейти мост с коляской, ребенком, которого она умудряется держать за руку, и трехколесным велосипедом: черные джинсы в обтяжку, ярко-розовые шпильки, белая укороченная куртка, тугой хвост. Красавица, разумеется. Забавно, в Лондоне ее приняли бы за рок-звезду, но здесь — дело другое. В Венеции ценятся сдержанность, строгость, главное — не бросаться в глаза и показать, что ты чужд вульгарным тенденциям.

Я перехожу мост у причала Ферровиа и отправляюсь в «свой» район. Церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари напоминает бисквитное печенье «Бурбон» — она, напомню, теплого коричневого цвета и совершенно плоская. На Кампо деи Фрари кого только нет: туристы, бизнесмены, семьи, маленькие дети, школьники и студенты; высокие цветные дома заботливо смотрят на них сверху. Здесь почти нет магазинов и ресторанов для туристов, разве только неприветливый мрачный магазин писчебумажных товаров, где можно найти какие-то сувениры, несколько кафешек да лавочка, в которой продают репродукции гравюр с видами Венеции. Ныряю в «свой» проулок и радуюсь тому. Теперь я знаю уже три маршрута отсюда: одна улочка идет к мосту Риальто через Кампо Сан-Поло, другая — к Кампо Сан-Маргерита, а оттуда — к Дзаттере или к Академии и дальше, к Сан-Марко. По третьей можно попасть на Пьяццале Рома, откуда уходит автобус в аэропорт, а через мост Ферровиа я попаду к дому Стеф.

Возвращаюсь в палаццо, мои вещи пока находятся там. Лукреция и Грегорио сидят за кухонным столом и едят черешню в теплом дружеском молчании. Я просовываю голову в дверь, чтобы поздороваться, и чувствую себя незваным гостем. На лице Лукреции, я заметила это давно, никогда не появляется непроизвольной улыбки; Грегорио, напротив, всегда улыбается.

— Ну вот, я все упаковала и готова к отъезду, — говорю я громко и радостно. — Стеф договорилась с Тицианой, та будет ждать меня в полчетвертого возле церкви Фрари.

— Прости, — говорит Лукреция, — я так устала, ничего, если ты пойдешь одна?

— Конечно! Тяжелую сумку мы со Стеф отнесем вечером, а те, что полегче, я заберу сейчас.

Грегорио вскакивает, вытирая рот салфеткой:

— Что? Ты нас покидаешь? Мы идем с тобой!

Лукреция, застыв, пронзает его взглядами, которых он не замечает.

— Не нужно, это совершенно ни к чему, — блею я.

— Нет, нужно, — говорит он. — А потом мы можем выпить кофе в Кампо Сан-Поло.

Лукреция еще раз бросает на него взгляд. Грегорио заметно падает духом и замирает наполовину сидя, наполовину стоя.

— Мы выпьем кофе, когда вернется Стеф, — нахожусь я.

— Мы не хотим тебе надоедать, — произносит Лукреция.

Я не могу понять, говорит ли она искренне или, наоборот, так поднаторела в двуличии — по-английски, — что подразумевает нечто противоположное: «Мы не хотим, чтобы ты нам надоедала».

От меня требуется сохранить улыбку, когда я выхожу, таща на себе ноутбук в сумке через плечо, рюкзак, книги и полотенца, засунутые в бумажный пакет, и мешок с бельем, приготовленным в стирку. Это самые мучительные сорок минут в моей жизни. Мало того что я, обливаясь потом, тащусь к Фрари, так еще не даю туристам возможности сделать хорошие кадры у церкви, потому что мои расставленные повсюду сумки загораживают вид.

Тициана подходит сзади и легко касается моего плеча. Если я похожа на оплавленную сальную свечу, то она выглядит, будто гуляла у реки и рвала альпийские цветы. Отмечаю, что Тициана предпочитает радужные, чистые цвета. К моему великому облегчению, она берет самый тяжелый мешок и за руку тащит меня к дому. По пути она говорит, что мы должны разговаривать по-итальянски.

— Боюсь, тогда нам понадобится переводчик, — кряхчу я, правда, по-итальянски.

— Почему это?

— Потому что я ничего не понимаю.

Все эти фразы я разучила заранее.

— Да брось ты. Ты очень хорошо говоришь. А Лукреция? Где она?

— Она сегодня… как бы это сказать… — Я изображаю на лице усталость.

— А Стефания?

— В Падуе. — Делаю вид, что печатаю на машинке.

— А, понятно. Ну, идем.

Мы переходим мост и оказываемся на площади. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что табличку с названием подновили: Кампьелло Ка’Дзен — теперь она легко читается. «Маленькая площадь дворца Дзен» — так я перевожу это название. Бурно радуясь, пытаюсь объяснить Тициане, что выражение «Стань как дзен!» в течение нескольких лет было нашим со Стеф девизом, но у меня ничего не получается. Тициана вручает мне ключи от квартиры.

— Мои ключи, — киваю я, — кьяве, — повторяю по-итальянски.

— Да. Их тут два, так что…

— Я отдам один Стефании, на всякий случай.

Мы проходим, открываем первую дверь, номер 2571. Квартира прибрана, все в идеальном порядке. Владелец, должно быть, моряк: все стены увешаны картинами и фотографиями кораблей, еще здесь есть морская карта лагуны, испещренная чернильными пометками, касающимися координат и сведений о погоде. На первом этаже, конечно, глупо рассчитывать на вид из окна, но из спальни видна вся улица: антикварные и книжные магазины, мастерская керамики и магазин художественных принадлежностей.

Тициана торопливо открывает один шкаф за другим, объясняет мне, где что лежит.

— Это моя первая квартира, — говорю я, но использую неправильное слово: «примеро».

— Примо. Примеро — по-испански.

— Ясно… В Лондоне я живу с матерью.

— Но в Италии это нормально. Дети и родители живут вместе.

Нам нужно сделать ксерокопию моего паспорта, чтобы в полиции знали, где я живу. Выходим. Тициана рекомендует несколько кафе и баров, дает последние наставления — владелец предпочитает наличные, платить надо по десятым числам каждого месяца. Он сожалеет, что не нашел времени отремонтировать одну из стен, и я не должна обращать внимания на то, что с нее сыплется штукатурка.

Прощаясь, Тициана говорит:

— Я уверена, что ты прекрасно говоришь по-итальянски, только перестань стесняться. На скольких еще языках ты говоришь?

Отвечаю ей.

— Так держать! — Она целует меня в щеку. — Надеюсь скоро увидеться с тобой и Стеф. Выпьем вместе кофе или вина. Или я вас приглашу куда-нибудь.

Я остаюсь одна в своих «примо» апартаментах. Звонит Стефания: ее родители, наверняка движимые чувством облегчения оттого, что я наконец-то выкатилась от них, приглашают меня в тот же вечер, чтобы отпраздновать мое официальное (заверенное полицией) водворение в Венеции в качестве временно проживающей.

Позже план меняется: ужин переносится из квартиры родителей Стеф в остерию «La Cantina». Мы со Стеф встречаемся раньше, занимаем места на открытом воздухе. Через два столика от нас сидит Тициана с двумя подружками и своей собакой Коко. Обмениваемся приветствиями и поцелуями. Старший официант сообщает нам, какие блюда подаются в этот вечер. На стол перед нами он кладет меню.

— В остерии вроде этой все зависит от шефа, — шепчет мне Стеф и переводит названия блюд: — Это семга, а это… — она затрудняется, — ну, тот, что всегда с Санта-Клаусом…

— Олень, — подсказываю я и чувствую, как рот наполняется слюной.

— Да, так. А вот это — голубь. Ниже… то же, что Бемби…

— Такой же маленький, как Бемби? — спрашиваю я, не понимая, что она хочет сказать. — Детеныш? Может быть, ты имеешь в виду его маму?

— Нет, нет, Бемби, малыш Бемби…

Оставив Бемби в покое, Стеф пытается сделать заказ, но официант говорит:

— Собственно, ваши родители уже звонили Марчелло, — шеф-повару, догадываюсь я, — и сказали, что вы будете есть.

Мы с подругой хохочем, когда появляются и сами виновники нашего веселья. Солнце уже зашло, на улице темно, горят огни.

Походит Марчелло, шеф, засвидетельствовать нам свое почтение. Это маленький круглый человек с круглой лысой головой и круглым лицом снеговика. Держится он уверенно, как профессионал, но приветливо.

— Марчелло, мы в твоих руках, — говорит Грегорио.

Грегорио пытается решить, какое вино мы будем пить, но потом предоставляет Марчелло право выбора. Вино приносят — хорошее красное, — Марчелло сам откупоривает бутылку и усиленно его расхваливает, а мы тем временем шутим по этому поводу.

— Марчелло, каков диапазон цен? Ты меня не грабишь? За сколько ты его приобрел и сколько возьмешь с меня? Я не уверен, что могу доверять твоему выбору, — смеется Грегорио. — Ты нас тут принимаешь всего-то лет пятнадцать или двадцать, еще не успел изучить наши вкусы. Расскажи мне об этом вине, посмотрим, что ты знаешь.

— Себестоимость бутылки — три евро, а покупал я за десять, — говорит Марчелло; в глазах у него лукавые искорки. — И уж конечно, цена утроилась, пока вино добиралось до этого стола!

Что мы ели: на закуску копченую семгу с красным луком, помидорами и зеленью; затем принесли сложное блюдо с голубями и олениной, в качестве гарнира — кабачки и морковь, в качестве приправы — горчица. Потом принесли разнообразные сыры, один из которых был совсем жидким, а на вкус горьковатым. Под конец — граппа для Грегорио в стаканчике с запотевшими стенками.

Остерия расположена напротив церкви в греческом стиле.

— Взгляните только на эту церковь, — произносит Грегорио в какой-то момент, явно решив, что я все понимаю по-итальянски, а значит, пора прекращать лингвистические уступки в виде английского. — Какие колонны! Подумать только, ведь это монолитные каменные глыбы — и такие прямые. Мастер, высекавший их, не пользовался никакими механизмами. Нет, это потрясающе! Лукреция, ты не смотришь.

— Я смотрю, Грегорио, — раздраженно отвечает Лукреция. — Я не в восторге от этой церкви, — говорит она мне по-английски, — потому что мне приходилось ходить в нее, когда я росла.

Грегорио достает ручку и начинает чертить что-то на салфетке. Когда места на ней почти не остается, он берет мою.

— Христианские церкви в плане выглядят вот так — у них форма креста. У греческих церквей все стороны креста равны. Думаю, в этом содержится аполлоническое начало, гармоничность.

Слушая его, я киваю.

Грегорио описывает мне изумительную архитектуру отеля, который он видел в Бразилии.

— Так приятно сталкиваться с тем, за чем стоит идея, — говорит он и неожиданно сменяет тему: — Мне всегда хотелось пожить в отеле постоянным клиентом. В Бразилии я несколько раз спрашивал управляющего, сколько это может стоить, и с каждым разом цена становилась все ниже и ниже.

— Стирать не надо, — мечтательно говорю я.

— И каждое утро, когда спускаешься в вестибюль, чувствуешь себя важной персоной: «Ах! Доброе утро, сэр!»

— У вас есть для меня сообщения? — подхватываю я, делая вид, будто держу гостиничного служащего за ворот. — А почта? Проверьте, пожалуйста, и распорядитесь, чтобы мне подали автомобиль.

Мы смеемся, Грегорио хлопает меня по спине. В присутствии мужа Лукреция становится тише воды ниже травы, а он всегда оживлен.

Какое-то время мы сидим молча и разглядываем публику.

— Мы живем, как в семнадцатом веке, — говорит Лукреция. — Потому что всюду ходим пешком, потому что вынуждены ограничивать развитие новых районов, потому что город законсервирован. Здесь есть несколько старинных семей, чьи родословные можно проследить вплоть до Римской империи. Самое главное то, что венецианцам нравится идея Венеции, и они хотят сохранить ее навсегда.

— Это прекрасно, — соглашаюсь я (моя стандартная фраза), — но вам не кажется, что в этом кроется опасность? Чем занимаются венецианцы? Целыми днями ходят по магазинам или по рынку, заходят в разные церкви, сидят в кафе, кого-то ждут, просто смотрят по сторонам…

— Одна моя приятельница, — поддерживает меня Стефания, — называет Венецию золотой клеткой, которую не хочется покидать. Когда она здесь, то даже прогулка по Интернету кажется ей тяжким трудом. И она сказала замечательную фразу: «Знаешь, я бы сравнила Венецию с собственной мамой. Я могу ее критиковать, осуждать, но, по правде говоря, все это ее не задевает. Ничто ее не берет».

Мы уже заканчиваем ужин, когда мимо нас, плавно покачиваясь, проплывает пузатый африканец в длинном, до пят, одеянии, охристо-желтом, с коричневыми и оранжевыми узорами.

— Мустафа! — взволнованно окликает его Грегорио. — Мустафа! Мустафа — мой друг, — поясняет он мне.

У Мустафы плоское грубое лицо. Мне он напоминает английского пастора: маленькие глазки и маленький рот, короткий нос, очень темная кожа и маловатая для его тела вытянутая голова. Он держит в руках два полных, но не тяжелых на вид черных мешка для мусора. К нам он подходит с приторно вежливой улыбкой.

— У тебя найдется «браслет дружбы» для нашей гостьи? Она из Англии, приехала на четыре месяца, — говорит ему Грегорио.

— Да, конечно, — отвечает Мустафа; итальянский у него ясный, с приятным акцентом.

Я по-настоящему заинтригована. Слабо верится, что Мустафа может быть другом родителей Стеф. Скорее он для них — некая дань новым веяниям, объект для помощи и покровительства. Не могу представить себе, чем он может заниматься. Сосед? Учитель? Уличный торговец? Друг друзей? Художник?

Тем временем он сует руку в один из мешков и вытягивает два ярких браслета.

— Это цвета флага свободы, — говорит он, протягивая их мне. — Берите, берите. Это подарок. Всем вам. — Он достает еще браслеты и раздает Лукреции, Грегорио и Стеф.

При разговоре замечаю, что Мустафа говорит неправильно, не изменяя окончаний слов. Его приглашают за стол, он садится на краешек стула и держится очень прямо, не откидывается, не расслабляется. У меня такое чувство, что он был бы рад слинять отсюда, пока о нем не узнали лишнего. Мы обсуждаем «браслеты дружбы» и уточняем значение разных цветов. Лукреция помогает надеть браслеты Грегорио и Стефании. Я сама завязываю свой — не туго, поскольку не собираюсь носить его, «пока не отвалится» (дома я пристраиваю его на решетку входной двери как некий охранный амулет).

— Мустафа, что еще ты нам покажешь? Новые компакт-диски? — спрашивает Грегорио.

Ага, Мустафа приторговывает компакт-дисками. Из мешка появляется стопка пиратских дисков с обложками, отпечатанными на лазерном принтере. Родители дают Стефании выбрать. Она выбирает сначала один, потом другой, третий, четвертый — все самые новые. Мустафа сидит с непроницаемым видом и ничего не говорит, лишь осторожно посматривает то влево, то вправо.

— Ты один из первых людей, приехавших в Венецию из Африки. Не так ли? — спрашивает Лукреция.

Мустафа явно не хочет отвечать, да он, собственно, и не обязан. Лукреция повторяет вопрос. Мустафа говорит, что долго жил в Брешии, прежде чем переехать в Венецию. А вообще он родом из Сенегала, его семья и сейчас там. Он говорит еще что-то, но я его не понимаю.

— У него тринадцать детей от трех разных женщин, — шепчет мне Грегорио. — Он сам об этом сказал.

Я поражена функциональностью этого общения. Все довольны, все сияют, царит праздничное настроение: какая радость, с нами друг семьи. Но вот развлечение окончено, Мустафе суют деньги за диски (он отнекивается, не хочет назначать цену, говорит, что будет рад, сколько бы ни дали, отчего цена, естественно, только возрастает) и теряют к нему всякий интерес. Бросив напоследок небрежное «Чао!», Стефания, Грегорио и Лукреция равнодушно отворачиваются, Мустафа покорно встает и отправляется восвояси.

— Он чудесный человек, — говорит Лукреция, не глядя ему вслед.

— Да, он чудесный человек, — кивает Стефания, — такой приветливый, славный. И красивый, — добавляет она со снисходительной улыбкой.

— О да, конечно, конечно, — подхватывает Лукреция. — Очень красивый. — Она распрямляет плечи, демонстрируя безупречную осанку. — Мустафа приносит удачу, — обращается она ко мне. — Он всегда появляется так внезапно. В день, когда он подарил мне первый «браслет дружбы», я узнала, что моя племянница в Южной Америке ждет ребенка. Браслет окончательно рассыпался, когда Сандро, младенцу, исполнился год. Второй браслет, подаренный мне Мустафой, сломался в день, когда я приняла участие в конкурсе научных работ, — и я выиграла.

— Я помню, мама, еще тебе помогала, — говорит Стефания. — Снимала две ксерокопии с твоей заявки.

Наконец с едой покончено, мы сыты и очень довольны. Когда мы встаем из-за стола, подходит Тициана, чтобы поздороваться и попрощаться.

— Тициана, — говорит Стефания, — Бидиша не может поверить, что ты бабушка.

— Да брось! — восклицает Тициана язвительно.

— Нет, правда, — настаиваю я с улыбкой.

— На самом деле даже детский доктор не поверил, что я не мама. Он думал, я что-то скрываю! Я только повторяла: «Нет, я ему не мать, я бабушка, прошу, поверьте мне!»

Мы знакомимся с ее спутницами, двумя одинаковыми soignée[11] в шелках, мехах и драгоценностях.

— Такая молоденькая, и уже опубликовано четыре книги! — восклицает одна по-итальянски, элегантно улыбаясь, после того как нас всех друг другу представили.

— Нет, нет, всего две, — поправляю я с нервным смешком.

— О, всего две, — поддразнивает она.

— Они переведены на итальянский? Можем мы их почитать? — спрашивает вторая дама.

— Нет, только на… — И я наугад перечисляю несколько языков, итальянские названия которых вспоминаю.

Дамы мило улыбаются и покидают нас.

— Как мне не нравится этот тип людей, — немедленно говорит Стеф. — Мы, конечно, венецианцы, но совершенно разные. Они ничего не делают, но при этом думают: мы — цвет Венеции. А под этим понимается: мы — цвет Италии, мы — цвет всего мира.

После ужина идем в палаццо, чтобы взять на прогулку Неро. Это грубая ошибка — Лукреция и Грегорио разложили подарки, привезенные для Стефании из Лондона и Бразилии. Подарки заняли весь стол, чего тут только нет: засахаренные фрукты в красивой коробочке; целая гора оригинальных, в стиле серфингистов, пляжных шлепанцев — оранжевых, желтых, с резиновыми полосками крест-накрест и квадратными подошвами; вазы и кувшинчики из высушенных плодов и бесчисленные свертки из синей бумаги со звездочками с другими сувенирами. Все трое устремляются к столу, начинают разглядывать подарки, восклицая, хохоча, поднимая одну вещицу за другой, заставляя Стеф примерять шлепанцы, наперебой рассказывая об удивительных вещах, виденных в поездках, расспрашивая, чего бы ей еще хотелось. Внезапно меня охватывает острый приступ тоски по дому. Я пячусь назад, пока не оказываюсь у самой двери, отворачиваюсь и смотрю на лестницу. Я прекрасно знаю, что моя мамочка делает для меня то же самое, когда возвращается из своих поездок — подарков бывает еще больше! стол еще длиннее! шлепанцы еще разнообразнее! — но только не в присутствии гостей.

Наконец (проходит довольно много времени) Грегорио вспоминает о хороших манерах:

— Эй! Бидиша! — громко окликая, идет он ко мне. — А это тебе!

У него в руках пара самых дешевых, самых уродских, похожих на ортопедическую обувь шлепанцев из серой резины. Страшнее я в жизни не видела. Они явно мне велики, так что у меня есть предлог, чтобы отказаться, и я делаю это сверхпредупредительно и вежливо. Ни Стефания, ни Грегорио, ни Лукреция не настаивают на своем.

На другой день я тщательно одеваюсь (в Венеции это обязательно), собираясь зайти в книжный магазин «Einaudi’s»[12]. Когда я открываю дверь, тренькает колокольчик. Три человека у прилавка как один поднимают голову и удивленно смотрят на меня. Я отвечаю им смелым взором и подхожу к полкам. Начинаю рассматривать книги, стоя к прилавку спиной. Молчание. В какой-то момент я малодушно поворачиваюсь — оказывается, они все еще дырявят меня взглядом. Тут до меня доходит, что все книги на полках выглядят одинаково, — я попала не в магазин, это офис издательства. Как ни странно, смятения я не испытываю. Подсчитываю… вот ужас — на каждые двадцать авторов-мужчин только одна автор-женщина. Замечаю несколько книг Антонии Байетт[13]. Ко мне подходит женщина, спрашивает, не нужна ли помощь. К счастью, я быстро собираюсь с мыслями. Спрашиваю, переведены ли на итальянский «Рассказы с Матиссом»[14]. Женщина выражает готовность помочь и делает вид, что ищет книгу в каталоге, а я делаю вид, что для меня это очень, очень важно. Но когда спустя некоторое время мне удается достойно уйти, от дикого смущения по всему телу бегают мурашки.

Ноги сами ведут меня к кампьелло, пересекаю площадь под взглядами братства и иду дальше в поисках еды. Решаю пойти в Дзаттере, в южную часть города. От солнца я совершенно вареная, не освежает даже близость моря, которое ослепительно сверкает. В Дзаттере я захожу в супермаркет и плачу непомерные деньги — пятьдесят евро — за продукты, которых, надеюсь, хватит на неделю: банка с плавающими в ней шариками моцареллы, йогурт, обезжиренное молоко, свежая морковь, листья салата, еще какие-то овощи и кусочек копченой оленины. Чудовищные цены, не удивительно, что все венецианцы такие стройные.

На обратном пути обращаю внимание, что в Венеции никто не носит этническую одежду (Мустафа — исключение). Здесь не встретишь ни пестрых узорчатых тканей, ни экзотических украшений типа «а это я привезла из дальнего путешествия»; африканское, индийское, японское влияние, привычное в Лондоне, не то что не ощущается — отсутствует. Царит итальянский стиль, и только он. Весь день ощущаю, как прохожие бросают на меня неприязненные взгляды — сначала на мой индийский узорчатый топ, а потом уже на мою физиономию.

Обливаясь потом, я пытаюсь выбраться к дому. Когда я выползаю из двадцатого (не меньше) проулка в надежде разглядеть впереди верхушку Фрари, меня догоняет (бегом) красивый парень примерно моего возраста. Похоже, француз. На мягком английском он спрашивает, не знаю ли я, где здесь поблизости супермаркет. Ага, еще один проголодавшийся оптимист! Парень высокий, подтянутый; оливковая кожа, волнистые темные волосы небрежно собраны в хвост, свободная синяя рубаха. Многие девчонки были бы от него без ума — но только не я. Почему? Да потому что, закончив объяснения, я в изнеможении прислоняюсь к стене, и он в эту минуту спрашивает:

— Может, вам нужна помощь… или?..

На этом «или» сделано ударение. Парень явно надеется, что я откажусь от его помощи, настолько явно, что выглядит почти испуганным, ожидая мой ответ. Я с улыбкой машу рукой — мол, спасибо, ничего не нужно, а сама думаю: «И зачем ты спросил, если у тебя на лице написано, что помогать ты совсем не хочешь? Мог бы и промолчать… Или уж сказал бы честно: „Я хочу показаться воспитанным мальчиком, но не желаю ничего предпринять, чтобы подтвердить это впечатление“».

Бреду дальше. По пути разгадываю тайну Мустафы, к которому так неравнодушны Грегорио и Лукреция. Африканец не случайно появляется, будто по волшебству, скорее всего, он живет где-то рядом. Его голос слышен по утрам и вечерам, когда он проходит по площади. Дважды я натыкалась на него у Риальто, на моей стороне, — Мустафа плавно скользил сквозь толпу в своем бурнусе.

Дома я разбираю покупки и с особым пристрастием рассматриваю оленину, которая как-то странно пахнет и выглядит. Мясо темное, похожее на печень. Заинтригованная, ищу в словаре слово «cuore». Увы, я ошиблась: «cuore» означает не «копченый», как я решила (по созвучию с английским «cured»), а «сердце». Подумать только, я купила сердце Бемби! Пытаюсь его приготовить: склизкое, жесткое, все в пленках, вонючее и соленое — это несъедобно.

Снова выхожу на улицу — как раз перед началом мессы в церкви Фрари. Величественные и гулкие, как у «Bauhaus»[15], обертоны органа проникают сквозь стены, музыка внушает мне благоговейный трепет. Неудивительно, что все говорят о страхе Божьем, если такая музыка — его лейтмотив. Внутри церкви темнота, подсвеченная красным. Открыта боковая дверь, но привратник не пропускает туристов, указывая на табличку: «Месса. Вход туристам воспрещен». Хорошо одетые пожилые итальянцы входят парами, как в Ноев ковчег. Прячась за их спинами, я проскальзываю внутрь. Церковь просторная, темная. С потолка на цепях низко свисают лампы красного стекла с зажженными свечами. Здесь можно устроить отличную вечеринку с коктейлями, проскальзывает крамольная мысль. Места для певчих — золотисто-коричневые, деревянные, с затейливой резьбой — пока пусты, но скамьи для прихожан перед алтарем, украшением которого является картина Тициана «Ассунта» («Вознесение Богоматери»), постепенно заполняются. Я вижу двух совсем молоденьких (лет по восемнадцать) монахов-бенедиктинцев в черных рясах с белыми поясами. Они ведут подготовку к службе, зажигают свечи, выносят большую Библию, отмечают нужное место закладкой из золотой парчи, проверяют микрофон. В этом грандиозном здании юноши кажутся детьми, готовящими сцену для школьного утренника. Зная, что изначально Санта-Мария Глориозо деи Фрари была францисканской, а не бенедиктинской церковью, а в расположенных за ней монастырских постройках давным-давно разместились государственные архивы, делаю предположение, что монахи, должно быть, приходят (приплывают?) сюда из Сан-Джорджо Маджоре, собора, расположенного на одноименном острове. А может, они вообще из другого города и здесь в гостях. Допустим, постигают азы богословия и сдают что-то вроде зачета…

Мощно звучит орган. Он не волнует, а скорее как тараном прошибает душу. Мой взгляд блуждает по церкви. Один из монахов поднимает голову и примечает меня. У него хорошее, правильное, чистое лицо. Темные коротко стриженные волосы вьются, кожа покрыта загаром. Мне, как всегда, жарко, я потею и небрежно обмахиваюсь молитвенником. Наши глаза встречаются на долгие две секунды. В глазах юноши осторожный, но живой интерес. Я опускаю голову и адресую удивленную улыбку собственным коленкам. Вот это да… На лице у юного служителя церкви так явно читаются томление, скука и… полное отсутствие призвания (осмелюсь добавить — какое расточительство!), что у меня возникает искушение шагнуть, взять его за руку и прошептать: «Бедняжка, что ты тут делаешь? Давай я уведу тебя подальше отсюда».

Покидаю храм. Двигаюсь бегом/шагом/ползком через мост Риальто (он битком набит людьми), затем иду вниз через площадь Сан-Марко (то же плюс голуби), сворачиваю к побережью, перехожу через мот Рива деи Сете Мартири и топаю дальше — к парку у Биеннале и Сант’Элене, зоне баскетбольных площадок и высоченных деревьев, которая, откровенно говоря, напоминает Бронкс. Это единственное место в Венеции, где может увидеть, как играют рожденные здесь афроитальянцы и италоазиаты второго поколения.

Венеция в этот вечер готовится к Феста дель Реденторе, историческому празднику в честь избавления от чумы в Средние века. Праздник пышный — с фейерверками и понтонным мостом, который возводят между Дзаттере и церковью Реденторе на острове Джудекка. По берегу вдоль всего района Сан-Марко — сотни сгрудившихся у кромки воды катеров, лодок, яхт, переполненных пассажирами. Люди навеселе, многие танцуют, повсюду развешаны разноцветные флажки, прямо на улицах накрыты длинные столы; угощение готовят целыми семьями — шипит мясо на решетках, льется вино из пузатых бутылей, вокруг носятся дети.

Половина парка оцеплена, так как в павильонах Биеннале идет монтаж экспозиции. Я бреду к морю, стараясь держаться в тени белокаменных стен с балконами. Море покрыто знойной дымкой, пахнет солью. Опять поражают краски — льдисто-голубой пенный прибой, солнце, свет. Там и сям группки подтянутых полицейских (молодые ребята) держатся вместе, оживленно болтая. Похоже, эти красавцы борются с преступностью в перерывах между кинопробами и кастингами модельных агентств.

Вечером я покупаю в пиццерии у Фрари до смешного огромную пиццу. Пицца самая простая, с помидорами и сыром, тонкая, как бумага, но она еле протискивается в дверной проем, остается зазор в какой-то миллиметр! Снаружи у пиццерии всегда толпа — приезжие, дети, местные. Там можно быстро перекусить, купив кусок пиццы. Как правило, пиццу с удовольствием уминают, сидя у церковной ограды. Пока моя пицца печется, я жду у стойки. Морщинистый венецианец, облаченный в лен, пожилой и какой-то дерганый, покупает по куску пиццы себе и супруге. Любой кусок здесь стоит полтора евро. Старик раздраженно сетует, что куски неодинакового размера, что его обделили, что жене достался больший кусок. Та делает вид, будто не слышит его; на губах дамы играет загадочная улыбка. В конце концов старик заставляет девушку поменять кусок на другой. Она обслуживает его без споров, молча, посматривая на него с жалостью.

Теперь я иду в соседнее кафе-мороженое, джелатерию «Millevogllie» («Тысяча капризов»), чтобы удовлетворить свой «сахарный психоз». Девица за стойкой раздражена и не скрывает этого. Из колеи ее выбила пара ультрамодных молодых китайцев, которые хотят попробовать по шарику каждого сорта, но при этом ни слова по-итальянски они не знают. Надо видеть, как она возводит к небу глаза, что-то неодобрительно бормочет, смотрит на китайцев едва ли не с отвращением, пока те тычат пальцами в витрину. Наконец она привстает на цыпочки, вздыхает и демонстративно громко повторяет заказ на итальянском, при этом бросая на меня извиняющиеся взгляды, как если бы я была соучастницей ее игры.

Китайцы обслужены. Девица поворачивается ко мне со вздохом облегчения, как бы говоря: «Ох уж эти иностранцы, от них одна морока». Я заказываю два шарика со йогуртовым вкусом, один тирамису и еще один ореховый. Расплачиваясь, обращаюсь к ней с полувопросительной интонацией:

— Мой итальянский не так уж плох, правда?

Поразительно, как обычное для продавцов приветливое оживление мгновенно испаряется, стоит попытаться завести разговор на общие темы.

— Ваш итальянский? Нет, он не плох, — говорит она любезно. — Я вас понимаю.

И бодренько дает мне отмашку — не задерживай.

Наступает 29 июля: мой двадцать шестой день рождения. Вечером, как договаривались, я жду друзей у церкви Фрари. С великой радостью наблюдаю за ними, пока они переходят мост: Стеф, Джиневра, Бруно, Бьянка и Мара — моя здешняя команда. Для начала идем выпить в «Imagina» на Кампо Санта-Маргерита. Я предупредила, чтобы подарков не было, но у Джиневры для меня сюрприз — альбом акварелей Хака Скарри, виды Венеции. Книга завернута в нарядную коричневую бумагу, в углу даже красуется бумажная розочка. Обычная церемония: «Спасибо…» — «Нет, нет, не стоит благодарности, это такой пустяк». Остальные тем временем хихикают, вспоминая, как лет девять назад они все вместе отдыхали в кемпинге в Валенсии.

— Земля была такая твердая, что мы не могли забить колышки для палатки, — говорит Бруно. — Промучались всю ночь, потом сели и думаем: «Что же делать?» Тут кто-то подъезжает к нам, какой-то испанец, и говорит: «Извините, хотите электродрель, которой вертят дыры в стене?» — «О да, спасибо!!!» — «Где вам сделать дыры? Здесь? Без проблем!» Вжжжжжжж! «И здесь тоже? Один момент!» Вжжжжжж! — можно ставить палатки. А еще в Валенсии была голландская семья — очень симпатичные люди, они даже оставили нам свой мангал, когда уезжали. Девять лет прошло, а я все еще пользуюсь этим мангалом. Ой, а еще там была одна женщина, итальянка, с двумя маленькими дочками, которых звали Азия и Африка!

— Это уж слишком, — кривится Стеф. — Представляете, как она зовет детей домой с улицы? Азия! Африкааа!

После кафе отправляемся в рыбный ресторанчик: типичный венецианский стиль без особых претензий, меню написано от руки, всюду дерево, витают дразнящие запахи, строгая официантка, которая не даст спуску… — в общем, никому. Она возмущенно округляет глаза, когда мы сообщаем, что нас будет шестеро, а не пятеро, как предполагалось. Занимаем места — меня сажают во главе крохотного стола, Стеф, Мара и Бьянка втискиваются на одну скамью, Бруно и Джиневра на вторую, напротив. Начинается долгая дискуссия: мы никак не можем решить, что будем заказывать.

— Поскольку с финансами у всех негусто, лучше каждому платить за себя, а не делить всю сумму на шестерых, — предлагает Стефания.

— Что? — вопит Бруно. — Мы что, немцы? Ты предлагаешь вынуть калькулятор и высчитывать, кто съел рогалик, а кто выпил воды? — Бруно нагибается ко мне: — Я один раз ужинал с финансистами из Германии, так они полчаса страдали над счетом. Они все такие.

Наконец заказ сделан: спагетти с гребешками для Бруно, каракатица в соусе из чернил и полента для меня, Стеф, Джиневра, Мара и Бьянка берут огромную тарелку мелких омаров со спагетти. Плюс белое вино. Мы приступаем к трапезе и беседе, все тихо и спокойно. Каракатица просто восхитительна, мне нравится, какая она черная и блестящая.

— Улыбнись, — командует Бьянка.

Я изображаю гротескную бессмысленную улыбку во весь рот.

— Какая у тебя черная улыбка! — хохочет она при виде моих устрашающе черных зубов.

Еда не просто вкусная, а вкуснейшая, порции огромные. Я пробую гребешки у Бруно (после того, как он предложил) и настаиваю, чтобы и он отведал мою каракатицу.

— Нет-нет, — говорит он. — Я возьму немного вот у этого чудовища! — Показывает на Стефанию.

Наблюдая за ними, я начинаю верить, что некоторые пары и впрямь формируются на небесах. Когда мы шли к ресторану, я обратила внимание на парня и девушку, которых и до этого встречала не меньше шести раз. Они с тоскливым видом стояли у телефонной будки. Я незаметно показала на них Бруно.

— Видишь их? Они постоянно ругаются. Я их видела уже не однажды, но не было ни одного случая, чтобы они не выясняли отношения.

— Это их образ жизни, — ответил он великодушно. — Мы со Стефанией иногда бодаемся, и бодаемся месяцы напролет! — При этом лицо у него было ребячливое.

В ресторане мы болтаем без умолку, перескакивая с одной темы на другую. Когда мы обсуждаем винный графин (у него такая форма, что каждый, кто хочет плеснуть себе вина, обязательно проливает несколько капель), то так увлекаемся, что с соседнего столика на нас начинают громко шикать. Звук пронзительный, мы переглядываемся, нам и стыдно, и смешно, и в итоге я осваиваю новое выражение: scopa in culo — дословно «метла в заднице», а в более культурном переводе — «зануда».

— Всемирный феномен, — смеясь, объявляю я. — По-английски мы говорим точно так же: у этого парня здоровая щетка в жопе.

— В Италии есть знаменитая песня, ее поет одна поп-певица… сильная такая, женская песня. И там есть слова: «Чего ты хочешь? Ждешь, что я засуну себе в зад метлу и подмету у тебя в доме?» — рассказывает Стефания.

Мы все подсмеиваемся над тем, как ловко она расправляется с омарами, — умудряется извлечь из них сочную мякоть практически без потерь (на тарелке розовые полупрозрачные скорлупки).

— Стефания всегда вдохновляет меня, когда поедает ракообразных, — говорит Бруно. — Она их вертит, как кубик Рубика: раз-два — и готово.

— Это природный талант, — отвечает Стеф. — Как-то раз, когда я была еще маленькая, мы с родителями пошли в ресторан, и мне заказали краба. Официант принес его и говорит вот с таким выражением лица: «О, но я не думаю, что ребенок сумеет справиться». А я ему типа: «Пожалуйста, дайте сюда, я и вас научу».

Мы расплачиваемся и бредем в неопределенном направлении. На улице, возле пастичерии «Tonolo», натыкаемся на восхитительного юного кузена Стефании Ренато. Обтягивающая черная футболка, широкие джинсы, низко спущенные на тощих бедрах, сумочка на ремне через плечо. Останавливаемся поболтать и посматриваем на Мару — она приближается к нему и очень приветливо просит разрешения взглянуть на сумочку. Надо слышать это робкое «Можно?»! Ренато снимает и передает ей сумку. Она кудахчет над ней, расхваливая дизайн, форму, практичность. Сумка, хоть и симпатичная, представляет собой абсолютно простой квадрат черного нейлона на черном кожаном ремне. Возможно, это «Прада». И все же, достаточно бросить взгляд, чтобы понять: изделие не стоит тех восторгов, которые расточает Мара, слюни пускать не над чем. С другой стороны, это дает и мне повод попускать слюни.

— Какой же красавчик твой двоюродный братец, — шепчу я на ухо Стефи, когда мы отходим.

— Да, — подхватывает Мара, которая услышала мой стон. — С Ренато и его братом я всегда чувствую… как бы сказать… подрастите, ребята, а там посмотрим.

— Им и расти не нужно, Ренато хорош такой, какой есть, — возражаю я.

— Нет! Семнадцать — слишком молодые!

— Слишком молодые для чего? Семнадцать лет — это прекрасно.

— Так же прекрасно, как и то, что он скоро уезжает, — ворчит Стефания.

В приподнятом настроении мы все вместе идем к Фрари и пропускаем арку, ведущую к моему дому. Проходим мимо «Тысячи капризов» и, конечно, не можем устоять перед искушением зайти — всего по паре ложечек мороженого! Завершаем вечер в пастичерии у канала с бокалами просекко. Сидим на улице. Мимо проходят друзья и знакомые Стеф — одни и те же лица. Вокруг темно, тепло и влажно. И — празднично. Мы с Джиневрой обсуждаем «Смерть в Венеции».

— Я смотрю этот фильм как завороженная, — говорю я. — Мне нравится операторская работа. Каждый раз, когда в кадре появляется этот мальчик, Тадзио…

— …все вокруг останавливается, — подхватывает Джиневра, кивая.

Остальные говорят о традиции вывешивать плакаты, когда кто-то оканчивает учебное заведение. Плакаты бывают красочными и остроумно повествуют главным образом о любовных победах выпускника.

Мара с трепетом вспоминает плакат, который сделали для нее.

— Ведь у меня было тридцать любовников, — говорит Мара с умирающим видом.

— Что ж, не попробуешь — не купишь, — философски замечаю я, и она соглашается, кивая с тяжким вздохом.

— Мне кажется, чтобы найти бойфренда, надо начать с похода по книжным магазинам, — говорит Джиневра. — Потом можно отправиться на кинофестиваль — на показ фильмов французских режиссеров-экзистенциалистов. Ну, потом паратройка выставок современного дизайна…

Наш праздник продолжается до часу ночи. Мы гуляем недалеко от Пьяццале Рома, идем вдоль Большого канала, в районе, где стоят большие, плоские отели. Мара так истомилась без мужского внимания (в какой-то момент я даже видела ее танцующей с Бруно), что тащит нас в ледяной вестибюль отеля «Carlton», где работает какой-то ее знакомый.

Постояв в вестибюле минут двадцать, пока она купается в лучах мужских взглядов, мы решаем оставить ее и разойтись в разные стороны. Джиневра, Бьянка и я прощаемся со Стеф и Бруно — они идут домой к Стеф. Втроем мы медленно бредем туда, откуда пришли. На Рио Мартин Джиневра показывает на великолепный палаццо, в котором сейчас ресторан.

— Это дом, который описал Генри Джеймс в «Письмах Асперна». В нем привидения.

У меня по спине бегут мурашки. Мы входим на цокольный этаж, освещенный по-музейному.

— Видишь сад, — говорит Джиневра. Выше стен и решеток действительно видны кроны деревьев. — Когда это был частный сад, он тянулся до Пьяццале Рома.

— Джиневра, ты Генри Джеймса читала в переводе или в подлиннике?

— На английском. Но я улавливаю только общий смысл, а тонкостей, деталей не понимаю. Например, мне непонятно, почему автор употребил именно это наречие, а не другое?

— Не скромничай! — восклицаю я. — Слушай, а почему бы тебе не приехать в Лондон? Ты бы могла стать редактором, или писательницей, или ученым.

Джиневра бледнеет и начинает бормотать:

— Ты просто не понимаешь! В Италии все учат английский в школе, в этом нет ничего особенного.

— Нет, в этом есть особенное.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что у меня два глаза, и я тебя вижу насквозь, — резко отвечаю я.

На Кампо деи Фрари Бьянка сталкивается со знакомым мужского пола. Ему лет сорок, может, чуть больше. Крепкий, как бычок, плотный и короткий, но в хорошей физической форме; седой, волосы редеющие, но курчавые; чувственное привлекательное лицо. Вдвоем они затевают бурную дискуссию. Бьянка явно довольна им, он — ей, оба чем-то возмущаются, при этом стоят очень близко, вторгаясь в личное пространство друг друга. Впрочем, такое поведение стандартно, и я не удивлюсь, если он окажется водопроводчиком, который что-то рассказывает о протекающей трубе. Бьянка представляет нас. Про меня она говорит: «Моя английская подруга», — но мужчина принимает за английскую подругу бледноликую Джиневру.

— Приятно познакомиться, — произносит он по-английски, обращаясь к ней.

Джиневра так удивляется, что отвечает тоже по-английски:

— Мне также… — но с вопросительной интонацией.

Тогда Бьянка проясняет:

— Нет, она-то не англичанка.

Чтобы все окончательно запуталось, я говорю по-итальянски:

— Это я из Англии.

Мы объясняем, что у меня сегодня день рождения.

— Сколько лет? — спрашивает он.

— Двадцать шесть.

— Vecchia, — шутит он. — Старая.

Именно это слово я слышу от всех, кто узнает, сколько мне исполнилось. Vecchia. Старая, старая, старая… Такое впечатление, что окружающих страшно пугает старость, — но только не меня. Смотрю на мужчину, и мне хочется сказать: «Слушай, золотко, если я старая, то ты и вовсе древний сукин сын, которому пора стучаться во врата ада». Но я, разумеется, молчу. Вместо этого — сладкая улыбка.

Целую Бьянку на прощание. Следующие несколько недель у нее пройдут в напряженной работе над диссертацией по архитектуре, тем не менее она соблазняет меня как-нибудь вечерком встретиться и выпить:

— Я остановлюсь на кампьелло и покричу тебе в окно. Только не лей мне воду на голову!

Проходит несколько дней, влажность растет, море поднимается, вода почти достигает уровня мостовой в районе Сан-Марко. Бегать там опасно, мрамор скользкий, поэтому я предпочитаю гонять по жилым кварталам Сан-Поло и Кастелло. Там тоже есть на что посмотреть: фигурки Девы Марии в нишах и несколько живых цветов в вазочке, ухоженные палисадники, бродячие кошки, высеченные в камне фамильные девизы, строгие орнаменты времен Римской империи…

Захожу в церковь Фрари, вдыхаю запах мрамора, в который раз рассматриваю надгробные плиты, исповедальни, алтарь, приделы, лакированные скамьи для хора, любуюсь на мерцание свечей. Юные монахи сегодня в службе не участвуют, а жаль.

Когда я беру длинную свечу и зажигаю ее от другой, всегда прошу одного: «Господи, дай мне сил увидеть свой путь». Убого, конечно, но все же звучит лучше, чем такой вариант: «Я в Тебя не верю, сделай меня знаменитой». На миг закрываю глаза, чтобы сосредоточиться, потом пристраиваю свечу в челюстях черного железного зажима, и она, слегка покосившись, горит в обществе сорока или пятидесяти сотоварищей.

В церкви я часто посматриваю на прихожан. Благоговейное созерцание Девы Марии — вот что написано на мясистых лицах многих дедушек. Кряхтя, они опускаются на одно калено, наклоняют голову и возносят наверх свою молитву. А ведь это те же самые пакостники, что изводят меня на пробежках своими приставаниями. И это они собираются с приятелями в сомнительных барах, пьют вино, бесстыдно пялятся по сторонам и несут всякую ерунду.

К этому времени у меня вырабатывается три разных образа Венеции. Первый — благоденствующий и артистичный город, частью которого являются Стеф, ее семья и ее друзья. Второй — собственно, моя Венеция, которую я постигаю, когда работаю в одиночестве, прислушиваясь к звукам на кампьелло. Мне нравятся эти звуки, но я часто захожу в церковь Фрари, чтобы немного подумать в тишине, после чего выбираюсь выпить кофе на Кампо Санта-Маргерита. Здесь у меня наметились свои фавориты: кремовое с синим кафе-мороженое «Causin» (его я полюбила особенно, невзирая на некоторую непоследовательность с ценами) и, на втором месте, пастичерия «Gobbetti» — из-за персикового торта и приветливого рыжеволосого хозяина. Не могу не отметить, что в «Caffè Causin» очень удобные стулья, с чашевидной выемкой для зада, поэтому провести там меньше часа просто никак невозможно. Венеция, которую я вижу вокруг, — это город шумных семейств, рассыльных, приезжих, праздных студентов и… детей.

И наконец, есть еще одна Венеция — с ней я сталкиваюсь через день, когда совершаю свои пробежки. Во время пробежек я словно протягиваю исполинский трал по всем ярусам, от мишурной, плотно забитой бутиками Мерсери до широких открытых каналов в северном Каннареджио. Приставания, которым я подвергаюсь (домогательства, которые провоцирую? знаки внимания, которых меня удостаивают?), так часты, агрессивны и настойчивы, что это уже почти смешно, хотя на самом деле мне не до смеха. Вздумай я кому-нибудь рассказать об этом — мне никто бы не поверил. Правда-правда, даже если я бы под присягой, в деталях и в лицах, подробно перечислила все случаи.

Как-то, ближе к вечеру, я бегу по Дзаттере, и вдруг откуда-то возникает шриланкиец — ну, из тех, кто занимается здесь подсобными работами. Может, он почувствовал некое сродство со мной — национальное или, точнее, континентальное. Оплывший, немолодой, с жутковатой улыбочкой, он догоняет меня и с придыханием шепчет: «Si, чао», — прямо мне в ухо. Я останавливаюсь как вкопанная и разворачиваюсь к нему.

— Что? — громко спрашиваю по-английски. — Подойди и повтори, что ты сказал, раз уж такой приветливый.

Явно не ожидая отпора, он отступает, глаза бегают. На всякий случай делает вид, что не понимает. Он так и бормочет:

— Не понимаю… — и, к счастью, уходит.

Еще занятнее — в тот же день, уже на закате, я бегу обратно. И что бы вы думали? — на том же самом месте, громко сопя и кашляя, меня нагоняет бегун лет тридцати, совершенно голый, если не считать коротких черных шортиков и кроссовок на босу ногу. Манекенщик на отдыхе? Супернарциссизм? Мужская версия анорексии? Торс без капли жира, все тело из серии «Углеводам — нет!», выделен каждый мускул, матовый золотистый загар, как корочка на индейке, и короткая дорогая стрижка. Забежав вперед, мужчина начинает настоящий цирк: восемь шагов с усиленными выдохами на каждом шаге, потом прыжок «звезда» (руки вверх, ноги в стороны) и, наконец, вращение (руки в стороны, спина изгибается). Он взбегает на деревянный настил лодочной пристани и начинает представление, похоже, исключительно для меня: потягивается, откровенно демонстрируя мускулы, отжимается, задирает ноги и т. д. Я обычно тоже разминаюсь на этом настиле, но только если окажусь там одна. На сей раз я издаю раздраженный стон и, развернувшись на сто восемьдесят градусов отправляюсь в обратный путь. Позволив себе оглянуться, я замечаю, что малый прекратил отжимания, которые только что исполнял в усложненном варианте (отрывая руки от пола и хлопая в ладоши перед приземлением), и теперь валяется на платформе, глядя мне вслед.

Венеция так мала, что маршруты бегунов нередко совпадают (заметьте, здесь не принято приветствовать друг друга на пробежке даже кивком, встречайся вы хоть каждый день и в буквальном смысле на каждом шагу). Позднее я вижу, как этот же мужчина поигрывает мышцами прямо посреди Кампо Санта-Маргерита перед туристами, детьми и студентами, но его все игнорируют — трижды ура венецианской церемонности в данном случае. На него жалко смотреть, но он мужественно промокает пот со лба, как на рекламе лосьона после бритья. Может, он так пытается самоутвердиться? Похоже на то…

Спустя несколько дней Джиневра приглашает меня поужинать в пиццерию «Al Nono Rizorto», суматошное темно-деревянное местечко с огромным, в зарослях плюща, ухоженным садом. Но прежде мы заходим выпить в «Торро». Джиневра заказывает «шприц» и говорит:

— Как ты можешь все время пить воду?

— А как ты можешь пить эту оранжевую бурду? — отвечаю я вызывающе.

Джиневра улыбается:

— Сегодня в новостях я услышала забавную историю про Лондон. Оказывается, там столько людей принимают прозак[18], что он с мочой попадает в канализацию, а оттуда проникает в питьевую воду. Поэтому теперь в питьевой воде полно прозака, и всем хорошо… но это, вероятно, неправда. В августе новости придумывают, потому что настоящих новостей нет, и журналистам нужно заполнить чем-то информационную пустоту. А еще в это время правительство принимает все самые худшие законы, ведь все в отпуске и не могут протестовать.

Мы идем в пиццерию и получаем ровно тот столик, какой хотели, — в углу сада, под пологом ползучих стеблей и листьев.

Делаем заказ. Пока дожидаемся, Джиневра вскользь упоминает, что начала изучать древнегреческий — сама, по учебнику. Латынь она уже знает. Не в силах устоять против такой провокации, я взрываюсь:

— Ну ты даешь! Слушай, надо же что-то делать с твоей карьерой. Вот что я решила: мы переведем твою книгу на английский или французский и издадим ее. Англичане все балдеют от Италии. Книга разойдется в момент.

— Вот так? — Она игриво щелкает пальцами, как будто вызывает джинна.

Боюсь, я все еще не овладела итальянским искусством увиливания от прямых ответов…

Я поедаю на редкость тягучую пиццу, тонкую, как бумага, украшенную ветчиной-прошутто[19], горгонзолой и грибами. Пиццу я запиваю просекко, а потом, шокируя Джиневру, налегаю на сладкое и уписываю пирожные: здоровенный черный трюфель и три четверти длинного тирамису.

— Знаешь, что дословно означает «тирамису»? — спрашивает Джиневра. — Вознеси меня на небо. Подними мой дух.

— Как здорово, — искренне восторгаюсь я. Меня восхищает, что столь поэтичные слова могут относиться к десерту.

Разговор заходит о книгах.

— Я венецианка, — говорит Джиневра, — и нахожу, что слишком много книг о Венеции написаны иностранцами, которые приехали сюда и «открыли волшебное место». Если говорить о книге, идеальной для меня…

— Какой бы она была? — тороплю я.

— Это была бы книга об обычной венецианской семье, не очень бедной, но не из тех, чья родословная начинается в Римской империи. Несколько персонажей на фоне истории их семьи… Не древняя история, а чтобы начиналось, например, лет пятьдесят назад. Просто обычная жизнь…

— Ты сама должна написать эту книгу, — убеждаю я. — В отличие от меня ты настоящая венецианка. Да, я пишу книги, но я здесь чужая, я вижу все не изнутри, а со стороны. О Венеции можно писать по-разному. Недавно я видела книгу о венецианских привидениях. Знаешь, мне бы хотелось провести ночь в доме, где есть привидения. Но только с друзьями и включенным светом.

Джиневра даже не улыбнулась.

— Глядя на венецианские дома, можно подумать, что привидения у нас на каждом углу, но их тут нет, — говорит она.

— Ты веришь во все эти штуки? Предчувствия и тому подобное?

— Да, безусловно, — отвечает Джиневра. — У нас в семье столько разных историй. Да и у Стефании они тоже найдутся. Женщина, которая гуляет с Неро, когда они все уезжают, живет в старом доме, и в холле там все стены увешаны портретами предков. Один раз к ним пришел человек, который всем не нравился. И что ты думаешь? Все портреты пошли вниз, пришли…

— Все портреты попадали на пол? — подсказываю я.

— Да.

— О боже! — Я вздрагиваю и невольно оглядываюсь: уж нет ли поблизости плохо закрепленных портретов, а потом признаюсь: — Я тоже верю в сверхъестественные происшествия.

— Но со мной ничего сверхъестественного не случалось, — говорит Джиневра.

— Еще случится.

— Да, когда мне перевалит за шестьдесят.

— Ой, да ну тебя! — раздражаюсь я.

Джиневра отрезает кусочек пиццы, перегибает его большой рукой, наклоняет голову и изящно откусывает. Я режу свою на прямоугольники.

— По тому, как человек ест пиццу, о нем можно все понять, — говорит Джиневра. — Моя мама начинает есть с одного края и постепенно разрезает весь кусок на малюсенькие квадратики. А некоторые люди берут всю пиццу целиком, складывают в четыре раза и пихают это в рот.

— Я бы не стала доверять такому человеку.

— Я тоже. Слишком претенциозно. Такие хотят господствовать даже над пиццей.

Потом Джиневра провожает меня домой через Санта-Кроче, район темный, пустынный, перерезанный глубокими черными тенями. Перед нами вырастает жирный лысый шриланкиец (это уже становится наваждением), он бормочет:

— Ох, какие красотки, идите-ка сюда, — и делает вид, что готов заключить нас в свои объятия. Я бросаю на него злобный взгляд.

— Ты слишком эмоциональна, — говорит мне Джиневра.

— Верно! Есть у меня такой недостаток.

Срезаем угол, но… опять встречаем того же шриланкийца. Он громко хохочет, толстое брюхо рвет рубаху, руки широко раскрыты нам навстречу. Сворачиваем на другую улицу, и все обходится.

Потом мы с Джиневрой прощаемся, я желаю ей хорошего отдыха, зная, что она уезжает. Остаток августа я провожу, прислушиваясь к звукам жизни на кампьелло. Вот распевается оперная певица, повторяя арпеджио; голос у нее хороший, но она не может долго удержать ни одной ноты, все ее распевы словно тают и растекаются. А вот птицы в клетках этажом выше. У газетного киоска всегда кто-нибудь толчется. Люди подходят к Массимо не только купить газеты, но и поболтать. Местные детишки, которым, судя по всему, продавец газет очень нравится, кричат ему: «Чао, Массимо!» — хохочут заливисто и удирают через площадь. Я начинаю подозревать, что Массимо ненароком обучил меня итальянскому. Он весь день говорит без умолку, нас разделяет только стена, и я вдруг обнаруживаю, что понимаю абсолютно все! Давно уже узнаю по голосам безмозглую тявкающую собачонку по кличке Лу́на и ее безмозглую тявкающую хозяйку, чьего имени не знаю. Хозяйка обычно реагирует на собачий лай длинным-предлинным «шшшшшшшш…». Убедившись в том, что ее «шшшшшшшш…» никакого эффекта не дает, она начинает жалобно причитать сиплым голосом: «Луна, Луна, будь умницей! Пойдем, только тихо, тихо…» Шавка настолько глупа, что не понимает значения всех этих слов. Хозяйка настолько глупа, что не понимает, как глупа ее шавка. Они выходят гулять три раза в день, и я трижды в день слушаю всю эту галиматью, хоть бы раз сценарий изменился! Еще я в курсе всех дел пожилой кашляющей дамы и ее подруги. Они каждый день обсуждают одно и то же. Вот как это звучит в исполнении Джиневры: «Ну, как твой сынок? А как твоя дочка?.. Заезженная пластинка времен моей бабушки!» Старушки заканчивают свою болтовню дежурным «А домани!» — «До завтра!». Удручает, однако… Сильные чувства я испытываю и к неуклюжему музыканту-любителю, который по вечерам разыгрывает на скрипке тоскливые сонаты…

По вечерам я азартно уничтожаю комаров с победным криком: «А, приятель, получи!» Однажды вечером, закрывая окно, я вдруг замечаю бледно-коричневатую, сухую, как бумага, саранчу размером с кухонный нож — она тихо сидит в самом центре стекла, с моей стороны. С истерическим воплем давлю тем, что попалось под руку, — почему-то это оказалась самая дорогая, редкостная и красивая вещь в комнате, моя толстенная тетрадь из «Il Prato» (потом Джиневра все допытывалась у меня — почему, ну почему я не прибила ее тапочком?). Из сухого тельца выливается неоново-желтая клейкая жижа, саранча прилипает к стеклу, затем с шелестом сползает на подоконник, откуда я смахиваю ее, снова испустив дикий клич. Чего я так испугалась, что она могла мне сделать? Но Джиневра говорит, что я поступила правильно, если бы я просто спугнула саранчу, она начала бы описывать вокруг меня круги — даже представить жутко. Любимый гроссбух, к сожалению, безнадежно испорчен.

После этого я все-таки еще раз вижусь с Джиневрой. Поздно вечером мы идем чего-нибудь выпить. Небо темное, облачное, и я что-то говорю насчет зачастивших в последнее время гроз.

— Я стала бояться грозы, — говорит Джиневра.

Я пристально смотрю на нее. Это что-то необычное, она редко говорит о своих чувствах.

— Почему? Ты боишься, что тебя вместе с домом унесет ураган, как в «Волшебнике страны Оз»?

— Да… то есть нет, просто, когда видишь мощь природы… Я вообще замечаю, что у меня появилось много страхов, которых раньше не было.

Я жду, что она расскажет об этом более подробно, но Джиневра замолкает.

— Это признак депрессии, — предполагаю я.

Джиневра коротко хмыкает, как бы говоря: «Э, кто знает, может, ты и права, а может, нет», — и тема закрыта. Она говорит, что провела день в гостях у дедушки и бабушки.

— У них замечательный дом на Фондамента Нуове, напротив кладбища.

— Мой любимый вид в Венеции…

— Это вообще интересная история, потому что они родились не здесь. Они не венецианцы. Мой дед плотник и, когда приехал сюда, был совсем бедным. Надо было очень много работать, и он работал. В конце концов они с бабушкой смогли купить дом, в котором живут сейчас.

— Вот тебе готовый сюжет для романа. Чем не история?

— Это хорошая история, — признает она. — Я росла, окруженная запахами дерева, воска и мастики.

— Прекрасно! Это история для Джордж Элиот[20]. Приезжает бедная семья, в ней подрастает умненькая внучка… или Умберто Эко? — Говорю это только потому, что в магазине за Сан-Марко сейчас огромная витрина с его книгами.

Джиневра взмахом руки отметает возможную аналогию:

— Эко — великий нечитаемый автор. Если хочешь почувствовать себя интеллектуалом, купи его книгу — но не оставляй у себя. Подари кому-нибудь на Рождество. Так ты можешь оказать честь своему другу: «Я отношу себя к разряду интеллектуалов, а поскольку и тебя считаю интеллектуалом, то дарю тебе эту книгу». Никто еще не прочитал ни одной его книги, кроме «Имени розы».

— А фильм ты видела?

— Ой, господи…

— Вот именно! А у монахов там такой вид, как будто они думают: «Не могу поверить, что Шон Коннери явился сюда расследовать убийства в нашем монастыре. А мне-то казалось, что он артист…»

Наконец она уезжает на каникулы, и я теперь предоставлена самой себе. В один из августовских дней захожу в кафе за шариком мороженого — и что я вижу перед собой в очереди? Крохотная, тоненькая японка-монахиня, бегло болтающая по-итальянски. На ней чистое — ни пятнышка — белое платьице, как у маленького ребенка, и подобающий головной убор. Она покупает две огромные упаковки мороженого и отдельно вафельные рожки. У монашек вечеринка, у монашек вечеринка! — первое, что приходит в голову. И ведь, похоже, она здесь постоянный покупатель: кое-кто из служащих выглядывает из подсобки, с ней весело здороваются, болтают. К слову, я вдруг поняла интересную вещь: когда бы я ни встретила в Венеции монахиню, у нее в руках обязательно или торт, или большой оливковый хлеб.

В августе заканчиваю кусок работы и решаю отметить это, подарив себе билет на представление в палаццо Пизани, за Кампо Санто-Стефано. Это балет в постановке хореографа Мауро Константини.

— Вы имеет право на какие-то скидки? — спрашивает девушка в кассе.

— Нет… — Я просматриваю список возможных льготных категорий. — У меня нет карты «Rolling Venice», и я не аспирантка.

— Но вам ведь еще нет двадцати шести?

— Совсем недавно исполнилось, день рождения был, конечно, не вчера, но пару недель назад, — объясняю я сокрушенно.

— Ах, отлично! Тогда я сделаю вам подарок на день рождения, — решает она и продает мне билет со скидкой.

Хохоча от радости, я бегу к Кампо Санта-Маргерита, захожу в первое попавшееся кафе и угощаю себя лазаньей на ужин. Об ужине: дешевизна (семь евро — дешево для Венеции) должна была бы меня насторожить. Официант кладет передо мной бумажную салфетку-скатерть и пластмассовый контейнер, в котором бултыхаются пластмассовые нож с вилкой и влажная салфетка в пакетике. А вот и лазанья — ярко-оранжевая, обжигающе-острая, прямиком из микроволновки и совершенно размякшая по краям. К ней — две черствые белые булочки. Еда из самолета. Ну и черт с ней.

Я наблюдаю, как опускаются сумерки. В девятом часу добираюсь до палаццо, прислоняюсь к стенке и смотрю, как подтягивается публика. Как всегда безупречные пожилые венецианцы, ухоженные женщины с идеальными прическами, молчаливые мужчины… Почти нет туристов (себя я считаю за половинку туриста). Неожиданно замечаю Тициану, агента по недвижимости, — ее ни с кем не спутаешь: поджарая, длиннорукая, с приподнятыми плечами и в развевающихся русалочьих одеждах. Она ловит мой взгляд, в первый момент удивляется, потом улыбается, поднимает глаза к небу и с распростертыми объятиями идет навстречу. Я застенчиво сияю.

— Ты одна? — спрашивает она по-итальянски.

— Да, — блею я.

Она берет меня за руку:

— Идем со мной.

Тициана представляет меня своим друзьям: женщине, которую я раньше встречала на коктейле в «Metropole», паре мужчин лет по пятьдесят с лишним — все с мягкими, интеллигентными лицами. Здесь и ее мама, сидит в сторонке, рядом пара костылей. Мама у Тицианы плотная, вид у нее очень здоровый, цветущий; крепкое квадратное загорелое лицо, короткие седые волосы. Она в шелковой блузе навыпуск и брюках.

— У нее проблемы со спиной, — поясняет Тициана. — Ей семьдесят шесть лет.

— Вот это да! В вашей семье все так молодо выглядят, — говорю я по-английски. Мама выглядит на пятьдесят.

После этого мы поддерживаем общий разговор на итальянском — Тициана не разрешает мне говорить по-английски. Когда публики становится больше, ускальзываю со словами: «Надо идти, у меня место в середине ряда», — в итальянском политесе я пока разбираюсь не очень хорошо и боюсь задержаться слишком надолго, показаться навязчивой. Тициана берет с меня слово, что после спектакля я найду их в соседней джелатерии и мы вместе угостимся мороженым.

У меня удобнейшее место во втором ряду: передо мной сидит маленькая девочка. Ее громадный папаша сидит рядом, держа на коленях второго ребенка. Женщина справа лениво, на итальянский манер, усмехается с грустным видом: ей совсем ничего не видно. «Со мной это всегда происходит», — шепчет она, покорно и безропотно улыбаясь. Ей чуть за шестьдесят, изящная фигура балерины, аккуратный, из белого льна, костюмчик с юбкой, уложенная стрижка — она миловидна, как дорогая кукла. В соседнем кресле, развалившись, сидит ее супруг; то и дело он тянется к ней и ребячливо что-то шепчет ей на ухо.

Спектакль изумительный. Особенно сильное впечатление производит одна балерина — тонкая, как нитка, мускулистая, угловатая, мертвенно-белая, с острым лицом, яркая. Руки и ноги у нее — как длинные иглы, все движения, как у паука. Абсолютный контроль. Впечатление несколько портит хореограф, который каждые десять минут выскакивает на сцену, чтобы объяснить, что происходит, и ответить на вопросы. Хореограф — лысый коротышка крепкого, мускулистого сложения. Лицо у него заурядное, круглое, улыбчивое; очки без оправы, майка в обтяжку, джинсы и модные кроссовки. Он машет руками, крошит воздух пальцами, шевелит ими около рта, будто пробуя на вкус каждый кусочек того, что говорит. В последней порции вопросов и ответов он произносит благодарственные слова:

— Я так счастлив… В Венеции всегда все бывает особенным: обычно в тот момент, когда спектакль заканчивается, зрители встают и спешат к выходу, а вы смирно сидите, и я страшно благодарен вам за возможность поговорить о том, что мне нравится и что я страстно люблю.

Пауза. Все присутствующие явно думают об одном и том же: «Сидим-то мы потому, что мы венецианцы, а ты нет. Так что ты должен убраться отсюда первым».

В конце концов зрители покидают зал. Я в полном одиночестве стою у выхода и пытаюсь решить, было ли приглашение Тицианы искренним или это просто итальянский способ сказать: «Увидимся как-нибудь».

После некоторых колебаний вхожу в кафе-мороженое, где уже сидит компания моего агента. Неуверенно смотрю на них издали. Тициана замечает меня, вскакивает, находит стул.

— Ну как, что ты думаешь?

— Danza belissima, conversazione brutta, — ехидничаю я, допуская ошибки. (Танец прекрасный, а разговоры нудные.)

Тициана находит это остроумным — она же не знает, что я репетировала реплику минут сорок.

— Danza belissima, conversazione brutta, — повторяет она с моими интонациями, и все смеются. — Эта девочка — феномен. Она здесь всего месяц и уже говорит по-итальянски.

— Я не могу говорить по-итальянски, — скромно говорю я по-итальянски, обожая в этот момент Тициану, — но я многое понимаю.

Разговор сворачивает на обсуждение других культурных событий в Венеции. Друзья Тицианы строят планы, договариваются.

— Может, пойдем на оперу Вагнера? — предлагает кто-то.

— Мне кажется, эта опера слишком затянута, тяжела, скучна и утомительна, — говорит Тициана, опираясь локтем на спинку моего стула.

Как это всегда бывает в Венеции, в кафе заходят знакомые или друзья тех, кто сидит за столом. Тогда они начинают кричать: «Чао! Чао! Чао, Роберто/Паола/Маурицио/Отто!»

Ближайшая, как я понимаю, подружка Тицианы — женщина с прекрасной фигурой; кожа загорелая, слегка морщинистая, правильные черты лица, изогнутые губы, миндалевидные глаза и брови дугой. Мягкие, подстриженные каре каштановые волосы падают ей на плечи. Она держится скованно, ей явно недостает обаяния Тицианы.

— У тебя вкусное мороженое? — спрашивает ее Тициана.

— Нет, сплошные сливки. Я-то думала, это будет порция мороженого и немного взбитых сливок сверху, — отвечает она, перемешивая мороженое ложкой.

— Я ела очень вкусное мороженое в Денвере, штат Колорадо, — неожиданно произносит мама Тицианы.

— Да что вы! В Америке? Точно, вы уверены? — недоверчиво восклицают все.

— Его делали супруги-итальянцы.

— А! Вот почему!

Заходят еще какие-то знакомые Тицианы и ведут на поводке милейшего рыжего бассета — приветливого, слюнявого, готового облизать всех вокруг. Он проталкивается у нас между ног и смотрит вверх умильно и весело. Когда они уходят, Тициана замечает:

— Это не простая собака. Он знает две сотни слов, не меньше. Если ему скажешь: «Где вчерашняя газета?» — он пойдет к мусорному ведру и достанет ее. А еще он умеет петь. Он живет в доме, мимо которого проплывают гондолы для туристов, и всякий раз, как под окном запоет гондольер, он бежит к окну и начинает петь: «Авуу! Аууу!» Стоит включить радио, он тут как тут: «Авуу, аууу!» — впрочем, получается неплохо. А один раз утром гондольер подплыл на своей лодке к окну и спросил: «Синьора, а где ваш бассет? У меня сегодня вечером концерт. Мне просто необходим ваш бассет!» — Мы смеемся, а Тициана добавляет: — Моя собственная собака, Коко, знает примерно пять слов: место, еда, Коко, дверь и гора. То есть она примерно понимает, куда идти. К тому же она глуховата, так что…

Расплачиваемся (кто-то, не я) и расходимся, все в прекрасном настроении. Такое спонтанное общение, вполне обычное для друзей Тицианы, для меня настолько ново, что я вынуждена себя одергивать, чтобы не прыгать ликуя и не попытаться лизнуть кого-нибудь в щеку. Вместо этого иду в кафе на Кампо Санта-Маргерита и отмечаю удавшийся вечер бокалом воды, чем привлекаю удивленное внимание группок общительных молодых людей. Не могу дождаться, когда наконец стану безмятежной старушкой лет пятидесяти с чем-нибудь и смогу проделывать подобные вещи безнаказанно.

Первые признаки приближения осени — дневные грозы и повышенная влажность. Недолгая прохлада наступает только в начале вечера. В одну из суббот дождь льет без остановки, солнца не видно, зато постоянно грохочет гром.

Как-то вечером, когда я шла домой с куском пиццы, капля соуса попала мне на брюки — в результате все встречные с неодобрением посматривали на пятно. По Лондону разгуливай хоть вся в крови, с воткнутым в шею ножом — никто и глазом не моргнет.

Одерживаю несколько маленьких лингвистических побед: покупаю билет в оперу, завожу разговор с продавщицей и приобретаю у нее майку.

Начинаю подозревать, что в кондитерских кафе, куда я захожу, на меня смотрят как на посмешище. Только бизнесмены всюду ходят по одному, а чем я отличаюсь от них? — одна и всегда в розовых, как у клоуна, брюках и белой рубахе, своей дорожной одежде. Заказываю кофе в «Tonolo», и официантка что-то говорит обо мне своей коллеге, сидящей за кассой. До меня доносится: «Видишь эту девушку, она всегда…» Я оглядываюсь на них, встречаюсь глазами с кассиршей, та вспыхивает и опускает взгляд.

По дороге домой натыкаюсь у церкви Фрари на друга Мары Дарио. Мне нравится венецианский обычай голосить «Чао!» и расходиться. Такая форма приветствия дает мне ощущение легкости и целостности жизни: нет необходимости вести долгие разговоры, ведь завтра мы все опять увидимся.

Однажды вечером я гуляю одна в толпе на Рива дельи Скьявони, рядом с Сан-Марко. Вода с моей стороны, совсем близко — светлая, просторная. Из общего шума выделяю мальчишечий голос, снова и снова повторяющий одни и те же слова. Мы находимся на одном из невысоких, забитых туристами мостов. Он твердит:

— Уходи, уходи, что ты здесь забыла, скройся, иди отсюда!

Мальчишка местный, лет десяти, один, без компании. Внешность самая обычная — коренастый, с невыразительными чертами лица, в майке и длинных шортах. Он нависает над съежившейся на земле нищенкой-румынкой. Ей не меньше семидесяти, вся в пыли, спина так сгорблена, что лицом она почти упирается в землю. Руки расставлены, одна сжимает пластиковый стаканчик с несколькими монетками. Жара стоит дикая, но старуха надела на себя все, что у нее есть, всю одежду. Одежда черная, голова замотана платком. Мальчишка наклоняется над ней так, что их лица разделяют лишь несколько дюймов. На его лице застыла ненависть. Старуха что-то бормочет, плачет и непрестанно кланяется, но мальчишка не отстает — наоборот, придвигается ближе.

— Уходи, убирайся отсюда. Ты что, не слышишь? Исчезни. Иди отсюда. Убирайся!..

Меня тошнит от отвращения, но не только к этому сопляку, демонстрирующему явное желание ударить, — мне одинаково отвратительны и его наглая бравада, и мой собственный страх. Как же он ведет себя с женщинами в собственной семье? Если в десять лет парень без колебания готов вот так подойти к чужому человеку — к женщине, в буквальном смысле лишенной всего, и не просто подойти, а подойти на мосту средь бела дня, в присутствии множества людей со всего мира, — что же с ним станет к двадцати годам? Самое ужасное, что я ничего не предпринимаю. Я просто замираю от омерзения и страха. Мимо проходит старик, он нагибается, бросает пятьдесят центов в стаканчик нищенки и недобро смотрит на мальчишку. Но тот его игнорирует.

Возвращаясь к моей кампьелло: я довольно быстро поняла, что газетчик Массимо вовсе не такой добродушный простачок, каким его видит окрестная детвора. За день к нему раз по тридцать, если не больше, обращаются туристы с просьбами показать дорогу. Так он, даже не дожидаясь, пока беспомощно-заискивающие улыбки заблудившихся людей растянутся до самых ушей, начинает истошно орать: «Риальто, мост Риальто!» — независимо от того, что его спрашивают: где найти туалет, хороший ресторан или какой-то определенный магазин, или как пройти к Сан-Марко, или к другому знаковому месту. Если туристы продолжают задавать свои вопросы, глаза у Массимо стекленеют, и он снова и снова твердит: «Риальто, Риальто», — причем с каждым разом все громче и отчетливее. Это развлекает лоботрясов из антикварной лавки, они прекращают болтовню и расслабленно прислушиваются. Еще одна маленькая деталь: молодая женщина, живущая надо мной, здоровается с Массимо всякий раз, как проходит мимо. Он смотрит на нее и никогда не отвечает. Потом улыбается себе под нос и, отвернувшись, начинает поправлять газетные кипы. Это повторяется раза по три на дню. Меня Массимо обычно провожает взглядом прищуренных глаз.

В конце недели со мной приключается маленькое досадное происшествие, которое тянет за собой другое досадное происшествие, но уже более основательное. Иду в магазин за продуктами и по дороге домой теряю неиспользованную карточку на оплату мобильника, на десять евро. Злясь на себя, бросаю сумки и выхожу из дому в надежде увидеть, где я ее обронила. Уже смеркается, на улицах полно народу, люди возвращаются с работы, учебы. Сворачиваю к Фрари, бреду, глядя под ноги и вслух ругая себя, — и тут слышу восклицание. Это Эммануэле, он без усов и очень похорошел — длинный фактурный нос, высокие скулы, полные губы, теплые карие глаза в обрамлении густых длинных ресниц и темно-каштановые волосы — волнистые, давно не стриженные. Кажется, он рад меня видеть.

— Ты что-то потеряла? — спрашивает он.

— Карточку на мобильник.

— Надеюсь, не кредитную карточку?

— Нет… — Ну да, ты же богатый, карточка на оплату телефона для тебя ничто. — Но я не успела ее использовать… Ладно, фиг с ней, наверняка ее уже кто-то подобрал. Ты как?

— В целом неплохо… — говорит он со вздохом.

— Только неплохо? Почему?

— Я так устал сегодня…

Мы стоим некоторое время, я все еще раздосадована потерей карточки, он держится совершенно естественно, с улыбкой на лице.

— Куда направляешься? — спрашиваю я.

— Договорились с приятелями выпить в Риальто. Ты хочешь пойти?

— Нет, спасибо. У меня сегодня что-то все кувырком, и выгляжу я ужасно. Вышла из дому только для того, чтобы поискать эту штуку.

Я не принимала душ и даже зубы не чистила, только пару часов назад я встала из-за компьютера.

— Да брось ты! — говорит он. — Ты отлично выглядишь, пойдем пропустим по стаканчику. Еще я собирался сегодня на спектакль в Арсенале, но сейчас передумал. Вместо этого мы с тобой пойдем и посидим в баре.

— Давай пройдемся, я провожу тебя, — говорю первое, что приходит в голову, соображая, как бы отказаться. — А почему ты передумал насчет театра?

— Не знаю, — отвечает он.

— В этом году сезон интересный, одна моя знакомая видела уже два удачных спектакля. И один плохой, Пазолини.

— Пазолини? Его пьеса или пьеса о нем?

— Нет-нет, не о нем. Длинная, мрачная, нервная и мучительная вещь, написанная Пазолини. — Разговаривая, я продолжаю обследовать камни под ногами. — А почему ты устал?

— Встал сегодня рано, в восемь тридцать! — стенает Эммануэле. — Ходил на занятие по шелкографии в школе дизайна. Просто после лета это был первый день, когда пришлось вставать так рано.

На плече у него армейская сумка, из которой торчит рулон бумаги. Он звонит матери и сообщает, что собирается на спектакль, потом созванивается с приятелями и договаривается встретиться у театра.

— Так ты учишься на дизайнера? — спрашиваю я.

— Нет, на философском факультете, как раз заканчиваю.

Мы бредем по улицам. Заболтавшись, я тоже сажусь на вапоретто и плачу пять евро за билет до Арсенала. Стоим на палубе совсем близко друг к другу — Эммануэле кладет руку мне на плечо, чтобы я не касалась барьера. Говорим о философии. Ему предстоит выбрать тему диплома.

— Я все лето ничего не делал. Теперь пора браться за работу.

— Летом работать невозможно. Тем более в Венеции.

— Я на лето всегда уезжаю, — соглашается он.

— Что вы сегодня делали на занятии? Покажешь?

Он разворачивает рулон на ящике для багажа. С ватмана на меня смотрит женское лицо: красавица с длинными волосами, концы которых загнуты кверху, нежная улыбка… На кого же она похожа? Мне явно знакома эта женщина… Рассматриваю рисунок внимательнее — ах, ну конечно, это же мама Эммануэле. Украдкой взглянув на него, вижу, что он сам любуется своим творением, и не могу сдержать смеха. Мне хочется весело хлопнуть его по спине, обнять и сказать: «Вот что, дружище, я пошла домой, ладно? Я не твой тип, ты — не мой, зачем зря тратить время? К тому же я и не ищу для себя нового дружка. Лет через десять ты женишься на точной копии своей матушки, и я заранее знаю, что ваш союз будет счастливым. Так вот и сосредоточься на этом».

Эммануэле разворачивает второй рулон, дает пояснения, показывая разные отпечатки.

— Смотри, ты можешь выбрать, что использовать для работы: негатив или позитив. Я взял много красного и отпечатал на газете в качестве фона — получилось что-то вроде коммунистического агитационного плаката. Я сделал штук десять или двенадцать таких, каждый просил подарить ему один… Смотри-ка, а я, оказывается, вещал по-английски, — вдруг удивляется он.

— Ты отлично говоришь. У тебя в активе три языка: итальянский, французский и английский.

— Мало того что я устал, так еще и проголодался, — он переходит на итальянский. — Я сегодня ничего не ел, перехватил только бутерброд. Но у нас всего десять минут до начала спектакля.

Мы входим в пустынный, похожий на крепость Арсенал, под ногами хрустит гравий.

— Здесь очень красиво, — говорит мне Эммануэле. — Только не сейчас, слишком воняет.

Запах действительно есть, пахнет сточными водами, но это не мешает Арсеналу казаться таинственным местом.

В переполненном кафе возле театра видим компанию наших старших друзей, среди них Тициана. Мать Эммануэле тоже здесь. Он хлопает ее по плечу, и она подскакивает. Что же так пугаться? — думаю я. Может, она опасается, что хрупкое плечо может рассыпаться под весом сыновней руки? Еще бы, не есть двадцать лет! Со мной она здоровается очень приветливо и велит поторопиться за билетами, пока они не закончились.

— Прибереги для меня корку хлеба! — на ходу кричит ей Эммануэле, и мы несемся в кассу, где я, не в силах заставить себя наврать и получить скидку, отдаю шестнадцать евро, разом опустошив свой кошелек.

Теперь пути назад нет, а ведь я терпеть не могу драматический театр. Я почему-то чувствую смутную неприязнь к Эммануэле, хотя он особо не старался затянуть меня сюда. У меня нет при себе ни гроша, я сегодня не мылась и вообще хочу домой.

Вернувшись в кафе, мы болтаем с грубовато-добродушным хозяином. Эммануэле заказывает себе какую-то еду. Я — ничего. Кафе некрасивое, шумное, слишком просторное, но интересное. Хозяин напоминает снеговика, он то и дело вытирает руки и шлепает ладонями по всему, что подвернется. Когда Эммануэле спрашивает, нельзя ли попросить счет, он отвечает:

— Попробуй!

С моего места у стойки виден уголок кухни. Там, среди пара и копоти, на маленьком пятачке, трудятся четыре японца средних лет; еще один снует вокруг них, пытаясь прибраться.

— Если ты хочешь есть или пить, закажи. Не волнуйся, ты успеешь. Может, «шприц»? «Шприц» отлично поднимает настроение, — говорит Эммануэле.

— Не могу, — улыбаюсь я.

— Можешь, можешь. Я видел, ты выпила четыре просекко на вечеринке в Джудекке.

— Четыре? А десять не хочешь? — признаюсь я.

Наконец прибывает его сэндвич, он хватает его, и мы летим в театр.

— Вот так я, — мило улыбается Эммануэле. — Говорю по-английски, на бегу поедаю сэндвич — все одновременно.

По дороге встречаем его университетских друзей, юношу и девушку, им лет по двадцать, оба — светлокожие блондины, совершенные, как юные цезари. Девушка дичится меня, здоровается еле слышным голосом. Обмениваясь рукопожатием с парнишкой, ловлю на себе ее острый, тревожный, испытующий взгляд.

Мы с Эммануэле садимся отдельно от них. Начинается спектакль… Спектакль продолжается… Он тянется целый год… Штамп на штампе… Действующие лица: мудрец в чалме; роковая женщина — красная помада и черные шпильки; решительная девушка, снимающая с себя блузку; молодой клоун; похотливый старец; женщина, потерявшая детей и «готовая на все», чтобы их вернуть. Эммануэле не сидится на месте. Он покачивается, трет глаза, смотрит на часы, массирует лицо, стараясь не заснуть. Наконец все завершается. Эммануэле иронично интересуется, как я себя чувствую. На сцену поднимается автор пьесы. Это долговязый мужчина средних лет, рыжеволосый и бородатый; он настолько бледен, что свет на сцене превращает его в невидимку. Никто не хлопает.

Выходим и присоединяемся к друзьям Эммануэле. Они со мной не разговаривают — ни единого вопроса или приветствия, ни улыбки, а когда говорю я, они насмешливо переглядываются и не отвечают. Компания лениво переговаривается между собой, решая, в какой бар отправиться. Очевидно, что меня не приглашают, но я все-таки иду с ними.

На вапоретто, по дороге в театр, я то и дело касалась плеча Эммануэле: какой симпатичный бархатный пиджак, красивый цвет и красивый покрой — интересно, где он его приобрел? У меня было очень много вопросов о пиджаке. Теперь я иду сама по себе, молча и очень быстро — припустила специально, поскольку они все еле ползут. Что мне делать, я не знаю. Повернуться и уйти я не могу, поскольку пришла с Эммануэле. В то же время я явно нежелательный элемент для всей компании.

Мы идем довольно долго, пока не добираемся до Рива дельи Скьявони и не упираемся в море. Случайно или нет (полагаю, все же намеренно) Эммануэле оказывается рядом со мной.

— Я здесь бегаю, — говорю я, чтобы что-то сказать. (А могла бы добавить еще кое-что: стоило появиться твоим друзьям, и ты стер меня из памяти.)

— От Фрари? — спрашивает он.

— Ага.

— Но это же… километров пять.

— А марафонская дистанция сорок четыре. Я почти каждый день здесь бегаю.

— До?..

— До Сант-Элены. И несколько раз до Дзаттере и обратно.

Он изумленно смотрит на меня. К нам присоединяются Тициана, мать Эммануэле и их приятели, все вместе мы двигаемся вдоль реки. Мне нравятся люди старше меня. По крайней мере, они без выкрутасов и без всей этой ерунды, которая свойственна молодым. Стеф как-то за ужином сказала родителям: «Бидиша запала на компанию богатых венецианских старичков-мудачков».

Мать Эммануэле отчаливает, попрощавшись со мной очень дружелюбно.

— Мам, ты ела? Ужинать не собираешься? — спрашивает сын.

— О! Все в порядке! Я съела такую штучку с моцареллой…

Подозреваю, у нее анорексия.

Отбывает и Тициана, она размашисто шагает в сторону Сан-Марко.

— А тебе в какую сторону? — вдруг спрашивает меня Эммануэле.

— А? К Академии, — говорю я, надеясь, что указываю противоположное направление от его с друзьями маршрута.

— То есть ты идешь с Тицианой? — спрашивает он еще выразительнее.

— Что? О, да!

Быстрый поцелуй, «чао» его приятелям, на которое они отвечают так слабо, что их и не слышно.

Разворачиваюсь и тычусь лицом в пиджак Эммануэле (пиджак, который мне так понравился), потом припускаю бегом и окликаю Тициану.

Мы идем рядом, и я наконец расслабляюсь. Тициана сегодня немногословна, она кажется подавленной.

Выходим к Сан-Марко.

— Люблю это место, — говорю я, — несмотря на то, что все это ужасно, столько туристов.

— Нет, нет, — мягко уверяет она. — Святой Марк — наш покровитель. Он всегда прекрасен.

— А еще я хотела сказать, что вечером я всегда чувствую, что самое время съесть порцию мороженого.

— Сейчас и я бы не отказалась от мороженого…

Мы идем в джелатерию рядом с «Caffè Quadri», и я разыгрываю целое представление: настаиваю, что заплачу за нас обеих, поскольку хочу хоть в малой толике отблагодарить Тициану за все, что она делает для меня; предлагаю ей выбрать, чего ей захочется. Подходит время платить, я открываю кошелек и — о, ужас! — обнаруживаю, что он абсолютно пуст. Я же потратила все деньги, покупая билеты на вапоретто и на спектакль! Моментально сникаю, готовая убить себя, кровь бросается мне в голову. Чуть не плача, я тереблю защелку пустого кошелька — и конечно же Тициана говорит, что она сама заплатит за все, утешает — это, мол, полная ерунда, и я заплачу в следующий раз, это сущие мелочи, и так далее. Стараюсь успокоиться и, как велит Тициана, не обращать внимания. Я выбрала два шарика, ореховый и шоколадный, в вафельном рожке. Мы медленно идем вдвоем, напоследок еще раз оглядываемся на площадь, любуемся ее арочными окнами, мерцающими огнями, подсвеченной золотом мглой, а потом сворачиваем к Академии.

Спрашиваю о Луке, о маме Тицианы (с ними все в порядке). В какой-то момент мне кажется, что Тициане хочется побыть одной, но из вежливости она не может сказать мне об этом. Я спрашиваю, не устала ли она, и она отвечает: да, устала, немного. Мы заглядываем в магазинчики — «Этро», «Феррагамо», «Гуччи». На сумки «Луи Вьюттон» Тициана смотрит с пренебрежением, и я соглашаюсь: все слишком вычурно, утрированно.

— Кроме, — говорю я, когда мы проходим мимо торговца-разносчика на улице, — этого разноцветного рюкзачка.

— Да, симпатично, — соглашается она.

Торговец тут же вцепляется в нас, тараторя на англо-итальянском:

— Сколько вы хотеть платить? Милые леди. Давать сорок? Нет? Нравится сумки? Сколько вы хотеть платить?

Мы делаем вид, что замечаем на сумке пятно, и поскорее удаляемся. Тициана рассказывает, как год назад она купила на улице поддельную сумку «Прада», ходит с ней каждый день и очень довольна — никто не замечает, что сумка не настоящая.

Мы целуемся и расстаемся на Кампо Санто-Стефано. Я тащусь домой с ощущением, что этот вечер был мне в какой-то мере полезен, ведь благодаря ему я сполна осознала собственную никчемность.

Октябрь начинается с внезапного похолодания, такого резкого, что даже моя скаредность не выдерживает: приходится купить куртку, свитер и пару перчаток. Забегает Тициана, отдаю ей последнюю порцию арендной платы. Каждую ночь идет дождь, но дни по-прежнему ясные.

Последние два дня ровно в восемь утра звучат сирены — они оповещают о высокой воде. Стремительно нарастающий, могучий рев: уууу-аааааааа-ууу — громкий настолько, что слышен по всему городу. От этого рева, наверное, открываются гробы на плавучем кладбище. Когда я услышала сирены впервые, то впала в панику — решила, что началась война и город вот-вот будут бомбить, или что я натворила что-то ужасное и Бог призывает меня к ответу.

На улице вижу венецианцев — таких же шикарных и невозмутимых, как всегда. Единственное отличие — резиновые сапоги, но не ядовито-зеленые и короткие, в каких ходят в Англии, о нет! Сапоги венецианцев окрашены в нежные тона и облегают икры и лодыжки столь же изящно, как сапоги для верховой езды.

На главных улицах появились длинные пандусы — своеобразные высокие мостки, по которым люди ходят над водой.

— Высокая вода, — говорят венецианцы друг другу и с оптимизмом пожимают плечами. — Acqua alta, каждый год.

Когда вода немного спадает, выхожу в магазин и в смятении становлюсь свидетельницей того, как местный житель (впрочем, мне кажется, не итальянец, а скорее англичанин) ворует в супермаркете. Ему примерно шестьдесят пять, похож на дряхлеющего акварелиста; высокий, бледный, неуклюжий, седая жесткая бороденка; одет в поношенный льняной костюм и сандалии, на голове засаленная панама. На моих глазах он до отказа набивает пластиковый пакет дорогим черным виноградом, затем ставит пакет на электронные весы. Пакет открыт, и мужчина, подсунув руку, приподнимает грозди так, что регистрируется примерно четверть веса, не больше. Второй рукой он нажимает на кнопку с надписью «Виноград». И что же показывают весы? О! Весь этот превосходный товар оценен в жалкие восемьдесят пять центов.

В пятницу мы со Стефанией и Джиневрой идем в кино в Лидо на довольно скверный фильм, который называется «Желанная жизнь» («La Vita Che Vorrei»). Стеф в восторге от актера. После сеанса сидим в баре ресторана «Muro» на Кампо Сан-Лука, и моя подруга поет ему дифирамбы:

— Он так прекрасен!

— Что? Вовсе нет! — протестуем мы с Джиневрой. — Он выглядит как маленький мальчик.

— Но это-то и прекрасно. Правда, он как-то странно ходит, — признает Стеф.

— Да, он слишком высоко поднимает колени, — говорю я. — Я тоже заметила.

— Но ты не видела его в лучшей роли! — Она перекрикивает меня, стараясь реабилитировать своего кумира. — Это сага о трех поколениях одной семьи. — Она называет фильм. — Шедевр!

— Пародия, — со скепсисом заявляет сидящая рядом со мной Джиневра.

Стеф не выносит, когда над ней смеются, и тут же начинает заводиться:

— Представляешь, какое мастерство требуется от актера, чтобы показать своего героя на протяжении тридцати лет!

— Мы видим его в коротких штанишках, — невозмутимо прерывает ее Джиневра, — потом в длинных штанах, потом в пальто. А в самом конце он появляется с накладной седой бородой, а волосы припудрены тальком.

Пару дней спустя, в конце октября, объявляется Эммануэле — видимо, в порыве раскаяния, если вспомнить, как он вел себя при последней нашей встрече. Телефон звонит, когда я работаю.

— Бидиша? — спрашивает молодой мужской голос.

— Да?

— Это Эммануэле.

— О господи!

Я даже не успеваю смутиться из-за того, что разговариваю по-итальянски, зато раза три переспрашиваю, как у него дела. Правда, на мое счастье, его это не обижает, и он со смехом терпеливо отвечает мне снова и снова. Предлагается аперитив. Я отвечаю согласием.

Договариваемся встретиться в «Торро», синем баре в нескольких шагах от моих дверей. Ощущая нездоровое воодушевление, с трудом заставляю себя работать до конца дня. Когда подходит время, принимаю душ и тщательно выбираю одежду: бирюзовый джемпер, узкие джинсы и любимые удобные башмаки на шнурках (ладно, признаю, другой обуви, других свитеров и брюк к этому сезону у меня тут просто нет). Сверху — новенькая куртка. В сумку запихиваю толстенный итальянский словарь. Неплохо было бы захватить что-то, чем можно занять руки, но в доме ничего не находится — кроме банана, и я беру его с собой.

Темно, на улице людно, народ расслабляется, многие потягивают напитки. К несчастью, я так голодна, что проглатываю банан в два присеста, и к тому времени, когда ровно в семь, с боем часов на колокольне Фрари, площадь быстрым шагом пересекает Эммануэле, в руках у меня остается мягкая шкурка.

Подлетев ко мне, Эммануэле здоровается. Совершенно естественно, непринужденно и тепло мы расцеловываемся. Потом я забываю все, что знаю по-итальянски, иду к мусорному контейнеру и запихиваю в него банановую кожуру. Обратно возвращаюсь бегом (не особенно грациозно), пока Эммануэле не успел сообразить, что к чему.

Колокола на Фрари все еще звонят, это один из моих любимых звуков в Венеции — потрясающие расходящиеся круги гула. Мы с Эммануэле переглядываемся и улыбаемся. Мне редко встречались такие люди, буквально излучающие безыскусность и простоту, — в самом лучшем смысле этих слов. Словно юный поэт-бунтарь, Эммануэле попирает венецианские табу, вот и сейчас, вопреки правилам, он явился весь в черном.

— Я пришел вовремя, — сияя, произносит он.

— Ты выглядишь очень элегантно, — говорю я.

— Весь в черном, — соглашается он (черная вельветовая куртка, черный кашемировый джемпер, черные джинсы). — А ты вся в голубом.

Мы входим в «Торро».

— Поищи, куда нам сесть, а я закажу, — любезно предлагает он. — «Шприц»?

Ну вот, приехали.

— Мне воды, — говорю я.

— Воды? Не «шприц»? — озадаченно переспрашивает он.

— Да, воды.

— Кока-колы?

— Нет-нет! Просто воды.

— Ты уверена?

— Да, уверена. У меня было время это обдумать.

Мы весело препираемся, каждый настаивает на своем, и я, смеясь, гоню его к бару. Танцующей походкой он отбывает к стойке, делает заказ.

Кафе переполнено, в зале люди всех возрастов, но все одинаково элегантные. Играет музыка, похожий на труп владелец кафе с синими губами ораторствует за стойкой бара.

Эммануэле возвращается с напитками, садится на стул, меня заставляет пересесть на мягкую банкетку. Позы у нас одинаковые, но не располагающие к общению: ноги скрещены, мы оба напряжены, каждый озабочен чем-то своим.

— Я со своим другом, синьором словарем, — объявляю я.

Вытягиваю словарь из сумки, Эммануэле смеется и показывает мне большой палец: «Браво!» Приканчиваю свою воду. Его стакан почти полон. Я не могу придумать, что бы такое сказать.

— У меня к тебе много вопросов, — решаюсь я наконец. — Считай, что это исследование. Я ведь могу использовать тебя в своих целях?

— Вопросы?! — Он польщено улыбается. — Спрашивай!

— Ну-с, посмотрим. Чем ты занимаешься в настоящее время?

— Готовлюсь к экзаменам, — тут же отвечает он. — В конце года у меня их четыре. Я занимаюсь в библиотеке на Кампо Санта-Мария Формоза. Знаешь ее? Мне вообще кажется, что это лучшая библиотека в мире.

Я киваю, думая о том, что слушать его итальянский — одно удовольствие, такое у него чудесное музыкальное произношение.

— Тебе нравится учиться в одиночку? — спрашиваю я.

— Нет, я чувствую себя в полной изоляции.

— Правда? А я не могу сосредоточиться, когда рядом люди. А живешь ты… — продолжаю я, и мы хором заканчиваем фразу: — …с мамой.

— Ну, а после экзаменов? Чем планируешь заняться?

— Нужно будет писать диплом.

— А после этого?

— Не знаю пока. Хотелось бы съездить в Рим, потом в Лондон, пожить там.

— Если хочешь, может жить у нас. Пожалуйста, места хватит.

— Нет, нет, спасибо, в Лондоне у меня есть подруга, мы знаем друг друга с младенчества, я могу остановиться у нее.

— А после Лондона?

— После Лондона! — Он поднимает глаза в деланом изнеможении.

— Кем ты хочешь стать — учителем, писателем, философом?

— Никем из перечисленных — ну, может, профессором, я буду курить красивую трубку. А если серьезно, хотелось бы стать графическим дизайнером, хотя такого образования у меня и нет.

Я и сама всю жизнь тайно мечтала быть дизайнером, посему горячо поддерживаю эту идею.

— Я думал, что мог поучиться в Лондоне, — неуверенно произносит Эммануэле.

— Конечно! Ты должен подать документы. Это для тебя просто идеальный вариант. Правда, это трудно. Если решишь поступать в колледж Святого Мартина[31] — это лучшее место.

— Это трудно? — переспрашивает он с тревогой.

— Да. В смысле, трудно, конечно, но совсем просто, если есть талант.

— А! Я понял.

Список вопросов исчерпан, словарный запас тоже, у меня нет ни малейших соображений относительно того, в каком направлении продолжать сей глубокомысленный разговор, так что какое-то время (продолжительное) сижу молча и тихо скриплю зубами.

— А как продвигается твоя работа? — задает вопрос Эммануэле.

— О! Все в порядке. Нормально.

Честно говоря, работа идет со скрипом. Мне кажется, она так никогда и не будет завершена. И чем больше я корплю над ней, тем больше крепнет во мне это чувство.

— Ты закончила? — спрашивает Эммануэле.

— Почти. Еще предстоит все редактировать, проверять. И потом, — вздыхаю я, — давай я скажу это по-английски: иногда я думаю, что все, что я написала, никому не интересно. Просто пересказываю какие-то разговоры — даже не разговоры, все это слова, бессмысленные слова…

— Болтовня. — Он понимает меня с полуслова.

Мы снова погружаемся в молчание.

— Мне сегодня трудно разговаривать, — извиняюсь я, — слишком долго сидела взаперти.

И все же нам удается поддерживать вполне пристойную беседу, которая не гаснет благодаря доброй воле и тяжким лингвистическим усилиям обеих сторон.

— Я допил свой «шприц», — сообщает Эммануэле через некоторое время с комичными интонациями алкоголика.

Я улыбаюсь, мне определенно нравится, как мы проводим время.

— А что теперь? — спрашиваю я.

— Белое вино, но я же не могу пить, если ты не будешь. Что бы ты хотела?

— Ой, нет… А, ладно, давай. Красное вино.

— Красное вино! Превосходный выбор. Сиди здесь, я сейчас все принесу.

Я откидываюсь к стене, потягиваюсь и наблюдаю, как он делает заказ.

Напитки на столе, мы пробуем.

— Вино хорошее? — интересуется Эммануэле.

— Очень хорошее. И мой итальянский, кажется, тоже стал лучше. У нас с тобой одинаковые туфли, — мрачно замечаю я.

— Точно, вот это да! Я помешан на обуви. Я всегда ищу туфли без толстых подметок.

— Чтобы они не были тяжеловесные, как корабли, — соглашаюсь я. — А я всегда пытаюсь найти такие, чтобы были в мужском стиле, но при этом женские. В магазинах они редко бывают, хоть на заказ делай.

— Знаешь, сколько сейчас времени?

— Сколько же? — мурлычу я.

— Уже открылся бар «Postali». Может, нам пойти туда и повторить?

Я широко улыбаюсь, радуясь не перспективе выпить, а обаянию и непринужденности этого парня.

Мы одновременно встаем и идем расплачиваться. Эммануэле не дает мне заплатить свою долю, смеясь, он отпихивает меня локтем от стойки. Снова, как раньше в «Do Forni», я отмечаю, что он силен физически. Владелец бара наблюдает за нами со скупой улыбкой — не то чтобы понимающей, а скорее похожей на гримасу скучающего, все повидавшего человека: plus ça change[32]…

Выходим на улицу в прохладную безлюдную тьму и направляемся к «Postali». Бар почти пуст. Седовласый сексапильный хозяин, Роберто, приветствует нас обоих как давнишних знакомых. Эммануэле, не изменяя себе, снова выбирает белое вино, я — красное, «Рефоско». Мы усаживаемся на веранде друг против друга в одинаковой позе: сутулясь и опираясь одним локтем о балюстраду канала. Сбоку от нас мягко толкаются лодки. Наш столик точно напротив двери — чувствуя, что по канонам фэн-шуй я незащищена, выставляю между собой и дверью пустой стул.

— За моего воображаемого друга, — объясняю я и поднимаю бокал, адресуясь к пустому стулу.

— Смотри-ка, а ты здорово заговорила по-итальянски, — замечает Эммануэле.

— Но я не умею говорить в прошлом и будущем. Только в настоящем.

— Это же отличный принцип!

— Да, очень буддистский принцип, — соглашаюсь я.

— Двигаться по жизни, постоянно пребывая в моменте настоящего, который не затмевается памятью о прошлом и не искажается надеждами или тревогами о будущем. Это идеальный образ жизни.

Мы смеемся, потом наступает молчание — ленивое, полное взаимопонимания.

Я говорю, что уже заказала билет домой.

— Это правда, что человек влюбляется в место как раз тогда, когда подходит время уезжать? — спрашивает он.

— Может быть… — Я держу ухо востро, отвечаю осторожно. — Но есть еще кое-что. Я не сумею объяснить это по-итальянски, скажу медленно по-английски: я думала, что, когда приеду в Венецию, здесь может случиться всё.

Медленный кивок, он отвечает не сразу:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Когда я ездил в Париж, у меня было такое же чувство. Но единственное, что со мной случилось там, — меня ограбили в Марэ[33] в пять часов утра. Это было у банкомата. Банкомат выдал мне деньги, я повернулся, и рядом тут же возник парень с ножом, упер лезвие мне в горло и велел отдавать деньги. Я сказал: «Пожалуйста! Милости прошу!» — и он ушел. Меня потом трясло…

Я сижу, прижав руку к губам, брови сдвинуты в сопереживании. Подвергся вооруженному нападению, ограблен в районе с дурной репутацией: что может быть страшнее для яппи.

— Урок, который я извлек: не лелеять никаких надежд, — вздыхает Эммануэле.

— Но это нелегко. Как можно не рисовать себе радужные картины, когда собираешься в другое место?.. Как твое вино?

Он морщит нос:

— Так себе. А у тебя?

— Так себе.

Мы снова погружаемся в объединяющее молчание, я переосмысливаю то, что только что говорила. Мне хотелось каких-то лирических сцен, и молчание как раз соответствует моменту, понимаю я.

— Скажи, Эммануэле, у тебя есть девушка?

На его лице мгновенно появляется огорченное, даже оскорбленное выражение — настоящая трагическая маска.

— Нет, — сетует он. — Нет девушки.

— Отчего же это?

— Потому что она меня бросила! — Голос его абсолютно серьезен, только горький смешок и колючий взор, устремленный на канал.

— Почему? Ты ведь не stronzo? — спрашиваю я вроде бы в шутку, а на самом деле серьезно.

— Нет… нет, я не stronzo, — мягко отвечает он.

Мгновенно меняется поза, теперь он нависает над столом, челюсти плотно сжаты, на губах зловещая улыбка. Глубоко запустив руки в шевелюру, он пытается вырвать сразу все волосы с корнем. Я как зачарованная наблюдаю за этими судорогами.

Эммануэле продолжает:

— Она оставила меня, потому что у нее психологический кризис и потому что она не очень умна… Нет, так нельзя сказать, это вранье… Просто она хотела какое-то время побыть со мной врозь…

— А когда она тебя оставила? — зондирую я, вспомнив, что говорила Тициана.

— В начале лета, — отвечает Эммануэле с ироничной усмешкой.

— Идеальное время, — отвечаю я в тон.

— Но, если честно, отношения мне всегда очень трудно даются, — признается он. — Было… несколько эпизодов… но меня это не вдохновляло.

— Я понимаю, о чем ты, но давай не будем сейчас об этом, это неважно.

— Нет, это было ужасно. У меня проблема с собственническим инстинктом.

— Правда? С твоим или твоих подруг?

— С моим. Я — собственник. Самое ужасное, что я ревную к прошлому. К тому, что имеется в жизни любого человека.

В ответ на это признание я взрываюсь негодованием — с виду шутливым, но по сути реальным.

— Ну, ты даешь! Ведь это же абсолютно несправедливо и нелогично… — Перехожу на медленный английский: — Да, прекрасный предлог, чтобы изводить кого-то, обвинять в том, что уже невозможно изменить и что вовсе не твое дело, — я серьезно…

Эммануэле опускает голову и прячет лицо в ладонях.

— Я понимаю, — стонет он. — Но ничего не могу поделать, в меня словно демон вселяется. Это одержимость!

— Как удобно! «Это был не я, это все натворил демон». Ты должен измениться!

— Да знаю я! Знаю! Ты права! — завывает он. — И еще одно, мне не нравятся узы. Не хочу и не могу быть частью пары, вечно все согласовывать с другим человеком, всегда представать в глазах других как часть дуэта.

— Тут мы с тобой совпадаем, — киваю я. — У меня прямо клаустрофобия начинается от сознания, что я сосуществую с кем-то на общем пространстве. Я люблю быть одна. Люблю работать одна. Люблю спать одна.

— Мне нравятся двуспальные кровати, но… для себя одного, — заявляет он.

Я улыбаюсь:

— Я гораздо дольше одна, чем ты. И перед тем тоже практически все время была одиночкой.

— И тебя это радует?

— Да, на самом деле. У меня совсем другие мечты, более порочные, — о работе, путешествиях и славе!

— Намного порочнее!

— Да, я скучаю по поцелуям, иногда. Но, когда мне было двадцать, я два года носила металлические скобки на зубах. Они крепились эластичными колечками и вверху, и снизу. И поверь мне, это отпугивает всех, каким бы интересным человеком ты ни была.

— А оно того стоило?

— В смысле зубов? Да, теперь я ими вполне довольна…

— У тебя потрясающие зубы…

— Спасибо, мне все это говорят…

— И такие белые…

— Я очень тщательно их чищу. И десны тоже. Вот и весь секрет.

— Мне кажется, ты не любишь, чтобы жизнь приносила неожиданности, — говорит Эммануэле.

— Возможно. Но мне не хочется продолжать этот разговор.

— Но после двух бокалов вина разговор обязательно заходит о любви, — обороняется он.

— Ладно, давай просто сменим тему. Я поделюсь с тобой своим наблюдением, а ты мне объяснишь, в чем тут дело. — И я продолжаю: — Венецианцы очень элегантны.

— Ты так думаешь?

— Несомненно. Им присущ классический стиль, который мне так нравится. Невероятное чувство цвета.

— Это оттого, что Венеция — маленький городок, не коммерческий центр. Моды и течения его не затрагивают, так что стиль остается, а преходящие причуды не задерживаются. Правда, у меня есть подруги, мои ровесницы, а одеваются как сорокалетние! Кое-кто из них по виду годится в друзья моей матушке! Честно, я их даже путаю! «Мама?» В таких городах, как Рим и Милан, все молодые люди выглядят одинаково, как будто с конвейера, — и все, как с клипов MTV.

— Я предпочитаю классический стиль. Классические формы.

— Я тоже, — отвечает он. — Потому что на самом деле я старик. С того времени, как мне исполнилось восемь лет, я стал сорокалетним. И все мои ценности — это ценности старика. Я забочусь о своем пищеварении, и еще я не умею врать. Просто не могу, я ужасно себя чувствую.

— И я тоже! — радостно откликаюсь я.

— И я люблю, чтобы люди звонили, если обещают. Уважаю пунктуальность. И прямоту высказываний.

— Я заметила. Ты и впрямь взрослый мальчик.

— Говорю тебе! Я очень старый!

А потом происходит нечто, что снова подсказывает: мы с Эммануэле не сможем подружиться по-настоящему. В стороне проходят двое, юноша и девушка, и Эммануэле, узнав их, вскакивает, чтобы поздороваться; ко мне он поворачивается спиной. Я остаюсь сидеть, издали рассматривая всю троицу. Меня это не обижает, я просто не вкладываю в это ничего серьезного и не воспринимаю как реальную жизнь — моя реальная жизнь там, где Джиневра и Стеф, и еще там, где я одна.

Постепенно понимаю, что мы с парнем знакомы, — встречались как-то у Стеф. Девушка молча стоит рядом с ним, а когда он упоминает (я слышу это), что был у врача, она строит сочувственную рожицу, гладит его по руке и поглядывает на Эммануэле так, будто призывает его тоже проявить участие. Парень на все это практически не реагирует, только помаргивает важно, как император. На протяжении разговора — а он длится минут пятнадцать, не меньше — Эммануэле меня полностью игнорирует, как парень игнорирует девушку. Я улыбаюсь ей, но наталкиваюсь на отстраненный, даже враждебный взгляд.

Мы допиваем вино. На сей раз я настаиваю, чтобы заплатить. Мы держимся дружески, подталкиваем друг друга, смеемся как ни в чем не бывало. Пока я расплачиваюсь, Эммануэле, пошарив в кармане, извлекает странную монетку.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это мексиканский доллар. Вот. Я тебе его дарю.

Смеюсь от удовольствия и внимательно рассматриваю монету. Он присоединяется, и мы стоим, почти касаясь головами.

— Вот растение, кактус, — говорит он.

— Где? Где?

— Да вот же… подожди… ой, я у тебя ее забрал.

— Ну уж нет, это подарок!

Я прячу монету в карман, а дома бережно укладываю ее рядом с маленьким деревянным Буддой, памятью о вечере в «Harry’s Bar». Два воспоминания о Венеции. Мы не спеша возвращаемся к церкви Фрари.

— Бармены в «Postali» и «Торро» похожи, правда? — говорю я. — Бледные, седые, и что-то есть от Дракулы.

— Они братья, — острит Эммануэле.

— Но вино в «Postali» было не шедевр. Как тебе кажется?

— Да, у его братца вино получше!

— Тебе не нужно заниматься? — беспокоюсь я. — Ты говорил, что повторяешь материал.

Мы разговариваем непринужденно. Вокруг нас ни души.

— А я повторяю, — уверяет он. — Я здесь, с тобой, а думаю о Карле Поппере[34].

— Ух ты, со мной то же самое. У меня Платон не идет из головы.

— Но на самом деле это не так, — говорит он весело, даже игриво («Конечно, — мысленно комментирую я, вспоминая встречу Эммануэле с приятелями у бара, — когда рядом никого нет, то есть нет свидетелей твоей слабости, ты можешь быть такой лапочкой!»). — Стоит мне захлопнуть книжку, и всё. Я тут же перестаю думать о прочитанном.

Мы идем бок о бок и один раз сталкиваемся — довольно ощутимо. Но никто из нас не обращает на это внимания. (Ну, хорошо — я обращаю.) У нас один ритм, одна скорость. Темным безлюдным проулком выходим к Скуола ди Сан-Джованни Эванджелиста. И вот мы снова на мосту между «Торро» и Фрари… Я готова попрощаться. Показываю на окно своей квартирки и на газетный киоск Массимо. Рассказываю о нем.

— Вот как получилось, что Массимо говорил, а я в это время спала и слова проникали мне в уши. В одни прекрасный день я проснулась и обнаружила, что говорю по-итальянски.

Рассказываю Эммануэле и о том, как настойчиво Массимо отправляет всех на Риальто.

— Наверное, ему просто нравится мост Риальто, вот он и хочет, чтобы все его увидели и порадовались, — шутит он.

— А может, он просто stronzo. — Мне нравится это слово.

— Когда туристы просят меня помочь, я стараюсь все им объяснить максимально четко и подробно, а иногда даже провожаю до середины пути.

— О! Какой ты милый! Как славно!

Я разворачиваюсь и собираюсь уходить. Мы оба сейчас на самом верху горбатого мостика.

— Нет! Подожди! — останавливает меня Эммануэле. — Мы с тобой сейчас пойдем на Кампо Санта-Маргерита и поедим пиццы.

Я смеюсь — красного вина на сегодня мне определенно хватит. Эммануэле улыбается.

— Нет? — спрашивает он.

— Нет. Конечно, нет. Ты серьезно? Мне работать надо.

— Как, скажи на милость, ты собираешься работать с пустым желудком? Мозгам нужна подпитка!

Мы не стоим на месте, ходим один вокруг другого, хохоча, и в какой-то момент случайно сталкиваемся. Удерживая друг друга, хватаемся за руки — руки у него теплые, сухие и сильные. Затем мы снова заливаемся смехом и спускаемся с моста.

— Хорошо. Я передумала, идет. Пицца так пицца, — говорю я и направляюсь к Фрари.

Эммануэле вдруг начинает бубнить:

— А ты уверена? Если тебе действительно нужно работать…

— Нет уж, решено. Я должна поесть.

К несчастью, на Кампо Санта-Маргерита мне становится скучно. Здесь людно, какие-то музыканты поют песни из репертуара «Erasure»[35], и мы немного танцуем. К этому времени я понимаю, что совершенно протрезвела.

Пока мы поедаем пиццу, Эммануэле замечает пару своих друзей. Один из них, светловолосый парень, явно косит под Джима Моррисона[36]. На мой взгляд, он полноват, слишком высок, слишком бледен, да и слишком взрослый. На нем ковбойские сапоги, облегающие бежевые брюки из полиэстера и все в том же духе. «Эй, к чему это, приятель, здесь же Венеция, — обращаюсь к нему мысленно. — Здесь не рыщут продюсеры из Лос-Анджелеса». Парень дружелюбен и приветлив, он протягивает мне руку и тут же меняется в лице, крича по-итальянски: «Черт! Как больно!» Это он укололся о мое угловатое серебряное кольцо на большом пальце. Рассыпаюсь в извинениях и отодвигаюсь. Девушка парня молчалива, с отсутствующим взглядом. Я снова становлюсь свидетелем того, как игнорируют женщину.

Покинув кафе, до Академии мы с Эммануэле идем вместе.

— Давай, провожу тебя до половины дороги, — говорю я (о эта моя патологическая вежливость!). — Хорошая пицца, кстати сказать.

— Знаешь, я люблю поесть, — радостно заявляет Эммануэле. — Мясо, рыбу, сладкое — что угодно. А еще я не занимаюсь спортом.

— Никаким?

— Совсем никаким, по крайней мере месяц. Летом я каждый день плавал в море. Но на самом деле я просто мечтаю о том, чтобы поскорее стать старичком, когда можно будет целым днями есть. Отращу симпатичную длинную бороду…

— И брюшко, — добавляю я.

— И брюшко. Как у Деда Мороза.

— Господи… Неужели ты хочешь так над собой издеваться? У тебя ведь всего одно тело, один организм.

— И нужно получить от него максимум удовольствия!

— Вот именно! Так пойди в спортзал. И знаешь, Дед Мороз — педофил!

— Не может быть! — восклицает Эммануэле с неподдельным ужасом, как если бы я сообщила ему, что сегодняшние газеты пестрят заголовками об ужасной катастрофе. — Но ведь он же женат, — произносит он страдальчески.

— Сам посуди, — не сдаюсь я, — старый дядька вламывается в дома посреди ночи, чтобы принести деткам подарочки… Даже когда он у себя дома, его окружают все эти мелкие человечки, как их там, я не знаю слова…

— Гномы. Эльфы.

— Верно. Это — замена детей. К тому же они у него на жалованье, поэтому боятся даже пикнуть. А его жена, синьора Мороз…

— Уродина?

— Хм, нет. Суть не в этом. Подожди, я скажу по-английски. Я уверена, что многие педофилы женаты. Им это важно, чтобы избежать подозрений.

Мы снова у моста Академии. Здесь совсем тихо, улицы пусты. Эммануэле подводит меня к краю и кладет руки на перила.

— В прошлом году я прошелся снаружи, за перилами, до самого верха и обратно. Пьяный был. Один приятель моей сестры это сделал, и мне захотелось повторить.

— Давай попробуем вместе, — предлагаю я, и мы поднимаемся наверх, переступая через балки, хватаясь руками за широкие перила, поглядывая на черную воду и ужасаясь тому, как высок мост, как глупо было наше решение и — в конце концов — насколько психологически проще спускаться, достигнув середины, хотя риск при этом ничуть не меньше.

Стоя у подножия моста на другой стороне, мы торжественно клянемся еще раз повидаться до моего отъезда (у меня и мысли об этом не было), после чего расцеловываем друг друга в обе щеки. Я обещаю позвонить и бегу домой.

Остаток вечера проходит не в работе, а в сексуальных фантазиях. Если честно, я бы отлично чувствовала себя в девятнадцатом веке — стала бы целомудренной, но пылкой гувернанткой и, возможно, питала бы сильное, почти религиозное чувство (выражаемое в сокровенных трепетных виршах) к местному викарию, при этом я была бы слишком независимой, чтобы открыться ему.

В аэропорту Тревизо меня просят открыть сумку и включить ноутбук. Сотрудники таможни (руки у них в чудных перчатках — черных, обтягивающих) бесцеремонно копаются в моих вещах, но к картонной коробке с пирожными они относятся чрезвычайно заботливо, бережно и аккуратно пропуская ее через рентгеновский аппарат.

Во время полета сижу, закрыв глаза, и думаю, о чем я буду скучать больше всего. Ответ приходит почти сразу: мне будет недоставать моих венецианских подруг. Больше, чем красивых видов, больше, чем пропитанного религией искусства, — в конце концов, всё это никуда не переедет и не изменится. Как говорит Тициана, главное в жизни — человеческий опыт, пережитое, а мне всегда, с тех пор как я окончила учебу, недоставало общества таких вот классных девчонок, с которыми так легко и с которыми снова можно вернуться к органичному для меня подростковому легкомыслию. Я осознала это именно в Венеции, вдали от суматохи Лондона и его сумасшедших скоростей. Со Стеф, Джиневрой и Тицианой я испытывала блаженную свободу, непринужденность, с которой мы порхали пусть не от музея к собору, но, по крайней мере, от кафе к бару или ресторану.

По прибытии в Стэндстед мне кажется, что я оказалась на другой планете. Толпы, автомобильные парковки, эскалаторы и «уродливый, но милый сердцу» городской пейзаж. На миг я замираю в растерянности, но почти тут же ко мне возвращаются былые навыки горожанки, столь необходимые для здешней жизни.

Среди встречающих вижу прекрасную даму, которая смотрит на меня и улыбается. Я со всех ног бегу к ней и бросаюсь на шею. Странно представить, что я не видела ее четыре месяца — впервые я так надолго оставляла дом. Следующие три дня мы просто сидим и говорим, говорим.

Таща за собой рюкзак, протискиваюсь к окошку кассы на остановке вапоретто на Пьяццале Рома.

— Здрасьте, можно мне один билет до Ка д’Оро?

— Нет.

Продавец смотрит на меня и улыбается бессмысленной улыбкой идиота.

— Ладно, хорошо, извините, спасибо большое, — бормочу я и вытаскиваю свои сумки из очереди.

Спрашиваю другого сотрудника, тот отвечает лаконично, по-английски:

— Лучше пешком.

Наконец мне удается выяснить, что из-за некоего события, праздника, проезд на вапоретто по Большому каналу сегодня отменен. Взваливаю рюкзак на плечи и еле тащусь по узким запруженным улочкам от Ферровиа к Риальто. Оказывается, я не забыла дороги к дому Стеф. Согнутая под тяжестью багажа, нажимаю кнопку звонка и в изнеможении вваливаюсь в вестибюль. Ползу, как улитка, по мраморной лестнице.

Дверь открыта, беломраморная квартира родителей Стеф наполнена веселыми голосами, теплыми ароматами чеснока, базилика, фенхеля, оливкового масла, хорошего вина. Э, да здесь целая толпа гостей, они на балконе, залитом ярким утренним светом. Появляется Лукреция, ее ангельски-белое лицо непроницаемо и прекрасно, словно высечено резцом художника. Мы обмениваемся поцелуями.

— Бидиша! Как ты?

Я с облегчением улыбаюсь, видя приветливый взгляд, и отвечаю:

— Как выжатый лимон! — Но тут же понимаю, что Лукреция мыслями не со мной: она принимает друзей и немедля отбывает к ним.

Роняю на пол свои сумки, иду мыть руки — по дороге получаю поцелуй и приветствия от Грегорио — и присоединяюсь к компании на балконе. Там две женщины и мужчина, все за пятьдесят, зрелые, жизнерадостные, академичные. На столе раскрытая газета с какими-то списками в алфавитном порядке.

— Ты как раз вовремя, гонка вот-вот начнется! — обращается ко мне Лукреция.

— Гонка?

— Volalunda[39], венецианская регата, — поясняет она нетерпеливо, тыча пальцем вниз.

Я смотрю туда: искрится синяя вода, канал заполняют всевозможные лодки — каноэ, байдарки, рыболовецкие лодки, гондолы; одни украшены флагами, другие ярко раскрашены, есть и одиночки, и с командами гребцов на борту. Лукреция, Грегорио и их друзья выкриками подбадривают участников, оживленно обсуждают происходящее, ищут лодки, которые им нравятся, разглядывают незнакомые флаги.

— Что там за желтая лодка? Кто-нибудь, поищите. Номер двести девяносто шесть.

— Двести девяносто шесть… Роттердам!

— О! Браво, Роттердам! Вперед — браво!

— Посмотрите на мужчину в той лохани. Ему, по-моему, лет восемьдесят семь, не меньше, — комментирует Лукреция. В этот момент ее внимание привлекает быстроходная черная лодка. — Э, да там одни женщины! Вперед! Браво!

Мы барабаним по балкону, приветствуя героинь. У меня голова идет кругом от усталости, слишком яркого света, голода и неловкости… и подспудного чувства, что я не среди друзей, что меня здесь принимают нехотя, против воли, только по настоянию Стеф.

Лукреция показывает лодки, уже добравшиеся до финиша, — теперь они беззаботно скользят в противоположном направлении и держатся ближе в берегам, чтобы не мешать прочим участникам. Грегорио предлагает мне тартинку: кружочек моцареллы. Я так голодна и измотана (и, честно говоря, давно надеялась на нечто подобное), что не заставляю себя упрашивать. И тут же меня посещает мысль (но тартинка уже во рту), что правильнее было бы поломаться, отказаться несколько раз от угощения, а не хватать его, как будто только этого и ждала.

Только успеваю удобно устроиться в дальнем углу балкона (тело одеревенело и застыло, как у оловянного солдатика, и сейчас начнет плавиться), как слышу возглас по-итальянски:

— Ну что, идем?

Лукреция и ее друзья собираются, я не успеваю опомниться, как бокалы осушены, газеты сложены, сумки подхвачены, темные очки надеты. Лукреция на ходу сообщает мне:

— Мы отправляемся на мост смотреть финиш гонки, — после чего разворачивается и направляется к выходу.

Грегорио выдает ключи от квартиры Стеф и спрашивает, не хочу ли и я тоже посмотреть гонку. Улыбаюсь ему в ответ, оправдываюсь, извиняюсь, кланяюсь, пресмыкаюсь, жеманюсь:

— Ах нет, спасибо, спасибо, я лучше приведу себя в порядок и распакую чемо…

Договорить я не успеваю, все торопятся к дверям и вниз по лестнице, и я остаюсь на площадке со своим багажом. Слышу, как Грегорио громко шепчет Лукреции:

— Бидиша остается.

Та пожимает плечами и выразительно фыркает, что означает: «Это ее дело», — и вот наконец я одна.

Поднимаюсь наверх, тщательно запираюсь и обхожу опустевшую квартиру Стеф. Я так рвалась приехать сюда, но почему-то не подумала о том, что Венеция без нее будет для меня такой же пустой, как вот этот дом. Джиневра тоже в отъезде, отдыхает с родителями и вернется, кажется, через неделю. Я умываюсь и, обнаружив, что на постели есть простыня, но нет одеяла, решаю прилечь на кушетке в гостиной. От усталости меня слегка знобит, и я укрываюсь каким-то пакостным зеленым пледом — единственное, что удается найти. Я не спала всю ночь и через несколько секунд погружаюсь в глубокий сон.

Будит меня звонок, он звучит резко, пронзительно. Вскакиваю, волосы со сна взъерошены и прилипли к щеке. Открываю дверь и вижу перед собой всю компанию: Лукрецию, Грегорио, их друзей.

— Ой, простите, здравствуйте, проходите, пожалуйста, — хрипло говорю я и тут соображаю, что взяла неверный тон. Я не должна приглашать родителей Стеф в их собственном палаццо.

Ледяное молчание.

— Мы приглашены? — чеканит Лукреция с убийственной усмешкой.

Я испускаю нервный смешок и начинаю представление:

— Простите, да, то есть нет… Я такая неловкая… Конечно, я знаю, что я у вас в долгу, я вам так благодарна… — плету всю эту бодягу.

Наконец они входят, чтобы продемонстрировать друзьям квартиру дочери, я ошеломленно следую за ними. Лукреция обнаруживает, что я спала на кушетке под собачьим пледом (а я-то удивлялась, почему он весь в волосах). Она хмурится и резко поворачивается ко мне:

— Спальня там! — Рука указывает на спальню Стеф.

Разумеется, я знаю, где находится спальня, но там не было ни одеяла, ни покрывала — ничего, чем можно было бы накрыться. Я униженно смеюсь, чувствую себя крестьянкой, которую застали врасплох, когда она устроилась на ночлег в соседском стогу.

— Тебе нужны одеяло и пододеяльник? Я принесу, — говорит Лукреция.

Когда все выходят, она еще раз поворачивается ко мне:

— Мы собираемся поужинать. Ты хочешь пойти?

Физиономия у нее настолько постная и невыразительная, что я не могу сообразить, какого ответа от меня ждут. Поэтому я вежливо произношу:

— Ах, нет! Спасибо большое, мне необходимо принять душ, разложить вещи и отдохнуть.

В ответ Лукреция очень сухим тоном роняет фразу, от которой у меня будет стынуть в жилах кровь на протяжении последующей недели:

— Дело твое.

Возможно, она имела в виду «Как тебе удобнее», но мне слышится другой подтекст, презрительно-неуважительное «Как знаешь». Я отступаю с нервным и глуповатым смешком.

Часов на пять или около того я предоставлена самой себе. Из окна вижу колокольню и верх купола Фрари; мне кажется, что я почти слышу, как отбиваются часы и получасы. Обещанное мне одеяло так и не материализуется, и я подозреваю, что снова буду вынуждена согреваться под собачьей подстилкой.

Сидя у письменного стола в гостиной, продолжаю смотреть в высокое стрельчатое окно. Полная тишина. Телевизор и CD-плеер не работают. Я привезла с собой «Золотой дневник» и «Колодец одиночества»[40], но читать не могу — сказываются тридцать пять часов бодрствования, голова гудит как котел. В восемь двадцать вечера небо над Большим каналом приобретает мягкий серо-голубой оттенок, потом на город, до земли, падает синева и впитывается в камень. К половине десятого уже совсем темно. Ночь в этой части города особенная — совершенно черная, матовая и плотная, как пакет для фотобумаги. Проплывают лодки. Высокая вода плещет громко и энергично.

В десять часов Лукреция открывает дверь в квартирку-студию, расположенную за стеной квартиры Стеф (там она иногда работает, и там тоже имеются свободные комнаты). После этого она стучит в мою дверь. Появляются одеяло и покрывало для кровати. У Лукреции — как это я раньше не замечала? — есть манера рассматривать меня с таким выражением, будто она, стоя на краю утеса, вглядывается вниз, где вырыта холодная, черная, полная воды могила. Рассыпаюсь в благодарностях. В ответ на все мои слова она пятится к двери и потирает руки, словно замерзает до смерти в морозной сибирской степи.

— Ты знаешь, как… — кивает она в сторону спальни.

Да, я знаю, как заправить одеяло в пододеяльник.

— Да, да, — смеюсь по возможности весело, но она решает, что я насмехаюсь над ней, отступает и начинает проверять электронную почту; у ее ног вьется собака.

Через некоторое время я появляюсь и вытягиваюсь в струнку на безопасном расстоянии метров в пять.

— Простите за то, что было днем… я просто… — Забыв нужный глагол, складываю руки и роняю на них голову.

— Упадок сил? — предполагает Лукреция.

— Именно! — вырывается у меня облегченный вздох — мы снова понимаем друг друга, снова друзья.

Желаем друг другу спокойной ночи. Обнаруживаю в шкафу еще два пледа (человеческих!) и кладу их поверх тоненького одеяла, сверху — покрывало, но и этого мне недостаточно. Надеваю футболку, носки, тренировочные штаны, фуфайку на молнии, повязываю шарф, натягиваю на голову капюшон, туго завязываю под подбородком тесемки и только тогда засыпаю.

На другой день спускаюсь вниз с подарками для хозяев: книга для записей в роскошном кожаном переплете, фирмы «Liberty», сухие духи — комнатный ароматизатор от Penthaligan’s[41], шоколадные конфеты «Prestat». Всё это сущие мелочи, китч, который, я знаю, так забавляет и радует родителей Стеф. Вчера подарки в изящной пурпурной сумочке так и простояли, жалко притулившись на полу: Лукреции было не до меня, и я не смогла улучить момент, чтобы передать их.

Звоню, открывает Грегорио.

— А! Бидди! — говорит он, но голос звучит вопросительно. — Входи…

— Доброе утро! Я на минуточку, хочу отдать вам вот это.

Застенчиво протягиваю руку и помахиваю сумочкой перед собой. Грегорио берет ее, заглядывает внутрь.

— Что это? — спрашивает он умильным тоном.

— Маленький подарок. Это просто мелочи. Я еще хотела спросить, не согласитесь ли вы позже выйти, я имею в виду аперитив? — неловко предлагаю я.

— Да, — отвечает Грегорио естественно, с улыбкой. — Лукреция возвращается в полдевятого, так что мы поднимемся и позвоним тебе в дверь.

Откланиваюсь и скатываюсь вниз по ступенькам, иду на улицу прогуляться.

Вечером звонок раздается точно в означенное время, и вот мы уже идем втроем по прохладному, безлюдному, темному Каннареджио. Грегорио, как всегда, в прекрасном расположении духа, он оживленно болтает, но Лукреция пока не проронила ни слова. Она уходит далеко вперед, крест-накрест обхватив руками сумку. На мосту она поворачивается и спрашивает Грегорио по-английски:

— Куда мы идем?

— В это новое заведение, — отвечает он. — Тут уже близко, да вон оно. Посмотри на витрины. Очень гостеприимные, мне кажется. Я на днях его приметил.

Лукреция указывает на три современных роскошных отеля на Фондамента делла Мизерикордия:

— Вот, даже такие места у нас отбирают. Надеюсь, у них ничего не выйдет… А вы знаете, новая волна туристов у нас — китайцы. — На лице появляется такое выражение, будто ее сейчас стошнит. — Начать с того, — говорит она, — что их миллиарды, и даже если богатые китайцы, которые могут позволить себе поездку, составляют всего один процент, это все равно очень много. Другая проблема с туристами состоит в том, что люди, раз побывав здесь, норовят вернуться. Увидев Венецию однажды, они готовы приезжать сюда еще и еще.

Как это было уже не раз прошлым летом, меня ведут в сокрытое от туристов местечко, которого не сыщешь в путеводителях, — уютное, темноватое, но при этом элегантное. Внутри одни венецианцы да вышколенный персонал. Юноша у стойки приветствует нас, и начинается обычный ритуал.

— Мы будем белое вино, — говорит Грегорио. — Нет, лучше просекко… что-нибудь легкое и сухое, очень сухое, воздушное и с фруктовыми нотками.

Идет оживленное обсуждение, бармен напряженно соображает. Наконец он рекомендует один сорт — превосходный выбор, как выясняется. Родители Стеф рассыпаются в комплиментах. Я брякаю что-то о красном вине и вижу, как по их лицам пробегает тень неодобрения. Бармен поясняет, что я нарушила протокол, ужину предшествуют другие напитки. Следует длительная дискуссия.

— Мне бы хотелось чего-то легкого, — поясняю я.

— Что у вас есть с севера, из более сухих областей? — обращаются родители Стеф к бармену.

— У нас несколько таких, — отвечает тот. — Почва на севере не такая богатая, и в результате вино менее крепкое, не такое хмельное.

— Что собой представляет вот это? — вопрошает Грегорио, указывая на одну из строчек в карте вин.

— Ароматное, сладкое, менее игристое, очень бодрящее.

— А это что? Как оно называется? «I granelli»? Оно с севера?

— Да. По-английски это значит «Зерна». Его делают монахи.

Ничто не проходит даром: эксперт в области вин останавливает то на мне, то на родителях Стеф почтительный, доброжелательный взгляд. Мы берем бокалы (высокие и тонкие для просекко, широкий, с круглым донцем для красного) и садимся к столику рядом со стойкой. В зале громадные, во всю стену, окна, выходящие на две стороны, никакого декора, если не считать тонкой кованой металлической сетки под самым потолком.

— Эти окна и в самом деле очень хороши, — говорит Лукреция по-английски.

Она и ее муж сидят напротив меня, наклонившись друг к другу, колени соприкасаются, как у юных влюбленных. Рука Грегорио вытянута на спинке стула и почти касается плеча Лукреции. Лукреция положила руки перед собой и сомкнув их в замок — все же они направлены в его сторону. Пока мне не задали ни одного вопроса. Время от времени Лукреция бросает на меня раздраженные взгляды. Я действую ей на нервы. Что я сделала не так? Мне просто не следовало приезжать, даже несмотря на то, что она тысячу раз повторила, что я могу остановиться у них. Это моя ошибка — я решила, что она, если бы действительно возражала против моего приезда, нашла бы способ сообщить об этом.

Грегорио упоминает, что Джиневра великолепно перевела на французский какой-то старинный документ.

— А ведь это было непросто, там столько выделений! Одни фрагменты напечатаны курсивом, другие полужирным шрифтом, масса медицинских терминов, сноски, один раздел соотносится с другим, расположенным далеко от него…

— Она очень хорошо поработала, — перебивает Лукреция.

— А это поможет ей в карьере? — спрашиваю я. — Эти задания, полученные от вас? Вам не кажется, что она способна на большее?

Лукреция пожимает плечами:

— Она не хочет работать.

— Ленится?

— Нет, — резко отвечает она. — Я думаю, это ее жизненный выбор. Она отметает саму мысль о том, что должна работать. Она хочет одного — читать книги.

— Ей бы стоило написать диссертацию, — говорю я. — При каждой нашей встрече я ее уговариваю, пытаюсь убедить…

— Она говорит, что ее наставники не вселяют в нее энтузиазма, — возражает Лукреция с нарастающей досадой.

Беседа умирает, мы поглядываем по сторонам. Поскольку мне оказано одолжение (родители Стеф могли бы и не ходить со мной), я могу заговорить только на заданную ими тему, чтобы они, не дай бог, не подумали, что я много о себе возомнила. Лукреция смотрит в направлении моего взгляда и рассказывает пару историй о церкви на площади, которую мы видим из окна. У церкви совершенно плоский фасад.

— Венецианцы молятся о здоровье святой Марине. Обычно ей ставят свечи в Сан-Марко. Но некоторые старые синьоры слишком слабы, чтобы добраться до Сан-Марко, и заходят в эту церковь.

Имя Марина, говорит Лукреция, распространено в Венеции. Она припоминает легенду об этой святой. Речь в ней идет о некоем дворянине, его дочери и одном венецианском монастыре. Легенда длинная, но я ее все-таки перескажу.

Дело было в очень тяжелый период истории Венеции, да и род, о котором идет речь, тоже переживал трудные времена. Марину, девушку энергичную, умную и находчивую, как на грех осаждали распутные воздыхатели. Так сложилось, что семья попала в опалу и подверглась преследованиям, и с помощью Марины был разработан хитроумный план.

Однажды ее отец появился на людях с весьма опечаленным видом. «Что с вами, друг мой, — спросил его сосед, — что стряслось?» — «Ах, меня очень тревожит мой сын Марино», — озабоченно ответствовал дворянин с тяжким вздохом. «Но отчего? Что же он натворил?» — «Ничего! Не в этом дело. Юноша — образец добродетели. Но я опасаюсь за его жизнь. Вот подумываю отдать его в монастырь, чтобы обеспечить безопасность, — не знаете ли вы какого-то поблизости?»

Сказано — сделано. Марина, которую все, кроме членов семьи, принимали за мальчика, стала монахом Марино и вела жизнь в благочестии.

Шли годы, и, казалось, ничто не в силах изменить их течение, но однажды молоденькая служанка, работавшая на монастырской кухне, забеременела, как поговаривали, от самого аббата, человека хитрого и изворотливого. Под страхом тяжкой кары девушка не могла указать на истинного виновника и обвинила самого молодого монаха, которым — о, жестокий мир! — оказался Марино. В результате Марино с позором изгнали из монастыря.

Потом несчастной Марине пришлось еще хуже. Ее семья бежала из города, сама она нищенствовала, брошенная всеми. На пороге смерти она доползла до стен монастыря и постучалась в ворота. Там, у входа, она и скончалась. Когда ее раздели, чтобы обмыть перед погребением, обнаружилось, что это женщина, после чего Марина была полностью оправдана и возведена в ранг святых.

Лукреция допивает свое вино (а я все никак не прикончу свое) и настойчиво поглядывает на Грегорио.

— Ну что, мы идем? — наконец резко обращается она к нему.

— Гм? А! Да, да… — мямлит тот. Ему хватает учтивости сделать вид, что он удивлен такой спешкой.

Оба поворачиваются ко мне и с нарочитой медлительностью лезут за кошельками. Но я заранее решила, что полностью оплачиваю наш поход, поэтому высоко поднимаю брови и начинаю тараторить:

— Что вы! Что вы! Я плачу!

По отнюдь не удивленным кивкам и сдержанным словам благодарности вижу, что именно этого они и ожидали. Вот и хорошо; чувствуя себя немного увереннее, будто мне только что выдали свидетельство о вежливости, я плачу. Это немного, всего семь евро за четыре бокала (родители Стеф сначала выпили по одному бокалу, потом взяли еще один на двоих; мне хватило одного). Такие цены заставляют задуматься, насколько преступно завышены расценки для туристов. Мы поднимаемся, и Лукреция ведет нас к дому, задав весьма бодрый темп.

По дороге я понимаю, что дискомфорт все же не преодолен, по-видимому, одного похода в бар недостаточно, чтобы начать все с правильной ноты.

У дверей их квартиры наступает очередной ритуальный момент. Инстинктивно ощущая, что должна им еще что-то (чего они хотят? крови? денег? но ведь вопрос о деньгах исчерпан! или они втайне жаждут их получить?), я медлю.

— Хочешь поужинать с нами? — спрашивает Лукреция бесцветным голосом, и я понимаю, что приглашает она не потому, что ей этого хочется, а лишь в соответствии с требованиями этикета.

Тем не менее заглядываю ей в лицо, пытаясь прочитать, какого именно ответа от меня ждут.

— Не знаю, я… не хотела бы вам мешать, — колеблюсь я.

— Ты не помешаешь, впрочем… — Вот они, убийственные ключевые слова! — Дело твое.

Как бы не напортить окончательно!

— Нет-нет, я… э-э-э… я с удовольствием.

Кивок. Похоже, я совершенно случайно попала в точку, угадала правильный ответ.

Теперь Лукреция обращается к Грегорио по-итальянски:

— Бидиша решила остаться на ужин. — И я в очередной раз поражаюсь недовольству и обиде в ее голосе.

Грегорио, чувствуя, что Лукреция чем-то раздосадована, тоже напряжен. Кажется, он понятия не имеет, что, черт возьми, должен делать. Мы входим в огромную квартиру, Лукреция начинает собирать ужин, ее муж скрючился на полу и играет с собакой.

— Можно, я буду помогать? Можно мне что-то сделать? — спрашиваю его.

Он непонимающе смотрит на меня секунд пять, потом еще шесть, затем его лицо внезапно озаряется мыслью:

— Спроси Лукрецию!

Лукреция с раздраженным видом отвергает мою помощь. Она накрывает на стол, кладет полотняные коврики под приборы, вставляет в держатели льняные салфетки, расставляет большие тарелки, неглубокие мисочки для рагу с соусом, подает красное вино и воду двух видов.

Грегорио садится, берет в руки держатель своей салфетки, но вдруг изображает отвращение и отбрасывает изящную вещицу с таким видом, будто она отравлена. Я улыбаюсь: на серебряном овале витиеватым шрифтом выгравировано «Лукреция».

— Кошмар! — кричит Грегорио в деланом ужасе и меняет держатели местами.

Меня восхищают завитки и изящный наклон надписи «Грегорио».

— В Италии это очень распространенный свадебный подарок, — слышу пояснение.

Закуска: большое блюдо с помидорами и моцареллой, еще одно блюдо с нежными анчоусами на сдобном плетеном хлебе. Еда: пряное обжигающее телячье рагу, легкий зеленый салат со сладким бальзамическим уксусом, сыр четырех сортов. Красное вино к основному блюду, белое, очень сладкое, — к сырам. Тарелки заменяют на чистые после каждой перемены. Странно даже не то, что совершенно чистые тарелки считаются испачканными, а что при такой чистоплотности люди ходят по комнатам в уличной обуви, никогда не переобуваясь, а ведь тротуары в Венеции буквально усеяны собачьим дерьмом.

— Со мной сегодня приключилась забавная история, — рассказывает Грегорио по-английски. — Я был в Трончетто. Был там с собакой. Перед посадкой на вапоретто стал надевать на Неро намордник, и тут ко мне подошла женщина: «Простите! Простите! Это обязательно — надевать на собаку намордник, чтобы провезти ее на вапоретто?» Я увидел, что у нее тоже большая собака. Отвечаю: «Да, это обязательно», — а она… — Грегорио радостно хлопает в ладоши. — Представляете, она сказала: «Прошу вас, у нас нет намордника. Не могу ли я приобрести намордник вашей собаки? Нам очень нужно». Я говорю: «Но, понимаете, я не нуждаюсь в деньгах, к тому же, должен вам сказать, я очень долго подбирал именно этот намордник для своей собаки, он идеально подходит по форме…» А женщина: «Пожалуйста! Назовите вашу цену. Мы обязательно должны попасть на вапоретто». И тут мне пришла отличная идея. Я сказал: «Продавать я вам ничего не буду, но если вы пройдете со мной до машины, то я отдам вам запасной намордник, который лежит в багажнике, а потом вы можете передать его человеку на автостоянке в Пьеро. Он знает меня и очень любит собак. Запишите мою фамилию — Бароне, он при случае вернет его мне». Женщина отошла к друзьям, посоветовалась и сказала одному из них, мужчине: «Сходи с ним к машине…» — на тот случай, ну, вы понимаете, если я…

Мы хохочем, а Грегорио строит зловещую гримасу, делая вид, будто вытягивает из-за спины нож и замахивается.

— Как я понимаю, теперь можно делать ставки: вернут ошейник или нет? — говорит Лукреция.

— Я не хотел брать у них деньги, я думал о другом: чем я могу им помочь? — поясняет Грегорио. — И то, как женщина меня спросила…

— Некоторые считают, что могут купить все, — Лукреция переходит на итальянский.

— Нет, нет, я воспринял это иначе… — озадаченно произносит Грегорио.

— Вы решили, что перед вами люди, готовые на все, лишь бы найти выход, — вступаю я.

— Именно! Эта женщина меня восхитила! Она была настроена так: я готова на все, чтобы достать намордник, — говорит Грегорио.

— Представляю, дома у них, наверное, целая гора чужих намордников, — морщится Лукреция и поворачивается к Грегорио: — Эта женщина, что она собой представляла? Итальянка?

— Нет. Немка или датчанка. Очень высокая, светловолосая.

— На каком же языке вы разговаривали? На итальянском?

— Нет, по-английски. А ее спутник был, по-моему… латиноамериканец.

— Латиноамериканец? Почему ты так решил?

— По его наружности, — уклончиво отвечает Грегорио.

— Нет, постой, — настаивает Лукреция, — опиши его. — Она косится на меня и переходит на итальянский: — Черные волосы и темная кожа?

Я сижу, уставив глаза в тарелку. Грегорио заметно смущен, он кивает и отворачивается, а потом меняет тему разговора.

В конце ужина Лукреция наклоняется ко мне и игриво говорит, слегка подтолкнув меня локтем:

— Хоть ты и пыталась улизнуть, но в конце концов попалась.

— Ой, я так и знала, что вчера нужно было принять приглашение на ужин! — выпаливаю я, негодуя на самое себя.

Она скупо улыбается. Затем, в знак того, что ужин окончен, откидывается на спинку сиденья, вздыхает и произносит:

— Хорошо!

— Спасибо вам большое, это было просто чудесно! — искренне благодарю я.

— Спасибо и тебе за книгу, конфеты и духи, — слышу в ответ, но это произнесено таким тоном и с таким смешком, что я немедленно начинаю терзаться, подозревая, что надо мной смеются. — Ну, а теперь ты можешь подняться к себе и как следует выспаться, — отпускает меня Лукреция.

Отправляюсь наверх. Венеция безмолвна. Черная вода, черные силуэты зданий напротив, белые канделябры света со стороны канала. Я чего-то жду, и в конце концов боги снисходят, подбросив мне нечто эффектное: с тихим шипением начинается дождь. По крыше он стучит, как приглушенные клавиши рояля, а в канал обрушивается на крышу со звуком сминаемой бумаги. Но вот дождь иссякает, и все опять черное, насквозь вымокшее, затихшее.

«Дорогая Бидиша, мы заняты до воскресенья. С понедельника можешь приезжать в любое удобное время. Чао, Лукреция».

Какая досада, это очень неприятно, учитывая, что билеты действительны только по воскресенье включительно и Лукреции это известно. Все же, желая сохранить хорошую мину и, как всегда, терзаясь из-за того, что я не умею высказать все прямо, отправляю ей ответ такого содержания:

«Дорогая Лукреция, большое вам спасибо за все, но я решила больше не злоупотреблять вашим гостеприимством и не обременю вас своим присутствием. Я подыщу гостиницу. Желаю вам всего наилучшего, до свидания».

Потом я нахожу электронное подтверждение от фирмы, распространяющей билеты на Биеннале, что на мое имя был выписан соответствующий документ, в надежде, что это поможет пройти. В последний момент я умудряюсь забронировать места не в одной, а в двух гостиницах: «Alla Salute da Cid» и «La Calcina» в Дзаттере. Мне предстоит перебраться из одной в другую и к тому же переезжать из номера в номер в каждой из них. На оплату уходят все мои сбережения (восемьсот фунтов стерлингов).

Прибываю в Венецию во второй половине дня, усталая и сонная. На следующее утро, спустившись в прелестный отгороженный садик «Alla Salute», вижу несколько пар — только англичане (видимо, все мы пользуемся одним и тем же путеводителем), — которые собираются на завтрак. Простые обыватели, средний класс, без претензий и без экзистенциальных заморочек. Не интеллектуалы, но без вульгарности, вежливые, только, пожалуй, немного шумноваты. По чудовищному совпадению все мужчины похожи: лысые (все шестеро!), с невыразительными мясистыми лицами.

Иду завтракать. За соседним столом сидят супруги. Муж уставился в одну точку перед собой и ест механически, как робот. Его жена пристроилась сбоку и не сводит с него тревожного взгляда. Я уже видела нечто подобное в аэропорту: мужчина с отстраненным видом сидел в кресле, широко расставив ноги, а его спутница буквально обвилась вокруг него в неудобной позе — наложница при исполнении своих обязанностей. Конечно, в восемь часов утра было бы странно вести задушевные беседы друг с другом, особенно если за плечами лет, скажем, двадцать в браке, — и все же, почему бы и нет?

За последний месяц популяция голубей на Сан-Марко, по-моему, изрядно выросла. Теперь это просто кипящая серая масса, которая то разлетается, то соединяется, подобно ртути. И я наконец-то удостаиваюсь скидки в «Caffè Causin». Узнав, сколько стоят три шарика мороженого (четыре евро), отказываюсь от этой мысли и прошу два шарика (три евро), но официант, который принес заказ, шепчет мне на ухо: «С вас я возьму только два евро. Два евро — хорошая цена». Я не могу удержаться от радостного смеха и становлюсь его верным другом навеки.

Павильоны уже готовы, галереи тоже. Венеция кишит разносортными и разнополыми шлюхами от искусства, правда, экстравагантные супермодные штучки в стиле Лондон/Нью-Йорк не выдерживают никакого сравнения с истинным венецианским шиком и кажутся просто нелепыми. В первый же мой день здесь наблюдаю, как через Сан-Марко шествуют десятки Суперкрутых Парней: высокие, длинноногие, с легкой небритостью, в темных очках, модных джинсах, наимоднейших блейзерах и футболках под ними, с какой-нибудь массивной серебряной ювелирной вещицей, с сумкой или портфелем в руках — чтобы показать, что они постоянно заняты работой, что они размышляют и творят, а не просто приехали сюда, скажем, в отпуск, как прочие «массы». Могу уточнить определение: даже все остальные итальянцы отличаются от венецианцев — по сравнению с ними они кажутся безвкусными, не такими утонченными: мужчины крупные, с крикливыми медальонами, женщины мелкие, мускулистые и глянцевые от загара.

Звоню Джиневре, которая делает над собой усилие и сопровождает меня в прогулках по Венеции. Вместе мы осматриваем каждый уголок, ныряем в каждый музей, не пропускаем ни одного бара, галереи, достопримечательности. Она тратит на меня столько сил и времени, что мне не по себе, и каждое утро у нас начинается с одинакового разговора:

— Ну что, хочешь пойти куда-нибудь? — спрашивает она.

— Нет. В смысле, я хочу, но не хочу навязываться тебе, не хочу быть обузой, — отвечаю я робко.

— Перестань, ты мне не навязываешься.

— Я сегодня действительно свободна…

— Отлично! Я тоже! Я свободна для тебя.

— И сидеть в гостиничном номере слегка скучновато, нагоняет тоску. Я бы рада была как-то развлечься…

— Ну вот! Мы встретимся и пойдем развлекаться.

Отдав дань церемонии, я застенчиво принимаю приглашение.

Как-то вечером мы сидим в джелатерии «Nico» в Дзаттере, едим мороженое и смотрим на воду.

— На той неделе я видела отца Стеф, — сообщает Джиневра.

— Вот как?

— Он сказал, что ты уехала. Упомянул и о твоей записке.

— Упомянул, значит. Что ты хочешь этим сказать, как именно он упомянул?

— «О, Бидиша уехала. Она оставила записку». Вполне спокойно, волосы на себе не рвал.

— Хм, теперь я представляю, в каком глупом свете выставила себя этой запиской. Но другого выхода у меня не оставалось. Просто мне необходимо было уехать, а все остальные рейсы оказались слишком дорогими. Я же не сбежала, это чистая случайность, что родителей Стеф в тот вечер не было дома. К тому же я точно сообщила, когда возвращаюсь, а они это проигнорировали. Я до сих пор не понимаю, что случилось.

— Знаешь, он еще что-то сказал насчет мебели… Я не хочу сказать, что сердился. Просто сказал: «Странно, она переставила всю мебель, сдвинула все к стенам и оставила в середине пустое пространство. Чем она там занималась? Брала уроки танго?»

— Не может быть! Да что же это такое? — сбивчиво лопочу я. — В этой громадной комнате было так неуютно, ты представить себе не можешь, и я только отодвинула это дурацкое красное кресло — ну почему оно должно торчать посередине!

Джиневра в ответ начинает заикаться:

— Это кресло — антиквариат! Оно стоит не одну тысячу евро!

— Зачем оно, такое огромное? Торчит там, как великанская земляника. И кому нужны все эти зоны для ТВ, зоны для занятий? Стеф вообще не смотрит телевизор! Я хочу сказать, если бы это была какая-то действительно красивая мебель, стол или кресло, я бы могла оставить посередине комнаты, но…

— Бидиша, я никогда не пойду с тобой покупать мебель. И не спрошу твоего совета относительно дизайна.

— А родители Стефании — просто ужасные люди! — прорывает меня.

— Грегорио ничего…

— Он ничего, потому что у него спокойный характер. Но чем он занят? Ничем. Все деньги в семье — от Лукреции. Какая-то приходящая женщина делает всю грязную работу. Но теперь я вижу, что они составляют прекрасную пару, это ведь он подзуживает и подстрекает Лукрецию.

Мне вспоминается, как во время нашего прощального ужина в ресторане «La Colombina» Стеф (она в это время работала в съемочной группе «Венецианского купца») рассказывала о Джереми Айронсе и восторгалась тем, что, несмотря на возраст, он очень хорош собой (не могу с этим не согласиться). В один из моментов Лукреция склонилась ко мне и, ласково поглаживая Грегорио по руке, прошептала:

— Я должна признаться, мне нравятся красивые мужчины за шестьдесят.

Рассказываю об этом Джиневре, и некоторое время мы с ней говорим осторожно, аккуратно подбирая слова, пока не начинаем, перебивая друг друга, жаловаться наперебой.

— Лукреция — настоящая деловая женщина, — говорит Джиневра.

— Но я не ее клиентка, я подруга ее дочери. И есть бизнес, а есть настоящее хамство. И жестокость. И коварство.

— У меня всегда были те же проблемы с Лукрецией, хотя мы столько лет знакомы. Но мы должны остановиться… нехорошо говорить все эти дурные слова о ней… Мы можем думать так, но вслух говорить не следует, это некрасиво, — бормочет Джиневра.

— Ох, Джиневра, ну почему ты не хочешь приехать в Лондон работать, ты просто великолепно говоришь по-английски, как носитель языка.

— Что?! Что вдруг навело тебя на эту мысль?

— Ты только что сказала «некрасиво» и утром употребляла такие интересные слова: «подспудный», «врубиться», «кракелюры». А вчера, когда я натерла ногу, ты сказала, что надо «размягчить» волдыри, чтобы «снять боль».

— Это я вычитала на флаконе увлажнителя «L’Oréal». Тут у нас на всей косметике надписи на английском или на французском, приходится разбираться, что они означают.

— Ну вот! Приезжай и будешь работать в лондонском отделении «L’Oréal».

Я переезжаю в «La Calcina» и наслаждаюсь завтраком в уютной гостиной с видом на воду. Мне повезло, что обе гостиницы, в которых оказались свободные номера, расположены в моей любимой части города. Идут минуты, а я все не могу оторваться от окна, смотрю на жаркий, туманный, серебристый воздух, обволакивающий воду. Перед входом, у гостиничной стены, лежит каменная плита с надписью в честь Джона Раскина[42] — он останавливался здесь только однажды, на несколько месяцев. В номере я нашла буклет, в котором перечислены знаменитости, бывшие постояльцы. Отмечаю среди них Анри де Ренье[43] и Райнера Марию Рильке[44]. В списке, однако, нет ни одного женского имени — а может, никто просто не потрудился записать и запомнить их? Комната оформлена в приятных серых тонах. Красивая мебель под старину, балкон, потолочные балки. За окном плещет вода, где-то совсем близко кричат чайки.

Провожу утро, валяясь на покачивающемся бетонном поплавке. Подозреваю, что гребцы привязывают здесь свои лодки, и вскоре рядом со мной действительно появляется длинная лодка с низкой посадкой, на боку надпись: «Школа гребли». Надеваю очки, кладу под голову шаль и лежу на спине, уставившись в небо. Вода качает и баюкает меня. Мимо проплывает большущий круизный теплоход «Aida». На палубах стоят сотни крохотных человечков. Теплоход пластмассово-белый, новенький, по форме похож на утюг и вдвое выше Джудекки — остров по сравнению с ним кажется совсем крохотным и очень древним.

Сады Джардини выглядят по-другому: многочисленные прилавки с кофе, переполненные людьми павильоны, хруст гравия, взгляды, сплетни, амбиции, позы, заключение сделок, реклама, напускная жизнерадостность, напускная беспечность, щебет и хихиканье. И радикально-новаторское искусство.

Джиневра рассуждает (и, я слышу, многие говорят о том же), что искусство уже ничем не удивит по-настоящему. Все кажется нам слабыми, но легко распознаваемыми отголосками, повторением созданного ранее, потугами на оригинальность. Потуги эти настолько маниакальны и при этом гнусны, что удивляют своей испорченностью и развращенностью (больше удивлять нечем). Даже ироничность некоторых произведений болезненна, авторы словно защищаются от нападок. Чем больше они пытаются шокировать публику, тем явственнее проступает их вялость и творческое бессилие. Впрочем, всезнайки-эксперты воспринимают происходящее иначе: например, вокруг Гилберта и Джорджа[45], которые в своем творчестве никогда не изображали женщин, а в интервью высказываются о женщинах исключительно в уничижительном ключе, царит атмосфера истерического поклонения. Вижу несколько робких почитательниц, рядом кучкуются начинающие художники мужского пола; телевизионщики — продюсеры и журналисты — пробиваются поближе, рассыпаясь в комплиментах. Гилберт и Джордж ловят кайф от всего происходящего и не скрывают этого. Все озираются, посматривают друг на друга в отчаянной надежде, что вот-вот случится хоть что-нибудь действительно интересное.

Есть, однако, два обстоятельства, которые не дают мне окончательно приуныть: во-первых, Джиневра представляет собой образец собранности, у нее всегда имеется при себе карта, расписание основных мероприятий, вода, крем от солнца, мелкие деньги — все самое необходимое. Во-вторых, организация Биеннале в этом году была возложена на двух женщин, так что в подборке больше обычного женщин-художниц, к тому же великая американская художница, феминистка Барбара Крюгер, удостоена ныне специальной премии за достижения в искусстве. За все сто четыре года существования Биеннале женщинам впервые доверили подготовку и организацию (может, подумали, что это позволит потом не иметь дела с женщинами еще лет сто?).

Заголовок одной из публикаций гласит: «Слава женщинам!» — этот восклицательный знак меня просто убил — как если бы у Биеннале была долгая история продвижения женщин. Но на самом-то деле все с точностью до наоборот! Даже сейчас практически не бывает женщин-кураторов на выставках, посвященных музыке, кино и архитектуре, а на всемирном смотре изобразительного искусства этот случай первый. Другой журналист начинает статью саркастическим замечанием: «В этом году Биеннале стал исключительно женским…» — хотя на самом деле всего тридцать три процента авторов — женщины.

И невозможно, обратив внимание на одно, не заметить многого другого. В одном из павильонов висит карта мира и список стран, не приглашенных к участию: Нигерия, Уганда, Индия… и так далее. Список длинный.

— Здесь все цветные, — говорю я громко, ознакомившись со списком, и слышу вокруг одобрительный шепот. Вот так, приехали. Белые западные капиталисты-мужчины правят бал. Трижды ура искусству! Здесь окопались настоящие бунтари! Они готовы ниспровергать основы — стоит только забряцать денежным мешкам.

Одна из положительных сторон проведения всевозможных выставок в Венеции состоит в том, что местной полиции в это время бывает чем заняться. Громкое преступление недели: какой-то злодей тырит из павильона бутылку шампанского (и, по слухам, два бокала), затем дерзко скрывается из-под носа разгневанных стражей порядка.

Джиневра мрачно нашептывает, наблюдая за их беготней:

— У нас в Италии есть поговорка: «Нами правит полиция».

Мы с Джиневрой отлично проводим время, воспринимая выставку как свою персональную кунсткамеру (или паноптикум). Мы обе наслаждаемся суетой, возникшей оттого, что такое множество людей съехались сюда, дабы заявить о беззаветном поклонении массовому искусству. На подобном мероприятии даже слабые работы способствуют созданию атмосферы веселья, праздника. Такой противоречивый многомерный коллаж из видео, живописи, инсталляций и перформанса. И неважно в данном случае, хорошо это или нет: едва ли кто-то из нас станет спорить из-за тематики или цены, приобретая открытку в сувенирном магазине, не говоря уж о том, чтобы обсуждать изображенное на открытке всерьез, с позиций настоящих ценителей искусства. Важно, чтобы она была цепляющей, забавной и живой.

Политизированный коллектив из Нью-Йорка «The Guerrilla Girls» представил изумительную экспозицию. У самого входа, на основное выставочное пространство, они разместили серию огромных, красочных плакатов в китчевом стиле Энди Уорхолла. Плакаты похожи на рекламу малобюджетных фильмов эпохи Никсона. Текст написан броским шрифтом заголовков комиксов:

В 1895 году 2,4 % художников на венецианском Биеннале были женщины.

В 1995 году, сто лет спустя, их число выросло до 9 %

В плакатах множество таких вот выразительных и нелицеприятных фактов. Они действуют как пронзительный звонок будильника, особенно учитывая, как много женщин среди посетителей выставки… Десятки женщин потрясенно вчитываются в эти строчки, лица серьезны, глаза прикованы к словам. Приводятся данные статистики касательно того, сколько женщин было номинировано (и, соответственно, не было) на «Оскар» и другие премии в разных областях искусства. Говорится и о том, что в большинстве музеев самой Венеции женщины-художницы вообще отсутствуют. Тут даже особо нечего комментировать. Невозможно передать чувство горечи от такой несправедливости, от столкновения с этим неприятием, даже ненавистью, оставляющей нас, женщин, в стороне. «The Guerrilla Girls» — единственные, кому удалось представить эти неопровержимые факты с таким вкусом, тактом, страстью и без ненависти к себе.

Вечером в воскресенье, пытаясь выжать последние капли пользы из наших пропусков на Биеннале, мы с Джиневрой обходим павильон за павильоном, изучая расписание церемоний и надеясь, что там нас чем-нибудь накормят. В саду можно бесплатно выпить скверный кофе, Израиль угощает клубникой и вином, а Аргентина предлагает просекко и сочные оливки. Затем мы отправляемся к церкви Ла Пьета на Рива дельи Скьявони, где открытие выставки празднуют марокканцы. Какая удача: на длинных столах расставлены блюда, а на них тарталетки — нежное тесто и печеный шпинат с плавленым сыром, еще шпажки с нанизанными на них тропическими фруктами, жареный миндаль, фаршированные зеленые оливки, ломтики розового прошутто, вкуснейшие печеньица из хрусткого миндаля в жженом сахаре, превосходное красное вино и просекко.

Джиневра и я смешиваемся с толпой, едва выдерживая напор. Ее рост и грация в сочетании с моей гибкостью коротышки позволяют нам совершить двойной маневр: наполнить тарелки в конце ряда (она), затем передать их над головами к низкому круглому столику и уже там запастись сладостями и напитками (я).

— Мы отличная команда! — высказываем единодушное мнение, воссоединившись и устроившись в уголке у входа в церковь. Далее — минут двадцать блаженства: поедаем деликатесы и лениво обмениваемся репликами касательно их качества. Положительно, современное искусство нравится нам все больше.

— Можно считать, поужинали, — говорит Джиневра.

— Ммм… Определенно. Хорошая еда.

— Мне понравилась вот эта штучка. Мне кажется, у меня есть рецепт.

— Да? И много с ней возни?

— Совсем нет. Все дело в том, чтобы миндаль был очень хорошим. Но почему в церквях такие покатые подоконники? Могли бы сделать плоские, а так… Куда прикажете ставить бокалы?

— Я хорошо тебя поэксплуатировала на этой неделе, — удовлетворенно заявляю Джиневре. — Господи, как же ноги болят… Я бы тебе показала, но волдыри такие ужасные.

— Покажи! Пожалуйста! Считай, что я доктор… Ого! Потрясающе.

Итак, бросив последний взгляд на произведения искусства (убийственные абстрактные холсты, исчерченные злобными, яростными штрихами), мы отчаливаем в приподнятом, радостном настроении, чуть ли не держась за руки, вновь и вновь возвращаясь к тому, какая вкусная была еда, как ловко я раздобыла бокалы, как удачно Джиневра подскочила к официанту, как нам обеим посчастливилось захватить самое удобное место для трапезы.

Разумеется, мы снова обсуждаем родительский дуэт.

— Я как-то спросила Стеф, делает ли Грегорио что-нибудь по дому. Стеф сказала, что он очень хорошо готовит мясо, но я ни разу не видела, чтобы он делал что-то подобное, — говорю я. — Лукреция готовит мясо, вот кто.

— У Грегорио одна обязанность — быть милым.

— Вряд ли это трудная обязанность, если ты от природы наделен покладистым характером.

— Ну да, но его задача быть… министром иностранных дел, что ли… хранить мир…

Я смеюсь про себя: это верно, его задача — быть буфером между семейством и всем внешним миром. Если бы я сама пригласила Лукрецию на аперитив в тот вечер, она бы точно отказалась. Мне просто повезло, что я обратилась к Грегорио.

— И в то же время они могут быть такими обаятельными, щедрыми, даже любящими. И ведь они дают мне работу, — говорит Джиневра.

— Но ведь и они извлекают из этого пользу. В прошлом году они и ко мне относились вполне пристойно, но это из-за того, что я поддержала Стефанию и помогала ей, когда она жила в Лондоне. Они напоминают мне семейство из романа Генри Джеймса.

— Мне кажется, все дело в том, что Лукреция просто не умеет вести себя с людьми… Но я думаю, тебе бы надо им позвонить.

— Что? Ты шутишь? Не собираюсь этого делать!

— Не ради них. Ради самой себя.

Чтобы сменить тему разговора, рассказываю Джиневре о таможенниках с расистскими наклонностями в аэропорту Тревизо. Она без всякого удивления пожимает плечами:

— Конечно. Такова Италия.

В этот приезд, в первый же день, я гуляла по Дзаттере и услышала разговор немолодой пары, идущей сзади. Они передразнивали акцент молодых китайцев, которые недавно приобрели бар-кофейню в Дорсодуро. В Сан-Поло, около бывшего своего дома, мне пришлось слышать, как двое ребятишек точно так же издевательски передразнивали акцент индийцев, официантов в ресторане «Sri Ganesh». Их родители шли рядом и тихо посмеивались.

— У вас никогда не было левого правительства? — спрашиваю я.

— Было. Предпоследнее. И хорошее, надо сказать.

— И что же случилось?

— Проблема Италии в том, что у нас примерно поровну сторонников правых и левых. Да еще множество людей вообще не понимают, что к чему, и ходят на выборы от случая к случаю, когда захотят. К сожалению, эти равнодушные люди принадлежат к правому крылу, на выборы они идут, когда чувствуют, что их спокойствию что-то угрожает.

Я обсуждаю с Джиневрой недавно возникшую у меня мысль. Возможно, со временем я отправлюсь на юг Италии, чтобы собрать материал на новую книгу. Она говорит, что жилье там недорого, но надо держать ухо востро и все проверять самой, «потому что жилье может оказаться рядом с заводом, или ветровой электростанцией, или с очистными сооружениями». Милая Джиневра! Она еще предостерегает меня в отношении маленьких деревушек с одним-единственным питейным заведением, «которое набито мужчинами, только мужчинами; они целыми днями ничего не делают, играют в карты и будут три часа молча пялиться на тебя, если ты зайдешь». А если я забеременею от местного парня, то лучше всего убраться из местечка глухой полночью, не сказав никому ни слова, иначе заклюют, вытащат через окно спальни и линчуют.

На другой день Джиневра ведет меня в ресторанчик куда-то за Сан-Марко. Темный пустой зал, ни одного туриста, меню нигде не видно, на стенах картины местных художников. Хозяйку заведения зовут Мелия, это древняя старуха, бледная и седая. Она не слишком общительна, не очень легка на подъем, но очевидно — очевидно! — что именно она здесь давняя и полновластная монархиня. Мы с Джиневрой получаем миску простой и вкусной пасты («Немного вязкая, — считает Джиневра, — потому что ее слегка передержали в кастрюле»), терпкое красное вино и незатейливый салат.

Пока мы едим, семья владельцев ресторанчика тоже садится за трапезу. Мелия о чем-то громко рассуждает уверенным тоном, не терпящим возражений. Остальные члены семьи кивают и поддакивают:

— Чертовски верно!

— Вы только послушайте!

— Вот-вот! Разве не так?

Закончив есть, сидим тихонько, дожидаемся, когда и они тоже поедят, чтобы рассчитаться. Джиневра идет в туалет и возвращается оттуда смеясь: на двери кабинки изящно начертаны слова: «Qui si entra dolente e si esce… leggeri!» Перевод? «Вы входите сюда страдая, а выходите… с облегчением!»

В день накануне моего отъезда отправляемся в Лидо, в кино. Смеркается, кругом почти безлюдно. Идем вдоль пустынного пляжа — здесь мы были в прошлом году со Стеф и Бруно. Сейчас пляж выглядит зловеще: заброшенные домики, высокие заборы, запертые ворота, темный комковатый песок и холодная темная вода. Мрачноватый пейзаж. Стеф знакома с женщиной, которую изнасиловали ночью на этом пляже, много лет назад.

Мы обнаруживаем, что заблудились. Джиневра, в которой говорит венецианское высокомерие, отказывается спрашивать дорогу у прохожих (да, собственно, их здесь и нет), и в конечном счете нам приходится пройти весь остров из конца в конец.

Собираемся пересечь улицу, когда я замечаю машину, которая как-то странно замедленно направляется к нам. Вижу, как мужик в машине, вытянув шею, изучает дорожный знак, под которым мы стоим. Почему-то радио в салоне включено на полную мощность, и группа «Village People»[46] голосит на всю улицу песню «Y.M.C.A». Звук такой громкий — удивительно, как у него там, в машине, не лопаются уши. Машина снова притормаживает. Смотрю в ее сторону и хмурюсь. Что-то тут не так. Мужчина (он один, лет сорока, бледный, широкие плечи, широкое лицо с мелкими невыразительными чертами) наклонился вперед, почти лег на руль, и через пассажирское сиденье рассматривает нас. Тревожно шепчу Джиневре: «Странная машина», — а она озирается по сторонам, стараясь сориентироваться. Мы торопливо уходим. Я не вижу и не слышу, в каком направлении удаляется автомобиль.

Наконец кинотеатр найден. Покупаем билеты и слоняемся вокруг, убивая время до начала сеанса и наслаждаясь чистым морским воздухом. Кроме нас, здесь почти никого. Вдруг до меня доносятся знакомые звуки — снова «Y.M.C.A», и опять ужасно громко. На сей раз ошибки быть не может: машина направляется прямо к нам, медленно, буквально ползком движется вдоль бордюра, мотор возмущается, работает с перебоями. Мужик перегибается в нашу сторону, открывает окно и внимательно смотрит на меня долгим, зазывным взглядом. Вид у него при этом смущенный и растерянный, как будто раньше он такого не делал. Джиневра стоит отвернувшись, она рассматривает киноафишу. Внезапно меня осеняет догадка. Я пихаю подругу.

— Во-первых, эта машина нас преследует. Во-вторых, дядька думает, что я мальчик. В-третьих, он думает, что я не просто мальчик, а мальчик-проститутка, — шепчу я ей.

Джиневра высмеивает эту гипотезу:

— Здесь, если мужчинам это нужно, они отправляются в Местре!

Но я всегда чувствую такие вещи, и раньше меня уже принимали, бывало, за юношу-проститутку. Я уж подумываю: не попробовать ли себя и впрямь на ниве транссексуальной проституции, может, это выход, учитывая, что литературная карьера явно пробуксовывает? «Y.M.C.A» еще слышна — это запись, а не радио, доходит до меня, и на ней всего одна песня — громкость такая, что вся улица содрогается, и мы с Джиневрой едва слышим друг друга. Мужчина все еще смотрит на меня, тогда я едва заметно мотаю головой и взмахом руки показываю: «Мотай отсюда!» Не проходит, взгляд такой же умоляющий. Я вновь мотаю головой. Со смущенным видом, пряча глаза, мужчина выключает, наконец, свою музыку и уезжает.

После кино мы без приключений возвращаемся в город и решаем зайти напоследок в «Caffè Rosso». Уже темно, почти полночь, на улице ветрено. Медленно двигаясь от палаццо де ла Толетта к Кампо Сан-Барнаба и затем к Кампо Санта-Маргерита, мы замечаем сзади нетвердо стоящего на ногах пьяного. Я оглядываюсь: высокий, модно одетый, лет тридцати, он по-своему красив — сплошные мускулы, но мужчина совершенно отяжелел от выпитого и сонно, невнятно что-то бормочет, общаясь сам с собой. Мы с Джиневрой опасливо переглядываемся. Минуем телефонную будку, в ней разговаривает по телефону худощавый пожилой японец, джинсы и дешевенькая вельветовая курточка висят на нем, как на вешалке. Внезапно сзади слышим взрыв радостного пьяного смеха: мужчина добрался до японца, вырвал у него трубку и обеими руками раскачивает легкий кубик будки. Затем он делает стремительный выпад и выдергивает жертву из будки. Невесомый японец вылетает на тротуар, ударяется о стену и зовет: «Помогите!» Голос у него странно спокойный — нападение было столь неожиданным, что бедняга не успел даже испугаться. Поднявшись, он поскорее удаляется, обгоняя нас; голова втянута в плечи. Японец боится бежать, чтобы не спровоцировать агрессора, который — мы слышим — хохочет где-то сзади.

Мы с Джиневрой тяжело дышим. Нам тоже не следует бежать. Хулиганство пугает, и думаешь: лучше стерпеть небольшое издевательство, чтобы не подвергнуться серьезному насилию.

Наконец пьяный громила, покачиваясь и оступаясь, сворачивает в какой-то переулок.

— Такое часто случается, — первые слова Джиневры.

— Пьяные, которые ищут, с кем бы подраться?

— Нет. Ну, то есть и это тоже. Но я имела в виду нападения на китайцев и японцев, которые здесь живут. И на шриланкийцев. В газетах об этом не пишут, потому что они боятся обращаться в полицию — ведь и в полиции к ним точно так же относятся. Но скажем так: я вижу такое не впервые.

В кафе отхлебываю красного вина — ужасно кислого, вырви глаз. Мы с Джиневрой столько дней провели вместе и не надоели друг другу, главным образом из-за того, что она такая покладистая.

Ну вот, моя эпопея подошла к концу, а я все никак не могу разобраться со своим двойственным отношением к Венеции. Не исключено, что как раз поэтому город так и привлекает меня: здесь я столкнулась с целым букетом проявлений человеческой натуры, с самыми разными вариантами поведения — от утонченной деликатности до неприкрытой ненависти, сплавленных, спрессованных и вечно хранимых здесь, на этом крошечном, безупречном островке. У меня была возможность воочию видеть реальную Венецию, но все же я не могу вырваться из плена шаблонных представлений. Можно смело утверждать, что для венецианской культуры характерна дискриминация женщин, расизм, что эта культура буржуазна, корыстна, в высшей степени лицемерна и претенциозна. Но по какой-то необъяснимой причине все это безобразие не мешает ей оставаться прекрасной. Циник даже сказал бы, пожалуй, что получить лучшие впечатления о Венеции можно, только если отнестись к ней нарочито поверхностно. Подстраховаться деньгами, ограничить себя во времени — скорее всего, это и впрямь правильный способ, к тому же самый необременительный и для коренных венецианцев: снимите номер в отеле и проведите здесь недельку-другую. Делайте все, что делают обычные туристы, не утруждайтесь, не поддавайтесь искушению копать чересчур глубоко. И не стремитесь слишком внимательно читать по лицам и голосам людей. Проявив излишнее усердие, вы рискуете нечаянно вскрыть не совсем удобную правду о жизни Венеции.

Мне кажется поразительным, до какой степени город, а вернее его характер, меняется (или кажется, что меняется) в зависимости от того, с кем я общаюсь и что делаю: то он добродушно-веселый, семейный; то юный, звенящий энергией и насыщенный культурными событиями, а то ленивый и грубый. Набираясь ценных познаний по части легкого и беззаботного «итальянского образа жизни», я невольно отмечала, какая ледяная холодность скрывается под глянцем и изысканностью, каким неприветливым может быть этот город, законодатель стиля и изящества. В Венеции, которую я открыла для себя, утонченное искусство и крепкие семейные идеалы гармонично сосуществуют с забавными уличными сценками, живописными рынками и эксцентричными собаками. Я была очарована оптимизмом и жизнелюбием новых друзей, но узость мышления, не говоря уж о насилии, с проявлениями которых я здесь неоднократно сталкивалась, неприятно поразили и вызвали отвращение. Мне не удалось влюбиться, но я пообщалась на довольно близком расстоянии с настоящим, не придуманным молодым итальянцем. Я так и не приняла участия в марафоне, но зато любовалась на пробежках бесчисленными, потрясающей красоты, закатами. Навсегда запомню насыщенную синеву замершего в вечном ожидании моря. Там, в Венеции, я закончила книгу, и, хотя получила суровый урок, он подстегнул меня, заставил переосмыслить свои представления о профессии, привел к мрачному и вместе с тем очистительному осознанию того, куда предстоит мне двигаться как писателю. Этот путь диаметрально противоположен тому, который мыслился мне прежде, и я считаю особой милостью судьбы, что раз и навсегда покончено с тяжкими трудами над вымыслом, оттачивать который я и отправлялась сюда. А в конечном счете для публикации отобраны фрагменты дневников, которые я непринужденно, без всякой натуги пописывала себе, заполняя одну за другой красивые тетради из «Il Prato». Я обзавелась прекрасными подругами, а по ходу дела еще и научилась «не напрягаться» — призыв, с которым ко мне то и дело обращались то Стеф, то Джиневра: революционное преобразование для таких негибких упрямцев, как я. Раньше, в Лондоне, я по любым поводам впадала в депрессию, теперь же стала спокойнее, легче управляю своей темной стороной, на шаг приблизилась к Пути, или к Стезе, назовите как хотите, — словом, к тому, чего требует от меня призвание. И еще я обнаружила там — причем на своих исконных местах (они не выдернуты с корнем и не перенесены в какие-нибудь отдаленные музеи) — прекраснейшие произведения искусства, какие только видела в жизни, и это было как встреча с первой и самой сильной любовью. Ни один город в мире не мог бы дать мне всего этого.

Наутро я вскакиваю в пять утра, собираю сумки и на вапоретто отбываю к Пьяццале Рома. На катере и на улицах еще ни души, солнце еще не взошло. Всё — небо, вода, туманная дымка, здания — окрашено мягким синевато-серым тоном, и полная тишина, ни звука, лишь негромко рычит на поворотах мотор вапоретто. Поездка недолгая, но из-за бесконечной воды по одну сторону и молчаливых, таинственных зданий по другую ландшафт кажется каким-то сказочным: некая аллегория в духе античной Греции, по такому пути мог бы возвращаться погруженный в раздумья герой, одержавший нелегкую победу в битве с демонами. Сотни лет назад, проплывая по этому пути, путешественники видели то же и испытывали, должно быть, примерно те же чувства. Венеция не меняется, именно в этом и ее тяжкий грех, и ее величайшая притягательность.