Когда я была маленькой, по утрам меня будили шорохи дворницкой метлы; летом дворники подметали пыль, осенью смахивали в кучи облетевшие листья, а зимой скребли лопатами снег. И в школу я шла по чистым тротуарам…

Как все изменилось с тех пор! Из дома можно выйти, только перепрыгнув огромную лужу за порогом, остатки золотой осени разъезжаются под ногами, и я пару раз чуть не упала, поскользнувшись на прелых листьях. Окурки и пустые банки из-под пива валяются во дворе, как на дне гигантской урны, чуть ли не с прошлой зимы, и для полноты ощущений мне не хватало только упасть вниз головой в канаву, вырытую для ремонта канализационных труб. В канаве вяло копошились два молодца в ватниках, в голос обсуждая окружающую действительность, и я, заглядевшись на них, ступила свежепочищенным сапогом в мазутное пятно (надеюсь, что в мазутное, а не хуже).

На черной коже сапога черный мазут в глаза не бросался; и только войдя в метро, я почувствовала, как мерзко несет от моих сапог, да еще и обнаружила, что оставляю на мраморном полу вестибюля станции черные следы и на меня оглядываются другие пассажиры. Настроение на весь день было испорчено; но не на шефа же было мне кричать, поэтому первым пострадал друг и коллега Горчаков — именно на него я спустила собак, только войдя в прокуратуру. Завидев меня в окно, Лешка опрометчиво вышел из кабинета и прохаживался по абсолютно пустому коридору, по всей видимости, ожидая приглашения на чай. Вместо приглашения я рявкнула ему что-то оскорбительное, но Горчаков только глазами моргал, понимая, что возражать мне — дело дохлое, лучше постараться расслабиться, а удовольствие получить потом, когда я начну раскаиваться в содеянном.

Он еще имел наглость ноздрями дернуть, принюхавшись ко мне; по лицу было видно, что он пытается определить, какая часть моего тела так смердит, и это моего настроения не улучшило.

— Ну что ты встал посреди дороги! Дай пройти, — я невежливо отпихнула Горчакова, и он крутанулся вслед за мной. Я гордо прошла мимо него по коридору шириной с проезжую часть; на самом деле Лешка не помешал бы мне, даже если бы я ехала на тракторе.

— Что это? — он пошел за мной, как на веревочке.

— Не видишь — в мазут вляпалась, — сварливо заявила я, сунув свой сапог ему под самый нос. Горчаков терпеливо поморщился.

— Ты думаешь, это мазут? — задумчиво спросил он, склонившись к моей ноге.

— А ты думаешь, это клубничный сироп? — я снова дернула ногой, и Горчаков инстинктивно замер.

— Я думал, ты с происшествия. И что это — кровь. Только почему так шмонит?

— А что, я сегодня дежурю? — я задумалась. Горчаков смиренно ждал, покачивая головой из стороны в сторону. Очень кстати из канцелярии вышла Зоя и прояснила ситуацию, подтвердив, что я действительно сегодня дежурю. Только этого мне не хватало. Воспользовавшись паузой, Горчаков проворно заперся у себя в кабинете и затаился, не отзываясь на деликатный стук моей запачканной в мазуте ноги. Ну и пожалуйста. Я ушла к себе, сбросила вонючие сапоги, заперлась изнутри и достала из сейфа дело на сроке. Вчера я сгоряча дала прокурору честное слово, что сдам обвинительное не через неделю после истечения срока по делу, как обычно, а день в день. Время «икс» наступало завтра.

За компьютер я села, ненавидя себя, дело, прокурора, рабочих. И, стуча по клавишам, мрачно думала, что канава и рабочие тут в общем-то ни при чем. Подумаешь, сапоги; настроение у меня плохое из-за того, что с раннего утра вдрызг разругалась с ребенком. Накануне он до часу ночи играл в «Плейстейшен», силком утащить его в кровать я не могла, меры убеждения исчерпала, орать на него ночью не решилась по причине тотальной слышимости в доме.

Поэтому, давясь справедливым негодованием, просто легла спать, а уж с утра отыгралась на Хрюндике. Беда была в том, что я-то, проснувшись утром, еще бурлила, а он уже забыл, из-за чего сыр-бор. И несказанно удивился, когда в неурочный час услышал мои претензии относительно бардака в комнате, несобранного ранца, незаполненного дневника (я даже дневник ухитрилась проверить, тратя драгоценные утренние мгновения), а также чавканья во время приема пищи, сутулой спины и грязных ушей, хотя последнее было неприкрытой напраслиной: в ванной ребенок теперь проводит гораздо больше времени, чем за уроками, вступивши в пору полового созревания.

В школу он ушел, надувшись на меня. Я его понимала: как бы там ни было, а орать и топать ногами — это не метод. Но, когда я наталкивалась на его тупое подростковое упрямство, со мной творилось что-то необъяснимое; я помимо своей воли начинала орать и ругаться, отчетливо сознавая, что поступаю неправильно, а остановиться не могла. В общем, мы друг друга стоили.

За обвинительным я просидела до вечера, и никто меня не побеспокоил. Видимо, преступный мир тоже затаился в трепете. В шесть часов в мою дверь по дороге домой заскребся Горчаков.

— Машка, ты идешь? — поканючил он, но, не дождавшись ответа, ушел без меня. Зато с Зоей.

Ну и пожалуйста. Я снова уткнулась в осточертевшие страницы дела. Но через полчаса в мою дверь заскребся уже прокурор, его тяжелые шаги по скрипящим половицам трудно не узнать.

— Мария Сергеевна, вы сегодня дежурите, — сообщил он через дверь, даже не спрашивая, на месте ли я. — И между прочим, у нас труп. Полчаса назад нашли рабочие в канаве.

— В канаве? — переспросила я, поворачивая ключ в замке. Шеф стоял под дверью со своим обычным невозмутимым видом. — Владимир Иваныч, а я-то тут при чем? С шести часов заступил дежурный по городу.

Шеф продолжал смотреть куда-то за мою спину, терпеливо пережидая протокольную часть. Мы оба знали назубок, какие реплики подавать, и он исправно, только без энтузиазма, участвовал в вялой перебранке на тему «а почему я?» — «а потому что надо думать не только о себе, но и о районе». Мы оба также знали, чем перебранка кончится. Тем она и кончилась.

— Машина из РУВД уже вышла, — резюмировал прокурор, поворачиваясь ко мне спиной.

Как только он ушел, я осознала, что даже не поинтересовалась, что делал труп в канаве. Может, снова захоронение времен войны? Горчакову тут на днях повезло несказанно стараниями нашего убойного отдела. Он тоже выехал на труп в канаве, вернее, на останки в виде горсточки костей и пробитого пулей черепа, — рабочие раскопали котлован глубиной около трех метров и нашли россыпь костей; так наш начальник убойного Костя Мигулько прямо-таки костьми лег, извините за каламбур, чтобы доказать прокурору и своим начальникам из ГУВД, что это не вульгарный огнестрел с последующей расчлененкой и закапыванием трупа, а тяжелое наследие военного времени. Он два дня стоял над душой у экспертов, до тех пор пока те не дали заключение, что череп пробит пулей калибра 7,62 мм, скорее всего, из пистолета-пулемета Шпагина, а сам скелет пролежал в земле не менее десяти лет; правда, не более пятидесяти, но это было написано мелким шрифтом.

И Мигулько с чистой совестью списал это убийство на Гитлера, невзирая на отсутствие достоверной информации об уличных боях в центре города. А Горчаков, радостно повизгивая, отказал в возбуждении уголовного дела, стараясь не думать о том, что калибр 7,62 мм подходит и к пистолету ТТ, а не только к ППШ военных времен, а пятьдесят лет назад были как раз не сороковые, а пятидесятые.

Но две жертвы уличных боев подряд — это слишком; мне так не повезет. Настроение испортилось снова, я поставила себе еще один минус, за то, что не спросила у шефа, далеко ли канава. Шеф удалялся; поглядывая ему вслед через открытую дверь, я присела на корточки и взяла в руки пострадавший сапог.

Даже и не буду пытаться оттереть пятна, обувь придется выкидывать. Новые сапоги — это ползарплаты. И тут шеф обернулся и назвал адрес, из которого я поняла, что сапоги выкидывать рано. Канава имелась в виду та самая. Перед тем как надеть сапоги, я попыталась рассмотреть мерзкие пятна и в первый раз усомнилась в том, что все пятна — технического происхождения. Лешка был не так уж не прав, кое-какие следы похожи на кровь.

Осознав, что отыгрываться придется на экспертах, я оделась, откопала в залежах бумаг дежурную папку и спустилась вниз. Машина уже ждала, водитель был мне не знаком, а кидаться на незнакомого человека мне совесть не позволила. Может, хоть эксперты приедут свои, родные, на которых и оттянуться будет не грех…

Но и с экспертами мне не повезло. Криминалист, прибывший на место, выглядел таким забитым и затюканным, что отбил у меня всякую охоту к нему придираться; ну какой смысл цепляться к человеку, который не в состоянии тебе дать отпор? Выходя из машины, я нечаянно (правда, нечаянно) наступила ему на ногу, и он тут же извинился. Я почувствовала себя львицей, у которой вырвали добычу из пасти. Оставалась надежда на судебного медика, но и тут не подфартило. На краю канавы, куда машине — даже вездеходному милицейскому уазику — было не подъехать, балансировал средних лет мужичок в камуфляже. Рядом с ним стояла увесистая экспертная сумка, не оставлявшая сомнений в том, что это дежурный судмедэксперт, но мне он знаком не был.

Дойдя до края твердой земли, я кашлянула и поздоровалась с экспертом:

— Добрый день. Я следователь прокуратуры Швецова Мария Сергеевна.

Эксперт повернулся ко мне. У него было простоватое, но приятное лицо.

— A-а… Мне Дима Сергиенко про вас говорил.

— Что именно? — напряглась я.

— Что вы очень милая женщина.

Я вгляделась в него, ища подвох. За моей спиной хмыкнул милицейский водитель.

— Как ваше имя-отчество?

— Георгий Георгиевич.

Эксперт говорил тихим голосом, растягивал слова и явно никуда не торопился. На меня он подействовал успокаивающе. Я начала искать положительные моменты в том, что происшествие случилось под окнами моего дома. Первый положительный момент заключался в том, что после осмотра я смогу зайти домой и поменять обувку. Но на этом положительные моменты почему-то закончились. Подул ветер, причем порыв его был ужасающим, меня чуть не сдуло в канаву.

Отойдя от машины, я осознала, что ветер пронизывает насквозь, что уже стемнело и сквозь рваные клочья облаков просвечивает какая-то мутная луна. Где-то неподалеку выла собака, и я подивилась, как неуютно может быть в совсем непозднее, в общем-то время в центре большого города.

Окна моей квартиры уже светились; значит, Хрюндик дома, трескает чипсы, долбит «Плейстейшен» и радуется, что никто не капает ему на мозги. Я вздохнула и вернулась к месту происшествия.

— Ну что, начнем, наконец? — нервно осведомилась я у эксперта. Георгий Георгиевич затянулся в последний раз, выкинул в канаву окурок, попав аккурат на присыпанное землей тело, и потянулся к стоящей на отшибе экспертной сумке.

— Извлекать его? Или там будем осматривать? — кивнул он в сторону рва. Но, свесившись туда с риском для жизни, тут же покачал головой.

— У меня-то есть бахилы, а вот вы — на каблучках. Утонете.

Вообще-то я начала тонуть, еще не попав в канаву. Днем прошел дождь со снегом, и не покрытая асфальтом земля превратилась в жидкую грязь даже на берегу. Не говоря уже о том, что писать протокол, стоя по колено в жиже тремя метрами ниже уровня культурного слоя, технически проблематично. Про мифические «костюмы следователя для выезда на место происшествия», состоящие, если верить брошюрке «Организация работы следователя» 1964 года издания, из бахил, прорезиненного плаща с капюшоном, теплого свитера и прочих изысков, сейчас никто и не вспоминает. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Да и вообще, — прервал мои размышления доктор, — нога-то зажила? — Я даже не сразу поняла, о чем он.

— Мне Дима Сергиенко рассказывал, — пояснил эксперт, кивком головы указывая на мою правую ногу.

— A-а. Да, но в ямы прыгать больше не хочется, — я вспомнила свою летнюю травму. Дежурила по городу в воскресенье, нас вызвали на изнасилование, происшедшее на территории стройки. В отделе милиции дожидался задержанный насильник, назвавшийся Петровым Андреем Андреевичем и яростно отпиравшийся от обвинений в сексуальном преступлении, утверждая, что пришел на стройку с целью хищения стройматериалов. Я его быстренько допросила, оформила протокол задержания и потащила на осмотр места происшествия — пусть покажет, какие стройматериалы и откуда пытался свистнуть. Пробираясь по пустырю, заваленному техническим хламом и грудами расколотых кирпичей, я, галантно поддерживаемая Димой Сергиенко, с изяществом спрыгнула в ямку в аккурат на гигантский ржавый гвоздь, торчавший из доски. Гвоздь пропорол мне ногу насквозь, Дима, пользуясь тем, что я еще не успела по-настоящему испугаться, ловко выдрал его из меня, приговаривая, что коллега Стеценко его со свету сживет за то, что не уберег даму его сердца. Из продырявленной ноги хлынула кровища, местный опер не растерялся и горячо зашептал задержанному, что ответить ему придется не только за изнасилование, но и за ранение, полученное следователем при исполнении служебных обязанностей. Дурачок задрожал и с перепугу признался, что преступление совершил именно здесь, и вот как раз валяется оброненная им в самый интересный момент зажигалка, а главное — вовсе он даже не Петров, а Молодцов Игорь Владимирович… Надо же, сколько всего интересного рассказал обо мне Дима Сергиенко! А новый доктор-то серьезно подготовился к работе со мной.

В машине проснулся и завозился криминалист. Я огляделась в поисках тех, кто будет вытаскивать тело из канавы, и мне стало еще больше не по себе: обнаружилось, что здесь, в проходном дворе, скудно освещенном обмылком ночного светила, над раскопками канализации, похожими на вскрытую могилу, никого, кроме меня, экспертов и водителя, да двух скучающих рабочих. Из них я едва была знакома с милицейским криминалистом, и шапочно — с водителем, причем даже не знала его имени. Остальных персонажей я видела сегодня впервые, хотя судебно-медицинский эксперт, судя по всему, мог сдать экзамен по моей биографии. С чего бы это вдруг?

Вокруг было все так же мрачно. Один флигель дома зиял провалами окон, поскольку расселен был около трех лет назад; но даже и в другом флигеле, пока еще, по моим данным, жилом, не светилось ни одно окошко, словно вымерло все перед полнолунием, как в страшных сказках. С улицы донесся приглушенный грохот трамвая, на секунду воцарилась жуткая тишина, а потом собака за углом завыла уж совсем отчаянно.

Интересно, а кто в развитых странах извлекает трупы из мест, не приспособленных для осмотра, задумалась я, вертя головой. Представив своих респектабельных знакомцев из Скотленд-Ярда, унижающихся перед местными бродягами с парой фунтов стерлингов в потных кулаках, я развеселилась. Там еще бродяг поискать надо, это вам не наш город высокой культуры, где люмпена в дырявом армяке, распространяющего характерный запах, можно встретить даже в шикарном супермаркете…

Понятно, что грамотно одетый Георгий Георгиевич будет руководить поднятием объекта со дна канавы, а исполнять его указания предназначены затосковавшие работяги. А нечего трупы находить, как выразился однажды на подобном выезде Костя Мигулько. Да еще и милицию будоражить; нашли и закопали… А раз не закопали, хлебайте полной ложкой. Еще и понятыми будете, до глубокой ночи, без всяких сверхурочных. Работяги, поймав мой взгляд, дружно подтянулись к краю канавы.

— Ну че, доставать? — обратился один из них к судебно-медицинскому эксперту, видимо, инстинктивно не принимая в расчет женщину на корабле, то есть меня в контексте происшествия. Что ж, я к этому привыкла. По молодости лет я с тем же Димой Сергиенко, смотревшимся не в пример солиднее, выехала на строительную травму; вышли мы из ПКЛ (Передвижной криминалистической лаборатории) — Дима в очках и костюме с галстуком, я с «конским хвостиком» на затылке и в босоножках, к нам подскочили всякие прорабы с инженерами, подхватили Диму под белы рученьки и бережно повели со словами: «Пойдемте, товарищ следователь, мы вам все покажем». Димка на меня оглянулся и говорит: мол, не следователь я, а эксперт, а следователь — вот, справа от меня. Строительные начальники, все как на подбор заматерелые, в годах, даже не потрудились посмотреть на меня повнимательнее. Так, притормозив на мгновение, мазнув по мне боковым зрением, они еще более нежно взялись с двух сторон за Диму, и самый главный сказал: «Пойдемте, товарищ эксперт, мы вам все покажем», — после чего они повлекли именно Диму к месту падения стены, а я потащилась сзади, всеми игнорируемая…

Я потрясла головой, отгоняя воспоминания. Кивнула ждущему моего сигнала доктору, и он занялся работягами.

Откуда-то они притащили кусок брезента, толстый канат — так что все обещало пройти на уровне мировых стандартов.

Сонный криминалист, неслышно подкравшийся к эпицентру событий, щелкнул затвором фотоаппарата прямо у меня за ухом и напугал до смерти. Правда, тут же принес самые искренние извинения, завороженный моим ледяным взором.

Пошла обыкновенная следственная рутина — пока криминалист фотографировал, а работяги разматывали брезент, я, устроившись на жестком сиденье уазика, привычно кропала описание местности, на которой располагается место обнаружения трупа. Писала и думала, что человеку с развитым воображением этот ландшафт наверняка показался бы подходящей сценой для похождений какого-нибудь графа Дракулы: расселенный, полуразрушенный дом вместо старинного замка; раскопанная под канализационную трубу траншея вполне сошла бы за разрытую могилу, темный силуэт склонившегося над ямой эксперта-медика с характерно поднятыми руками и скрюченными пальцами можно принять за зловещую тень вампира, а освещает все это безобразие полная луна, столь любимая оборотнями и упырями…

Но на деле все окажется гораздо прозаичнее: в худшем случае мы найдем на трупе ножевое ранение, а в лучшем не найдем внешних признаков телесных повреждений, отправим в морг и дождемся заключения об алкогольной интоксикации. А что, шел бедняга мимо неогороженной канавы, шатаясь от усталости, да и свалился на мягкую землицу…

Нет, не особо это клеится: работяги вроде говорили, что вчера ничего такого в канаве не было, а сегодня, углубив раскоп, они наткнулись на него, значит, даже если он сам туда свалился, кто-то его потом засыпал землей. Если это, конечно, не сами работяги. Но, с другой стороны, нелогично сначала засыпать землей труп, а потом поднять вокруг него хай.

Из машины я наблюдала, как один из работяг спрыгнул в канаву, исчезнув в ней, — раскоп был значительно выше человеческого роста. Второй с берега травил туда веревку, доктор жестикулировал, направляя действия обоих помощников, — в общем, работа кипела.

Наконец брезент с телом подняли и разложили на твердой поверхности. Судебно-медицинский эксперт, кровожадно воздев руки в резиновых перчатках, с удовлетворением оглядел фронт работ, и я подумала, что для виры-майны еще туда-сюда, а для осмотра уже темновато, при луне только вурдалаки с трупами работают. Пихнув в бок задремавшего водителя, я заставила его подъехать опасно близко к обрыву и осветить фарами брезент с телом. Водитель сопротивлялся так, будто я уговаривала его съесть покойника вместе с брезентом, и ссылался на дохлый аккумулятор, строгое начальство и перспективу идти домой пешком. Напугал, подумала я, оглянувшись на свою парадную; а за экспертами пусть главк приезжает.

Но оказалось, что он не преувеличивал: фары светили все слабее, потом стали мигать. Водитель упорно не включал двигатель, как будто специально дожидаясь кончины аккумулятора; мотивировал тем, что бензин на свои деньги покупает, а вот аккумулятор — казенный. Доктор выразил опасение, что заканчивать осмотр придется в темноте. Можно, конечно, было созвониться с дежуркой РУВД, потребовать освещения, на худой конец, попросить пригнать сюда пожарную машину, чтобы она прожектором освещала наше место происшествия, но стоит ли? Это минут сорок нервного препирательства с дежурным и как минимум еще два часа ожидания пожарки.

— Что там, в двух словах, Георгий Георгиевич? — высунувшись из машины, крикнула я.

— Дубиной какой-то его пристукнули, из груди торчит инородное тело, — проговорил эксперт, возясь с трупом.

— А конкретнее?

— Сейчас, — пропыхтел эксперт. — Одежду написала?

— Написала. Брюки черные, рубаха черная, из шелковистого материала, на ногах черные ботинки на каблуке, черные носки. Что это он весь в трауре?

— И трусы черные, и майка, — добавил Георгий Георгиевич. — Ну, пиши: по средне-ключичной линии слева на уровне четвертого и шестого межреберий в грудную клетку введен инородный предмет — оструганная деревянная палка диаметром около четырех сантиметров, в направлении горизонтально спереди назад и незначительно слева направо. На уровне погружения… Успеваешь?

— Успеваю, — кивнула я, лихорадочно записывая эту медицинскую абракадабру, даже не вникая в ее смысл. Надо было справиться до того, как аккумулятор в милицейской машине окончательно сядет. Я даже, вопреки своим правилам, не пошла сама любоваться на жмурика, доверив все эксперту.

В конце концов, с местом происшествия до завтра ничего кардинального не произойдет, если только в наших широтах не ожидается землетрясения. А все подробности про труп можно будет уточнить в морге, при надлежащем освещении, в тепле и уюте. Торопясь, я даже проглотила некоторую фамильярность со стороны эксперта, которого увидела сегодня в первый раз. Но, видимо, он уже столько наслышался про меня от Димы Сергиенко, что считал своей давней знакомой. Или просто привык не церемониться; а вот мне трудно с ходу перепрыгнуть на «ты».

— Пишешь? — приподняв голову, эксперт наблюдал за движением моей шариковой ручки. — На уровне погружения в кожу видны края ран, частично завернутые внутрь, с бледно-буро-красноватым узким осаднением, на них необильные наложения слегка подсохшей крови. Есть?

— Есть, — кивнула я, строча под его диктовку; ясно одно, что любезная сердцу формулировка «без внешних признаков насильственной смерти» нам не светит.

— А что это значит? — встрял из-за машины скучающий криминалист, который свою работу давным-давно сделал и слонялся вокруг, не зная, куда себя приложить. Он, похоже, прислушивался к тому, что говорит эксперт, и вникал в сказанное больше, чем я.

— Что значит? — добродушно переспросил Георгий Георгиевич, наклонившись к трупу и чуть ли не носом водя по нему. По-моему, он стоял перед ним на коленях. — Да кол ему в сердце загнали.

— Кол? — спросили мы одновременно с криминалистом. Тут и я уже подняла голову, осознав сказанное. — Кол в сердце? Может, он упал в яму и напоролся на палку?

— Не-ет, — покачал головой медик. — Входная рана — на передней стороне грудной клетки. Вот если его за руки, за ноги раскачали и лицом вниз сбросили на кол, это я еще могу допустить. Но только если кол был жестко закреплен на дне канавы.

— А он был закреплен? — с надеждой спросил криминалист.

— Увы, — Георгий Георгиевич с трудом разогнулся, держа на весу руки в перепачканных перчатках. — Мария Сергеевна, здесь кол извлекать не будем, это все в морге, при вскрытии.

— А давность какая? — машинально спросила я, дописывая в протокол обычные реквизиты — что и как сфотографировано, что изъято, кем прочитано, замечаний нет.

— Вчерашний парень, не больше. Ногти стрижем?

— Стрижем.

— Придется потрудиться, — прокомментировал доктор, возясь над трупом. — Это не ногти, а когти. Напиши тогда: края ногтевых пластинок выступают за концы пальцев на… — он на секунду задумался, прикидывая длину когтей, — на два-два с половиной сантиметра.

«Много — не мало», — подумала я, фиксируя в протоколе эти жуткие когти; вдруг под ними чего-нибудь и найдется. Хуже, если состригать с трупа нечего.

Выполнив задачу, Георгий Георгиевич с треском сорвал с рук резиновые перчатки и бросил их в канаву. В тот же момент фары милицейского УАЗа, и так уже работавшие на последнем издыхании, жалобно мигнули в последний раз и погасли. Воцарилась кромешная тьма, даже луна спряталась куда-то в ужасе от развернувшейся под ней картины.

Наконец наши глаза привыкли к мраку, я с облегчением убедилась, что труп никуда не делся. Мы все сбились в кучку возле замершей машины. Рабочие с испуганными лицами не жаловались и не ныли, эксперты мрачно молчали, и даже водитель, явно имевший, что мне сказать после гибели аккумулятора, только сопел, нашаривая в машине рацию. Опередив его, Георгий Георгиевич вытащил из кармана камуфляжной куртки мобильный телефон, и наша мрачная компашка на мгновение озарилась зеленоватым светом дисплея, но трубка тут же пискнула и выключилась.

— Вот черт, — озадаченно проговорил Георгий Георгиевич, без всякого результата нажимая на кнопки. — Опять трубка села. Только вчера зарядил…

Водитель наконец нащупал свою громоздкую рацию, и я вдруг поняла, что мне не хватает ее перманентного шипения, сопровождавшего весь осмотр. А вот сейчас рация молчала как убитая, и сам водитель уставился на нее с недоумением.

Не скрою, сначала я испытала легкий озноб от страха. Но он быстро прошел; в конце концов, мы остались без средств связи в компании с трупом не в пустыне и не в лесу, а в центре большого города, вокруг люди, и я вполне могу сходить к себе домой и по телефону вызвать машину.

Георгий Георгиевич вызвался меня проводить. Я ухватилась за его теплый рукав, и мы, спотыкаясь о камни и куски развороченного асфальта, побрели к моей парадной. За нашими спинами остались притихшие товарищи и труп неизвестного с колом в сердце.

По дороге мы, естественно, обсуждали нашего мертвого клиента.

— Что ж это за зверство такое, — удивлялась я, — прямо Средние века. Кол в сердце, это ж надо! Кровная месть, что ли?

— Да, с таким я еще не сталкивался, — меланхолично признавался доктор. — Может, это маньяк?

Я вздрогнула. Не хватает мне еще маньяка в родной подворотне! А как быть с ребенком? Здорового балбеса за ручку водить в школу и из школы? Он сам взбунтуется. То есть мне остается сидеть на работе и умирать от страха за родное чадо… Нет уж, надо срочно что-то делать!

Подойдя к парадной, я машинально задрала голову — свет в моих окнах уже не горел. Я взбежала на четвертый этаж как ошпаренная, уцепившийся за меня доктор еле поспевал скакать через ступеньки. Влетев в квартиру, я пронеслась вихрем по коридору и убедилась, что ребенок, слава богу, мирно спит в своей постельке в обнимку с наушниками, журналом «Сооl», что означает «Круто!», пакетом из-под чипсов и учебником истории, затесавшимся в эту компанию явно по ошибке. Естественно, он проснулся и заворчал, зачем я с таким грохотом брожу по квартире, но тут же задрых снова.

Хорошо, до утра передышка есть, но потом ребенка надо срочно эвакуировать.

Плотно притворив двери в комнату Хрюндика, я в темпе напоила доктора кофе, упихала в полиэтиленовый пакет бутерброды для остальных членов нашего припозднившегося коллектива, позвонила в РУВД и в главк, чтобы нам обеспечили отъезд с места происшествия, но на этом моя деятельная натура успокоиться не могла.

— Георгий Георгиевич, давайте осмотрим его как следует в морге, — предложила я доктору на бегу.

— А зачем? — удивился он. — Завтра его спокойненько вскроют. Все опишут! Приезжайте на вскрытие.

— Я не дотерплю. Я ж ему даже в глаза не посмотрела.

— И слава богу, — махнул лапкой эксперт. — Товарищ довольно страшненький. По хабитусу и тургору кожи ему лет тридцать-тридцать пять. А физиономия древнего старца.

— Как это?

— А вот так. Кожа бурая, пергаментная, глубочайшие морщины по всему лицу, да еще и весь струпьями покрыт. Волосья отросшие, не только ногти. Косматый такой урод.

Он это так убедительно мне представил, что я содрогнулась. Нет, в морг надо ехать прямо сейчас.

В морг мы прибыли значительно раньше, чем персона, ради которой мы тащились глубокой ночью к черту на рога. Мы-то с медиком и криминалистом стартовали прямиком туда, а труповозы от нашей канавы совершили еще вояж по нескольким районам под девизом: «Порожний рейс — убыток государству». Мы выпили весь кофе у дежурного санитара, съели даже семечки, завалявшиеся в кармане у Георгия Георгиевича, и встретили нестройными восторгами бригаду спецтранспорта, притащившую целую гроздь покойников со всех концов города.

Их аккуратно сложили на каталки в коридоре морга, а Георгиевича я послала выцепить наш объект и определить его в секционную. Расшалившись, я даже прошлась по моргу с целью выбора площадки, благо ночью очереди на вскрытие нет.

Хоть я и раньше бывала в морге по ночам, меня в который раз поразили мрачные гулкие коридоры, напоминавшие одновременно и больницу, и старинный склеп. И опять, как и раньше, мне показалось, что под потолком парят и стонут неприкаянные человеческие души.

В секционной, которую Георгий Георгиевич выбрал для продолжения осмотра, было светло и просторно, и мои ночные страхи отступили. В конце концов, мы в государственном учреждении, даже не в темном дворе, вокруг люди, хоть и немногочисленные, — пара экспертов и дежурный санитар. Ну и что, что на секционном столе труп с колом в сердце, с темным морщинистым лицом, с длинными волосами и отросшими, закрученными в спираль когтями (хотя нет, когти уже сострижены и лежат у меня в сумке, процарапывая тонкую бумагу конвертика). Мало ли что мы видали за долгую следственную жизнь; вон, Лешка Горчаков меня уже дразнит «бабушкой русского следствия», особенно когда я пускаюсь в рассуждения о том, что мы в наше время не так осматривали, не так допрашивали, не так экспертизы назначали…

Чего только не было! Я помню, как безумно испугалась много лет назад, когда раздувшийся зеленый труп бомжа в подвале, лежавший на горячей трубе, вдруг зарычал. Оказалось, что это всего лишь гнилостные газы, но впечатлений хватило надолго. Горчаков в свое время выехал на берег залива, куда волной выкинуло изрядно обгрызенное рыбами тело утопленника; в разгар осмотра Лешку, доверчиво склонившегося над телом, что-то пребольно цапнуло за руку. Горчаков чуть не свалился в обморок, но не от боли, а от ужаса — представляете ощущения следователя, которого кусает за руку труп? На самом деле укусил не труп, а попавший к нему под одежду в заливе угорь, вместе с которым его и выбросило на берег. Жуть! А в данном случае угря и прочих хищников на трупе не болталось, и никаких особых неожиданностей не предвиделось. Я смело ступила в секционную и направилась к столу. За мной, с фотоаппаратом наготове, семенил криминалист.

Георгий Георгиевич, закатав рукава камуфляжной куртки, уже хлопотал возле нашего клиента. На каталке в углу была аккуратно разложена снятая с трупа одежда, вся — черного цвета. Под каталкой стояли черные остроносые ботинки на довольно высоком каблуке. Я машинально отметила, что вся одежда, несмотря на то что она перепачкана землей, производит впечатление новой, почти неношеной, рубашка и ботинки — из дорогих. Наш клиент с колом в груди был франтом. Я кивнула криминалисту, и он несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата, делая снимки одежды. Между прочим, на улице — плюс три, со снегом и дождем. Что ж, он так и гулял по ночам налегке, в одной рубашке?

— Я его на спину положил, — отрапортовал доктор, — кол из грудины торчит сантиметров на тридцать, пробил ему грудную клетку почти насквозь.

Георгий Георгиевич сделал приглашающий жест, и я, оторвавшись от созерцания одежды, подошла поближе к секционному столу. И, как только я взглянула на распростертое на столе тело, все рациональные соображения выскочили у меня из головы.

На секционном столе лежало чудовище из фильма ужасов. Бледное тело его — мужчины в расцвете сил — было очень красивым и пропорциональным (если абстрагироваться от торчавшего из груди кола), и тем страшнее смотрелись по контрасту с этим телом голова и кисти рук. Длинные спутанные волосы клубились, откинутые назад, обнажая бурое лицо со ссохшейся, изборожденной морщинами кожей; щеки, нос, уши и даже веки были покрыты отвратительного вида язвами, на висках, кроме того, бугрились рубцы. Слишком большие уши, все сплошь в трещинах и язвах, были будто изломаны в хрящах и слегка заострены; а может, так просто казалось из-за обилия на них кровавых холмиков треснувшей кожи. Можно было подумать, что на лице — грубо сработанная маска из высохшей коры дерева, но лопнувшие бугорки язв с засохшей на них кровью говорили о том, что все-таки это кожа. Так же безобразны были скрюченные пальцы на покрытых язвами руках.

Глаза трупа были приоткрыты, и я с ужасом увидела, что они словно налились кровью. Поймав мой взгляд, Георгий Георгиевич кивнул:

— Я тоже сначала подумал, что это мелкоточечные кровоизлияния. Нет, просто белки глаз розовые.

— Почему? — прошептала я, не в силах отвести взгляда от чудовищного оскала трупа. За моей спиной охнул криминалист, и я с некоторым облегчением подумала, что не одна я такая впечатлительная. Оглянувшись на него, я увидела, что он, открыв рот, пожирает глазами покойника.

— Мария Сергеевна, писать-то будем? — будничным приглушенным голосом окликнул меня судмедэксперт, и я с трудом заставила себя повернуться к трупу.

Свет в секционной мигнул, и мне вдруг показалось, что это чудовище повернуло за мной красноватые глаза и угрожающе оскалилось. Я отшатнулась, и криминалист, стоявший позади, поймал меня в свои объятия, испугав еще больше.

— Ты чего, Мария Сергеевна? — добродушно спросил доктор, оглянувшись на наши телодвижения. Похоже, он один сохранял спокойствие в компании этого странного кадавра.

— Господи, какой он страшный! — пробормотала я. — Смотрите, как он скалится…

Мне показалось, что верхней губы у трупа вовсе не было, поскольку острые красновато-коричневые зубы были обнажены почти до десен.

— Да он смеется над нами! — тихо сказал за моей спиной криминалист. И тут свет в секционной погас вовсе.

Я инстинктивно вцепилась в обоих экспертов и задрожала. В темноте я не видела секционного стола, но ощущала, что от тела, распростертого на нем, идет мощная волна какой-то темной энергии. А может, у меня уже ум за разум заходил от усталости…

В коридоре раздались чьи-то шаркающие шаги; в гулкой тишине морга они звучали как удары больших старинных часов и приближались вместе с каким-то тусклым, колеблющимся источником света. Мы все замерли, глядя на приоткрытую дверь секционной. Наконец на пороге показалась темная фигура в каком-то странном балахоне с капюшоном, низко опущенным на лицо, с оплывшей свечой в руке.

Фигура постояла так некоторое время, подняв вверх свечу и пялясь на нашу застывшую группу, потом нецензурно выругалась, впрочем, вполне доброжелательно.

— Опять, блин, напряжение скачет, — сказала фигура, — свет вырубили, черти. Я вам свечку принес.

Тяжело ступая, фигура приблизилась к секционному столу и оказалась дежурным санитаром, с головой закутанным в плед. От него исходил явственный запах свежевыпитого, заквашенного на старых дрожжах, он и на ногах держался не совсем твердо. Но был полон решимости помочь нам. Пошатываясь, он склонился над самым лицом трупа, капая воском на край секционного стола, чтобы закрепить на нем свечу.

— Фу-ты, ну и рожа, — сказал он, обратив наконец внимание на того, кто лежал перед ним во всем своем жутком великолепии. — Прямо упырь. Кто-то тебя уконтрапупил по всем правилам, — обратился он к мертвецу. — Кол осиновый прямо в сердце загнали, — бормотал он, разглядывая труп.

— А почему осиновый? — спросила я осипшим голосом.

— Да потому, что осиновый, что я, не вижу, что ли? — икнул санитар. Глаза у него закрывались; чтобы удержаться в вертикальном положении, он одной рукой ухватился за край секционного стола, а второй оторвал от стола только что тщательно закрепленную им свечку и поднес пламя к торчащему из груди трупа колу. — Вот, осина не горит без керосина… Свету-то не будет до утра. Может, спать пойдете?

Мы все дружно замотали головами. Мне, например, еще не приходилось спать в одном помещении с вампиром. Остальные покойники в расчет не принимались, никогда я трупов не боялась, да и в морге мне приходилось уже ночевать, но почему-то именно этот труп внушал мне необъяснимый ужас.

— Главное, чтоб в сердчишко попали, — санитар продолжал беседовать с трупом. По-моему, ему было просто не отойти от стола, иначе он потерял бы равновесие. — Чтобы кровососа обезвредить, надо точно в сердце попасть…

— А если не попали? — уточнила я.

— А если не попали, полежит-полежит и встанет, — пообещал санитар. — Но только ночью встанет; они ж света боятся. Как утро настает, так они и прячутся.

Георгий Георгиевич поморгал, привыкая к обманчивому пламени свечки.

— Между прочим, так раньше в мертвецких искали на трупах следы биологического происхождения, — заметил он, — со свечкой, в косопадающем свете.

— Да, я у Рейсса читала, — подтвердила я. — Вы хотите попробовать?

— Раз уж нам судьба предоставляет такой случай… — пожал плечами Георгий Георгиевич.

— Со свечкой искать будем? — с готовностью спросил криминалист, взяв наперевес фотоаппарат.

— Зачем? — удивился доктор. — Любезный, у вас тут ультрафиолетовая лампа не завалялась?

— ОЛД-41, что ли? Завалялась, — кивнул головой санитар, все еще не выпуская край стола. — Только электричества нет, включить ее некуда.

— Найдем куда, — вмешался криминалист, — у меня есть маленький аккумулятор. Минут на десять хватит. Там вилка — не евростандарт?

— Какой там евростандарт? — хмыкнула я. — Синяя лампа ОЛД-41 уже лет пятьдесят на вооружении.

— Шестьдесят, — поправил меня Георгий Георгиевич. — Только если бы она до сих пор была на вооружении, следствие больше бы преуспело. А то я смотрю, ваши следователи вообще не знают, как следы искать. Хорошо, если эксперты подскажут, так ведь эти ваши юные следопыты не всегда и послушают, — печально вздохнул он.

— Между прочим, и эксперты уже тоже многого не знают, — подколола я эксперта.

— Согласен, — не стал тот спорить… — Что за парадокс: налицо регресс, а не прогресс новых поколений. Молодежь знает меньше, чем их предки.

— Это вы меня в предки записали? — обиделась я.

— И себя тоже, — примирительно сказал эксперт.

— Вот себя обзывайте, как хотите, а меня не приплетайте, — твердо заявила я. — Работать будем наконец?

— Не обижайтесь, — попросил доктор. — Наверняка вы даже знаете, как выглядят пятна биологического происхождения в ультрафиолетовом освещении.

— Знаю, сперма — это голубоватое свечение, а кровь — просто темные пятна, они не светятся.

— В моей здешней практике вы первый следователь, который это знает.

Обнаружив, что санитар самостоятельно не дойдет до нужной нам лампы, я допросила его с пристрастием, где лампу взять, и отрядила за ней криминалиста, который, судя по всему, особого восторга от своей миссии не испытал. Отковыряв от секционного стола свечку, он побрел с ней по коридору, и с ним вместе скрылся единственный источник освещения. Георгий Георгиевич на ощупь добрался до высоких окон секционной и попытался отдернуть плотные черные шторы, призванные заслонить от любопытных глаз то, что происходит во время вскрытия. Сквозь мутные, давно не мытые стекла упал на нас призрачный свет луны, и мои глаза стали различать кое-какие предметы. На секционный стол и лежащий на нем труп я старалась не смотреть.

— А велика ли ваша здешняя практика? — поинтересовалась я у эксперта, когда он вернулся к столу.

— Я уже месяц тут работаю, в дежурном отделении. Меня привел Дима Сергиенко.

Я нисколько в этом и не сомневалась.

— А Диму вы откуда знаете?

— Мы с ним вместе были на Северном полюсе.

Да, был такой эпизод в биографии нашего любителя приключений.

Болтая с экспертом, я подуспокоилась. Прибрел по темному коридору криминалист; как же его зовут? Витя, кажется. В одной руке он торжественно нес свечку, изрядно уже оплавившуюся, а в другой тащил овальную коробку из черной пластмассы, заключавшую в себе пресловутую лампу ОЛД-41, при виде которой у меня чуть слезы на глаза не навернулись от ностальгии. Правда, этот громоздкий агрегат и на заре моей карьеры не шибко применяли для раскрытия преступлений, — все больше для прогревания застуженных ушей, для чего он, собственно, и был создан; но, по крайней мере тогда, о нем знали все следователи. Юная следовательская поросль обыкновенно баловалась этой синей лампой — запиралась в темных помещениях и освещала друг друга ультрафиолетовым светильником, наслаждаясь удивительным по красоте зрелищем. На чистой, казалось бы, одежде под синей лампой начинали сиять нежным голубоватым светом крохотные звездочки прилипших к ткани ворсинок и пылинок. Вот их и собирали прозаические эксперты в качестве следов микроналожений, говоривших о контактном взаимодействии с одеждой другого человека или с каким-нибудь другим предметом; убедившись в наличии таких микроналожений, они собирали их, проводя по ткани срезом чистой губки, потом рассортировывали, измеряли и описывали каждую волосинку и доказывали, что с потерпевшим в черном пиджаке боролся нападавший в желтом свитере.

Криминалист передал Георгию Георгиевичу свечной огарок, чтобы тот его пристроил стационарно, на прежнее место — на углу секционного стола, откинул овальную пластмассовую крышку футляра лампы, раскрутил шнур и подключил лампу к аккумулятору. Большая синяя лампочка тут же отбросила на секционную загадочный блик, сделав помещение еще более похожим на склеп.

Мы переглянулись; наши лица в синем свете выглядели очень непривычно. Георгий Георгиевич принял из рук криминалиста лампу и направил ее на мертвеца, лежавшего на столе. Глаза у того были приоткрыты, рот оскален, и мы увидели, что нос трупа, его торчащие зубы и, что самое удивительное, зрачки глаз тихо засветились в темноте красным. Доктор даже конвульсивно отдернул руку с лампой.

— Такого я еще не видел, — еле слышно пробормотал он.

— А что это значит, доктор? — я превозмогла себя и заставила рассмотреть мерцающий красным труп как следует.

— Не знаю, — покачал головой Георгий Георгиевич, — не знаю. Наука здесь бессильна…

— Надеюсь, это шутка? — уточнила я.

— А кровь-то есть? — тихо спросил криминалист, пытающийся что-то разглядеть из-за наших спин.

Хороший вопрос, подумала я и наклонилась к трупу. Завороженная красным светящимся оскалом покойника, я с трудом заметила на зубах и деснах вокруг клыков темные островки пятен, не издающих свечения.

— Да, похоже, это кровь, — подтвердил мои догадки доктор; синяя лампа в его руке слегка дрожала. — Смывы брать?

— Конечно!

С оглушительным треском хлопнула от сквозняка фрамуга высокого окна, форточка ударилась о стену, на пол с каким-то нездешним звоном посыпались осколки стекла. Тут же в дыру в стекле надуло мокрого снега.

От порыва ветра очнулся санитар, с олимпийским спокойствием облокотившийся на изголовье одра:

— У, вампирюга! Зенки залил! — Непонятно, кого он имел в виду — себя или покойника. — Вон там, в коридоре, невинные жертвы валяются, его работа.

Я потребовала разъяснений, и санитар охотно разъяснил:

— Привезли с ним вместе обескровленный труп. А вчера еще один был, так и лежит, бедолага, очереди ждет. После выходных не до него было.

— Укушенные? — с придыханием спросил криминалист.

— С колотыми ранениями шеи, — авторитетно разъяснил санитар. Он трезвел прямо на глазах; и то сказать, температура в секционной падала стремительно, лучший вытрезвитель и придумать трудно. — Вилкой, наверное, долбанули.

— Пошли посмотрим, — я решительно подхватила под руку Георгия Георгиевича. Увлекаемый мной, он еле успел уцепить со стола свечку.

Криминалист тут же пошел за нами, деловито проверяя фотоаппарат. По-моему, ему просто страшно было оставаться в секционной с трупом и санитаром. А вот санитару ничего было не страшно, он стоял, пошатываясь, в опасной близости от покойника и пялился прямо в его красные глаза; эта сладкая парочка освещалась мертвецким синим светом и производила фантасмагорическое впечатление. Сальвадор Дали и Хичкок зарыдали бы, их увидя. Так они и играли в гляделки, пока мы не завернули в коридор и не потеряли их из виду.

В коридоре мы, уверенно предводительствуемые судебно-медицинским экспертом, сразу нашли сегодняшнюю жертву вампира — ничем не примечательного мужчину средних лет, здорово уступавшего нашему клиенту по физическим данным. На трупе была какая-то заношенная рабочая одежда, фуфайка без воротника и ватник, лицо было бледнее, чем обычно бывает у мертвецов, и его не вполне характеризовало даже выражение «мертвенная бледность». На шее трупа темнело несколько пятнышек, которые при свете свечи можно было принять за следы удара вилкой. А можно и за укус, о чем не преминул мне сообщить Георгий Георгиевич.

Второго, более давнего покойника пришлось поискать. Осмотрев все каталки, стоящие в проходе за первым поворотом, и не обнаружив ничего похожего, мы решили, что просто пропустили нужного покойника, и принялись смотреть по второму разу. А это означало, что кто-то из нас будет держать свечку, а кто-то — отодвигать каталки и поворачивать трупы. Развернуть каталку в проходе оказалось невозможно, по крайней мере для нас, людей, не имеющих профессиональной сноровки; человек, обладающий профессиональной сноровкой, протрезвел еще не окончательно, поэтому к его помощи не прибегали. Спустя четверть часа упражнений с каталкой мы все потирали ушибленные коленки и локти, а главное, напрочь забыли про мокрый снег, лежащий на полу секционной. Стало жарко.

Памятуя о том, что он якобы с выходных ждет своей очереди, мы искали тело, подготовленное к вскрытию, и наконец обнаружили молодого человека, скромно притулившегося на каталке в темном углу коридора. Невзрачная одежонка — затертые джинсы, курточка, дырявые кроссовки; короткие светлые волосы, восковое, более чем бледное лицо. Правда, молодой человек при ближайшем рассмотрении оказался девушкой, но на характер повреждений это не повлияло: на ее шее обнаружились такие же дырочки, как и у предыдущего бедолаги.

На такие трупы любоваться при свече было самое то. Я тут же вспомнила свою поездку в Великобританию. Нас возили на экскурсию в Лондон и, конечно, отвели в Музей мадам Тюссо. Тамошние восковые фигуры выглядели гораздо более живыми, чем наши сегодняшние знакомцы.

Спать мне тут же расхотелось. А между тем наши хронометры показывали половину пятого, и мой рабочий день длился уже без трех часов сутки.

Где-то на другом краю города спал без присмотра мой долговязый ребенок, а я болталась по моргу со свечкой и пыталась осмыслить наличие тут персонажа с колом в сердце вкупе с двумя обескровленными трупами. Интересно, что завтра скажет на это мой прокурор? Я испытала жгучее желание тут же позвонить ему и обрадовать сообщением, что я расследую нападение на вампира, насытившегося кровью двух невинных жертв. Я даже продумала вопрос о том, как квалифицировать убийство, сопряженное с вампиризмом, коль скоро в статье о лишении жизни нет такого отягчающего обстоятельства. И мотив такой не предусмотрен законом. А правда, как квалифицировать такое деяние, и, главное, по какой статье дело возбуждать?

Шефу я звонить не стала. Пожалела. В последнее время он что-то совсем расклеился; сердце стало прихватывать у него все чаще и чаще. Один раз я зашла к нему после приема и застала его сползающим с кресла, причем бледность его лица могла сравниться с жертвами вурдалака. Мы с Зойкой еле успели вызвать и «скорую помощь». Сколько он еще протянет на прокурорском месте? Мне даже не хотелось думать про то, что мы проводим нашего Владимира Ивановича на пенсию, а вместо него прокуратурой будет руководить какой-нибудь молодой выскочка.

Правда, Лешка как-то заикнулся в том смысле, что когда-нибудь это все равно произойдет, а новый прокурор необязательно будет ублюдком, он может быть и не хуже старого. Но во мне все возмутилось: не будет никакого прокурора, способного сравниться с обожаемым шефом. Пусть Иваныч ругается (хотя он и не ругается никогда по-настоящему, просто ворчит), пусть язвит, пусть пытается лавировать в узком проливе между Сциллой городской прокуратуры и Харибдой нашего разгильдяйства, жертвуя в этой игре пешками ради королевы, как дальновидный гроссмейстер, и если мы по ходу дела выражаем недовольство его поведением, то в конце концов все равно признаем его глобальную правоту и мудрость.

И то, что нам с Лешкой до сих пор ходить на работу интересно, — его заслуга.

Так что будить шефа среди ночи не буду, лучше завтра доложу ему все деликатно, подготовив его к страшной правде, подумала я, и спохватилась, что уже не завтра, а сегодня, поскольку в девять мне надо быть на работе. Обвинительное-то, черт возьми, так и не сдано.

В общем-то, после ночного выезда положено время на отдых, но мне почему-то отдохнуть еще ни разу не удавалось.

Можно было, конечно, прикорнуть в комнате дежурного эксперта или у санитара, но присутствие вампира отравляло настроение. Я поймала себя на том, что суеверно жду рассвета, — наивно рассчитывая, что пение петуха загонит всю нечисть в ее потусторонние убежища, и поразилась тому, как в моем атеистическом сознании бойко всплывают глубинные пласты языческой памяти предков. Я, всю жизнь утверждавшая, что ничего колдовского не существует, и все кажущееся мистическим имеет свое реальное объяснение, почему-то с легкостью поверила в то, что этот косматый мертвец был вампиром.

И как раз в тот момент, когда я это осознала, в морге зажегся свет. Криминалист задул свечу и выпрямился. Судмедэксперт скептически глянул на труп с дырками на шее и отошел от каталки. Я разжала руку, вцепившуюся в куртку Георгия Георгиевича. Как же по-разному все воспринимается при электрическом освещении и в колеблющемся язычке пламени свечного огарка…

Мы переглянулись. Интересно, с чего это мы взяли, что имеем дело с трупом вурдалака? Да еще и с воодушевлением поскакали вылавливать в коридорах морга его обескровленные жертвы? Ну и что, в конце концов, что у него длинные спутанные волосы? Сейчас за это никого на улицах не хватают, хоть до пупа шевелюру носи. Уродлив? Те, кто на лицо ужасные, добрые внутри. Ногти в два сантиметра отрастил? Может, у него дома ножниц не было; или по идейным соображениям. Вон я в толстом журнале прочитала волнующую историю одной фотомодели, которая с теплотой вспоминает своего западного гуру: тот — между прочим, представитель интеллектуальной элиты — тоже ногти не стриг, причем на ногах, а давал их обкусывать своей собаке.

А кол, загнанный в сердце, кстати, не самый изощренный способ убийства. Чем хуже, например, ножка от табуретки, загнанная в задний проход? Или гвоздь в ухе? Так что нечего дурью маяться, приказала я себе. Надо дописать протокол и ехать на работу: возбуждать дело, выполнять необходимые следственные действия, заканчивать обвиниловку — в общем, заниматься текущей следовательской работой и не корчить из себя охотника на вампиров.

Мне показалось, что каждый из нас подумал то же самое.

— Мария Сергеевна, тебе сколько времени надо на протокол? — спросил Георгий Георгиевич. — В полчаса уложишься?

— Попробую, — ответила я. — А что?

— Да у меня тут коньячок припрятан, — мечтательно зажмурился эксперт, и тихий криминалист засветился лицом и потянулся к нему.

Я индифферентно пожала плечами. К крепким напиткам я равнодушна, да и вообще на работе уже давно пью только в крайних случаях. Горчаков на это сетует: мол, старость подкралась незаметно, раньше я была более компанейским человеком. Старые опера тоже любят вспоминать, как мы с ними работали лет десять-пятнадцать назад, и подчеркивают, что после успешного допроса и оформления протокола задержания мы все дружно отмечали раскрытие, и я не брезговала. Да, обычно думаю я, хорошо помню, как это происходило.

Когда убийца торжественно передавался в руки следствия, это означало, что опера уже свободны и могут праздновать, а у следователя самая работа и начинается. И пока следователь-бедолага терзает задержанного или задержанный терзает следователя — это уж как повезет, бравые орлы-оперативники в соседнем кабинете накрывают стол с изобилием горячительных напитков и умеренно аскетичной закуской, некоторое время грустно сидят вокруг стола, демонстрируя солидарность со следопытом, потом начинают поминутно заглядывать в кабинет, где идет решающий допрос, и мимикой показывают следователю, что допрос допросом, но там, за стенкой, все стынет и нельзя больше испытывать терпение оперативного состава; в конце концов, добиваются предложения следователя начать, а он потом подойдет. А когда умаявшийся следователь ставит точку в последнем процессуальном документе, смахивает со лба каплю трудового пота, сдает бандита в камеру и, предвкушая — нет, не стопку сивухи, а кусок хлеба с колбасой, первый за весь день, входит туда, где празднуют, он обнаруживает, что последний сухарь, приготовленный на закусь, исчез в утробах оперов вслед за третьей дозой, а всего тостов уже было не меньше двадцати. Зато на столе все еще широко представлена разнообразная водка, которую следователь, увы, не пьет вообще, а без закуски — тем более…

Но в данном случае мне ничто не мешало просто поддержать компанию, посидеть рядом с любителями изысканных напитков и, пока они смакуют коньячок, поболтать с ними на тему о сегодняшнем покойнике — выяснить, что они думают про упырей и кровососов, а также про нетрадиционные способы убийства.

И мы пошли в комнату дежурного эксперта, расположились там с неожиданным удобством, — а может, так показалось после балансирования на краю грязной канавы, перемещений по темному и холодному моргу и силовых упражнений с каталками.

Мне тоже налили коньяку, и я, сделав вид, что пригубила, присела в уголочке дописывать протокол. Убеждая себя в том, что мы только что осмотрели самый обычный труп, я обдумывала, как грамотнее отобразить в протоколе красное свечение клыков и глаз объекта осмотра, и одновременно участвовала в приятной беседе.

— Хороший коньячок, — с чувством проговорил Георгий Георгиевич, — и парень нам сегодня попался симпатичный.

Мы с ним горячо согласились.

— Главное, свежий, — продолжил доктор, наливая по новой. Я отодвинула свою стопочку; спиртное и так оказывает на меня снотворное воздействие, а если выпить к исходу суточной вахты, я свалюсь прямо тут. Нет уж, пока держусь, не стоит даже прислоняться к спинке дивана и тем более закрывать глаза.

Опрокинув стопочку, и робкий криминалист оживился.

— Так он все-таки вампир или мы все идиоты? — поинтересовался он.

— А что, другой альтернативы нет? — я обиделась за нас за всех. — А потом, вы что, в вампиров верите?

— А вы не верите? — удивился криминалист. — Граф Дракула-то — реальное историческое лицо.

— Ну, положим, не Дракула — реальное лицо, — поправил его доктор. — Дракулу Брэм Стокер писал с румынского господаря Влада Третьего.

— Ну хорошо, Влад Третий. Но этот самый господарь пил кровь человеческую и человечину ел, — не сдавался криминалист.

— Так что ж, если кто-то пьет кровь и ест человеческое мясо, он что, существо из преисподней?

— Но вампир же?

— По-моему, это терминологический спор, — вмешалась я в высоконаучную беседу. — Давайте сначала уясним, кто такой вампир. Представитель рода человеческого, который пьет кровь других людей, или бессмертный монстр, живущий в гробу, боящийся дневного света и ставший кровососом оттого, что его укусил другой упырь?

На огонек прибрел санитар, видимо, чуя запах спиртного на биомолекулярном уровне, и тут же включился в дискуссию.

— Вы что, не знаете, кто такой вампир? — забормотал он, протягивая дрожащую руку к стопарю с коньяком. — От нечистой силы рожденный или порченый. И вампиром он только после смерти становится. Живые мертвецы, вот кто они. И убить вурдалака никак нельзя.

— Ну, это вы хватили, — возразил криминалист. — Наш-то убит, и еще как убит.

— Правильно, — санитар опрокинул еще один стопарик, заботливо налитый Георгием Георгиевичем. — Потому что грамотно завалили. Кол в сердце, и все дела. Еще можно голову отрубить, и то не факт, что не встанет.

— Слушайте, а откуда вы так хорошо про них знаете? — удивилась я. Несмотря на свои дрожащие руки и внешность субъекта, не понаслышке знакомого с проблемой алкоголизма, говорил он очень убедительно.

Санитар наклонился ко мне, совсем как недавно к трупу, и, обдав застарелым перегаром, проговорил:

— Я ж в Карпатах вырос. У нас там, бывало, целые деревни в упыри уходили. Как один заведется, так пиши пропало: ночью встанет из могилы, придет в дом и у кого-нибудь из родичей кровь высосет. Вроде как стоит деревня, только хозяйство в упадок пришло. Домишки покосились, скот вымер, по амбарам ветер гуляет… Как зайдешь в такую местность, уноси ноги. Значит, упыри завелись и все село к себе перетаскали.

Я поежилась. Только мы все начали успокаиваться, как пришел этот дядька и развел вредную пропаганду. Санитар почувствовал мой враждебный взгляд и, откинувшись назад, захохотал, причем как-то нехорошо захохотал.

— А вы же сказали, что вампир — это ребенок от нечистой силы, — робко напомнила я.

— И так бывает, только мало таких. Больше заложных покойников, — непонятно ответил санитар.

— Это как? — спросили мы хором с криминалистом.

— Кто заложный? Заложные покойники — это нечистые покойники, самоубийцы разные, кто неестественной смертью умер…

— Все, что ли, кто умер насильственной смертью? Тогда тут их полный морг, — заметил в сторону Георгий Георгиевич.

— А вот и не все. Самоубийцы, бывает, заложными становятся. Колдуны всякие. Палачи тоже, если умрут, то заложными.

— Палачи в прямом или в переносном смысле? — уточнила я. А санитара, похоже, занесло. На мою иронию он внимания не обратил.

— Их ведь на христианских кладбищах не хоронят, за оградой закапывают, как собак. Отчего бы это, а?

— Отчего? — мы ждали продолжения.

— Оттого, — разъяснил санитар, — что на кладбище упырям хода нет. А за оградой — бери не хочу.

— Так откуда вампиры себе новых вербуют? — не унимался криминалист. — Из живых или из мертвых, кого за оградой кладбища закопали?

— Все хиханьки? — обиделся санитар. — Посмеетесь еще. Я ж говорю, они как пойдут кусать, вся деревня вурдалаками становится. Днем спят, а ночью выходят. Света они боятся…

Я недоверчиво смотрела на санитара. Георгий Георгиевич тоже покосился на него и вкрадчиво спросил:

— Что ж ты, сам такие селения видел? Где одни упыри?

— Видел? Да что «видел»? Да я сам… — начал было посерьезневший санитар и осекся. Сам налил себе в стопочку остатки коньяка, быстро опрокинул себе в рот и поднялся.

— Пойду. Надо с каталок народ рассортировать, в холодильник пристроить…

— А нашего положите в холодильник? — спросила я, все еще ежась от его мрачных рассказов.

— А вашего-то зачем? — неприятно осклабился санитар уже в дверях. — Упыри — они тлению не подвержены. Не разлагаются. Как живой будет.

После того как санитар вышел, осторожно притворив за собой дверь, мы переглянулись. Сон с меня слетел от этих страшных рассказов, а компаньонам моим, похоже, коньяк в горло не лез. Во всяком случае, они вертели в руках полные стопочки, но не подносили их ко рту. Георгий Георгиевич и вообще вскоре отставил свою. Все молчали, потом он поднялся и сказал:

— Я ж смывы у него с пасти так и не взял. Пойду, марлечкой помажу, вдруг кровь.

— С тобой сходить? — тихо спросил криминалист Витя, и доктор благодарно кивнул.

Я на секунду представила, что они уходят в секционную, а я остаюсь тут одна, среди вампиров и заложных покойников, и решительно поднялась.

— Я с вами.

Мы дружно отправились в секционную, где все еще была включена синяя лампа, но при ярком верхнем свете даже покойник не казался таким страшным, как раньше. А может, я сама смотрела на него уже другими глазами, прозрев от суеверий.

Доктор старательно тер влажной марлечкой оскал покойника, марлечки потом сложил в конвертики, надписал их по всем правилам и стал оглядываться в поисках понятых, которые должны были поставить свои подписи. Я тоже спохватилась, что и в протоколе дополнительного осмотра трупа не вредно бы расписаться понятым, и отправила криминалиста за санитаром, втайне надеясь, что тот еще в состоянии удержать в своей дрожащей руке стило. Кроме того, зная, что в морге — два санитара, я рассчитывала, что через полчаса придет на работу второй и тоже везде где нужно распишется.

Криминалист ушел и пропал.

Мы с доктором лениво обсудили живучесть древних суеверий, посмеявшись над нашей готовностью признать, что мы только что по правилам науки криминалистики осмотрели тело выходца из преисподней; потом поговорили о погоде, потом о здоровье и, исчерпав все светские темы, в изнеможении замолчали. Я вытащила из угла секционной полуразвалившийся стул и присела к столу, на котором лежал труп; не в силах больше сопротивляться подступающей дремоте, я склонила голову на сложенные руки и прилегла в опасной близости от покойника. Георгий Георгиевич с завистью посмотрел на меня, но, поскольку стул в секционной был только один, он присел на корточки в углу и, похоже, задремал там.

Тем, кому приходится работать ночами, знакомо это чувство падения в бездну, стоит хоть на мгновение прикрыть глаза. Проваливаешься и летишь куда-то, и этот полет прерывает чей-то грубый возглас, от которого приходишь в себя и с трудом соображаешь, где ты, что происходит и сколько времени ты находишься в отключке. При этом, еле разлепив глаза и обнаружив, что вокруг полно народу, обычно ради приличия делаешь вид, что и не спал вовсе, а просто задумался.

Грубый возглас раздался по всем канонам жанра. Я подняла голову и встретилась глазами с заведующим моргом, Юрой Щегловым. Щеглов, склонившись надо мной, участливо смотрел на мои растрепанные волосы, слегка потекшую с ресниц тушь и отпечатавшийся на щеке след от наручных часов. Я, конечно, могла только догадываться, как выгляжу со стороны, но не сомневалась, что дело обстоит именно так. Сам Юра был в белом хрустящем халате, из-под которого виднелись такая же свежая хрустящая рубашка и яркий галстук.

— С добрым утром, — душевно сказал он, заметив, что я открыла глаза. — На работе спать нехорошо.

— А сколько времени? — пробормотала я, лихорадочно роясь в стоящей у моих ног сумке в поисках зеркала. Достав пудреницу, я осмотрела себя и содрогнулась: все было именно так, как я и предполагала: и тушь потекла, и часы вдавились в щеку, оставив на ней замысловатый рельеф. За спиной Щеглова маячил молчаливый санитар в жеваном халате. Его я знала; кажется, его зовут Валера. Оба они пялились на мою заспанную физиономию; надо было срочно их отвлечь.

— Сколько времени? — повторила я более настойчиво.

— Восемь, — с прежней душевностью ответил Юра. — Что за тошнотворного урода вы привезли?

— Вампира, — подал голос Георгий Георгиевич, с хрустом распрямляя затекшие коленки и поднимаясь навстречу Щеглову. Они обменялись рукопожатием и обратили взоры на покойника.

— Смотри-ка ты, — меланхолично заметил Юра, — еще и кол ему в сердце вогнали! А почему вы решили, что это вампир?

— Ну-у, — протянули мы с доктором и переглянулись, не зная, что и сказать. Не про когти же говорить…

Юра тем временем наклонился к трупу, внимательно рассматривая его.

— У него какая-то кожная болезнь, — пробормотал он. — Смотрите, кожа совсем истонченная, пергаментная, в язвах, и поражены как раз те участки, которые подвергаются воздействию света: лицо и руки.

— Ага, — поддакнула я, — а почему вампиры света боятся?

— Маша, — Юра строго посмотрел на меня, — не дури мне голову. Ты же знаешь, что вампиров не бывает.

— Конечно, знаю. Давай его скорее вскроем, пока я здесь. Хочу убедиться, что он помер окончательно и бесповоротно.

— Кто бы спорил, — пожал плечами Юра. — Сейчас раскидаем покойничков и определимся, кому с ним работать.

Он направился к выходу из секционной, сопровождаемый безмолвным Валерой, но на полдороге остановился и махнул рукой:

— А чего мелочиться, давай, я сам его и вскрою. Только трупы распишу по экспертам…

Я обрадовалась. Это был идеальный вариант. Правда, еще полчаса назад я и не помышляла оставаться на вскрытие, поскольку искренне намеревалась к началу рабочего дня вернуться в прокуратуру и сдать чертово обвинительное. Но присутствие на аутопсии было такой замечательной отговоркой, такой уважительной причиной, чтобы не ехать в контору и не садиться за компьютер, что удержаться было просто невозможно.

— Юра, можно я от тебя позвоню? — попросила я Щеглова, двигаясь за ним. Надо было разбудить ребенка в школу и предупредить шефа, что сдача дела отодвигается на неопределенный срок и совершенно не по моей вине, а вовсе даже по его собственной, поскольку именно он заслал меня на это происшествие.

Георгий Георгиевич прохаживался по секционной, разминая затекшие конечности.

— Маша, ты понятых-то пошукай там, — негромко проговорил он мне вслед.

— Елки зеленые! — я вспомнила, что ушедший за санитаром криминалист пропал куда-то; а протокол между тем не подписан. — Юра! — обратилась я к Щеглову. — А где ваш второй санитар? Я его хотела записать в понятые.

На мои слова они обернулись разом — Щеглов и Валера. И хором же спросили:

— Какой второй санитар?!

— Такой приземистый мужичок алкоголического вида. Он тут всю ночь болтался с нами, про вампиров ужасы рассказывал.

Щеглов и Валера озабоченно переглянулись.

— Та-ак, — протянул Щеглов. — Опять бардак?! Опять он тут шляется?! Маша, у нас нет второго санитара.

В состоянии полнейшей деморализованности я добежала до кабинета заведующего моргом, набрала свой домашний номер, услышала недовольный голос пробудившегося Хрюндика, стонавшего о несчастной детской доле, ласково, но твердо призвала его срочно встать, умыться и одеться без посторонней помощи, позавтракать и стартовать навстречу знаниям. Про себя я понадеялась, что маньяк, всадивший кол в свою жертву сегодня ночью, отсыпается в своем логове и не выйдет на охоту раньше наступления темноты.

Шефу звонить было еще рано, поэтому, чтобы скоротать время, я занялась выяснением актуальной проблемы о том, кто дурил нам голову в течение кошмарной ночи, прикидываясь работником морга.

Помявшись, Щеглов объяснил мне, что санитар у них всего один — вот он, Валера. Стоявший за его спиной Валера кивком головы подтвердил слова шефа. И так и кивал в дальнейшем, свидетельствуя, что заведующий танатологическим отделением все говорит по делу.

А заведующий танатологическим отделением говорил о том, что вакансия второго санитара пустует у них уже около года. С тех пор как на это золотое место был объявлен конкурс, народ почему-то валом не повалил; поэтому пришлось взять первого попавшегося, с испытательным сроком. Первый попавшийся производил впечатление страдающего если не хроническим алкоголизмом, то уж, во всяком случае, бытовым пьянством, но за дело взялся рьяно. И сотрудники были вполне им довольны, аккурат до того мгновения, пока один из экспертов, припозднившийся на службе, чтобы дописать срочное заключение, не спустился в неурочное время в секционную подобрать там забытые во время вскрытия записи.

В пустом полутемном помещении морга он застукал нового санитара, производившего какие-то непонятные манипуляции со свежевскрытым покойником. Что за манипуляции, эксперт не разглядел; санитар, обнаружив чье-то присутствие, резво ретировался и исчез в коридорах морга. Эксперт не стал проводить собственное дознание, а добросовестно доложил об увиденном руководству морга. Руководство морга в лице Юры Щеглова страшно перепугалось, поскольку хорошо себе представляло, какие последствия может повлечь прием на работу в их богоугодное заведение человека с психическими отклонениями в виде, например, некрофилии.

— Только этого нам не хватало, — тихо говорил Юра. — Даже если он просто зубы золотые выковыривал у жмуриков, и то неприятностей не оберешься. Вызвал я его и уволил. И двух недель мошенник не проработал.

Санитар покорно собрал вещички и испарился. Но только после его увольнения стали происходить интересные вещи: дежурившие эксперты и охрана замечали по ночам присутствие в морге кого-то постороннего. Охрана клялась, что дверь никому не открывала, эксперты и подавно не впускали никого с улицы, а между тем кто-то бродил по моргу, открывал холодильник, переставлял каталки, перекладывал оставленные в коридоре трупы.

— В общем, Маша, на выбор — то ли это полтергейст, то ли санитар уволенный. Небось пока работал, успел ключи сделать себе от всех ходов-выходов, вот и пользуется, псих несчастный, чтоб его разорвало. — Юра горестно качал головой.

— А почему вы замки не сменили? — наивно поинтересовалась я, и Юра вздохнул.

— А ты представляешь, во что бы нам это обошлось? Нет, об этом даже думать не хочется. А потом… — Юра помолчал. — В общем, я прикинул: ну, какой нам от него убыток? Трупы все на месте, зубы у них в целости и сохранности, у сотрудников ничего не пропадает… Ну так пусть себе по моргу шарится, если ему так хочется. В общем-то он безвредный.

Я сначала ужаснулась такой легкомысленной позиции: ничего себе, посторонний с признаками психической болезни несанкционированно проникает в морг, имеет доступ в закрытые помещения, типа кабинета заведующего или холодильника, где хранятся тела, а начальство машет на это рукой. Но потом представила, как Юра поднимает панику по этому поводу, обращается в милицию, признается начальнику бюро в том, что кто-то якобы лазает ночами по вверенному ему отделу. Начинается разбирательство, в ходе которого таинственного пришельца отловить не удается, зато история получает огласку, газеты вопят о бардаке в бюро судебно-медицинской экспертизы, где скандалов хватает и без этого, а в результате именно Юра получает по шапке хотя бы потому, что надо кого-то показательно распять.

Может, в Юрином молчании и были резоны.

— Маша, только я тебя очень прошу, не говори никому. — Юра умоляюще заглянул мне в глаза. — Об этом знает только ограниченный круг лиц. Я, Валера и еще пара-тройка человек. Даже Стеценко твой не знает, правда.

— То-то я смотрю, Сашка мне ничего не говорил.

— Правда, Маша, он про это не знает.

Щеглов смотрел на меня так жалобно, что сердце мое не выдержало.

— Ладно, — буркнула я. — Не скажу. Если ты вскроешь мой труп без очереди и лично.

— Твой труп вскрывать не буду ни при каких обстоятельствах, — привычно поправил меня завморгом. — Рука дрогнет.

— А ведь когда-то обещал, — вздохнула я.

— Был молод, горяч. — Юра развел руками. — А к старости становлюсь сентиментален. Но труп, который вы привезли с места обнаружения, вскрою из личного почтения к тебе. Звони, куда ты там еще собиралась, а я пока вскрытия распишу.

Он взял журнал, куда записывались задания экспертам, а я сняла телефонную трубку и проинформировала прокурора о результатах выезда. Шеф деликатно не обмолвился и словом про несданное обвинительное заключение и полностью одобрил мое решение поприсутствовать при вскрытии. Более того, разрешил после этого не приезжать на работу, велев отдохнуть.

— Обвинительное сдадите послезавтра, — благородно распорядился он.

Конечно, Владимир Иванович был добрым человеком, но плюс к этому неплохо знал психологию вообще и личностные особенности своих сотрудников в частности. После его великодушных слов мне страстно захотелось плюнуть на упадок сил, вернуться на работу и срочно накропать обвинительное заключение.

— Ну что, пошли? — оторвал меня от благочестивых мыслей Юра. Он уже облачился в клеенчатый фартук и позвонил по местной связи фотографу, пригласив его в секционную. Взяв меня под ручку, он двинулся туда же, ведя по дороге светский разговор о том, сомневаюсь ли я в причине смерти нашего клиента.

— Нет ли у тебя оснований полагать, что он был отравлен или, к примеру, угорел перед тем, как ему в грудную клетку зафигачили эту дубину? — участливо спрашивал он, и я ему вторила:

— Нет, Юрочка, я даже не думаю, что он был отравлен после того, как в него зафигачили кол. И еще я просто обязана поставить тебя в известность — я даже не думаю, что он пал жертвой криминального аборта или захлебнулся грязью в канаве.

С шутками-прибаутками мы добрались до места предстоящей работы, и я предупредила Щеглова, что в большей степени, чем ясная в принципе причина смерти, меня интересует содержимое желудка трупа.

— Ну и, естественно, все, за что можно зацепиться в плане установления личности.

— Ну да, он еще и неизвестный, — кивнул Юра. Я не сомневалась, что все антропологические характеристики будут изложены в акте вскрытия в лучшем виде.

Лаборантка с пишущей машинкой и фотограф уже ждали нас в секционной, я поискала глазами, куда бы мне пристроиться, чтобы видеть как можно меньше; Юра привычно поострил на тему о моей профнепригодности — «следователь должен уметь сам в случае необходимости вскрыть покойника» — и привел в пример Шерлока Холмса, исправно посещавшего мертвецкие.

— Ты, кстати, ведь была в Лондоне? — поинтересовался он, потряхивая окровавленными руками в резиновых перчатках. Я подтвердила, что была. — А на квартиру Шерлока Холмса не ходила?

— Нет, мы в Лондоне были полдня, почти проездом. Нас только в «Тюссо» водили. А что?

— Сходи, не пожалеешь. Впечатление — сногсшибательное. Наши люди почему-то думают, что если они видели кино про Шерлока Холмса, то, значит, имеют представление о лондонских меблирашках конца девятнадцатого века.

— А что, в кино не так?

— Абсолютно не так. В кино у него хоромы. А в действительности великий сыщик в своей гостиной еле мог ноги вытянуть.

— Да? — рассеянно переспросила я. На самом деле мне было не до жилищных условий великого сыщика, хотя в другое время я с удовольствием поболтала бы с Юркой на эту тему. Сейчас меня интересовали более современные проблемы: как установить личность трупа с колом в грудной клетке, кем бы он ни был — добропорядочным налогоплательщиком или вампиром.

Юра тоже забыл про Шерлока Холмса и размеренно диктовал лаборантке:

— …Переломы ребер со смещенными внутрь осколками; сердечная сумка повреждена вдоль межжелудочковой борозды, отделен правый желудочек сердца, раневой канал заканчивается повреждением шестого-седьмого ребер по околопозвоночной линии, со смещением отломков кзади в мышцы спины. Края разрушенных мышц сердечной сумки правого желудочка сердца неровные, с дополнительными радиальными разрывами. В сердечной сумке около трехсот… Записала?

Лаборантка стучала по клавишам пишущей машинки с сумасшедшей скоростью. Она кивнула, не поднимая головы от клавиш, и Юра продолжил:

— Значит, в сердечной сумке около трехсот, а в левой плевральной около четырехсот миллилитров темно-красной крови в виде свертков… Это то, что касается повреждений. Ну вот, Маша, мы добрались до интересующего тебя момента.

— До желудка?

— Юля, пиши, — обратился он к лаборантке, которая и так не переставала печатать, — в желудке около двухсот миллиграммов темно-бурого… слегка сгущенного… содержимого… с темно-бурыми свертками крови.

— Что? — переспросила я, не веря своим ушам, и Юра сам притормозил, осмысливая только что увиденное. — Ты хочешь сказать, что у него в желудке — кровь?

— Подожди-ка. — Юра выпрямился. — Похоже на кровь. Но вообще-то это может быть следствием внутреннего кровотечения. Если у него была язва…

Он согнулся над развороченным телом и уткнулся носом в желудок трупа. А распрямившись, продиктовал лаборантке:

— Запиши, что слизистая оболочка желудка — розовато-серая, чуть пропитавшаяся кровью, блестящая, складчатая, без каких-либо дефектов.

Повернувшись ко мне, он пояснил:

— Это означает, что не было у него никакого заболевания, могущего повлечь внутреннее кровотечение.

— А почему в желудке кровь? — спросила лаборантка, заправляя в машинку новую страницу.

— Почему? — медленно переспросил Юра. — Потому что он незадолго до смерти выпил довольно большое количество крови.

— Да, я слышала, что люди пьют свиную кровь. Или бычью, — поделилась лаборантка. — Якобы для желудка хорошо и для потенции.

Я покинула свой укромный уголок и приблизилась к трупу, кинув опасливый взгляд на его разверстые внутренности.

— Юра, а что кроме крови в желудке?

— Больше ничего. Правда, Маша, ничего больше. Юля, запиши: кусочков пищи среди содержимого желудка не обнаружено. Да, Маша, а если это не свиная кровь?

— Мы ведь с тобой знаем, что вампиров не бывает, — поддела я его. Похоже было, что теперь Юра хотел убедить меня в том, что на столе перед нами — вампир, пьющий кровь.

— Юра, возьми содержимое желудка. Надеюсь, можно установить, чья это кровь — свиная или человеческая. По крайней мере, сто лет назад это делали…

— Сделаем. — Юра так разволновался, что оставил без внимания мой сарказм. — И даже группу тебе установят. И половую принадлежность, кровь достаточно свежая.

— А скоро?

— Имей совесть, — укоризненно сказал Юра. — И вскрой тебе без очереди, и кровь прокрути. Ты не одна в Питере, другие следователи тоже к нам имеют вопросы.

— А тебе самому не интересно? — провокационно спросила я, и Щеглов не устоял.

— Ну ладно, ладно. Ну, получишь ты завтра заключение, что кровь свиная, — легче станет?

— Без сомнения. А что по личности?

— Ну, ты же сама видишь. Особых примет нет.

— Юра! — я потрясла его за плечо. — А его рожу ты не считаешь особой приметой?

Юра меланхолически оглядел жуткую физиономию покойника.

— Ну и что? — вопросил он. — Ну, страшный.

— Ты же сам говорил, что у него какое-то кожное заболевание. Надо запросить кожные диспансеры, всех практикующих дерматологов, проконсультироваться, что это за заболевание — реакция кожи на свет…

— Понятно. Уже загорелась. У тебя других дел нету?

Пока Юра меня воспитывал, лаборантка и фотограф одобрительно кивали головами. Я разозлилась.

— А что ты мне предлагаешь? Похоронить и забыть?

— Да ты сама посуди: сколько ты сил угрохаешь на этих дерматологов и все без толку.

— Почему же без толку?

— Потому что тебе это ничего не даст. Ты как собираешься — сама их обходить? Запросы рассылать? Помощников использовать? Тебе армия понадобится.

— Ну хорошо, а что мне делать?

— Ладно, если ты хочешь, — Юра сделал драматическую паузу, чтобы я прочувствовала, как я ему обязана, — можно вызвать дерматолога. Проконсультироваться.

Я прочувствовала, а потом язвительно спросила:

— И это все, что ты можешь мне предложить?

— А что еще? — Юра поднял брови домиком. — Кто тут следователь?

Я сменила тактику и попыталась подлизаться. А что мне еще оставалось, когда мой персональный доктор Ватсон ловит кайф на курсах повышения квалификации за пределами родного города и долго еще будет ловить.

— Юрочка, — я взяла его под руку и прижалась к плечу, — ты же такой опытный доктор… И умный к тому же… Посоветуй мне что-нибудь, у меня полный тупик.

Юра через мою голову кинул взгляд на тело, задержавшись на кистях рук.

— Ну, я подумаю. Кстати, сомневаюсь, что ты получишь качественные отпечатки рук. Уж больно у него кожные покровы поражены.

— Вот именно, — поддакнула я, — на пальцы рассчитывать не приходится. Если это страшилище показать по телевизору, наш питерский канал лишат лицензии. Значит, что?…

— Что? — эхом откликнулся Юра.

— Одна надежда на великую науку — судебную медицину.

Видимо, я вложила столько страсти в эту фразу, что Юра почти замурлыкал.

— Машка, только ради тебя. Приезжай завтра утром, соберем консилиум.

— А сегодня? — пробормотала я, но Юра повел меня куда-то. Я послушно пошла за ним до угла секционной, где на стене над раковиной висело маленькое небьющееся зеркальце. Он подвел меня к зеркалу и легонько встряхнул за плечи, повернув мою голову к отражению.

— Что? — уточнила я, осознав, что у меня заплетается язык.

— Посмотри на себя, Машенька. — Голос Юры доносился как сквозь вату; интересно, почему это, подумала я. — Посмотри, если у тебя еще глазки открываются. Ты же спишь на ходу; сколько ты уже на ногах?

В общем, меня чуть было не погрузили в машину и не повезли домой. Я поддалась бы на провокацию, если бы не стала складывать по порядку листы протокола дополнительного осмотра трупа и не обнаружила, что подписей понятых в протоколе до сих пор нет. Соответственно, я сразу вспомнила (очень своевременно), что пропал криминалист, посланный за «санитаром».

И тут мне стало так нехорошо на душе, что весь сон как рукой сняло. Пока я была уверена, что мы имеем дело с настоящим работником морга, длительное отсутствие криминалиста легко списывалось на его природную нерасторопность, на алкогольное опьянение, на внезапно заболевший желудок, наконец. Но теперь, когда я знала, что по моргу бродит психически больная личность, к тому же надувшаяся коньяку, и что пропавший криминалист был откомандирован как раз к этой личности на свидание, у меня похолодел позвоночник.

Отвергнув ожидающую меня для доставки домой машину, я бросилась к Юре на грудь, умоляя помочь найти криминалиста и ссылаясь на то, что без него я никуда не поеду. Сердобольный Юра отрядил на поиски настоящего санитара — Валеру, который добросовестно прочесал все потаенные закоулки морга, но пропавшего криминалиста не обнаружил.

Щеглов еще некоторое время пытался убедить меня в том, что криминалист — взрослый дяденька и вполне мог без спроса отбыть домой или на работу. Я тут же настояла, чтобы позвонили и туда, и туда, и убедилась, что потеряшки нет ни дома, ни на работе. Прихватив с собой Георгия Георгиевича, покорного судьбе, я таскалась по коридорам морга, заглядывая в каждую секционную, посмотрела даже в холодильнике, под скептической ухмылкой санитара Валеры, но злосчастный криминалист как в воду канул.

И вот, как раз в тот момент, когда мне надоело мотаться взад-вперед, то и дело натыкаясь на каталки с новопреставившимися, осевшими, как в чистилище, между внешним миром и секционными, я поскользнулась на кафельном полу и налетела на одну из стоящих вдоль стены каталок. Если бы меня не придержал за руку Георгий Георгиевич, я плюхнулась бы на покойника плашмя, но благодаря дружеской поддержке эксперта всего лишь врезалась в ноги трупа и испачкала свою одежду. Чертыхнувшись сквозь зубы, я понеслась в кабинет к заведующему отмывать черный мазок с пиджака и терла его губкой до тех пор, пока Юра, заглянув мне через плечо, не заявил авторитетно, что пиджак я могу отправить нуждающимся детям Африки, поскольку мазут никогда с него не отмоется.

— Мазут? — ужаснулась я и теперь уже вместе с Юрой побежала к каталке, на которой лежал труп в обуви, запачканной мазутом.

Запыхавшись, я затормозила в паре метров от каталки, поскольку глаз мой зацепился за чуждый в этой обстановке предмет, свисавший с металлической ручки. Вообще-то сюда стараются не привозить усопших вместе с принадлежавшими им ценными вещами, поскольку ценные вещи имеют обыкновение пропадать, а родственники усопших имеют обыкновение их требовать с работников морга. Поэтому все, что возможно, оставляют родным, следователям, на худой конец, бросают на месте происшествия. А дорогой японский фотоаппарат, висящий на ручке каталки, я уже видела — в руках у пропавшего криминалиста. И ботинки на ногах у этого тела были испачканы мазутом, и я даже знала, где они испачкались…

Юра за руку подтащил меня к каталке, и я с ужасом вгляделась в лицо лежащего на ней. Сколько лет работаю следователем, а до сих пор не представляю, как люди опознают трупы своих близких, — это ведь надо подойти, хладнокровно всмотреться в мертвое лицо, уму непостижимо!

Отвернувшись к Юре, я даже зажмурилась. Конечно, это был наш криминалист Витя, тихий и незаметный, в компании которого мы провели почти половину суток. В ушах у меня зазвенело, и я оперлась на Юрину руку. Никогда раньше я не теряла сознания при виде трупа, а вот теперь перед глазами запрыгали звездочки и поплыл на меня потолок.

— Маша, ты уверена? — донесся до меня далекий Юрин голос. Щеглов ласково похлопывал меня по щекам, приводя в чувство. — Это он, ваш криминалист?

— И ты еще говоришь, что этот ваш самозванец — безвредный?! — праведное негодование придало мне сил.

— Да понял я, что был не прав, давно надо было им заняться, — бормотал Юра, прислонив меня к стеночке и проделывая с лежащим на каталке телом всякие докторские манипуляции: зачем-то брал его за руку, клал пальцы на шею, там где сонная артерия.

Я превозмогла себя, наклонилась, чтобы лучше рассмотреть бледное лицо, и вздрогнула: на фоне восковой кожи шеи темнели четыре пятнышка, четыре засохших капельки крови, такие же, как на жертвах вампира, найденных нами раньше.

Потянув Юру за рукав, я пальцем показала на эти пятнышки, и Юра нахмурился:

— Укус?

У меня в ушах опять зазвенело.

— Знаешь, Юра, пойду я, пожалуй. — Я нерешительно отделилась от стеночки и черепашьим шагом двинулась по коридору, моля Бога, чтобы он не дал мне упасть на кафельные плитки.

— Маша, крикни там кого-нибудь мне на помощь, — попросил Юра мою спину, — похоже, что парень живой еще.

Только дойдя до кабинетов руководства морга, когда противный звон в ушах прекратился, я осознала, что криминалисту еще можно помочь. Но и без моих призывов сбежавшиеся эксперты уже вовсю реанимировали Витю.

Я без сил опустилась на диванчик в Юрином кабинете. Из коридора доносились гул голосов, озабоченные выкрики, отрывистые команды. Потом все стихло, и я с замиранием сердца слушала приближавшиеся шаги. Щеглов вошел в свой кабинет и присел рядом со мной на диванчик.

— Отправили его через забор, — поделился он, вытягивая ноги и откидываясь на спинку дивана. — В Мечникова, даст бог, выкарабкается.

— Господи, Юра, что с ним сделали? — в ужасе спросила я, вспомнив четыре темных пятнышка на шее криминалиста. То, что сказал Юра, меня не успокоило.

— У него серьезная потеря крови, литра три. Хорошо, что ты его нашла; пролежи он еще чуть-чуть, никто бы уже не помог.

— Послушай, а от чего кровопотеря? Если человек так быстро истек кровью, значит, где-то должна быть громадная рана?

— Ты понимаешь, — Юра поднял голову со спинки дивана, — нет на нем никаких ран.

— А четыре пятнышка на шее?

— Да, пятнышки были. На них мы обратили внимание. Но даже если его не вилкой ударили, а укусили в шею, — от Юриной интонации у меня мороз пошел по коже, — от этого повреждения он не мог потерять столько крови. Ты же видела, там засохшие капельки на проколах кожи.

— Хорошо, а что же с ним произошло?

— Не знаю.

Юрка закрыл глаза и снова откинулся на спинку дивана. А я встала и подошла к окну. На улице слегка просветлело; на черную осеннюю землю мягко падали уютные снежные хлопья, и совершенно не верилось ни во что плохое.

Я отвернулась от окна.

— Юра, у вас в коридоре лежат еще два трупа с такими же повреждениями шеи. Вскрой их, пожалуйста, при мне.

— А они из твоего района? — Юра недовольно приподнял голову. — Ты же знаешь порядок.

Я решила не сдаваться.

— Если ты тоже знаешь порядок, ты немедленно сообщишь в милицию о вашем чудном «санитаре», примешь меры к возбуждению уголовного дела по факту причинения вреда здоровью и вызовешь следователей для участия во вскрытии тех трупов, о которых я говорю.

— Зануда, — пробормотал Юра, нехотя вставая с дивана, — но ты права. Звоню в милицию.

Наскоро перекусив, следующие два часа мы занимались тем, что пытались организовать расследование по горячим следам, но немного в том преуспели. Городская прокуратура с любопытством выслушала наши россказни о кошмарном трупе с обнаженными клыками и колом в груди, однако не более того. Мифические пятнышки на шеях покойников, доставленных из разных районов, их не особо впечатлили, а на происшествии с криминалистом зональные вовсе утратили к нам интерес.

— Живой? Милицейская подследственность, — был вынесен непререкаемым тоном вердикт, после чего трубку повесили.

— Ах так, — сказала я под насмешливым Юркиным взглядом, с ненавистью глядя в трубку, как будто из нее высовывался ядовитый язык зонального прокурора, — еще пожалеете. Знаешь, что будет дальше? — обратилась я к заведующему моргом.

— Как будто это секрет, — вздохнул он. — Ты выклянчишь все эти дела себе в производство, изнасилуешь тут всех нас, домогаясь экспертиз и консилиумов, будешь ночевать на работе, пропустишь свое бракосочетание со Стеценко, и он женится на каком-нибудь более разумном следователе из тех, кто с удовольствием спихнет тебе свои дела.

— А вдруг все эти дела в производстве исключительно у мужчин? — спросила я, неприязненно глядя на Щеглова. — И вообще, как ты можешь в такой ситуации упражняться в остроумии?

— А у меня каждый день такая ситуация, — снова вздохнул он. — Ну, через день. Господи, скорее бы уж Стеценко приехал и унял тебя.

— Ты, балда, не понимаешь, что я — твое единственное спасение. Кто еще будет тебя отмазывать от вполне заслуженных шишек по поводу кадрового разгильдяйства? Твои разумные следователи, которым все на свете все равно?

— Заранее спасибо, — буркнул Юра. — Так что делать с теми трупами-то? При тебе вскрывать?

— Естественно. Я потом их все равно дожму, отдадут мне все дела, никуда не денутся.

— Я вот пытаюсь понять, кого мне больше жалко — твоего шефа или твоего будущего мужа, — сделал Щеглов робкую попытку оставить за собой последнее слово.

— А какого дьявола ты услал единственного человека, способного меня унять, в тьмутаракань на курсы повышения? Нам пришлось бракосочетание переносить из-за этого, — огрызнулась я.

— Да ты не понимаешь, ненормальная, что из его категории он один не ездил. Тогда бы поехал после свадьбы. Лучше, что ли, вам было бы медовый месяц переносить?

— Убедил, — сдалась я. — Но ты мне зубы не заговаривай, кто вскрывать будет?

— А вот возьму и сделаю тебе подлянку, — проворчал заведующий, усаживаясь за свой стол и открывая журнал вскрытий, — пусть обоих одновременно в двух секционных режут, да одна подальше от другой, вот и побегаешь, любопытная Варвара.

— И побегаю, только на отмазку уже не рассчитывай.

— Ладно, я не такой гадкий. Пусть вскрывают их одновременно, но в соседних секционных. Тебе же не надо процесс наблюдать от А до Я, только ключевые моменты?

Меня это вполне устроило, и понеслись вперед мои вторые сутки на боевом посту, откуда только силы взялись. К сожалению, я понимала, что этот трудовой марафон мне откликнется жестоким упадком сил и депрессией, но пока что пепел Клааса стучал в мое сердце, и я носилась из одной секционной в другую, терзая экспертов, и без того озадаченных происходящим. Потом пришлось отвлечься еще и на Щеглова.

Под моим нажимом Юрка все-таки позвонил в районное управление внутренних дел, и не прошло каких-то трех часов, как в морг заявился вальяжный милицейский следователь с папочкой под мышкой. Он прошел к заведующему, лениво выслушал рассказ о загадочном исчезновении криминалиста и о его чудесном обнаружении в обескровленном виде, после чего, влекомый на аркане заведующим моргом, бегло взглянул на злосчастную каталку и… отбыл, покачивая внушительными бедрами. Свою папочку он при этом так и не открыл ни разу, вызвав у нас стойкое убеждение, что она бутафорская.

Обернувшись на пороге, он сказал, что, пока не будет заключения врачей о степени тяжести вреда здоровью, причиненного потерпевшему, он и пальцем не шевельнет. А такое заключение, практика подсказывала, будет готово не раньше, чем через неделю, о чем Щеглов не преминул напомнить следователю и с надеждой его спросил, не желает ли он уже на этой неделе допросить свидетелей, составить протокол осмотра места происшествия и произвести какие-либо другие следственные действия, предусмотренные действующим законодательством.

Но следователя таким грубым ходом было не просто выбить из седла. Он обдал Юрку, а заодно и меня, высунувшуюся из-за Юркиного плеча, взглядом, в котором явственно читалось: «Больно умные», и снисходительно разъяснил, что, когда он получит справку о тяжести вреда здоровью и соответственно определится с квалификацией содеянного, вот тогда и приступит к следственным действиям, предусмотренным действующим законодательством.

Юрка в пререкания вступать не стал, ответил долгим философским взором, настолько выдержанным, что следователь даже при желании не понял бы по нему истинного Юриного отношения ко всему этому. Зато, когда следователь, бережно неся свою бутафорскую папочку, скрылся за дверью, отделяющей танатологов от всего прочего мира, Юра обернулся ко мне и спросил, причем даже без сарказма, а просто с грустью:

— Ну что, съела?

Крыть мне было нечем. Я развернулась на каблуках и пошла в секционные, по пути пытаясь понять, зачем такие люди становятся следователями. Ну форменное обмундирование, ну проезд бесплатный, ну пайковые там всякие… Но неужели только за этим?…

Душевное равновесие вернулось ко мне лишь при общении с экспертами. Юрка не поскупился и выделил мне самых моих любимых специалистов — толстого, но милого Панова и Марину Маренич. О большем я и мечтать не могла.

Пока эксперты, колдуя над объектами исследования, добирались до самого сокровенного, я в коридоре штудировала анамнез обоих объектов. Анамнез ничего утешительного не содержал.

Товарищ, доставшийся толстому, но милому Панову — дяденька с пролетарской внешностью, — найден был довольно далеко от канавы, из которой мы ночью выудили мужика с колом в груди. Личность его, как следовало из сопроводительных документов, установлена не была. Обнаружили его в проходном дворе старого дома с расселенным флигелем — вот, пожалуй, единственное, что как-то связывало его с нашим вампиром. В протоколе осмотра места происшествия, накорябанном торопливой рукой участкового, было указано, что лежал бедолажка лицом вниз и внешних признаков насильственной смерти не имел. Вполне логично заподозрив алкогольную интоксикацию или в крайнем случае черепно-мозговую травму в результате падения с высоты собственного роста, что редко, но все-таки случается не только в милицейских мечтах, но и в реальной действительности, участковый не стал вызывать прокуратуру и судмедэксперта, а ограничился труповозами. В конце концов, как поется в древней студенческой песенке, «патанатом — лучший диагност». Поэтому нам оставалось только гадать: были ли на шее несчастного работяги в момент осмотра тела участковым пресловутые четыре пятнышка или они появились позже, и если позже, то когда?

Дотошный Панов, несмотря на свою внушительную комплекцию, летавший по моргу, как бабочка, углядел-таки на теменной части головы работяги небольшую гематомку, но после трепанации заверил меня, что признаков черепно-мозговой травмы нет.

— И что это значит? — задала я дежурный вопрос.

— Прочитай-ка мне еще раз протокол, — попросил Панов, кружа возле прозекторского стола, словно не зная, с какой стороны подобраться к этому загадочному случаю.

Я старательно огласила пассаж про то, что клиент на момент обнаружения располагался лицом вниз, и Панов согласно хмыкнул.

— Да у него и одежка опачкана только спереди, и на физиономии отпечаток рельефа местности. Он не падал на затылок, это наркоз.

— Какой наркоз? — не поняла я.

— Обыкновенный, немедикаментозный. Ну, наркоз по голове. Знаешь, как раньше, в глухие времена, на поле брани воинов чинили? По башке обухом дадут, пациент в отключке, а ему в это время ногу ампутируют.

— Ужас, — я содрогнулась, а Боря тыльной стороной согнутой руки погладил меня по голове, стараясь не запачкать кровью.

— Бедненькая, неужели ты еще не привыкла к этим ужасам? Скоро на заслуженный отдых, а ты все как девочка…

Я злобно выдернулась из-под его руки и попросила не отвлекаться от существа вопроса.

— Извини, — покладисто сказал Боря, — я не знал, что ты так болезненно реагируешь на упоминание о возрасте; так что там у нас на повестке дня?

— Причина смерти, голубь, — напомнила я, вертя протокол осмотра трупа, который уместился на одном листочке с оборотом.

— А причина смерти, милая моя, кровопотеря. На это указывает в первую очередь шоковая почка: кровенаполненность пирамидок и бледность коркового вещества. Кроме того, сердце — спавшиеся коронарные сосуды, мелкоточечные кровоизлияния в трабекулярных мышцах…

— Кровопотеря, значит? А ты можешь мне объяснить, каким образом он потерял столько крови? Кстати, сколько?

— Пять с половиной литров, это стандарт, — пробормотал Боря.

— Послушай, Боря. — Я подошла к трупу и уткнулась носом в аккуратно приподнятый кожный лоскут с шеи. — Не хочешь ли ты мне сказать, что пять с половиной литров крови вытекли из этого субъекта через четыре маленькие дырочки на шее?

— Вообще-то проколота сонная артерия, — пробормотал Панов, раскладывая кожный лоскут с дырочками поровнее.

— Пусть даже так. А вот второй вопрос посложнее: куда они вытекли?

— Куда? — Боря попытался почесать затылок, но вовремя вспомнил про то, что у него еще перчатки на руках. — Почеши-ка мне репу, Маша, может, я быстрее сосредоточусь. А действительно, куда? — задумался он после того, как я выполнила его просьбу.

— Во-первых, в протоколе ни слова про лужи крови под трупом, — я помахала перед его носом этим лаконичным документом. — Во-вторых, на его одежде и теле никаких следов крови, кроме вот этих самых пятнышек. А кстати, как эти дырки получены?

— Вообще-то это колотые раны, — пробормотал Панов, вертя лоскут кожи так и сяк и любуясь им, как шедевром изящного искусства.

— Уже хорошо. Не укусы, значит?

— А черт его знает, — признался Панов, утирая вдруг вспотевший лоб. — Там четыре полулунных ранки, расположенных не по прямой линии, скорее по дуге. Они довольно глубокие, проникают в сонную артерию.

— Это могут быть зубы? — не отставала я.

— Зубы? Человеческие, имеешь ты в виду? Или зверя какого-нибудь?

— Не важно.

— Да. Но если только зубы полые.

— Это как?

— Знаешь, если высверлить заднюю стенку у зуба, получится такой инструмент полулунной формы.

— А зачем высверливать? — поежилась я, не представляя себе индивидуума, добровольно проделавшего над собой такую операцию.

— Ну, мало ли идиотов. Вот вернется Санька, спроси его, что говорит его опыт стоматолога.

— Санька вернется только через неделю, — отмахнулась я. — Лучше я у Щеглова спрошу.

— Бога ради. — Панов все вертел кожный лоскут. Видно было, что он уже зациклился на нем, и я спокойно отправилась к Юре выяснить насчет полых зубов.

Марина Маренич, по-женски более скрупулезная, чем Панов, но ни в коем случае не медлительная, еще пока не нуждалась в моем присутствии, хотя мне хотелось с ней поболтать на некоторые отвлеченные темы. Приближался заветный день моего бракосочетания с любимым мужчиной; вдумчиво гулять по магазинам мне было некогда, оставалась робкая надежда, что свадебный наряд — не белый, конечно, с фатой, а что-нибудь поскромнее мне сошьют в ателье, но, стоило мне сунуться в единственное наличествующее в районе моей работы ателье, чудом уцелевшее в окружении бутиков, там быстренько охладили мой пыл тем, что на пошив нарядного туалета им требуется не меньше двух месяцев. И предложили взять платье с кринолином напрокат. Но я отказалась. Добрые люди мне подсказали, что у Марины есть чудная портниха, которая в состоянии сварганить приличный туалет буквально за два дня, поэтому я расслабилась и решила, что времени у меня еще уйма, главное, не забыть за два дня до бракосочетания поговорить с Маринкой.

— Юра, — сказала я с порога, появившись в его кабинете, — ты видел когда-нибудь полые зубы?

Если я рассчитывала ошарашить его этим вопросом, то расчет себя не оправдал.

— Видел сегодня утром, — спокойно ответил Юра, правя экспертное заключение.

— Интересно, где? — заорала я, и Щеглов поморщился.

— Да не вони ты так. У твоего страшилища как раз такие полые зубы.

— Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? — пританцовывала я вокруг него, а он исподлобья наблюдал за моими телодвижениями.

— Понимаю. У трупа, который я вскрыл по твоей просьбе, зубы имеют полость. По крайней мере, клыки.

— А почему ты мне ничего не сказал при вскрытии?

— О Господи, да я вообще не придал этому значения. Вот ты завопила, я и вспомнил. Это же никак не связано с причиной смерти, согласись.

— А где этот труп? Еще в секционной?

— Нет, уже зашили и убрали в холодильник, а что?

— А нельзя его вытащить?

— Знаешь, Маша, — вздохнул Щеглов, — когда ты тут клубишься, я перестаю понимать, на что я сдался. Мне кажется, что это ты руководишь моргом, а я так, зашел случайно. Не была б ты членом семьи сотрудника бюро…

Я схватила его за руку и потащила из-за стола.

— Юрочка, миленький, пойдем, посмотри на труп, который Панов вскрывает.

— Да зачем? — вяло сопротивлялся Юра, пока я волокла его по коридору, благо до первой секционной было не очень далеко.

— Посмотришь и скажешь, могли ли повреждения на трупе быть причинены полыми зубами вампирюги.

— Маша, ты бы сказок на ночь поменьше читала, — посоветовал Щеглов, уже входя в секционную.

Теперь за кожный лоскут с шеи схватился Юра, они с Пановым буквально выдирали его друг у друга и в конце концов приняли решение отсепаровать его, к чертовой бабушке, совсем и отправить медико-криминалистам на третий этаж.

— Ну что? — спросила я, не поняв, к какому выводу они пришли.

— Нет, Маша, в данном случае действовал более острый предмет, — покачал головой Юра. — Но в принципе похоже.

— А на повреждения на шее криминалиста похоже? Ты же их видел, Юра, а?

— Видел. Похоже. Но криминалист, слава тебе господи, пока не умер, и его шейку мы на исследование не пошлем. Когда ты успокоишься?

— Ладно, — я не желала успокаиваться, — а теперь скажите мне, столпы науки, каким образом эти люди теряют огромное количество крови, не имея на теле никаких серьезных ран? И куда эта кровь девается, раз ее нет на месте происшествия?

Панов и заведующий моргом переглянулись.

— Напрашивается одно, — наконец вымолвил Юра. — Через эти ранки кровь можно только высосать.

С Мариной Маренич мне удалось поговорить обо всем кроме моего свадебного туалета. Вернее, не то чтобы «обо всем»; наша светская беседа вертелась, конечно, вокруг судебно-медицинских тем.

Повреждения на трупе девушки, который вскрывала Марина, были похожи и не похожи на те, что выявил Панов. По крайней мере дырочки на шее, когда с них смыли засохшие капельки крови, были абсолютно идентичными. Прибежал Боря с кожным лоскутом в руках, они пристраивали его к шее трупа девушки для сравнения и чуть не подрались в ходе высоконаучной дискуссии о механизме причинения данных повреждений. Боря настаивал на том, что это следы зубов, а Марина доказывала, что проколы причинены инструментом.

— Ты что, не видишь, слепня клиническая, — орала она на Борю, — эти дырки один в один. Форма ран, размер один и тот же!

— А если это инструмент, — вопил в ответ Боря, — почему тогда расстояние между ранами не совпадает?

— Да потому, что это четыре укола одним и тем же инструментом, балда стоеросовая!

Они пихали друг другу в нос кожные лоскуты и сопровождали свои действия непереводимой игрой слов, поскольку оба имели репутацию тонких лингвистов, виртуозно владеющих даром убеждения. Но так ни до чего и не договорились, порешили дождаться вердикта медико-криминалистов. А потом с чудовищным энтузиазмом — я только крякала на особо заковыристые речевые обороты, привести которые нет возможности из цензурных соображений, — принялись обсуждать судебно-медицинский диагноз. И вот тут-то полезли противоречия в картине смерти двух объектов исследования, зато отмечалось небывалое единство мнений двух непримиримых авторитетов судебной медицины.

У девушки помимо повреждения мягких тканей теменно-затылочной области головы обнаружились еще и повреждения черепа, а затем и внушительный ушиб головного мозга. И смерть, несомненно, наступила именно от этих повреждений. А я-то уже рассчитывала, что и тут имеет место острая кровопотеря…

— Ничего не понимаю. А как же колотые раны? Тоже ведь в сонную артерию? — обратила я растерянный взор к экспертам.

— Не переживай, Машенька. Из этого тельца тоже кровушки повыцедили, вон, сосуды пустые, — утешила меня Марина.

— Но смерть-то не от острой кровопотери?

— Нет, и я тебе больше скажу — кровь она потеряла посмертно. Литра полтора, уже после того, как ее по головушке приложили.

— Ничего не понимаю, — искренне призналась я и зашелестела страничками протокола осмотра трупа. Покойная девушка прибыла в морг после осмотра, сделанного следователем прокуратуры с участием судебно— медицинского эксперта, поэтому протокол, в отличие от предыдущего, написан был не на одном листе — аж на пяти. Из него явствовало, что найдено было тело несчастной в расселенном доме. Ну, понятно, обстановку расселенного дома в протоколе надо описывать или на двадцати листах, или двумя словами. Девица лежала на лестнице — разбитой, с провалившимися ступеньками — вниз головой. Если она падала сверху и ударилась затылком, то, скорее всего, так и осталась бы лежать лицом вверх; но лежала ничком. И ее мешковатая одежда была запачкана серой пылью только спереди. И эти колотые раны на шее — откуда они?

— Я тебе объясню, откуда они, — решился наконец Боря Панов. — На них обоих напал вампир и выпил кровь.

— А по голове зачем?… — уточнила я.

— Я ж тебе сказал — наркоз. Ты попробуй выпей кровь у живого человека, который еще и сопротивляется. Это только в кино возможно, — подхватив Марину под талию, он запрокинул ее, как партнер в танго, и сделал вид, что сейчас укусит за шею; Маренич закатила глаза и изобразила сладкий обморок. — А в реальной жизни вампир свою жертву по чайнику тресь, жертва с катушек долой, вампир кровь выпивает и был таков. У-у! — Для пущей убедительности он теперь навис надо мной, пугая скрюченными пальцами.

Марина, приняв вертикальное положение, согласно кивала головой. Я вспыхнула.

— Ты понимаешь, что ты несешь? «Вампир», «в реальной жизни»… Какие еще вампиры в реальной жизни, а?

— На тебя не угодишь, — обиделся Боря и, похоже, собрался повоспитывать меня на тему моей неблагодарности, но меня позвали к телефону.

Сдрейфив почему-то, что шеф передумал и требует обвинительное заключение сегодня, я на дрожащих ногах потащилась в кабинет заведующего, где улыбающийся Юра и сунул мне телефонную трубку со словами:

— Суженый звонит.

— Сашка? — Я прижала трубку к уху.

— Если невесты нет ни дома, ни в прокуратуре, значит, она где? В морге, — раздался жизнерадостный голос моего любимого мужчины. — Ну что, вышла на тропу войны с потусторонними силами?

— Приезжай скорей, Сашуля, хоть помоги мне, а то все эти некомпетентные докторишки в простейших случаях разобраться не могут, — говоря это, я кинула вредный взгляд на Щеглова; он вздохнул и отгородился от меня бланком экспертизы.

— Приеду, конечно, весь из себя усовершенствованный, такому и жениться не грех, — заверил меня Стеценко. — А у вас что там, правда, вампиры?

— Вампиры и их жертвы, — подтвердила я. — Ужасное страшилище, весь в язвах, и обескровленные трупы.

— Приеду разберусь, — пообещал Сашка. — Говоришь, весь в язвах? Радиоактивное поражение исключили?

— Костный мозг в норме, — отрапортовала я, как студентка-отличница; такое в моей практике уже было, и я усвоила признаки радиоактивного поражения.

— А системное заболевание?

— Системное? А что это такое?

Щеглов закатил глаза по поводу моего невежества, отобрал у меня трубку и отчитался перед доктором Стеценко сам:

— Как ты можешь жениться на женщине, которая понятия не имеет, что системное заболевание затрагивает иммунную систему? Вам просто не о чем будет поговорить в постели. Нет, Саня, на ВИЧ не похоже; я было подумал про сочетанное действие токсичного вещества… Ну хотя бы компонент ракетного топлива, но потом отбросил. А это никак не проявляется.

— Ну все, отчитался? Можно теперь мне с женихом поговорить? — я завладела трубкой и продолжила. — Ты бы видел этого выходца из преисподней!

— Я так понял, что там у вас полный набор? И выходец из преисподней, и обескровленные трупы?

— Да-а, а у этого выходца клыки в ультрафиолете светятся! — пожаловалась я.

— Он-то хоть не обескровлен?

— Вроде нет.

— Последнее дело — ставить судебно-медицинские диагнозы по телефону, но вы бы взяли у него из крупных сосудов жидкую кровь и сделали бы хороший клинический анализ — ну там формула крови, морфология эритроцитов; скажи Юре, он сделает. Ты платье себе сшила?

— Нет еще, мне некогда, — застыдилась я.

— Поговори с Маринкой, у нее портниха есть.

— Точно, я как раз собиралась, но мы заспорили про механизм образования колотых ран.

— Это святое, — я прямо увидела, как мой любимый усмехается. — Как Хрюндик? Я звонил, он жаловался, что ты его притесняешь.

— На него где сядешь, там и слезешь, — пробормотала я.

— Приеду, займусь им, — пообещал Сашка. — Между прочим, он мне успел поведать, что Лермонтов был декабристом и женился на Анне Карениной. Ты бы его просветила немножко, а?

— Да, у него удивительная каша в голове, — согласилась я. И хотя Сашка, конечно, не ставил целью меня пристыдить, я почувствовала, как заливаюсь краской.

Закончив разговор и положив трубку, я отчетливо поняла, что на сегодня морга с меня хватит. Домой, к ребенку. И уехала, забыв поговорить с Мариной про портниху.

Домой я добралась часам к пяти. Ребенка еще не было, насколько я помню, у него сегодня восемь уроков. Я заглянула в его комнату и привычно содрогнулась, не понимая, как можно жить в такой помойной яме.

У телефона лежала записка: «Ма, тебе звонили из Англии, приглашали потусоваться. Сказали, что можно со мной, будут звонить еще. Утром Саша звонил, я сказал, что ты не ночевала». Добрый мальчик, подумала я; это он так прикалывается над родительницей. Приглашать потусоваться могли только мои старые знакомцы из Скотленд-Ярда, с которыми я встретилась пару лет назад на семинаре в Колчестере.

До прихода сына я успела сварить макароны, имея в виду присланный нам из Италии настоящий соус песто из томатов и базилика. Соус прислал мой старый кореш, итальянский полицейский Пьетро Ди Кара, когда-то преданно за мной ухаживавший, а теперь ограничивающийся продуктовыми посылками, а по важным датам — еще и открытками с видами упущенной мной выгоды: белоснежных пляжей Сицилии и разноцветных итальянских базаров.

Как только я начала тереть сыр, затрезвонила междугородка. Сняв трубку, я услышала размеренный глуховатый баритон Иена Уоткинса:

— Рад, что застал вас, Мария. Мы хотели бы пригласить вас на небольшую конференцию в Лондон, а потом будет культурная программа по вашему выбору. Вчера я имел честь познакомиться с вашим сыном, он блестяще говорит по-английски.

Я зарделась от удовольствия, лихорадочно соображая, в чем дело — в подлинно британской галантности Йена, который искренне хочет сделать мне приятное и выдает желаемое за действительное, или в каких-то потаенных талантах моего сыночка, который скрыл от меня блестящее владение английским языком. (Впрочем, скрыл не только от меня, но и от учительницы английского, поскольку последней виденной мной оценкой была тройка.)

— Йен, спасибо, очень хочу вас повидать, а когда?

— Конференция восемнадцатого, согласие от вас нужно получить не позднее завтрашнего дня.

— А условия? — ребенок упоминал, что приглашали и его, поэтому мой ответ зависел от суммы, в которую обойдется его поездка.

— Вы, Мария, будете на полном обеспечении, а сыну оплатите дорогу. Проживание и питание — за счет принимающей стороны для вас обоих.

Йен принялся рассказывать, что конференция по вопросам борьбы с организованной преступностью пройдет в Лондоне, в отеле «Ройял Ланкастер» с видом на Гайд-парк, а потом участникам конференции предлагается культурная программа с посещением достопримечательностей старой Англии, в основном — университетских центров. Я могу высказать свои пожелания, небольшие отклонения от основной программы предусмотрены.

Согласие я выразила сразу. Черт с ним, влезу в долги, но такая возможность показать ребенку Англию вряд ли еще представится. Что касается меня, то после ооновской учебы в Эссекском университете приглашения сыплются на меня, как золотой дождь; я уже поняла, что тут главное — попасть в обойму, в конце концов, на таких мероприятиях мелькают одни и те же лица.

Правда, учитывая некоторую стесненность в средствах (ха-ха, мягко говоря), я вынуждена отказываться от заманчивых приглашений, но прямо говорить об этом зарубежным коллегам стесняюсь и валю обычно на безумную загруженность работой. Один раз мне прислали приглашение на международный семинар по соблюдению прав человека в сфере уголовной юстиции, который должен был проходить в Швейцарских Альпах. В проспекте красочно описывались пятизвездочный отель на берегу хрустального озера, экскурсии к швейцарским водопадам, и только в конце мелким шрифтом ненавязчиво упоминалась необходимость внести в фонд семинара по тысяче долларов от каждого участника. Я даже не стала отвечать на это приглашение, бросила его где-то. По слухам, оно долго болталось по различным юридическим структурам, и, по-моему, туда не поехали даже адвокаты.

Что касается Англии, основная проблема заключалась в том, чтобы успеть на собственную регистрацию брака. И еще одна проблема, но о ней я вспомнила не сразу, — покупка новых сапог. Мои, испачканные мазутом, не для Европы. И, кстати, хорошо, что я не успела договориться с Мариной насчет портнихи; там, в Лондоне, и прибарахлюсь. Не в «Хэрродсе», конечно, есть в английской столице магазины и подешевле…

Йен с невероятной быстротой произвел подсчет необходимой мне суммы, назвав ее и в долларах, и в фунтах, и я, как всегда, испытала жгучую зависть к коллегам из зарубежных правоохранительных органов — у них такая сумма не вызывает печеночных колик.

Горчаков недавно, накопив бешеные деньги — пятнадцать тысяч рублей, компенсировавшие ему какие-то недоданные прокуратурой за восемь лет плащи и шапки, заявил, что хочет отдохнуть, как белый человек, и поэтому собирается потратить все нажитое непосильным прокуратурским трудом на поездку за границу. Я-то, уже наученная горьким опытом, недоверчиво хмыкнула, прекрасно отдавая себе отчет, что даже на всем готовом ты неизбежно потратишь за границей энную сумму, но Лешка, отвергнув советы бывалых, гордо отправился в ближайшую турфирму и довольно быстро вернулся оттуда как побитая собака, выяснив, что его авуаров в лучшем случае хватит на трехдневный круиз Швеция — Финляндия, и то если не покупать сигарет на пароме.

Мечта об отдыхе, достойном белого человека, развеялась как дым. Лешке опять предстояло сгребание снега на дачном участке Ленкиных родителей, поэтому единственным, кто выиграл в этой ситуации, оказался наш районный прокурор: как только впереди замаячат сельхозработы, Горчаков сразу оказывается по макушку загружен уголовными делами и вынужден даже в выходные просиживать за бумажками у себя в кабинете. А если еще учесть, что в выходные прокуратура закрыта для посетителей и просто так с улицы в нее не попасть, Горчаков, в полной безопасности от бдительной жены, строчит обвинительные заключения, попутно объедаясь деликатесами из рук нашей секретарши Зои.

Конечно, там не обходится и без других деликатесов, но, учитывая, что Горчаков является примерным семьянином, — пуркуа бы ему и не па составить счастье сразу двух достойных женщин? Как оно принято на Востоке: до четырех жен можно иметь, если только ты в состоянии прокормить, одеть и удовлетворить каждую следующую жену, не говоря уже о ее многочисленных родственниках. В нашей Азиопе, правда, женщины в состоянии сами себя одеть и прокормить, так что речь идет только об «удовлетворить», но, видимо, в этом и состоит суть прогресса. Правда, размышляя о тернистом половом пути коллеги Горчакова, я всегда прихожу к выводу, что ему, конечно, надо поклониться в пояс, но я бы лично не хотела оказаться на месте ни одной из его женщин.

Как-то на дежурстве я наткнулась на забытый предшественниками глянцевый журнал и зачиталась: редакция прикалывалась тем, что предлагала уважаемым людям что-нибудь рекламировать, и публиковала отчет о реакции уважаемых людей. На фоне базаров о цене услуг выделилась известная писательница, автор детективов про сотрудницу уголовного розыска; она отказалась рекламировать детективное агентство, объяснив, что ничего не имеет против съемок в рекламе, но только если это касается других. Вот так и я ничего не имею против любвеобильного мужского сердца, только если это касается не меня.

Как-то я даже высказала Горчакову собственное мнение, не особо заботясь о его чувствах, и он, негодяй, стал меня упрекать в необъективности и тыкать мне в нос мои собственные адюльтеры. Толстокожий чурбан так и не врубился, что мои адюльтеры имели место не от хорошей жизни, и с мужем я развелась как раз из-за того, что неспособна, как Горчаков, одинаковые чувства испытывать и к законному супругу, и к любовнику. Ну да ладно…

Последний вопрос Иен задал мне по поводу культурной программы, и я неожиданно для себя заявила, что меня интересует все, что касается вампиров.

Услышав такое, Уоткинс озадаченно замолчал, видимо, соображая, правильно ли он меня понял, но я обозначила ему по буквам предмет моего интереса, и он, как истинный британец, невозмутимо заметил, что вполне возможно разработать программу с учетом моих запросов. Более того, он добавил, что может походатайствовать о допуске меня к материалам дела Джона Хейга, известного под именем Лондонского вампира, который после войны убивал в Лондоне женщин и пил их кровь. Любезность моего британского приятеля не имела границ, он, конечно, понял, что мой интерес вызван служебной необходимостью, и был рад оказаться полезным.

Мы тепло распрощались, и я тут же задумалась, откуда взять деньги. Занять у Лешки так и непотраченные им пятнадцать тысяч? Ну ладно, это пятьсот долларов; Гошкин билет на самолет будет стоить около четырехсот, в Англии мне надо, во-первых, побаловать ребенка — сводить его в музеи, рестораны и магазины, а во-вторых, купить себе свадебный туалет. В сотню не уложиться; ладно, перехвачу у кого-нибудь по чуть-чуть…

Как раз в этот счастливый момент с легким привкусом финансовой горчинки явился домой мой малолетний разгильдяй. Глядя на него и тихо зверея от его грязнущих кроссовок, широких рэперских штанов, болтающихся на краю попы, и старательно поставленной новомодными пенками челки, я почувствовала, что желание чем-нибудь побаловать этого типа тает на глазах.

Свиненыш пока не понял моего настроения и доверчиво подсунул ведомость с отметками за неделю, предлагая расписаться в том, что я вырастила тупоумного ленивца, не способного к наукам и отличающегося бандитским поведением. Скрипя зубами, я расписалась и, сама сатанея от гнуснейшего звука своего голоса, начала воспитательный процесс.

Процесс закончился швырянием на пол посуды, ревом и взглядами, обжигающими ненавистью. Причем исключительно с моей стороны. Со стороны оппонента наблюдалось полнейшее безразличие как к собственной судьбе кандидата в отбросы общества, так и к судьбе несчастной матери, хватающейся за сердце в отчаянии от своего педагогического бессилия.

Оппонент мрачно удалился в свое захламленное логово и врубил на всю мощность какую-то омерзительную какофонию, естественно, желая поглумиться над несчастной матерью еще больше. Я тут же приняла решение не брать его ни в какую Англию, но, заглянув в берлогу, чтобы злорадно сообщить ему об этом, с удивлением увидела, что он и не думает глумиться, а, забившись в уголок дивана, глотает слезы. Тут же мое материнское сердце растаяло; я готова уже была кинуть к его ногам весь мир, удержал меня от этого локальный скандальчик — мне хотелось прижать ребенка к своей груди, а ребенок резко отрицательно относился к объятиям.

В общем, я не удержалась, и тут же растрепала ребенку в подробностях про грядущую поездку. И хорошо, потому что сразу решился финансовый вопрос. Ребенок признался, что папа обещал ему на Новый год «Плейстейшн-2» за пятьсот долларов. Выбив из меня обещание, что к Новому году я раздобуду либо деньги, либо «Плейстейшн», он обязался уговорить папу подарить ему пятьсот долларов прямо сейчас, на поездку в Англию.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы позвонили Игорю, с которым у меня в последнее время вроде бы стали налаживаться отношения. Во всяком случае, он уже не бросал трубку, заслышав по телефону мой голос, снисходил до того, чтобы поинтересоваться у меня успехами сына, и как-то в порыве благородства оставил номер своего мобильного телефона.

Может, к потеплению климата привело то, что Игорь ушел из милиции, устроился в какую-то охранную фирму, завел даму сердца, у которой вроде бы и проживает, и, главное, стал неплохо зарабатывать.

Когда ребенок, волнуясь, изложил папе по телефону проблему, папа тут же заявил, что для родного дитятки ему ничего не жаль, не надо покушаться на новогодний подарок, уж такие деньги он заработает, и с ходу предложил оплатить ребенку поездку и еще спонсировать умеренный ребенкин шопинг.

Таким образом, мне осталось раздобыть денег на собственный умеренный шопинг и, прикинув, что платье, купленное в Лондоне, может обойтись мне даже дешевле, чем сшитое у местной портнихи за два дня, я и вовсе успокоилась. Жизнь потихоньку становилась прекрасной.

Так что вечер прошел относительно спокойно, если не считать еще одной небольшой перебранки, случившейся после того, как я своими ушами услышала от ребенка, что он искренне полагает Лермонтова декабристом, а Анну Каренину — его женой. Я раздраженно достала с книжной полки томик Лермонтова, открыла и сунула ребенку в нос страницу с датами жизни и смерти поэта и, указав на год рождения — 1814, спросила, в каком году, по его мнению, было восстание декабристов. Услышав безмятежный ответ, что в «тысяча девятьсот семнадцатом», я тихо застонала и стала втолковывать сыну, что это было гораздо раньше, в 1825 году.

— А теперь подумай своими куриными мозгами, сколько лет было Лермонтову в 1825 году и мог ли он принять участие в восстании декабристов?

Сын продемонстрировал незаурядные математические способности, с легкостью подсчитав, что великому поэту было всего одиннадцать лет, и задумчиво спросил:

— А кто же тогда из декабристов женился на Анне Карениной?

К счастью, позвонила подружка Регина, отвлекшая меня от тягот воспитания. Я, конечно, не удержалась, пофыркала по поводу тотального невежества, но Регина меня успокоила:

— Ты что думаешь, он один такой? Да тебе еще повезло, что у тебя сын не нюхает, не колется, в стельку не напивается! Хоть дома ночует! Ты на моих посмотри: нога — сорок пятый, мозги — нулевой!

Далее Регина в терапевтических целях порассказывала ужасы про своих детей, по ее выражению, «тупых, как олени».

— И твой, и мои выросли в доме, где книги используют не только в качестве подставки под кастрюли! — Регина, как всегда, употребила слишком энергичное выражение: мне доподлинно было известно, что за библиотеку ее отца в свое время давали двести тысяч долларов, и не менее доподлинно известно, что в ее доме библиотека служила не только украшением интерьера. — А сколько твой за свои годики книжек прочитал? Не считая «Курочки Рябы»? Вот именно, и мои не больше. Музеи — отстой, театры — древность…

В общем, как только я осознала, что в своих проблемах не одинока, мне существенно полегчало. Мы с Региной еще посплетничали по поводу предстоящего бракосочетания; фокус был в том, что все вокруг были осведомлены о самом факте, но время и место держались нами в тайне из принципа. У нас с Сашкой были грандиозные планы: после регистрации — Мариинский театр, после театра — ужин в ресторане на две персоны, после ужина — самолет в Париж, ради чего мой жених с момента подачи заявления в ЗАГС вкалывал как негр на плантациях, личным примером иллюстрируя старую загадку: почему врачи работают на полторы ставки, а не на две и не на одну? Потому что на одну есть нечего, а на две — некогда.

Вернее, самолет в Париж улетал на следующий день утром, но очень ранним утром, поэтому ужин от самолета должна была отделять только короткая брачная ночь. Таким образом, времени для дружеской тусовки не оставалось, по причине чего тусовка пребывала в негодовании и регулярно грозилась с момента возвращения Стеценко с курсов повышения квалификации залечь в засаде возле всех районных ЗАГСов… Но мы держались как могли.

Разговор с Региной затянулся; положив трубку, я попыталась доказать ребенку, что время уже не детское, спать пора. Ребенок сидел у себя надувшись, поскольку из-за меня ему не смогли дозвониться девочки. И точно, через три минуты телефон зазвонил снова, Гошка схватил трубку и плотно прикрыл за собой дверь своей комнаты, перед этим успев сказать мне:

— Хорошо, когда ты на работе, — и телефон свободен, и мы с тобой не ссоримся.

Я осталась стоять перед закрытой дверью, переваривая тот факт, что наши отношения с сыном вступили в новую фазу. Я уже не являюсь для него авторитетом (да, похоже, никогда особо не являлась); он воспринимает меня как досадное приложение к его подростковым проблемам, и более того, ему лучше без меня, чем со мной. Отчетливо сознавая, что я не смогу всю жизнь водить его за ручку, я тем не менее испытала сложные эмоции от того, что у нас с ним развивается типичный синдром отношений матери и взрослеющего сына — «вместе тесно, а врозь скучно», при этом вторая часть относится только ко мне. Ужас; скорее бы приехал Сашка. Он единственный умудряется каким-то образом общаться с моим сложным отпрыском, не раздражая его и не раздражаясь сам. Открылась дверь, и выглянул мой сын с плутоватым выражением хитрых глаз.

— Ма, — сказал он. — А ты завтра во сколько придешь?

— Не знаю, а что?

— Мы хотели с ребятами потусоваться немножко; хорошо бы до утра…

— С какими ребятами? — беспомощно спросила я.

— Ну, из школы.

— Что значит — до утра? — стала я надувать щеки. — А в школу?

— Прямо отсюда и пойдем в школу.

— Нет, Гоша, об этом не может быть и речи.

— Ну почему? — заканючил он.

— Потому что я не понимаю, что это за тусовки с ночевкой в вашем возрасте. А во-вторых, — я тут же отметила, как мой голос предательски звенит, но уже ничего с этим поделать не могла, — куда ты собираешься меня деть?

— Ну, а куда ты делась вчера?

— Вообще-то я была на месте происшествия, — ответила я.

— Вот и сегодня туда съезди, — посоветовал любящий сын.

— Гоша, — невероятным усилием воли я заставила себя говорить тихо и проникновенно, — а тебе меня не жалко? Я работала больше суток, устала как собака, а ты мне и завтра предлагаешь отправиться на место происшествия? Тебе не жалко меня?

— Не-а, — ответил черствый подросток и захлопнул перед моим носом дверь, видимо, убедившись, что я никуда не отвалю, не дам им потусоваться и, стало быть, не стоит рассыпать передо мной перлы своего красноречия.

Вот и поговорили, подумала я. Все померкло, мне стало казаться, что ничего хорошего в жизни меня не ждет, сын для меня потерян, ему сомнительные тусовки с приятелями дороже родной матери и т. д. и т. п.

Если бы Сашка по телефону не прорвался через бесконечное воркование сына с многочисленными дамами сердца и не пролил некоторое количество бальзама на мои душевные раны, мне плохо пришлось бы в эту ночь. Сыночек, схвативший трубку в надежде, что это его домогаются девушки, с недовольной рожей вынес мне телефон и снова заперся в своей помойной яме.

— Любимая, — ласково и убедительно говорил мне Стеценко, — у тебя нормальный ребенок. Умный и добрый.

— Да-а, — хныкала я, — добрый; родную мамочку готов из дома выпереть ради своих тусовщиков…

— Учти, что у него переходный возраст; вспомни себя в это время, — взывал к моему рассудку Сашка.

— Вспоминаю: ужасно. Самое интересное, что я сама понимала, какая я мерзкая. Но ничего не могла с собой поделать, мерзости из меня выскакивали помимо моей воли.

— Ну вот видишь. А чего ты от него хочешь? Чтобы он был умнее собственной мамочки? Такого не бывает.

— Ну да, не бывает… — я нудила и нудила и чуть не забыла сообщить Сашке, что в понедельник улетаю со своим малолетним негодяем в Англию и прилечу как раз к его приезду.

— Рад за тебя. Надеюсь, туда не заявится Ди Кара и не свистнет тебя из-под моего носа за неделю до свадьбы?

Я вслушалась в то, как Сашка это говорит, — действительно ревнует меня или просто шутит? Вообще-то к Пьетро он относится весьма душевно, они чуть не побратались у меня на глазах, но лучше не раздражать его перед ответственным жизненным шагом.

— Пьетро там не будет, — твердо ответила я. — И вообще, я еду с ребенком, он не позволит мне развратничать.

— Ты со своими вампирами-то за неделю управишься? — спросил Сашка, и я подумала, что мне еще нужно добиться объединения в моем производстве всех этих дел.

Мы наскоро обсудили вампирские дела, и разговор сам собой вернулся к проблемам подрастающего поколения. Напоследок Сашка, стараясь развеселить меня во что бы то ни стало, напомнил мне про нашего общего знакомого, бывшего следователя прокуратуры, вовремя удравшего в мировые судьи, который теперь, рассматривая алиментные дела, веселит публику в зале сентенциями типа: «Ответчик, помните — от того, как вы сейчас относитесь к своим детям, зависит, в каком доме престарелых вы проведете свою старость»…

Распрощавшись с женихом, я пошла на кухню и выглянула в окно. Подворотня зияла черной дырой, расселенный флигель соседнего дома смотрелся средневековыми руинами, и никакая сила не заставила бы меня сегодня выйти из дома. Но я знала, что завтра с утра все покажется другим, не таким зловещим. Оставалось лечь спать; я легла, но сон не шел, я все время прокручивала в уме события минувших суток, и на фоне тяжелых мыслей о собственных упущениях в воспитании сына мое профессиональное эго пыталось сложить воедино фрагменты головоломки с чудовищем, у которого в желудке кровь, и с обескровленными трупами. И с таинственным «санитаром», который слишком много знает про вампиров и с которым, судя по всему, небезопасно уединяться в морге.

Эвакуировать ребенка я никуда не стала, здраво рассудив, что ни один район в городе не может считаться безопасным. Утром, когда я выпихивала его в школу, он еще дулся, но по утрам, совушка моя, он всегда бывает дик и неразговорчив.

Выпроводив Гошку, я заполучила полчаса свободного времени и побрела к зеркалу. Мучившая меня с самого пробуждения головная боль моментально усилилась, как только я увидела свое отражение. Читая на дежурствах расплодившиеся женские журналы, я всегда искренне недоумеваю, как можно, видя такое в зеркале, по журнальным советам без зазрения совести внушать себе: «Ах, какая я красавица, я лучше всех, мужчины сложатся штабелями при виде меня», если, конечно, ты не профессиональная аферистка.

Но то, что я увидела сегодня, сразило меня наповал. То, что отражалось в зеркале, было даже не лицом, а каким— то серым блином с еле угадывавшимися смотровыми щелями. Волосы не хотели лежать ни под каким предлогом и размазывались по черепу, делая меня еще безобразнее. Вопреки умильным советам женских журналов, я плюнула в свое отражение и побрела на кухню, где на завтрак съела две таблетки цитрамона и одну анальгина. Подумав, я запила все это валерьянкой, лениво натянула на себя что-то из одежды и отправилась внушать шефу, что нам необходимо забрать как минимум два дела из других районов, добиться передачи нам еще одного дела чужой — милицейской — подследственности и пошукать по соседним прокуратурам на случай, если мы еще не все собрали.

К прокуратуре мы подошли одновременно с Лешкой. Горчаков давно вышколен у меня в том смысле, что если даже он считает, что я в какой-то конкретный день выгляжу хуже, чем обычно, и мною можно пугать не только маленьких детей, но и ворон в огороде, то совершенно необязательно посвящать меня в его сокровенные мысли.

Поэтому Горчаков ничего говорить не стал, всего лишь сочувственно посмотрел на меня, но взгляд его был таким выразительным, что мне стало тошно. Наловчился, собака, неприязненно подумала я, настропалился в пантомиме…

Шеф выслушал меня, вопреки моим опасениям, спокойно. Даже слишком спокойно.

— Вы вообще-то помните, что вы замуж выходите? — всего только и осведомился он.

Ой-ей-ей! Сейчас я обрадую его еще больше!

— Владимир Иваныч, — заныла я, — я еще хотела попросить у вас неделю за свой счет или в счет отпуска, все равно… Меня на конференцию пригласили, в Англию…

Вот уж в чем нельзя упрекнуть нашего шефа, так это в зависти и нежелании добра сотрудникам. Насчет Англии шеф проникся.

— А к свадьбе-то успеете? — не унимался он.

— Ну, конечно, Владимир Иванович! Я улечу в понедельник, а до этого времени я еще успею провести неотложные следственные действия и закрепить доказательства по своему убийству…

— Сколько раз просил грамотно выражаться, — простонал шеф, — доконали уже меня «своими убийствами», «своими костями», «своими мазками»…

Я извинилась:

— Конечно, я имела в виду убийство, находящееся у меня в производстве. Владимир Иванович, а хорошо бы мне до отъезда еще и по криминалисту нашему дело получить, а? Мне обещали, что его сегодня уже можно будет допрашивать, так я бы и допросила, а? А то милицейское следствие пока раскачается, там полморга поубивают.

— Мария Сергеевна, — шеф строго посмотрел на меня, — в понедельник вы улетаете в Англию, через две недели вы выходите замуж и улетаете в Париж, — я успела поразиться начальственной осведомленности, — потом вам в Австралию захочется, а потом вы вообще в декрет уйдете, — («Упаси Боже!» — успела вставить я) — а мы тут будем ваши дела расхлебывать?

— Владимир Иваныч, пока я не уехала, я успею все, что можно, по этим делам выполнить, назначу экспертизы, а пока я летаю туда-сюда, их сделают, и я спокойно продолжу расследование. В конце концов, меня Горчаков подстрахует…

— А вы его спросили? — Шеф поднял на меня усталые глаза.

— Я обещаю, что Горчаков никуда не денется, — сказала я уверенно. Зимний сезон на даче уже начался, поэтому Горчаков счастлив будет получить хоть какую-нибудь отмазку от снегоуборочных работ.

— Ну хорошо, — согласился шеф и отеческими глазами посмотрел на меня. — А теперь скажите мне, что вы сами думаете по этому поводу? По поводу вампиров и укушенных людей?

— Можно, я позвоню? — Вместо ответа я протянула руку к телефонному аппарату, и шеф передал мне трубку, спросив, какой номер набрать. Я продиктовала ему номер телефона экспертов-биологов, чтобы узнать, что за кровь в желудке у страшилища, извлеченного нами из канавы. Юра ведь мне обещал отправить кровь на исследование сразу и в тот же день получить ответ, а я закрутилась и, уезжая домой, забыла поинтересоваться результатами.

Любезная лаборантка в биологическом отделении без проволочек соединила меня с экспертом Воробьевой, и я через секунду услышала ее низкий хриплый голос заядлой курильщицы.

— Вам по вчерашнему трупу, неустановленный мужчина из вашего района, Щеглов вскрывал?

Я подтвердила, что именно по этому поводу я звоню. Воробьева закашлялась; я представила, как она машет рукой перед своим лицом, чтобы отогнать дым какой-нибудь жестокой папиросы, из тех, что и мужик не каждый закурит; несмотря на внушительный голос, Вера Сергеевна росточка была крохотного, волосы завязывала сзади в хвостик и со спины могла произвести впечатление юной девушки.

— Ну так я еще вчера все сделала, — сообщила Вера Сергеевна. Ее хриплый бас гремел в трубке, отменяя необходимость в громкой связи, так что моему прокурору все было слышно и через мембрану. — Кровь человека, группы В третья, с антигенами А и В.

— Вера Сергеевна, спасибо, только мне нужно содержимое желудка, — я подумала, что старушка рассказывает мне про кровь самого убиенного, но она тут же рявкнула:

— А я про что?! В пробирке с содержимым желудка трупа — кровь человека группы В с антигенами А и В, кровь женщины, чтоб вам было понятно! А сам труп — группы А вторая, приходите, забирайте результаты!

Задумчиво поблагодарив Веру Сергеевну, я отключилась. Шеф смотрел на меня испытующе:

— Ну как? Ожидали такой результат?

Шеф просто прочитал мои мысли — я только что задавала себе именно такой вопрос. С одной стороны, я готовилась услышать, что в желудке «вампира» — кровь свиньи или бычья кровь, ведь и правда некоторые ненормальные пьют для здоровья сырую кровь, которую заказывают на бойнях. Но подсознательно я допускала только один вариант ответа: в желудке у трупа — человеческая кровь, и это отменяло необходимость кавычек. Это существо было вампиром.

— Ну так что? — повторил шеф. — Какие версии?

Я вдохнула, выдохнула и попыталась сосредоточиться.

— Пока что версия одна: труп, который мы извлекли из канавы, а также обескровленные трупы, которые в течение последних двух дней были обнаружены в разных районах города, и неизвестный, притворявшийся санитаром морга, как-то связаны между собой.

— Санитар-то хоть установлен? — поинтересовался шеф, и я, воспользовавшись ситуацией, не преминула подколоть его.

— На самом-то деле я пока и не обязана его устанавливать, ведь дела в моем производстве фактически нет. У меня только неустановленный из канавы, вот им и займусь. Конечно, с «санитаром» надо работать по горячим следам, и если дело останется у этого милицейского индюка, то время будет упущено… — я скосила глаза на шефа. Он оставался бесстрастен.

— Ой, Владимир Иванович, — спохватилась я, — можно еще раз набрать? Тот же номер…

Владимир Иванович послушно набрал тот же номер, и я снова попросила соединить меня с экспертом Воробьевой.

— Ну что еще? — недовольно спросила Вера Сергеевна сквозь кашель.

— Вера Сергеевна, а вы не посмотрите группу крови женского трупа, вчера вскрывала Маренич, — я назвала район, из которого труп был доставлен.

— Посмотрю, — Вера Сергеевна зашелестела бумажками. — Неустановленная женщина, я неустановленных всегда сразу делаю. Группа В третья, антигены А и В.

— Спасибо, — я передала шефу трубку и пояснила: — Кровь в желудке этого страшилища по группе совпадает с кровью девушки, доставленной из расселенного дома. Я понимаю, что это может ни о чем таком не говорить, но все равно совпадений слишком много.

— А как вы себе представляете конструкцию преступления?

— Как? Пока только в общих чертах: Страшилище — пусть он для удобства проходит под этой кличкой, пил человеческую кровь, нападая для этого на людей в разных районах города. Допустим, что он выпил кровь у неизвестного мужчины, кодовое имя Работяга, и у девушки. Некто, знающий об этом, выследил Страшилище и, считая, что вампира можно убить только ударом кола в сердце, поступил именно так. То есть можно предположить, что Некто был связан либо с Работягой, либо с девушкой и действовал из мести.

— А можно предположить, что Страшилище гонялся за тем, кого вы назвали Некто, — добавил шеф.

— Можно, — согласилась я, — но это усложняет задачу. Если Страшилище гонялся за человеком под кодовым именем Некто, значит, к нашему району привязку имеет Некто, а не Страшилище.

— И чем же это усложняет задачу?

— Ой, Владимир Иванович, тем, что если Некто выполнил свою задачу, он затаится, и мы его никогда не найдем, поскольку практически ничего о нем не знаем. И установление личности Страшилища будет усложнено, поскольку мы не знаем, в каком районе его искать. Если считать, что Некто охотился за Страшилищем, тогда хоть по нашему району можно пошарить, раз именно здесь Некто его настиг, к тому же Страшилище был без верхней одежды.

— А может, вампирам холодно не бывает? — абсолютно серьезно задал вопрос шеф.

— Может, — не стала я спорить. — Правда ведь, нужно все дела объединять, а то запутаемся?

— Правда. — Шеф тоже не стал спорить, хотя по глазам было видно, его так и подмывает уточнить, почему это я считаю, что объединять дела надо именно в нашем районе. — А теперь скажите, только честно… Все-таки вы считаете, что это все люди, только пьющие кровь и убивающие способом, имеющим мистическое значение? Или верите в то, что встретились с настоящими вампирами?

— Я не знаю, что такое настоящие вампиры, — честно призналась я. — И не уверена, что смогу с ними тягаться. Лучше буду думать, что это люди.

— Все равно, — проворчал шеф, — изучите вопрос. Найдите информацию про вампиров, да что я вас учу? Сами знаете…

Кончилось тем, что шеф поехал с моим рапортом в городскую прокуратуру добиваться возбуждения и соединения всех дел, а я пошла писать план расследования, разделенный пополам на две большие графы. Одна из них была озаглавлена «Вампиры», вторая — «Не вампиры».

Написав план и в качестве следующего шага вытащив из сейфа дело, которое я обещала шефу сдать с обвинительным заключением, я поняла, что держать все это в себе не могу, и пошла мириться с Горчаковым.

Он тихо сидел за компьютером и раскладывал пасьянс.

— Достойно, — сказала я, заходя. — Шерлок Холмс играл на скрипке, а Алексей Горчаков раскладывает пасьянс.

Горчаков тут же рассказал леденящую душу историю про то, что он подшил два дела, перетащил из РУВД четыре коробки вещдоков, починил стул в канцелярии и теперь нуждается в интеллектуальном отдыхе. Причем было понятно, что если бы шеф был в конторе, он бы разъяснил коллеге Горчакову, в чем должен заключаться интеллектуальный отдых следователя. Но Лешка прекрасно знал, что шеф уехал в городскую, поэтому даже не заперся, откровенно бездельничая. Впрочем, в прошлом году, когда Лешке только поставили компьютер, самое интеллектуальное действие, на которое он был способен, — это раздеть догола красотку, занимающую весь экран монитора. Так что раскладывание пасьянса — это с его стороны прорыв в интеллектуальном смысле.

— Машка, ну расскажи про вампиров-то, — предложил Горчаков, крутанувшись в мою сторону на офисном стульчике, уже как-то треснувшем под его тяжестью.

Я присела к столу и рассказала Лешке все, что приключилось с нами за прошедшие сутки. Лешка был потрясен до глубины души. Вообще должна сказать, что делиться проблемами с Горчаковым — одно удовольствие; он так эмоционально реагирует, что становится приятно.

— Слушай, а ты сама-то веришь в вампиров? — спросил Горчаков с придыханием, как только я закончила свою историю.

Я усмехнулась; похоже, что это основной вопрос, который мне придется решить, прежде чем приступить к расследованию.

— Не знаю, Леша, — повторила я то же, что сказала прокурору. — В конце концов, то, что они делают, вполне укладывается в рамки Уголовного кодекса: убийство, причинение вреда здоровью. Вот и буду расследовать эти преступления доступными мне средствами. Играть в охотников на вампиров не собираюсь. Мне, кстати, шеф велел собрать информацию про вампиров. Не знаешь, где поискать?

— Сейчас поищем. — Горчаков прервал раскладывание пасьянса и стал подключаться к Интернету. — В Интернете можно найти что угодно.

Осознание того факта, что он, Лешка, с легкостью оперирует компьютером, а я, дохлый ламер, как называет компьютерных чайников мой сын, в состоянии использовать сложный агрегат только в качестве пишущей машинки, наполняет Леху гордостью и в его собственных глазах ставит на неизмеримо более высокую ступень развития. Я его не разубеждаю, поскольку мужчинам это так нужно…

— Ну почему не я третьего дня дежурил? — сокрушался он, дозваниваясь до провайдера. — Везет тебе, все время что-нибудь интересненькое…

Я его утешила тем, что меня две недели не будет и я взяла на себя смелость пообещать шефу, что он меня подстрахует.

— Вот эти две недели можешь расследовать мои суперинтересные дела.

— Хоть шерсти клок, — пробормотал Горчаков, шаря по Яндексу в поисках информации про вампиров. Я даже не стала возмущаться, зная, что Леша весьма неуклюже выражает свои мысли, и, скорее всего, даже не думал обзывать меня паршивой овцой.

— Вот, смотри, — он вывел на экран длинный текст и стал читать мне вслух выдержки из него, — «вампиры — живые мертвецы (с клинической точки зрения), вынужденные пить кровь простых смертных, чтобы поддерживать собственное противоестественное существование»…

— Спасибо, — прервала я его, — это я и без Интернета знала. Что-нибудь посущественней, пожалуйста.

— Пожалуйста, — охотно согласился Горчаков, — «текущая вода или чеснок отпугивают вампиров не более, чем обычных людей; святые символы, такие, как крест, тоже ничего не значат, пока этот самый крест не возьмет в руки священник, истово верящий в силу распятия. Однако если любой деревянный, необязательно осиновый, кол воткнуть кровососу в сердце, его можно обездвижить». Это существеннее?

— В принципе и это тоже я знала. Давай, удиви меня чем-нибудь.

— Вот, выдержка из энциклопедии «Мифы народов мира»: «Вампир — в низшей мифологии народов Европы мертвец, по ночам встающий из могилы и являющийся в облике летучей мыши, сосущий кровь у спящих людей, насылающий кошмары. Вампирами становились нечистые покойники — преступники, самоубийцы, умершие преждевременной смертью и погибшие от укусов вампиров». Вот еще, смотри: «По ночам упырь встает из могилы и в облике налитого кровью мертвеца или зооморфного существа убивает людей и животных, реже высасывает кровь, после чего жертва погибает и сама может стать упырем; известны поверья о целых селениях упырей». А вот еще, Машка, солидный трактат «Вампиры и оборотни среди нас. Хроника исследования». Начинается, знаешь, с чего? С прямого, неприкрытого утверждения, это они так пишут: «Вампиры и вампиризм, вопреки навязываемым нам иудаистическим догмам, существуют. Это факт, это объективная реальность как нашего, так и потусторонних миров»…

— Понятно, спасибо, поехали дальше.

Пока Лешка искал что-нибудь, удовлетворяющее моему взыскательному вкусу, я ему рассказала про своего школьного учителя физики. Он был не простым, но заслуженным учителем и определение, скажем, электромагнитного поля вбил в наши головы намертво: «Электромагнитное поле есть объективная реальность, не зависящая от наших чувств и ощущений». С точки зрения материалистического мировоззрения не придерешься, но должна признаться, что это определение ни на миллиметр не продвинуло меня к пониманию того, что же есть такое электромагнитное поле.

— «Упыри не глотают кровь, не пьют ее горлом, а выцеживают через свои полые зубы-клыки»… Что с тобой, Машка?

— Ничего. У Страшилища как раз такие полые зубы— клыки.

— Ну и хорошо, — обрадовался Лешка. — Значит, хоть он точно вампир. А санитару ты в рот не заглядывала?

— Не успела. А вот, кстати, Лешка, «санитар» у нас в этой истории единственная величина хоть с каким-то значением. Про остальных мы и вовсе ничего не знаем, они сплошные иксы. Так что с него и начнем. Я позвоню?

— Подожди, сейчас скину тебе на дискетку одну интересную информацию, подшей к плану расследования.

Пока Лешка распечатывал информацию, я позвонила в морг Юре Щеглову.

— Юра, скажи мне данные этого вашего ложного санитара. Надеюсь, в отделе кадров они сохранились? Или ты его без паспорта на работу принимал?

— Машенька, — вздохнул Юра, — паспорт он показывал. Но не рассчитывай, что ты что-то из этого выжмешь.

— А что, паспорт левый?

— Даже и не знаю, как сказать, — помялся Юра. — Левый, не левый, черт его разберет. В общем, как чудеса всякие в морге начались, уже после его увольнения, я его паспортные данные прокинул по ЦАБу (Центральное адресное бюро). В общем, умер он.

— Когда, после увольнения?

— Да нет, — вздохнул Юра, — еще до приема на работу. Позвони Марине в кадры, она тебе все данные даст.

Вот тебе и величина со значением, подумала я, набирая номер начальницы отдела кадров бюро судебно-медицинской экспертизы, жизнерадостной хохотушки Марины. Услышав мой голос, Марина за три минуты выложила мне все экспертские сплетни, поздравила с выходом замуж, проигнорировав мои попытки объяснить, что я еще туда не вышла, после чего наконец спросила, что мне нужно. Я сказала.

— Да ради бога, — рассмеялась Марина, — сейчас посмотрим в лучшем виде. Щеглов его взял, проработал он недолго, приказ об увольнении от пятнадцатого мая этого года. Так, записывай: Бендеря… Бен-де-ря, — повторила она по слогам, — типичный западэнец. Степан Ильич. Сорок восьмого года рождения. Пиши данные паспорта, — она продиктовала все, что нужно.

— Мариша, а ты его паспорт смотрела? Он похож на фотографию в паспорте?

— Больше мне делать нечего, — рассмеялась Марина. — Если хочешь знать, я его вообще не видела. Мне Щеглов его документы принес на оформление приказа, я оформила. Так что пусть у Юрочки голова болит.

Я не стала говорить Марине, что, по данным Щеглова, принятый ею на работу человек умер задолго до оформления приказа о его приеме в морг санитаром. Пусть сами разбираются, у кого голова должна болеть. Попрощалась и повесила трубку.

Горчаков терпеливо ждал, пока я закончу разговор. И как только я разъединилась, положил передо мной на стол красочно оформленный листочек. Сверху листочек украшало натуралистичное изображение вампира с окровавленными клыками, а под ним стилизацией под готический шрифт был напечатан следующий текст:

«Существуют особые законы, по которым к проклятым, оскверненным местам как магнитом притягивает людей, являющихся потенциальными жертвами, лиц с неустойчивой психикой, подверженных приступам истерии, неуравновешенности, страдающих маниями преследования или гнетом страждущей совести за совершенные преступления и проступки. В первую очередь жертвами вампиров становятся женщины, обладающие повышенной сексуальной возбудимостью, ищущие острых ощущений, новых неизведанных чувств, — очаги черной инфернальной энергии притягивают таковых к себе»…

Я подняла на Лешку глаза, оценив его чувство юмора и не собираясь дочитывать эту инфернальную чушь, но потом снова посмотрела в текст, и мой глаз зацепился за некоторые фразы, задевшие меня за живое:

«…остальное происходит по хорошо всем известному сценарию: неожиданная встреча с интересным мужчиной демонической наружности, поцелуи во мраке ночи, объятия, бушующие страсти… обескровленный изуродованный труп, следственная бригада, допросы, первый попавшийся безответный похмельный алкоголик, который ничего не помнит и берет вину на себя, тюрьма или расстрел. Подлинный виновник, вампиро-упырь, практически неуловим, он всегда уходит от преследователей (существует версия, что далеко не всякое должностное лицо возьмет на себя смелость тягаться с заложным покойником, многие просто закрывают глаза на очевидное)». И подпись — Олег Исхаков, бакалавр оккультных наук.

Лешка с интересом наблюдал за моей реакцией. Мысленно послав пламенный привет неведомому мне бакалавру оккультных наук (интересно, в каких учебных или научных заведениях присваивают такие титулы?), я забрала бумажку и ушла, вслух поблагодарив Лешу. Но настроение у меня почему-то испортилось.

Вернувшись к себе в кабинет, я не стала выбрасывать бумажку в помойку, а, поразмыслив, повесила ее на стенку сейфа. Ситуация, описанная бакалавром оккультных наук, мало походила на то, с чем имели дело мы. Один потерпевший — работяга, вторая жертва что-то не тянет на женщину, обладающую особой сексуальной энергией, хотя кто его знает? При ее жизни с ней общаться не довелось. Наш криминалист-то уж, во всяком случае, не из этих. Равно как и основной наш фигурант, покойник с колом в груди, с лицом, изуродованным язвами и рубцами, не подпадает под категорию «демонического интересного мужчины». Если бы такой подходил знакомиться к женщинам, причина смерти была бы только одна — разрыв сердца. Но все равно, бумажка небезынтересная.

Посмотрим, кто кого; похоже, что я уже взяла на себя смелость тягаться с заложным покойником, так что вперед.

Аккуратно переписав данные паспорта «санитара» в запрос, я отправила его в паспортную службу. Пусть мне ответят официально, где и когда владелец этого паспорта умер; а пока у меня есть адрес, где был зарегистрирован этот шаловливый служка из мертвецкой; и расположен этот адрес не так далеко от нашей районной прокуратуры. Я созвонилась с жилконторой, достаточно быстро выяснила, что покойный занимал комнату в коммунальной квартире, что пока в эту комнату никто не вселился, — остальные жильцы квартиры на комнату не претендуют, а все, кого посылают туда со смотровыми ордерами, от комнаты отказываются, — она никому не нравится, даже тем, у кого уж совсем критическое положение с жильем.

— Леш, — сказала я, заглядывая в кабинет к Горчакову, — не хочешь сходить пообедать? Тебе надо двигаться, чтобы мозг лучше снабжался кровью.

— Слушай, я на мели. Если только ты покормишь, — Лешка застенчиво посмотрел на меня, а мне только этого и было надо: халявную еду Горчакову потом придется отрабатывать.

— Собирайся.

Через пять минут мы с Лешкой брели в дожде и тумане к довольно приличному кафе, где я обещала ему райские наслаждения в гастрономическом ключе. И не обманула. Лешка наелся до отвала, стал нежно любить весь окружающий мир и меня в том числе, и теперь его можно было брать голыми руками. Что я и сделала, предложив по дороге в контору заскочить в один адресочек. Лешка, пребывая в эйфории, с ходу дал согласие: мол, надо так надо, а подробностями решил поинтересоваться уже по дороге, когда мы практически подходили к адресу.

Вообще-то мой друг и коллега не робкого десятка; но когда я сообщила ему подробности, к кому домой мы идем, Горчаков взвился:

— Ты с ума сошла, Швецова! Ломишься прямо в логово вампира! Хоть бы опера какого с собой взяла, на съедение! Ну нет, я в эти авантюры лезть отказываюсь! У меня двое детей!

Напрасно я пыталась урезонить его, объясняя, что в комнате, которая является муниципальной собственностью и регулярно осматривается потенциальными жильцами, а главное — ключ от которой хранится в жилконторе, никаких неожиданностей быть не может. Горчаков стоял насмерть.

— Нет уж, не заманишь.

— Да брось ты, Лешка, что мы с тобой, по адресам, что ли, никогда не ходили?

По молодости лет я вообще бесстрашно лезла в квартиры своих подследственных в неурочное время, особенно если сроки поджимали; не является клиент на допрос — ноги в руки и пошла, допросила его прямо на дому и далеко не всегда в стерильной обстановке; так бы я и расхаживала по квартирам в одиночку, если бы один раз не попала в наркоманский притон. Меня там не убили и не изнасиловали, но, дописывая протокол на липком кухонном столе в окружении угрюмо молчащих наркоманов с мутными глазами, я почувствовала такой страх, что навсегда зареклась бегать по адресам без сопровождения.

— Вон, иди в местное отделение милиции, возьми там участкового и осматривай себе в удовольствие логово вампира, — посоветовал Лешка.

Конечно, так и надо было сделать, но я знала, что участковые появляются у себя в опорных пунктах к трем часам, а сейчас еще нет и часа, и что участкового мне придется долго уговаривать, и не только его, а еще и его начальника, поэтому я и билась так за Горчакова.

Он сопротивлялся до самой жилконторы, куда я направилась, чтобы взять ключи от комнаты Бендери. И только когда я потянула на себя железную дверь с табличкой, на которой были указаны часы работы паспортного стола, сердце Горчакова дрогнуло, и он пошел со мной.

Сопроводить нас в квартиру вызвалась пожилая грузная женщина — мастер РЭУ, представившаяся Анной Ивановной. Она тщательно проверила наши документы, записала их к себе в блокнотик, потом взяла ключи от комнаты и повела нас через три проходных двора к покосившемуся флигелю, при одном взгляде на который было ясно, что жить тут могут одни деклассированные элементы.

Фасад флигеля хранил следы как минимум двух пожаров — черные языки копоти, поднимавшиеся по стене от окон второго и четвертого этажей; третий этаж вообще был явно нежилым неизвестно по какой причине — расколотые фрамуги без стекол равномерно хлопали от ветра. Честно говоря, приди я со смотровым ордером к такому дому, я бы даже в квартиру не заходила, мне и двора было бы достаточно. С наступлением сумерек в таком дворе без вооруженной охраны делать нечего, да и светлым днем-то, если честно, тоже весьма неуютно.

Но невозмутимая женщина-мастер уверенно толкнула покосившуюся дверь парадной, болтавшуюся на одной петле, и протиснулась внутрь. Мы с Лешкой полезли за ней, перешагивая через оледеневшие собачьи (а может, и человечьи, кто знает?) кучки, украшавшие выщербленные ступени. Лешка крепко ухватил меня за руку, чтобы я не упала, и я поняла, что он радуется, что не отпустил меня сюда одну.

Подниматься нам пришлось всего лишь на полмарша, поскольку нужная нам квартира располагалась на первом этаже.

Анна Ивановна постучала в дверь, по дизайну и прочности крепления мало чем отличавшуюся от двери парадной, и прислушалась. Мы тоже невольно затаили дыхание, и у меня мурашки поползли по коже от размеренного стука пустых оконных рам и завывания ветра, которое особо жутко звучало в этом дворе-колодце. Господи, бывают же такие места, вздохнула я про себя и почувствовала, как Лешка тоже поежился.

Поскольку никто из квартиры не жаждал нам открыть, Анна Ивановна побренчала ключами и решительно отперла чисто символический замок. Еле отодвинув разбухшую дверь, мы по очереди вошли в темную прихожую.

Как только Лешка, замыкавший наше шествие, притворил входную дверь, нас обволокли специфические запахи жилья, в котором последний раз убирались не иначе как в семнадцатом году, зато, судя по всему, гадили весь двадцатый век исправно. Я привычно задержала дыхание, и, поскольку глаза потихоньку привыкли к темноте, я присмотрелась к обстановке и, не сдержавшись, ойкнула: в углу прихожей безмолвно застыла какая-то фигура, которая, только заметив мое внимание к ней, как нескладная птица, шурша крыльями, метнулась в сторону, оставив за собой шлейф смрада и мелькнувшую полоску света, упавшую в коридор через приотворенную дверь.

Анна Ивановна покачала головой:

— Ай, Нинка, опять в прихожей стерегла, нет чтоб двери-то открыть! Да вы не бойтесь, — обратилась она к нам, — Нинка тут с рождения живет, то в психинтернате, то тут, чтоб площадь не пропадала. Квартира-то здесь хорошая, жильцы спокойные были, да никого уж и не осталось, вот Нинка да Макар Макарыч, хрыч старый, — она повысила голос явно в расчете на Макара Макарыча, — да, хрыч старый, за квартиру уж который год не платит! Тебе, сволочь, говорю, — крикнула она, вглядываясь в мутную темень коридора, но ответа никакого не последовало.

Для острастки Анна Ивановна стукнула в ближайшую дверь, пояснив нам, что вот там-то и затаился злостный неплательщик Макар, и тихо нам сказала:

— Я уж так, для проформы: ведь лежачий он, не встает. И одинокий совсем, как еще не помер, непонятно. Сюда-то ведь ни почта, ни собес не ходят, и пенсию ему не носят, и гуманитарной помощи не дают, вот и с чего он за квартиру-то платить будет?

— Что, лежачий старик тут без всякого ухода, в этой дыре? — поразилась я, и Анна Ивановна грустно кивнула.

— Ой, сколько их тут таких, в этом флигеле, ведь в каждой квартире пожилой да немощный и никому не нужный. Вот и жилой фонд в таком состоянии… Да на что ж мы его содержать будем, если у нас три четверти жильцов такие — и квартплату не платят, и сами себя содержать не могут. Вот так и бросили их тут умирать, я уж два раза в неделю квартиры обхожу, а то помрет кто и не узнаешь, пока весь дом не завоняют.

— У них ведь и электричества-то нет, давно уж отключили, — продолжала рассказывать Анна Ивановна, — Нинке все равно, она полуслепая, а старик себе свечечку церковную жжет, одной ему на неделю хватает. А летом и вовсе без свечки обходится. Я ему как-то принесла пучок свечек поминальных, тоненьких таких, вот он и греется, и освещается.

Немудрено, что тут пожары происходят, подумала я, если весь дом так греется и освещается; мудрено другое — что они еще до сей поры не сгорели дотла. Я очень хорошо представляла, что творится в этом доме, потому что в нашем районе такой дом был не один. Я сама как-то выехала примерно в такое же гетто, двумя улицами дальше, по странному заявлению о том, что в квартире лежит труп старушки с отрезанной или отгрызенной левой грудью.

Опера, ожидавшие меня в проходном дворе, невнятно заговорили про маньяка, я скептически хмыкнула, но когда поднялась в квартиру и осмотрелась, то чуть не пришла к такому же выводу. Крохотная коммунальная квартирка была гуще всех заселена тараканами — пока я там находилась, все время слышала довольно громкий шорох: это по полу и стенам бегали насекомые в таком количестве, что совокупное трение их лапок производило шум. В комнатке на отшибе, на продавленной кровати с заскорузлым бельем лежал высохший труп старушки; ветхая ночная сорочка спустилась со сморщенных плеч трупа, обнажив зияющую рану на месте левой груди.

Зрелище было не для слабонервных; и под шелест тараканьих лапок я ломала себе голову, что тут произошло, до самого прихода судебно-медицинского эксперта. Появившаяся через двадцать минут Наташа Панова мгновенно прояснила ситуацию: у старушки последняя стадия рака груди, некроз тканей, который и сожрал заживо молочную железу. Нашлись и медицинские документы, из которых явствовало, что старушку с последней стадией канцера при начавшемся некрозе выпихнули из больницы домой умирать, прекрасно зная, что у нее нет никаких родственников. Я представила себе пожилую женщину, в одиночестве умиравшую от боли, и подумала, что вот такой некроз тканей без обезболивания будет покруче попадания в лапы к маньяку…

Приоткрылась дальняя от прихожей дверь, в коридор снова упал тусклый луч дневного света. Дверь скрипнула, но больше никакого движения не последовало.

— Выходи, Нинка, не бойся, — позвала Анна Ивановна, и дверь приоткрылась еще больше. На пороге комнаты стояло существо, больше похожее на гигантскую жужелицу, чем на женщину: бесформенное туловище, венчавшееся маленькой одутловатой головкой с выпученными, ничего не выражавшими глазами. Коротенькие уродливые ножки, старое рванье, в которое куталась Нинка, и почти полное отсутствие волос на неровном розовом черепе, я подумала, что сегодня не засну.

Существо смотрело на нас бездумными выпуклыми глазами и не двигалось.

— Ты чего, Нинка, не бойся! — дружелюбно сказала Анна Ивановна, и Нинка даже как-то подалась к ней, но следующая фраза мастера испортила все дело.

— Это к Степе пришли, Степину комнату смотреть, — пояснила ей Анна Ивановна таким же ласковым тоном.

А Нинка вдруг дернулась, тихо заскулила и со всей прытью метнулась в свое убежище, с силой захлопнув за собой дверь. По-моему, она даже прижалась всем телом к ней изнутри, потому что из-за двери продолжало доноситься повизгиванье, в котором можно было, прислушавшись, различить: «Уй-ей, Сте-епа-а, Сте-епа-а, уй»… И это не был плач по безвременно ушедшему Степе, это был вой боли и ужаса.

Я повернулась к Горчакову.

— Ты заметил?… — спросила я его шепотом.

— На шее? Заметил, — ответил он мрачно. — Слушай, пойдем отсюда, уже невыносимо.

— Подожди, надо же комнату посмотреть, — урезонила я коллегу. Я и сама не испытывала никакого удовольствия, находясь здесь, и с трудом могла себе представить извращенца, который бы тут чувствовал себя как рыба в воде, но мне было ясно, что возвращаться сюда придется, и, может быть, не один раз.

Нужно производить тщательный осмотр, фотографировать, искать следы с помощью судебно-медицинского эксперта и, конечно, осматривать несчастных жильцов этого Богом забытого места. Потому что не только я, но и Лешка тоже заметил на шее у несчастного существа, воющего сейчас в комнате, застарелый кровоподтек, на фоне которого просматривались точечки с запекшимися капельками крови. Точь-в-точь как у трупов, при вскрытии которых я вчера присутствовала.

Сделав вид, что я сжалилась над Лешкой, на которого просто было больно смотреть, а в действительности уже и сама находясь при последнем издыхании, я мельком заглянула в комнату, где когда-то жил Бендеря, — пустую и пыльную, сказала Анне Ивановне, что мы сюда еще вернемся, и поинтересовалась, были ли у Бендери какие-нибудь вещи.

— Тахта и комод — у Нинки в комнате, — сообщила Анна Ивановна, — и две коробки у меня в РЭУ стоят, там хлам всякий, а выкидывать рука не поднялась. Вдруг, думаю, кто объявится. Ах, да! Животина еще была, улетела.

— Какая животина? — сдавленным голосом поинтересовался Лешка.

— Да я и сама не знаю, — с сожалением сказала Анна Ивановна. — Похожа на птицу, крыльями шуршала, только кусалась здорово, мы ее пытались поймать и в клетку посадить, а она ни в какую. Так и улетела в окошко.

— А она не в клетке сидела? — уточнил Лешка.

Анна Ивановна развела руками.

— Нет, не было клетки. Животина эта под потолком висела, в комнате. Прямо и не знаю, за что цеплялась, только висела как-то странно, вниз головой.

Описание летучей мыши, которую покойный Бендеря держал у себя в качестве домашней зверушки, доконало Горчакова. Он дернул меня за руку и взмолился:

— Слушай, пойдем уже отсюда!

— Анна Ивановна, спасибо вам большое. Мне придется еще раз вас побеспокоить; мы посмотрим вещи Бендери, потом еще комнату сфотографируем, да и все, наверное, — я с благодарностью пожала руку этой доброй тетке, которая как будто и не замечала тошнотворной обстановки и с любовью относилась к убогим жильцам покосившегося флигеля, опекала их как могла.

Похоже, что если бы не она, местные постояльцы давно загнулись бы или сгинули в темных водах психоневрологических интернатов да онкологических больниц. То, что всех их, сирых и немощных, до сих пор не вывезли на сто первый километр и не выбросили в чистом поле предприимчивые риелторы, объяснялось только полной неприглядностью жилого массива, — такого, что он не соблазнял даже соискателей дарового государственного жилья.

Анна Ивановна заперла за нами дверь, и не успели мы выйти на свежий воздух, как Горчаков рванул со двора с такой скоростью, что даже я за ним не успела, не то что одышливая Анна Ивановна, переваливающаяся на подагрических ногах.

Вырвавшись на улицу, Горчаков с той же скоростью потащил меня к прокуратуре, по пути объясняя, что от стоявшего в квартире запаха ему внезапно сделалось плохо. Я про себя усмехнулась: в квартирке, конечно, не благоухало, но Лешке наверняка сделалось плохо от страха.

Поднимаясь по лестнице в прокуратуре, Горчаков вдруг заявил мне:

— Знаешь, Машка, ну их к бесу, этих твоих вампиров! Не так уж тебе и повезло. По таким дырам таскаться — кроме тебя охотников нет.

— Если ты думаешь, что я получила неземное удовольствие, то это не так, — возразила я, — а что делать? Все равно придется тащиться туда еще раз и девушку эту вытаскивать на медицинское освидетельствование. Послушай, Горчаков, — я даже остановилась, — когда умер Бендеря? По документам — восемь месяцев назад.

— Я ему абсолютно не сочувствую, — Лешка состроил такую гримасу, что я испугалась, что его действительно сейчас стошнит.

— Да и я тоже, только у девицы на шее относительно свежие повреждения, уж никак не полугодовой давности.

Лешка скорчился еще больше.

— Ой, вот и разбирайся с ней, как хочешь. Я больше туда не пойду.

— Понятно, — вздохнула я, — жаль.

Возле нашего отсека мы разошлись. Я пошла к себе, а Лешка быстрым шагом доскакал до канцелярии и, понятно, упал в свежие объятия Зои, чтобы забыться и снять с себя скверну.

Откровенно радуясь тому, что я наконец в чистом кабинете, где пахнет цветами, я села за компьютер, за полчаса доделала обвинительное заключение вместе с описью материалов дела и отнесла его в канцелярию, заодно узнав, что шеф звонил из горпрокуратуры, скоро выезжает.

Вот так; можно переживать из-за маленькой жилплощади или неудачной планировки, но стоит съездить на происшествие в подобное гетто, где по коридору до ближайшего туалета полчаса на велосипеде и клопы размером с мышь, так сразу начинаешь ценить то немногое, чем обладаешь.

Время до приезда шефа я провела за телефоном, договариваясь с криминалистическим отделом насчет осмотра жилья и шмоток покойного Бендери. Ух, если бы не трусливый Горчаков, я бы, может, прямо сегодня уже посмотрела бы форму один на Бендерю, поскольку паспорт ему выдавали в паспортном столе нашего района. Карточка формы один предусматривает наличие фотографии, вот бы и решила вопрос: кто такой «санитар» — восставший из праха Бендеря или псих, воспользовавшийся паспортом покойного.

Понятно, что никто из оставшихся невредимыми криминалистов не жаждал выезжать куда-либо со мной, все они находились в таком нервном состоянии, что их не соблазнила бы, думаю, даже глобальная авария на ликеро-водочном заводе с перспективой изъятия цистерны со спиртным для производства экспертизы (для непосвященных разъясню, что если с емкости, содержащей спиртное, требуется снять отпечатки пальцев, то перед исследованием емкость полагается полностью осушить); уж не знаю, отражено ли это в методиках экспертных исследований, но на практике не припомню, чтобы хоть раз кто-то из экспертов отступил от этого святого правила. Что интересно — с емкостей, наполненных керосином или водой, отпечатки пальцев снимаются запросто и без осушения.

Я охрипла, взывая к их профессиональному честолюбию, однако наш кримотдел стоял насмерть. В итоге я победила по очкам, но это не была чистая победа, поскольку компромисс гласил: начальник кримотдела, уж так и быть, приедет ко мне в прокуратуру участвовать в осмотре вещей из комнаты Бендери, а для осмотра самого жилища мне выдадут фотоаппарат и научат фотографировать. Я в долгу не осталась, намекнув, что Шерлок Холмс потому был удачлив в раскрытии сложных преступлений, что не обращался за услугами в кримотдел Скотленд-Ярда, а сам себе был экспертом, а в условиях нынешней тотальной специализации такие выдающиеся следователи, как, например, я, могут из кожи вон вылезти, но финал загубит непрофессиональная работа эксперта.

Сарказм мой пропал даром, эксперты были настолько выведены из равновесия, что даже не озаботились оставить за собой последнее слово.

Напоследок криминалистический вождь сообщил, что Витя в больнице пришел в себя и завтра его можно съездить допросить, хотя они с ним уже разговаривали, — он ничего не помнит.

Яду в словах вождя было столько, что я заподозрила: они долго кололи Витю на то, что это я высосала из него полтора литра крови, а заодно и жилы все вытянула, благо имела большой опыт в глумлении над несчастными экспертами.

Положив трубку, я глубоко вздохнула и попыталась честно ответить на вопрос, виновата ли я в том, что случилось с Витей. В общем, получалось, что не виновата, но общественное мнение почему-то расходилось с моим. На экспертов отныне рассчитывать не приходилось; на Горчакова — тоже. Придется всерьез учиться фотографировать и искать где-то человека, согласного сопровождать меня в походах по логовам вампиров.

А интересно все же, что за человек был Бендеря, — я имею в виду того, кто жил в выморочной комнате заштатного флигеля. Как он связан с типом, пришедшим устраиваться в морг на работу? И еще — надо бы поинтересоваться, какой смертью умер Бендеря. Запрос-то я в адресное бюро отправила, но что мне помешало спросить об этом у вездесущей Анны Ивановны? Уж она наверняка сообщила бы такие подробности, которыми не располагает адресное бюро. Видимо, мне помешал трясущийся, как желе, от страха Горчаков. Я никогда еще не видела его в таком состоянии, и это зрелище меня парализовало, негативно отразившись на работоспособности.

Но все поправимо, пока на столе у следователя стоит телефон. Я сняла трубку и набрала номер РЭУ. Голос Анны Ивановны, ответившей на звонок, я узнала сразу; что характерно, она меня тоже узнала и приветливо спросила, чем она мне может быть полезна.

— Анна Ивановна, а вы мне не скажете, от чего Степан Ильич Бендеря умер? — взяла я быка за рога; не может быть, чтобы она не знала.

Она знала, но удивилась:

— Вы меня проверяете, что ли?

Теперь удивилась я:

— Почему проверяю? Просто спрашиваю.

— Да как же! Вы же знаете! От вас же приезжали тогда!

— Кто приезжал? Анна Ивановна, я правда не в курсе; расскажите уж мне все по порядку.

Анна Ивановна отдышалась и признала:

— А может, и правда, не от вас приезжали. Есть же и другие прокуратуры, наверное? Просто приехал тогда в форме мужчина, такой представительный, вот такой же, как сегодня с вами был… Показания с нас снимал, с меня и с паспортистки нашей, Анели Семеновны…

— О чем показания? — Ситуация становилась все более интересной.

— Ну как: давно ли видели Степана Ильича, да что за человек он был, да с кем жил. Все мы рассказали, что знали, подписали, а мужчина нам показывает карточку, там Степан Ильич без головы.

— В каком смысле?

— Ой, листья какие-то жухлые, земля со снегом, канава, и туловище без головы лежит.

— А давно ли это было? — у меня заныло под ложечкой. Не то чтобы я искренне полагала, что Бендеря угас в крахмальной постели, окруженный родственниками, и теперь была сильно разочарована; но все же информация про труп без головы резанула мне ухо.

— Ну как: месяцев восемь назад. Сейчас конец ноября, значит, в марте был мужчина. Да, в марте, сразу после праздников, мы его еще тортом угощали вафельным, с праздника остался.

— Анна Ивановна, а у вас никаких бумаг от этого мужчины не осталось?

Анна Ивановна с сожалением ответила:

— Нет, никаких бумаг не осталось.

Ну да ладно, в морге спрошу. Судя по всему, труп нашли в марте, вот пусть посмотрят. Интересно, как определили, что это труп Бендери? Головы-то не было? И паспорта тоже, раз этот документ всплыл при оформлении «санитара» на работу в морг. Если бы при покойном был паспорт, его бы уничтожили при выдаче свидетельства о смерти.

Я уже собиралась распрощаться с милейшей Анной Ивановной, как вдруг спохватилась:

— А кто хоронил Бендерю?

Анна Ивановна тяжело вздохнула:

— Да не по-человечески его похоронили-то, за государственный счет. Родственников у него не было, мужчина, который с прокуратуры приезжал, сказал, что морг его сам похоронит. Ну а мы с Анелей Семеновной бутылочку купили, мяса я сготовила, Анеля блины сделала и кутью, кисель сварили да помянули жильца нашего.

Договорившись с Анной Ивановной, что приеду к ней за вещами Бендери, я попрощалась и тут же набрала номер заведующего моргом.

— Юра, пусть канцелярия посмотрит данные по трупу Бендери Степана Ильича в марте этого года.

— Ты что, Маша? — удивился Щеглов. — Неужели ты думаешь, что если бы у нас был такой труп в марте, то я бы принял на работу человека с этими данными в мае?

— В марте труп был, — настаивала я.

— Могу поспорить с тобой, что такого трупа у нас не было. Я же все акты подписываю.

— А может, ты в отпуске был или на больничном.

— Я понимаю, что с тобой спорить бесполезно, — устало сказал Юра, — поэтому сейчас сам возьму книгу и посмотрю. Но если такого покойника не было, ты извинишься.

— Нет уж, перед тем как извиниться, я должна своими глазами взглянуть. Я сейчас приеду, — пообещала я и понеслась к шефу просить машину: заодно заеду в РЭУ за вещами из комнаты Бендери.

— Хорошо, что зашли, — поприветствовал меня шеф. — У Зои дела возьмите и можете приступать. Городская возбудила дело по факту причинения вреда здоровью Саватееву — криминалисту нашему, два дела — по фактам обнаружения трупов неустановленных мужчины и женщины — переданы нам из других районов по спецпоручению.

— Спасибо, Владимир Иванович, — с чувством сказала я, и он хмыкнул.

— Плюс труп, на который выезжали вы сами, — продолжил он, — итого четыре дела. Четыре «глухаря» в перспективе, которые осядут на нашем районе, испортят нам отчет, будут поставлены на контроль в Генеральной, не дадут мне спокойно уйти на пенсию и станут сниться по ночам…

Он так серьезно все это перечислял, что я уже начала испытывать угрызения совести, пока не заметила, что он усмехается.

— Что делать будем? — спросил шеф уже серьезно. — Хоть бы личности установить…

Понятно, что настал удобный момент поклянчить транспорт в целях установления личности убитых. Я поклянчила, шеф вздохнул и потянулся к телефону. Наша машина, как всегда, с трудом довезла шефа из прокуратуры города, и водитель отправился по своим делам, поэтому шефу пришлось привычно унижаться перед начальником РУВД.

Положив трубку, шеф сказал:

— Через десять минут будет машина. Что-то они не хотят с вами ездить, боятся.

— Жалкие, ничтожные личности, — пожала я плечами. — А еще песни поют: «Наша служба и опасна, и трудна»…

За всю дорогу водитель не проронил ни слова, не отвечал, даже когда я пыталась завести светский разговор о погоде. Я заподозрила, что ему дано строгое указание молчать, со мной не связываться в целях сохранения жизни и здоровья.

В РЭУ Анна Ивановна ждала меня с чаем и вафельным тортом. Пока я угощалась, она сбегала за Анелей Семеновной, та уточнила, что мне нужно, и через пять минут принесла деревянный ящик и выловила карточку формы один на Степана Ильича Бендерю. Я удивилась — карточки эти хранились не в жилконторах, а в паспортных столах отделов милиции, но Анеля Семеновна, задыхаясь, объяснила, что милицейский паспортный стол за углом в том же здании, тамошние паспортистки им доверяют безоговорочно, а она, в свою очередь, доверяет мне, раз уж я из прокуратуры.

Вообще-то при таком глобальном доверии всех ко всем на ум следователю сразу должны были прийти всевозможные махинации с паспортами и прописками, но странное дело — эти две душевные тетки абсолютно не вязались ни с какими махинациями; я им тоже почему-то стала доверять безоговорочно.

Рассматривая фотографию на карточке, я про себя удивлялась, как можно кого-то опознать по снимку десятилетней давности и неважного качества. Но раз опознают, значит, все-таки можно. Я припомнила хрестоматийную историю про дело автоматчиков — «последний случай бандитизма в СССР», как его называли в учебниках уголовного права. В семидесятые годы, когда наша страна семимильными шагами двигалась к коммунизму, как-то неприлично было признавать, что у нас все еще совершают тяжкие преступления, поскольку это противоречило концепциям классиков марксизма-ленинизма. И если в годы сталинских репрессий бытовые убийства предпочитали квалифицировать как терроризм — под маркой борьбы с классовым врагом, то в застойные годы, наоборот, типичный бандитизм норовили представить вульгарным разбоем, доказывая, что количество тяжких преступлений неуклонно сокращается в противовес суровой криминальной обстановке в империалистических государствах, где по вечерам страшно выйти на улицу. А в 1976 году бывший студент Лесотехнической академии Балановский полил воду на мельницу империализма, задумав ограбить банк, а для этого ему нужны были машина и оружие. Но, поскольку тогда прогресс не шагнул еще так далеко, чтобы оружие можно было купить на любом рынке, равно как и машину, Балановский придумал напасть на солдата в Ленинградском военном округе, похитить автомат и, застрелив водителя такси, угнать машину. Только завладеть машиной ему не удалось даже после третьего убийства таксиста. Понятно, что убийство военнослужащего с целью похищения огнестрельного оружия и последовавшие убийства таксистов всколыхнули весь город, к раскрытию преступления была привлечена общественность… Черный юмор заключался в том, что соучастником Балановского был студент юридического факультета Зеленков, и не просто студент, а активный член комсомольского оперотряда, чуть ли не заместитель командира. Так вот, когда оперотряду выдали композиционные портреты преступников, в просторечии — «фотороботы», бывшие в то время еще экзотикой, юрист Зеленков пришел к Балановскому, показал ему их же собственные фотороботы и сказал: «Знаешь, нас никогда не поймают»…

Фотографии, украшающие паспортные документы, как правило, отличаются теми же свойствами — идентифицировать по ним человека обычно бывает затруднительно. Разглядывая черно-белый шедевр изобразительного искусства, я узнавала и не узнавала «санитара», пугавшего нас зловещими россказнями в морге. Но на всякий случай сняла с карточки ксерокопию и быстро составила протокол выемки вещей Бендери.

Две пожилые тетки, Анна Ивановна и Анеля Семеновна, помогли мне вытащить на улицу и запихнуть в машину две увесистые коробки из-под телевизоров, заклеенные широким скотчем и опечатанные. Водитель милицейской машины, наблюдая боковым зрением наши усилия, даже не шелохнулся. Из РЭУ мы двинулись в морг — я должна была во что бы то ни стало уличить Щеглова в том, что он самонадеянно прошляпил мартовский труп под фамилией Бендеря. Водитель хранил молчание — и даже не смотрел в мою сторону, делая вид, что бдительно следит за дорогой. От сваленных на заднем сиденье коробок с имуществом покойника несло сырой затхлостью; интересно, что там, думала я, представляя малоприятный процесс копания в чужом хламе, на который не польстились даже небогатые сотрудницы жилконторы.

Заведующий моргом ждал меня, обложившись книгами регистрации трупов, и по его торжествующему виду я поняла, что извиняться мне все-таки придется. Тем не менее я лично пролистала все учеты за февраль, март и апрель, хоть это было явно излишним; цеплялась за все трупы, поступившие как неопознанные; потом стала придирчиво сверять всех, чьи фамилии хотя бы отдаленно напоминали о выходцах из Западной Украины, и отдельно просмотрела данные о покойниках (к счастью, их оказалось всего три) с отрезанными головами. Все напрасно; труп гражданина Бендери, а равно труп неустановленного гражданина с отрезанной головой в интересующий меня период в городской морг не поступали.

Заметив, как я расстроилась, добрый Щеглов забыл о своих амбициях и стал утешать меня, а в процессе утешения высказал дельную мысль.

— Говоришь, на фотографии были листья и снег? Проверь-ка областной морг, может, его в области нашли.

— Юра, ты гений, — подскочила я, но тут же увяла. — Но уже поздно, у них уже все ушли.

— Узнаю старуху Швецову, — проворчал Юра, берясь за телефон. — Уже поздно, гипс снимают, клиент уезжает… А завтра морги уже работать не будут?

Ему ответили на том конце провода, и он радостно поприветствовал областных коллег. Конечно, канцелярия уже ушла, но начальник отдела еще был на месте и даже имел доступ к книгам учета. Не прошло и трех минут, как я получила полные данные об обнаружении десятого марта в лесу под Токсовом трупа неустановленного мужчины, на вид сорока лет, с отделенной от туловища головой; по факту обнаружения трупа было возбуждено уголовное дело, в ходе расследования которого погибший идентифицирован как Бендеря Степан Ильич…

— Как его установили? — запрыгала я вокруг телефона.

Мой собеседник терпеливо разъяснил, что в кармане одежды покойного обнаружился билет на поезд до города Львова, полугодовой давности, как раз на упомянутое имя. По имени установили адрес Бендери, проехались туда, выяснили, что жилец пропал как раз перед мартовскими праздниками; более того, работники жилконторы опознали по фотографии и одежду на трупе, и голову самого Бендери.

— А что, голову нашли? — уточнила я, и сотрудник областного морга подтвердил. Он вообще, по его словам, хорошо запомнил этот труп, потому что поначалу они не давали причину смерти без исследования головы, а на теле помимо следов отделения головы повреждений не было. Тогда старательный следователь съездил в лес на дополнительный осмотр и в кустах за канавой нашел голову.

Я мысленно благословила областного следователя. Молодец, второй раз прочесать весенний лес, в котором по колено воды и грязи, — уважаю его за это. И не поленился смотаться в город, туда, где жил покойный, допросил работников жилконторы; да, это следователь.

Вот же я балда, спохватилась я, ведь когда мы с Лешкой Горчаковым приходили в жилконтору, Анна Ивановна скрупулезно записала наши данные к себе в блокнотик. Наверняка у нее записаны и данные нашего коллеги, достаточно было просто спросить ее об этом.

— А кто хоронил Бендерю? И где его похоронили? — это я спросила уже на всякий случай, записав координаты следователя и чувствуя настоятельную потребность с ним пообщаться. Насколько смог просветить меня начальник танатологического отдела областного бюро судебно-медицинской экспертизы, следствие так и не ответило на вопрос о том, какого рожна понадобилось Бендере в лесу и кто же все-таки отпилил ему головушку.

Начальник отдела зашуршал бумагами, ища сведения о лицах, получивших свидетельство о смерти Бендери и осуществлявших захоронение трупа. Я терпеливо ждала.

— Чертовщина какая-то получается, — наконец пробормотал он в трубку и зашуршал с новой силой.

— Что такое? — не выдержала я. — На самом деле это не так принципиально, следователь приезжал в паспортный стол по месту жительства Бендери и упоминал, что похороны за госсчет…

Начальник отдела как-то озадаченно замолчал, потом, пошуршав еще немного листами канцелярской книги, предложил мне заехать к ним в морг и посмотреть самой. Я, не понимая, что там у них происходит, заверила, что буду через полчаса, и, поцеловав на прощание Щеглова, помчалась в областной морг.

Там уже были накрепко заперты толстые металлические двери, и мне пришлось изрядно поколотиться в них, прежде чем из морга выглянул недовольный сторож и, внимательно изучив мое удостоверение, допустил меня внутрь помещения. По узким коридорам я протиснулась вслед за ним к кабинету начальника, который оказался приятным мужчиной средних лет. Начальник, как водится, предложил мне кофе и, не дожидаясь моего согласия, насыпал в гигантскую кружку три столовые ложки растворимого кофейного порошка, доверху налил кипятку и сразу после этого ткнул меня носом в журнал.

Там черным по белому было написано, что труп Бендери Степана Ильича забрал из морга для захоронения не кто иной, как Бендеря Степан Ильич собственной персоной; и даже номера паспортов совпадали.

— Это какое-то недоразумение, — повторял расстроенный эксперт, снова и снова вчитываясь в пресловутую фамилию. — Наверное, в канцелярии нечаянно вписали не в ту графу данные паспорта покойника…

— Наверное, — согласилась я, поскольку никакого другого объяснения с точки зрения реальной жизни не находилось. Если только забыть, что мы имеем дело с вампирами, которых не всегда убивает даже отделение головы от тела…

Но об этом я сотруднику экспертного бюро говорить не стала, он и так был выбит из колеи. Чтобы успокоиться, он сходил за копией акта вскрытия трупа и принес машинописные странички с наклеенными на них фотографиями — обезглавленного трупа и отдельно обнаруженной головы. Особенно хорошо смотрелась голова, уже вымытая в морге и подготовленная к исследованию; она была заснята лежащей на прозекторском столе и выглядела на качественном снимке как живая. Волосы на ней были причесаны, глаза открыты, и я долго не могла отвести от нее взгляда: сомнений не было — на меня смотрел старый знакомый, «санитар» из городского морга. Умерший за восемь месяцев до нашего знакомства.

Как только я вернулась в машину, водитель осмелился открыть рот и намекнуть, что его рабочий день давно закончился. Я про себя поразилась его долготерпению: обычно водители предупреждают об окончании рабочего дня и о начале обеденного перерыва как минимум за полчаса до времени «икс». А до прокуратуры нам предстояло добираться еще около часа по вечерним пробкам.

Всю обратную дорогу я ломала голову по поводу того, как сложить воедино все эти загадочные обстоятельства, а самое главное — как пристегнуть к случившемуся отрезанную голову «санитара». Конечно, бывали случаи ошибочной констатации смерти; но не в морге после вскрытия и не в отношении тел с напрочь отрезанной головой. У меня даже появилась дикая мысль произвести эксгумацию Бендери: а вдруг там в гробу вовсе и не обнаружится тела, которое гуляет само по себе и пьет кровь у доверчивых обывателей, встретившихся на пути?

Доставив меня в прокуратуру, водитель хоть и не осыпал меня проклятиями из-за глобальной переработки, случившейся по моей вине, но и не бросился помогать мне тащить коробки с изъятым хламом. Я собственноручно вытащила их из машины на мокрый от снега асфальт и попыталась докричаться до Горчакова, свет в окне которого еще горел. Орала я как резаная, опасаясь, что коробки промокнут и развалятся, не услышать меня мог только глухой и дебильный, на крики повысовывались граждане из соседних домов, и несколько человек пришли с остановки автобуса узнать, в чем дело; в общем, отреагировали все, кроме Горчакова.

Сколько бы я еще так стояла и вопила, неизвестно, если бы из прокуратуры не вышла помпрокурора Кочетова, направлявшаяся домой. Увидев меня, она ахнула и побежала наверх за Горчаковым.

Лешка спустился недовольный, мы обменялись взаимными любезностями, после чего, дружно взявшись за одну из коробок, потащили ее наверх, а Лариска Кочетова осталась сторожить другую.

Наконец обе коробки благополучно доехали до нашего отсека. Горчаков зловредно настаивал, чтобы мы втащили их в мой кабинет, но от влажных коробок запахло гнилью еще сильнее, и я наотрез отказалась поганить собственное рабочее место. В камеру вещдоков их уже было не поместить, поскольку хранительница ключей Зоя ушла.

— Ну тогда давай хоть посмотрим, что там, — предложил любопытный Лешка. — Может, сразу и выкинем.

Он притащил из своего кабинета рулон плотной бумаги, расстелил ее на полу коридора, недолго думая, отодрал скотч с одной из коробок и перевернул ее над подстилкой. Мы оба машинально перестали дышать носом и, затаив дыхание, смотрели на кучу свалявшейся мужской одежды. Потом Горчаков принес длинную указку и стал ворошить шмотье, проверяя, не затесался ли туда золотой слиток. Слитка не нашлось, зато Лешка выловил из-под старых брюк и рубашек два залоснившихся блокнота, на которых стоял штамп «сделано из отходов древесины», и небольшой сверток из полиэтилена; что в нем, рассмотреть было невозможно, поскольку он был плотно замотан скотчем. Блокноты и сверток мы отодвинули в сторону, а одежку Горчаков указкой покидал обратно в коробку и принялся за вторую.

Пока мы потрошили вторую коробку, я рассказала Лешке про труп без головы и попросила прокомментировать ситуацию. Как только он начал, я сдержанно напомнила, что просила комментировать не мое психическое состояние, а убийство гражданина, который приставал к нам в морге спустя восемь месяцев после того, как ему отрезали голову.

— А ты уверена? — Вот и все, что смог выдавить из себя Горчаков после моего строгого замечания.

— Что значит уверена? — вздохнула я. — Голова похожа. Я считаю, что это он. А вот объяснить это не могу.

— Ты же не одна его видела в нашем морге? — напомнил Лешка, и я расстроилась еще больше.

— Вот и я про это. Если считать явление «санитара» массовой галлюцинацией, то кто тогда напал на криминалиста?

Горчаков разворошил слежавшееся постельное белье, вывалившееся из коробки, и под ним что-то звякнуло. На пол выкатились два граненых стакана, внутренние стенки которых были покрыты буроватым налетом. Лешка присел и тронул стаканы концом указки.

— Фу, какая гадость. Отложить?

— Отложи, надо их на экспертизу отправить.

— Думаешь, кровь из них пили? — Лешка искоса взглянул на меня.

— Кровь или портвейн. Надо проверить.

Горчаков указкой откатил стаканы на чистый лист бумаги и ловко запаковал их. Сидя на корточках, он смотрел на меня снизу вверх и явно жалел.

— Ладно, Машка, можешь на меня рассчитывать. Поезжай спокойно в свою Англию, я тут за всем присмотрю. А то, что ты одна против вампиров…

— Спасибо, Лешка, я не сомневалась, что ты меня не бросишь.

В пустом коридоре за нашими спинами раздались шаги, и мы с Лешкой оба вздрогнули. Горчаков чуть не свалился с корточек, а я в испуге оглянулась.

К счастью, это не вампир пришел за своими вещами. По коридору к нам направлялась Лариска Кочетова.

— Ты же домой ушла, — удивилась я.

— Я ушла и вернулась, — пояснила Лариска. — Уже до остановки дошла и вспомнила, что хотела с тобой посоветоваться. Говорят, ты расследуешь дело о вампирах?

Лешка хрюкнул.

— А что? — недоверчиво спросила я, ожидая подвоха. Вот уже народ издеваться надо мной начал; и это они еще не все знают. Но Лариска продолжала без всякого подвоха.

— Наш милицейский надзор болеет, мне кинули кучу материалов отказных на проверку. Посмотри, может, тебе интересно будет?

— А что за материалы?

— В больницы привозят бомжей с травмами шеи. Милиция отказывает в возбуждении дела, мотивируя тем, что это результат укусов животного. А я посмотрела — это не крысы…

— Почему? — встрял Лешка, разгибаясь и кряхтя.

— Потому что в этом подвале крыс травили…

— А они что, все из одного подвала?

— Ну да, — и Лариска назвала адрес дома, куда мы с Горчаковым прогуливались вчера в обеденный перерыв. — А потом один из бомжей дал объяснение, что его укусило что-то, прилетевшее с потолка. И улетевшее туда я? Крысы же не летают?

— Давай материалы, — сказала я Ларисе. Она кивнула и с готовностью побежала к себе. Через минуту она бросила мне на руки кипу бумаг и унеслась.

Мы с Лешкой общими усилиями покидали весь хлам обратно в коробки, за исключением отобранных объектов экспертизы, подтащили коробки к дверям канцелярии в качестве приятного сюрприза для Зои и пошли ко мне в кабинет изучать материалы про укушенных бомжей.

— Оказывается, город наводнен вампирами, — сказала я Лешке, раскладывая материалы на столе, — а все прикидываются, что ничего не знают.

С бомжами мы разобрались быстро; их, вне всякого сомнения, кусала летучая мышь, улизнувшая после смерти Бендери и поселившаяся в подвале того же дома.

— Ладно, завтра съезжу к Вите в больницу, может, он тоже вспомнит, что вампир на него спикировал с потолка.

Очень соблазнительно было бы списать на нетопыря и трупы с дырками на шее, но, во-первых, он у нас фигурировал один и вряд ли осуществлял дальние перелеты из нашего района в городской судебно-медицинский морг, а во-вторых, сомнительно, чтобы маленькое животное в состоянии было выпить зараз более пяти литров крови.

— Надо бы про Бендерю выяснить побольше, — посоветовал мне Лешка, и я огрызнулась:

— Сама знаю! Я уже тетушек из жилконторы выдоила досуха.

— Он же с Западной Украины, да? Вот бы там и узнать все досконально.

— Естественно, — согласилась я. — Только быстро это не получится, теперь на Украину в командировку никого не пошлешь.

— Да, пиши ходатайство об оказании правовой помощи, подписывай в городской, отправляй в Генеральную прокуратуру, оттуда в МИД, наше Министерство иностранных дел зашлет в их министерство, те — в свою Генеральную прокуратуру, а Генеральная уже спустит исполнителям, а назад оно пойдет через все инстанции в обратном порядке, так что года через полтора, может, чего и узнаешь про Бендерю.

— И то, если уважаемые хохлы все-таки сподобятся ответить клятым москалям, а то так и сгинет ходатайство о правовой помощи на просторах незалежной Украины.

— Да уж, из Англии проще получить сведения, чем от братьев-славян.

Мы еще посокрушались о старых добрых временах, когда в дружественные республики достаточно было направить поручение от себя, а не от генерального прокурора или министра иностранных дел, и, самое главное, поручение должны были исполнить в течение десяти дней…

— Ладно, Машка, пошли домой, — Горчаков с хрустом потянулся. — Уже девятый час, пока доберемся, а мне еще тебя провожать.

Я не стала спорить, именно сегодня я как раз нуждалась в провожатом. Пока мы с Лешкой добрались до моего дома, Горчаков, естественно, проголодался, и я затащила его к себе, чтобы он подкрепился чем Бог послал. Меня не насторожили громкие звуки музыки, раздававшиеся явно из наших окон. По мере приближения к квартире, однако, какофония усилилась. Я смутно припомнила, что накануне ребенок клянчил, чтобы я пришла домой попозже, а еще лучше — чтобы вообще не пришла, так как собирался устраивать светский раут.

Лестничная площадка была усеяна тлеющими окурками и пустыми банками из-под джин-тоника. В душе у меня зашевелились нехорошие предчувствия, но если бы я знала, что предчувствия просто померкнут перед действительностью!..

Дрожащими руками я отперла дверь и обомлела. На полу в квартире сидела орава ровесников моего сына, под рев музыки (если это слово применимо к звукам, исторгаемым аппаратурой) они отхлебывали из банок слабоалкогольные напитки, курили и тушили окурки прямо об пол.

Завидев меня и Горчакова, застывших в обалдении, вся эта компания (видимо, бывалые, пронеслось у меня в голове) в мгновение ока подобралась, подхватила недопитые емкости и пронеслась мимо меня и Горчакова как смерч, только их и видели.

Когда за последним закрылась дверь и на пепелище остался только мой собственный великовозрастный балбес, правда, без сигареты, зато с банкой пива в руке, я обратила внимание на изменившийся интерьер и с трудом сдержалась, чтобы не зарыдать в голос. Все вокруг было почему-то свалено на пол — подозреваю, для того, чтобы на полу было удобнее сидеть. Тем не менее светлая обивка мебели хранила отчетливые следы подростковых ботинок, что меня даже озадачило на минуту: логичнее ведь было бы все-таки ходить по полу, а сидеть на диване.

Но самое главное — в квартире стоял отвратительный запах дешевого разгула, сочетавший амбре плохих сигарет и мерзкого пойла. Именно такие запахи я обоняла и такой бардак многократно наблюдала на местах происшествий, что и высказала Хрюндику, стоявшему передо мной с бессмысленным лицом.

— Ты вообще-то понимаешь, — кричала я, — что вот такое безобразие бывает в притонах, где убийства совершаются?! Боже, Боже… — Я обвела взглядом осколки посуды под ногами, какие-то клочки бумаги и плохо выскобленные коробки из-под лапши «Доширак». — Только там люди годами, десятилетиями пьют и гадят; но как можно за день привести квартиру в непригодное для жилья состояние?!

Тут я окончательно осознала, что мои тихие мечты — прийти домой, принять душ и залечь на диван перед телевизором, вытянув ноги, — раскололись в прах, и расплакалась. Не говоря уже про пропащую судьбу ребенка. Горчаков растерянно наблюдал все это, не зная, что и сказать. Мысль о том, что в этом загаженном помещении можно совершать какие-то обыденные человеческие действия — есть, спать, читать, — выглядела кощунственной. От запаха, типичного для притона, подступила дурнота. Я снова оглядела оскверненное пространство и тихо заскулила. Лешка похлопал меня по плечу:

— Ну-ну, Машка, не реви.

— Нет, ты это видел?! Это же бардак! Тут для антуража не хватает только парочки окровавленных трупов, — призвала я Горчакова в свидетели, и Леша с присущей ему деликатностью пошутил:

— Да они наверняка тут были, просто их уже на помойку вынесли.

И он заржал, а я, услышав это, зарыдала еще горше. Горчаков обнял меня за плечи.

— Знаешь что? Поехали, переночуешь у нас. Здесь оставаться вредно для здоровья. А ты, чудовище, — обратился он к Гошке, так и стоявшему перед нами с банкой пива, — чтоб прибрался здесь и сделал ремонт. Завтра в шесть я вместе с мамой приеду, проверю.

Он развернулся и повел меня за собой. Мы хлопнули дверью и спустились по лестнице. От рыданий я уже начала икать, Горчаков гладил меня по руке и успокаивал:

— Ну правда, Машка, трупов нет — уже хорошо. И еще, заметила? Он не хамил.

— Да-а, — заливалась я слезами, — не хамил… Ты видел, что эти твари окурки об пол тушили?! И стекло в фотографии разбили… Даже мои друзья не считают возможным курить у меня в гостях! Мои друзья! Взрослые люди! А эти сопляки… Тьфу!

— Ну, а чего ты хотела? Чтобы они чинно сидели в гостиной и вели разговоры об искусстве?

— Да, представь себе! А что, это несбыточная мечта? Сидеть в гостиной и вести разговоры об искусстве?

— Да у тебя нормальный ребенок, какие, к черту, разговоры об искусстве?!

Всю дорогу я давилась злыми беспомощными слезами и даже не заметила, как мы доехали до Лешкиных новостроек.

Жена Горчакова, увидев мое состояние, молча принесла мне тапочки и повела на кухню. После моего разгромленного жилища тихая квартира Горчаковых вызвала у меня сложную гамму чувств; горло сдавило от неестественной чистоты в уютной комнатке Лешкиных дочерей, куда я заглянула по дороге на кухню, чтобы поздороваться с девчонками.

За ужином я в красках рассказывала Лене Горчаковой про хитрую, лживую, бездушную тварь, затесавшуюся ко мне в сыновья и готовую растоптать здоровье и благополучие собственной матери ради глотка пива с сомнительными типами из подворотни.

Лена пыталась, как могла, утешить меня, но ее жалобы на дочерей выглядели бледно и неубедительно на фоне моей семейной катастрофы. Например, младшая девочка, придя из школы, не переодевалась, а так и щеголяла в школьном костюме (ха-ха, горько подумала я, мне бы ваши проблемы), а старшая вчера отказалась мыть посуду (это вообще без комментариев).

Наконец Горчаков не выдержал: он сытно поел, размяк душой, и мое зареванное лицо в поле его зрения разрушало картину всеобщей гармонии.

— Машка, ну что такого, в конце концов, он сделал? Пожар устроил? Проституток привел? Ценности из дома вынес? Прекрати ты реветь уже!

— Да-а, — провякала я по инерции и всхлипнула, — тебе хорошо, у тебя девочки, вам такие проблемы не грозят…

Но сейчас, когда картина вселенского бардака в родном жилище уже не стояла перед глазами, к сердцу остро подступила жалость к моему родному глупенькому отпрыску, доверчиво пригласившему в гости вахлаков, не умеющих себя вести в приличных домах, и поплатившемуся за это. Нехорошо, конечно, что дурачок стесняется одернуть дружков, свинячащих в чужом доме, а может, ему это просто не приходит в голову, что не лучше. Но ведь действительно — просто балбес, но не подлый и не совсем пропащий. Как-то он там сейчас, посреди бардака, брошенный дружками, отвергнутый матерью?…

Я с шумом отодвинула стул и вскочила:

— Поеду домой. Как там мой ребеночек без меня? И так я дома не бываю…

Горчаков с силой нажал мне на плечо, усаживая обратно.

— Ты с ума сошла? Куда ты поедешь на ночь глядя? И не волнуйся, ничего с твоим большим ребеночком не случилось. Я ему сейчас позвоню, и ты убедишься, что он жив-здоров и прекрасно себя чувствует.

Горчаков решительно снял телефонную трубку:

— Гоша? Да, это дядя Леша Горчаков. Почему не сразу к телефону подошел? Убираешься? Правильно, убирайся. Да, я завтра приеду, проверю. Я же обещал. Куда?! Ну ты даешь! В унитаз, конечно. А то раковина засорится. Ну ладно, не буду отвлекать. Ну да, мама у меня. Хорошо, договорились.

Он положил трубку, и я тут же вцепилась в него:

— Что он собирается в раковину сливать? Небось уже засорилась?

— Да не волнуйся ты так! Тебе, конечно, мерещатся части расчлененного трупа? Он просто пол помыл и интересовался, куда воду грязную сливать.

Я задохнулась:

— Та-ак! Это, значит, он в раковину на кухне решил слить воду с пола?! Ах, паразит!

Супруги Горчаковы синхронно схватили меня за руки.

— Спокойно, Машка! — прикрикнул Горчаков. — Он же не профессиональная домработница! Сама виновата, надо было ребенка приучать к труду, а то вырос захребетником.

Я с трудом перевела дыхание.

— Я же еще и виновата! У вас, мужиков, всегда мама виновата! Или жена!

— Или первая учительница, — поддержала меня Лена Горчакова. — Нормальный человек в тринадцать-четырнадцать лет уже на автомате должен матери сочувствовать, сумки тяжелые таскать и мусор выносить.

— Так это человек, — обрадовалась я поддержке, — а мы про мужчин.

— О-о! — застонал Горчаков, сжал голову руками и удрал из кухни. Конечно, после его ухода обсуждать мужиков стало не так интересно, но кое-какое удовольствие мы все же получили.

Мне, правда, наедине с Леной с некоторых пор было не совсем уютно, поскольку я все время подсознательно опасалась каких-нибудь ее вопросов про соперницу. Но Лена, даже если и подозревала что-то, то, как умная женщина, не стала ничего выяснять. Я в глубине души горячо одобрила ее поведение; ведь стоит ей задать хоть один вопрос, — мне ли, мужу ли, — про былые отношения можно забыть. Лешка уже не сможет с прежней безмятежностью смотреть ей в глаза, да и я больше в их дом никогда не приду, не говоря даже о том, что не смогу ни соврать ей, ни правду сказать…

Уложили меня на диванчике в кухне, и я порадовалась, поскольку кухня — самое милое место в квартире Горчаковых. Она совсем небольшая, но обставлена как комната, Лена так и шутит: ее комната — это кухня. Кухонный гарнитур у них не из пластика, а из темного дерева, под цвет него стол и стулья, у стены перед телевизором стоит диванчик и присутствуют даже книжные полки. Если абстрагироваться от плиты и холодильника, тихо урчащего в углу, — полное впечатление жилого помещения.

— Ты чем косметику снимаешь? — крикнула мне Лена из ванной.

— Водой и мылом, — бесхитростно ответила я, и Лена тут же прибежала на кухню и стала пристально изучать мою кожу. Ясно было, что она приготовила лекцию на тему «раньше моя кожа была сухой и безжизненной, но, к счастью, в доме отключили воду…»

Другая моя подружка, Регина, регулярно внушает мне, что для женской кожи нет ничего страшней воды и мыла, и для усиления эффекта употребляет словосочетание «увядающая кожа», так что у меня уже выработался иммунитет. Но если еще и Лена начнет меня воспитывать на этот счет, я, пожалуй, стану считать себя дикаркой, которую из милости пустили в приличное общество в юбочке из пальмовых листьев.

Однако инспекция состояния моего лица, произведенная Леной Горчаковой, полностью реабилитировала воду как средство снятия макияжа, и мне было разрешено это вопиющее варварство. В ванную я отправилась в твердом убеждении, что я последняя женская особь на земле, позволяющая себе такое некомильфо, как контакт лица и воды. Спасибо, что мытье рук и ног еще не считается нарушением приличий…

Смыв с лица косметику, я вернулась на кухню и подошла к окну, засмотрелась на полную луну, уже начавшую слегка убывать, и вздрогнула, услышав отдаленный вой собаки. Мне живо представилась наша долгая ночь над канавой, где был обнаружен труп Страшилища с колом в груди, и опять заныло сердце при мысли о ребенке, брошенном на произвол судьбы в непосредственной близости от логова маньяка… Хорошо, что от самых мрачных раздумий меня отвлек Лешка, тихо заскребшийся в дверь кухни.

— Ты еще не спишь? — прошептал он, засунув голову в кухню.

— Не сплю, заходи.

Лешка протиснулся в тесное помещение и присел на краешек стула. Убедившись, что дверь плотно притворена, он одними губами задал мне вопрос про жену — не колола ли она меня на предмет его супружеской измены. Я отрицательно покачала головой, и он перевел дух.

— Ладно, — заговорил он уже громче, — что с вампирами будем делать?

Я присела на подоконник и запахнула плотнее Ленкин халат.

— Леш, мне неловко ехать Витю допрашивать, — призналась я. — Эксперты думают, что это я виновата в том, что с ним случилось.

— Но ты же не виновата?

— Конечно. Но все равно мне неловко будет с ним разговаривать. Меня совесть мучает.

— Вот интересно: не виновата, а совесть мучает!

— Представь себе! А вот тебя совесть не мучает из-за того, что ты Ленке изменяешь?

— Тише ты! — Лешка машинально оглянулся на плотно прикрытую дверь кухни.

— Вот именно! Так что если бывает, что виноват, а совесть не мучает, то возможен и обратный вариант.

— Ты не отвлекайся, — недовольно поморщился Горчаков, — давай по делу.

— Давай. Съезди в больницу к криминалисту, а? А я тогда успею осмотреть вещи Бендери и назначить экспертизы по ним.

— Слушай, а где искать этого санитара чертова? — вспомнил Лешка. — Вдруг он опять в морг придет? Вот там бы его и повязать! Он бы все нам рассказал. Сдал бы все явки и пароли, все свои вампирские секреты… Надо в морге засаду поставить.

— Размечтался, Лешенька, — вздохнула я. — Кто же тебе засаду поставит?

— Ну все-таки, их же сотрудник пострадал, пусть уголовный розыск напряжется.

— Уголовный розыск скорее на меня засаду поставит. Мигулько еще не знает, что я глухарей чужих в район натащила, а вот когда узнает, то мне точно охрана понадобится.

— Проси в Англии политического убежища, — хмыкнул Горчаков. — Ладно, я Витьку допрошу, а еще чего надо?

— Надо бы соседку Бендери осмотреть с участием врача. Что у нее за укусы на шее?

— А соседа? — прищурился Горчаков. — Там же еще дедок лежачий. Может, он тоже весь искусан? Слушай, ты вообще понимаешь, что происходит? Версии какие— нибудь у тебя есть?

Я вздохнула. Если бы дело ограничивалось одним Страшилищем с колом в груди, можно было бы придумать правдоподобную версию. Например, о сумасшедшем, возомнившем себя вампиром, и о другом сумасшедшем, начитавшемся Стивена Кинга. Осиновый кол, серебряная пуля… Но тут!

Жуткого вида труп в канаве, кол в груди, человечья кровь в желудке и на клыках. Трупы, из которых кто-то высасывает кровь, оставляя ранки на шее; нападения с той же целью на живых людей, загадочный пьянчужка, шатающийся по моргу спустя восемь месяцев после того, как в лесу нашли его голову отдельно от тела… Да еще летучая мышь, пьющая кровь у бомжей, — свихнуться можно. Версии, в которую уложились бы все эти события, у меня не было, в чем я честно призналась Лешке.

Горчаков с его практическим складом ума подуспокоил меня, напомнив, что я еще не всю возможную информацию собрала. Надо сделать все, что запланировано, поговорить с областным следователем, получить экспертизы. В конце концов, я до сих пор не знаю, чем причинены раны шеи пострадавшим от кровопотери.

Наше производственное совещание прервала Лена Горчакова, пришедшая обсудить мой свадебный туалет. Я честно призналась, что туалета еще нет и в ближайшее время не предвидится, если только в Лондоне повезет; но денег пока нету. Горчаковы в один голос предложили мне свои скромные накопления, синхронно заявив: «отдашь, когда сможешь», и Ленка тут же сбегала за деньгами и вручила их мне. Я не стала отказываться, сердечно поблагодарив друзей, но Лена этим не ограничилась.

— А ты хоть знаешь, чего ты хочешь? — спросила она, и я покачала головой.

— Пока даже не представляю. Знаю только, что не белое, не декольтированное и без шлейфа. Чтоб потом можно было в театр носить.

— А фасон? — не отставала Лена.

— Да не знаю я…

— Боже, как можно быть такой легкомысленной! Пошли.

— Куда?

— Пошли, померишь мои шмотки, хотя бы с фасоном определишься.

Лена так загорелась, что даже потянула меня за руку, и Горчаков ее поддержал:

— Иди-иди, а то я тебя знаю, в Лондоне будешь бегать по музеям да конференциям, а в последний момент в дешевой лавке отхватишь что-нибудь индийское на наши кровные денежки.

Я позволила увести себя в спальню, где Лена вытряхнула на кровать практически все содержимое своего платяного шкафа. Сначала она примеряла на меня все нарядные вещи, потом увлеклась сама.

— Ой, — причитала она, разглядывая скомканное шифоновое платье, — а я про него и забыла! Год не носила! Смотри, как мне? Еще влезаю?

Она быстро оделась в забытое платье, закрутилась перед зеркалом, и примерка пошла по другому руслу: в шкафу нашлось большое количество туалетов, лежавших так долго, что они опять вошли в моду. Мы с упоением рылись в тряпках и мерили их по очереди, пока внимание Лены не привлекли странные звуки, доносившиеся с кухни. Отправившись туда, мы застукали Горчакова за вылавливанием мяса из борща. Лена, одетая в коктейльное платье из блестящей тафты, произвела на Лешку неизгладимое впечатление; гораздо более сильное, чем я в купальнике и ярком парео. По мне он только мазнул взглядом и, прожевав контрабандное мясо, спросил:

— Ты так, что ли, жениться будешь? — и даже не выслушал моего ответа.

Ленка увела его разбираться по поводу несанкционированного приема пищи, а я, порадовавшись за супругов Горчаковых, вдруг поняла, что безумно хочу спать. С сожалением размотав парео и сняв купальник, я легла, погасила свет и, закрыв глаза, стала обдумывать цвет свадебного платья. Но мысли все время сбивались на проклятых вампиров, и перед тем как заснуть, я поняла одно: только не красное.

Утром Лена пыталась впихнуть в меня столько провизии, сколько я не смогла бы съесть за неделю. Мне по утрам тяжело есть; строго говоря, по утрам мне вообще все тяжело. Вот ночью и работа спорится, и закусить плотно — самое то. Я с сонным удивлением наблюдала, как Горчаков набивает желудок и своей, и моей порцией, уписывая яичницу, бутерброды, печенье, салат, запивая все это кофе с молоком, а Лена ему только и знай подкладывает лучшие куски.

В метро я хныкала и жаловалась на судьбу, но Горчаков уверенно проталкивал меня сквозь толпу, и впервые за несколько месяцев я прибыла к дверям прокуратуры без опоздания.

Вошли мы в эти двери одновременно с Зоей, тащившей в обеих руках набитые деликатесами полиэтиленовые пакеты. Понятно, для кого это изобилие предназначалось, но я про себя пожалела Зою, вспомнив чрезвычайно плотный Лешкин завтрак, достойный Гаргантюа. Однако Горчаков плотоядно подхватил Зойкины пакеты и так явственно сглотнул слюну, что я засомневалась: а не приснился ли мне завтрак на горчаковской кухне?

Зоя так засветилась, завидев Горчакова, что на стоящие возле двери канцелярии поганые коробки у нее эмоций не хватило. К тому же Горчаков, не переставая ворковать со своей возлюбленной и, главное, не выпуская из рук пакетов со жратвой, умудрился оперативно затащить коробки в камеру вещдоков. Я вздохнула свободно; сейчас у Лешки по расписанию второй завтрак, обед с ужином ему тоже обеспечены, главное, чтобы он сумел втиснуть между ними поездку в больницу к криминалисту. А мне надо вытаскивать начальника кримотдела и осматривать как следует вещички Бендери. В который раз я мысленно пыталась обозвать его «покойным Бендерей» и в который раз тормозила, сомневаясь, а правильно ли это будет.

Дождавшись окончания процесса кормления, я всучила Лешке упакованные стаканы из коробок с вещами Бендери и отправила его в сторону бюро судебно-медицинской экспертизы: сначала пусть отдаст биологам посуду на предмет определения, что в нее наливали, а потом — за забор, в больницу Мечникова, разговаривать с потерпевшим криминалистом.

— И если ты еще не все сожрал, что Зоя принесла, взял бы чего-нибудь с собой побаловать потерпевшего, — посоветовала я. Горчаков нехотя опустил в пакет к вещдокам бутерброды с севрюгой. Но, подумав, вытащил упаковку, развернул ее, слопал, не отходя от кассы, один бутерброд и с видимым сожалением все-таки завернул обратно в фольгу второй.

К моменту появления начальника криминалистического отдела с фотооружием я расстелила на столе чистый лист оберточной бумаги и красиво разложила на нем трофеи из коробок: два блокнота и сверток, замотанный скотчем. Пусть он сначала сфотографирует внешний вид, потом вскроем сверток и блокнотики пролистаем. Конечно, я бы сунула нос в блокноты и до прихода криминалиста, но по срезам они были залиты чем-то темным и липким, и я рисковала порвать тонкие страницы, попытавшись раскрыть их.

Криминалистический начальник прибыл с недовольным видом, но в процессе общения отмяк; все-таки здравый смысл ему должен был подсказать, что я в нападении на Виктора не виновата.

— Мы когда Витьку навещали, — сказал он, — я раны у него на шее сфотографировал; может, тебе пригодится.

И царским жестом выложил на стол снимки Витиных повреждений. Я схватила их и стала изучать, вспоминая, как выглядели раны на срезанных с мертвых тел кожных лоскутах. Похоже, но лучше показать экспертам. Когда я видела пятнышки на шее потерявшего сознание Виктора, на них была запекшаяся кровь; а на фотографиях запечатлены промытые раны и четко видна их полулунная конфигурация. Эксперт через мое плечо тоже смотрел на фотографии и комментировал:

— Мы голову сломали, чем же его в шею тыкали. Консультировались в Военно-медицинской академии, но те по фотографиям отказались делать выводы, обещали съездить, живьем на Витьку глянуть.

Отложив, наконец, снимки в сторону, мы занялись вещдоками. Начальник кримотдела щелкнул композицию и предложил мне развернуть пакет. Скотч, намотанный на полиэтилен, жалеть было нечего — это не узлы, по которым можно определить профессиональную принадлежность их завязавшего, а иногда и пол, и национальность. Я без сомнений разрезала липкую ленту ножницами, пакет распался, и нашему взору предстала куча странных металлических инструментов, представлявших собой нечто среднее между толстыми иглами и сплющенными стержнями для шариковых ручек.

— Что это? — вымолвил эксперт, наклонившись к столу и ногтем указательного пальца отогнав в сторону одну из игл. — Смотри, она полая. И, между прочим, полулунной формы!

Я взяла эту штуку со стола и посмотрела на свет.

— Интересно, для чего они? Видишь, это не игла, у нее кончик срезан. А с другого конца, действительно, как полумесяц. Надо медикам показать, может, они знают, что это.

Эксперт взял у меня из рук этот металлический желобок и приложил его к фотографии Витиных ран. Мы уставились на снимок, потом переглянулись.

— Тебе не кажется, — медленно сказал он, — что именно такой штукой Витьке тыкали в шею?

Я остро пожалела, что отправила Горчакова со стаканами на экспертизу, не дождавшись осмотра пакета. Конечно, эти штуки надо тоже везти в морг и отдавать экспертам, пусть сравнивают с повреждениями. И если они скажут, что раны на шеях причинены именно такими предметами, то это еще одна ниточка, соединившая Бендерю с делом о вампирах.

С большим сожалением мы отложили, наконец, в сторону загадочные штыри, или желобки, или иглы — им трудно было подобрать определение — и взялись за блокноты.

Какая-то темная засохшая субстанция, подозрительно похожая на кровь, пропитывала их по краям листов, так что нам удалось лишь приоткрыть оба блокнота с угла. И нас постигло разочарование: все страницы в них были густо исписаны шариковой ручкой, только на незнакомом языке, да еще и неразборчивым почерком. Прочитать мы смогли только несколько слов и вовсе не были уверены, что поняли их правильно. Но, поскольку написаны они были кириллицей, мы сделали вывод, что это, скорее всего, украинский язык.

Правда, криминалист сделал остроумное предположение, что язык румынский.

— Раз уж мы имеем дело с вампирами, логично думать, что это тайный дневник графа Дракулы.

Но я не очень уверенно возразила, что в Румынии вроде бы пишут латинскими буквами.

— И в Польше тоже, — согласился эксперт. Он опять приоткрыл уголок блокнота и вгляделся в неровные буквы. — То ли украинская мова, то ли нет, не могу понять. У нас есть кто-нибудь, кто в украинском сечет?

Мы оба стали лихорадочно вспоминать, кто бы из наших сослуживцев не только говорил, но и читал по-украински. Никого не вспомнили и расстроились.

— Ладно, Машка, не журись, — потрепал меня эксперт по плечу. — Это ж не австралийский диалект какой-нибудь и не древнешумерская клинопись, найдешь переводчика. Главное, что записи есть. Может, тут черным по белому написано: «Я вампир и каждую ночь выхожу на охоту по таким-то адресам», а потом — приметы жертв.

Я уныло покачала головой; нет, на такие подарки судьбы мне давно рассчитывать не приходилось. Скорее всего, тут какой-нибудь бред, на расшифровку которого я потрачу уйму времени и денег, потому что такие экспертизы у нас платные, и на выходе получу или дурацкие вирши типа «Бог создал вора, а черт — прокурора», или наброски писем в родное село, или перечень расходов по хозяйству. Но все равно интересно, чем залиты эти невзрачные блокнотики. Небось кровью невинных жертв. И что там все-таки написано?

Красиво оформив протокол осмотра вещдоков, я попыталась уговорить криминалиста посетить вместе со мной квартиру Бендери. И, к своему удивлению, уговорила. Правда, мы оба вовремя сообразили, что для этого мероприятия нам понадобится еще и доктор: во-первых, в комнате вполне могут быть следы крови, изымать которые лучше специалисту в области судебной медицины; во-вторых, пусть доктор освидетельствует обоих жильцов — что там у них с шеями?

Нечеловеческими усилиями я добилась участия в мероприятии судебного медика. Руководитель дежурного отделения судебных медиков, которому я позвонила и изложила свою просьбу, раз триста повторил, что заказывать эксперта надо за три дня, что если в городе произойдет убийство, то закрыть вызов будет некем, и что порядок должен быть для всех один. Поскольку я не возражала, а терпеливо слушала и даже вставляла какие-то уважительные междометия, он наконец выдохся. Закрыв трубку ладонью, он с кем-то пошептался, после чего уже с меньшим энтузиазмом заговорил о том, что делает это исключительно из уважения к моей личности и что я теперь обязана ему по гроб жизни… В это время криминалист по своему мобильнику договаривался с Костей Мигулько о выделении нам оперативного сопровождения (мы посчитали, что грамотнее получится, если просьба будет исходить от нашего криминалистического отдела — все-таки их человек пострадал в неравной схватке с вампирами; своему брату-милиционеру убойный отдел не откажет).

Пока мы ждали, я упаковала блокноты и металлические штуки в конверты, заклеила, надписала и приколола к конвертам постановления о назначении экспертиз. Пусть сначала эксперты определят, чем запачканы страницы, а потом я буду искать переводчиков с вампирского.

Через полчаса в мой кабинет входил сияющий Дима Сергиенко — как всегда, в камуфляже, с тяжелым экспертным чемоданом в одной руке и бутылкой пива в другой.

— Дима, — радостно приветствовала я эксперта, — как мне повезло! Только теперь меня совесть замучает…

— По поводу? — осведомился Дима, отхлебнув из бутылки.

— А вдруг в городе убийство? А лучшие специалисты, не будучи заказаны за три дня, разъезжают со мной по незапланированным осмотрам.

— Слушай больше, — решительно отмахнулся Дима. — Там еще один эксперт скучает, и сам наш начальник, если что, вполне дееспособен. Он бы еще долго тебе заливал, просто я его пнул в задницу и сказал, что поеду с тобой.

Тут появился и начальник убойного отдела Мигулько, не доверивший опасное задание подчиненным. Мигулько жевал пирожок и дал откусить Диме, а Дима разрешил ему отхлебнуть пивка.

Собравшись, мы загрузились в машину и отправились за Анной Ивановной, без которой бессмысленно было бы ломиться в нехорошую квартиру.

По дороге мы, естественно, всячески муссировали историю с вампирами. Дима авторитетно заявил, что раз уж человечество много веков употребляет в пищу мясо, а отдельные члены общества еще и предпочитают бифштексы с кровью, то осуждать кого-то за пристрастие к свежей крови было бы ханжеством.

Криминалист заинтересовался:

— А есть по вкусу разница между человеческой кровью и кровью животных?

— А ты сказки почитай, — ответил ему Дима. — Баба-яга там жрет человечинку и приговаривает, что это не козлятина какая-нибудь, Иван-царевич от себя кусок отрезает и скармливает птице Рух, когда заготовленный корм заканчивается. Что птица ему говорит?

— Что последний кусочек слаще всего был, — вспомнила я.

— То есть по вкусу отличался, — подытожил Дима. — Некоторые утверждают, что человеческое мясо солонее, чем мясо животных.

— Некоторые — это кто? Ты что, общаешься с людоедами? — удивилась я Диминым словам.

— Вот сразу и с людоедами! Я газеты читаю. А потом, у нас на станции «Северный полюс» был чудак такой, он кровь пил свиную. Представляешь, свежую, парную в стакан наливал и — хлоп!

— Но с человечьей-то не сравнивал? — уточнила я.

— Мне вот интересно, откуда на «СП» парные свиньи? — приподнял брови Мигулько, сидевший за рулем, но внимательно прислушивавшийся к нашей болтовне.

— Один раз сбросили нам живого порося, наш повар его заколол и приготовил. А парень этот попросил ему кровушки налить. Я сам видел, как он стакан опрокинул, — объяснил Дима.

— А что за парень? — подозрительно спросила я. — Не Георгий ли Георгиевич, часом?

— Ну да, — радостно откликнулся Дима. — Сейчас в дежурной службе работает. Ты ж с ним выезжала.

— Да, именно в ту ночь, когда все страшное и произошло. А больше никаких отклонений у этого хорошего парня не было?

— Да брось, какие отклонения?

— Ну, никого из вас он в шею не целовал? — встрял криминалист. — Света дневного не боялся?

— Нет, с ориентацией у нас там все было нормально, — хмыкнул Дима. — А насчет света… Дежурить он в ночь предпочитает. Ну и что?

У меня резко испортилось настроение. Оказывается, наш доктор, Георгий Георгиевич, любит пить теплую кровь, но не афиширует это свое пристрастие. Час от часу не легче…

Добрая Анна Ивановна, забросив все свои дела, уже ждала нас у дверей жилконторы. Я попросила ее прихватить с собой и Анелю Семеновну — мне нужны были понятые. Анна Ивановна критически осмотрела старую «девятку», в которую мы все впихнулись как селедки в бочку, и предложила нам ехать к месту назначения самим, а они с Анелей подойдут своим ходом.

Мы двинулись на машине к зловещему флигелю, и стоило нам въехать во двор, как все мужики бурно высказали свое отношение к пресловутому жилмассиву. Определеннее всех выразился Костя Мигулько. Остановив машину, он вышел, поднял голову к зияющим окнам с треснувшими фрамугами и заметил:

— В таком дворе только мочить…

Мы все поежились. То, что мне в кабинете казалось заурядным следственным действием, здесь, во дворе, стало пугать не на шутку. Я вспомнила неуютную лестницу, словно ведущую в ад, мрачную квартиру со странными жильцами и, подойдя к Диме, крепко уцепилась за его камуфляжный рукав.

Наконец появились две запыхавшиеся тетеньки и повели нас в квартиру. На этот раз Анна Ивановна не стала звонить и стучать, а сразу отперла дверь своими ключами и впустила нас туда.

Из-под Нинкиной двери выбивалась мутная полоска света, но сегодня девушка не обнаруживала своего присутствия. Анна Ивановна привычно грохнула кулаком в дверь злостного неплательщика Макара Макаровича, но оттуда, как и в прошлый наш визит, не донеслось ни звука.

Я уже открыла было рот, чтобы предложить осмотреть комнату Бендери, а потом заняться жильцами, но не успела. Вездесущий Дима толкнул дверь в обиталище Макара Макаровича, и, как только дверь приоткрылась, мы ощутили характерную атмосферу, так знакомую нам всем по визитам на места происшествия. Дима шагнул в комнату, где на кровати у окна, посреди скомканного белья серого цвета, угадывалось сморщенное старческое тело, и, обернувшись к нам, буднично произнес:

— Ну что, ребята, это по моей части.

Мы все двинулись вслед за ним.

Старик лежал, запрокинув голову, свесив с кровати сухие морщинистые руки. То, что он был мертв, не вызывало сомнения даже у меня, но Дима все равно присел перед ним на корточки и потрогал пульс.

— У-у, — промычал он, — наш клиент. — Я подошла поближе и наклонилась к трупу.

— Давно он, Дима? — спросила я у Сергиенко, и он кивнул.

— Да уж неделю лежит, наверное.

— А почему нет запаха? — поинтересовался бдительный Мигулько. — За неделю он бы уже раздулся и зеленый стал.

— Ну, запах кое-какой есть, — возразил Дима, — но это кровь пахнет. — И он показал Косте высохшую лужицу на серой простыне под трупом. — А вони особой нет и не раздулся он, потому что старичок маленький, сухонький, без мяса на костях. Вон, смотрите, уже почти мумифицировался.

Отпустив безжизненную руку трупа, Дима покачал головой и собирался уже было встать, но вдруг склонился еще ниже и указал пальцем на какой-то небольшой предмет, валявшийся под кроватью.

Мы все одновременно нагнулись туда, куда указывал Дима, чуть не столкнувшись при этом лбами, и криминалист присвистнул: на полу лежала такая же металлическая штука, как те инструменты, которые мы с ним тщательно осматривали сегодня утром у меня в прокуратуре, гадая об их предназначении.

Из своего экспертного чемодана Дима достал белый бумажный конверт, ловко подсунул его под штуковину и стряхнул штуковину внутрь конверта.

— Интересно, что тут делает донорская игла? — обернулся он к нам, держа конверт двумя пальцами.

Как я среди этого сумасшествия умудрилась оформить визы и купить билеты на самолет, сейчас уже и не вспомню.

Осмотр этого гиблого места и трупа занял около трех часов. Разглядев из-за наших спин покойного деда, тихо заскулили тетушки из жилконторы.

— Не дожил дед, помер все-таки, — всхлипывали они, ничуть не сомневаясь, что Макар Макарович покинул этот мир по естественной причине, от старости. Но Дима был с этим не согласен.

— Кровопотеря, — сказал он мне, произведя беглый осмотр трупа. — На шее четыре ранки, в районе сонной артерии. Из него кровь выкачали.

— Дима, каким образом?

— Каким? А вот видишь, эта игла для того и предназначена. — Он открыл конверт и показал мне металлический желобок, найденный под кроватью. — Втыкаешь ее в артерию и качай себе кровушку.

— И много так можно выкачать?

— Да хоть всю. Только ноги приподнять и вперед.

— Подвесить, что ли, за ноги?

Я забрала у него конверт и стала недоверчиво рассматривать эту самую донорскую иглу.

— Ну почему подвесить? Положить. Вообще все манипуляции над телом лучше проводить в лежачем положении. Это не я первый сказал.

— Послушай, а из мертвого человека можно так кровь выкачать?

— Думаю, что да. После смерти кровь сначала сворачивается, а потом, через некоторое время, разжижается снова. Вот и качай.

— Значит, и из живого, и из мертвого?

— В общем, да. Только живого надо как-то зафиксировать, чтобы он не мешал.

— Ты про старика?

— Да нет, я вообще. Старик-то уже шевелиться не мог, обессилел, с ним справиться было легче легкого.

Дима откинул серое одеяло, обнажив старческие ноги трупа. Они были связаны ремнем в лодыжках.

— Видишь? Он ему ноги приподнял, закрепил их вон хоть за спинку кровати. — Дима взялся за никелированную спинку допотопного ложа и пошатал ее, проверяя, можно ли привязать к ней ремень. Кровать хоть и облупилась, и заржавела, но держалась крепко. — А вон на полу капли крови.

Я проследила за его взглядом; на пыльном полу действительно расплывались две темно-розовые капли.

Слушавший наш диалог Мигулько вдруг метнулся из комнаты. Я отправилась за ним; выскочив в коридор, он резко рванул на себя дверь Нинкиной комнаты. Похоже было, что Нинка вцепилась в дверную ручку изнутри и держала изо всех сил, потому что дверь не поддавалась. Костик рванул еще раз, прямо-таки с остервенением, дверь распахнулась, и Нинка, вися на ручке, вместе с дверью выехала в коридор. Костик тут же оттянул дверь до отказа и зажал Нинку в углу.

— Говори, что здесь было, — тихо, но внушительно приказал он Нинке. Она некоторое время смотрела на него выпученными бессмысленными глазами, а потом тихо завыла. Что она пыталась выразить, было не разобрать, поэтому Костик, а за ним и я наклонились почти вплотную к Нинке.

— Сте-епа, уй-ей, Сте-епа-а, — расслышали мы в тоненьком вое.

Мигулько выпрямился и отпустил дверь, на которой висело болезненное существо. Повернувшись ко мне, он сквозь сжатые зубы процедил:

— Ну и где этот чертов Бендеря?!

При звуке знакомой фамилии Нинка завыла громче.

— Посади здесь засаду, — тихо посоветовала я Косте. — Может, он еще придет.

— Откуда? С того света?

— Не важно. Приходил ведь…

— Мне оперов страшно сюда сажать. Чертовщина какая-то…

— Возьмите с собой осиновый кол, — посоветовала я, но по выражению Костиного лица поняла, что переборщила.

Вернувшись в комнату покойного Макара Макаровича, я отозвала в сторонку Диму, уже успевшего надеть резиновые перчатки.

— Дима, труп не убежит. Давай сначала займемся живым существом. Надо освидетельствовать соседку, у нее такие же повреждения на шее.

— Без вопросов, — откликнулся Дима, направляясь за мной.

Нинка все еще цеплялась за дверь, но при виде могучего эксперта Сергиенко в камуфляже как-то расслабилась. Лицо ее по-прежнему ничего не выражало, но выть она перестала и в упор смотрела на Диму.

— Ну-ну, — ласково сказал Дима, подойдя к девушке. — Все хорошо, не бойся. Дай-ка я шейку твою посмотрю, лапушка.

Он осторожно протянул к ней руку, и Нинка, к моему удивлению, даже не дернулась, только закрыла глаза и повернулась к Диме так, чтобы тому видна была ее шея. В коридоре было темновато, и Дима вытащил карманный фонарик, направив луч на Нинкину шею. С правой стороны ее покрывал огромный синяк, на фоне которого чернели пятнышки; их было больше, чем четыре, и на каждом сидела засохшая капелька крови.

— Ну все, маленькая моя. — Дима легонько коснулся щеки девушки. Та вздрогнула и открыла глаза. — Иди к себе, я потом зайду.

Не проронив ни звука, Нинка послушно отправилась в свою комнату и даже не стала плотно прикрывать дверь. Дима выключил фонарик и вздохнул:

— Все понятно. Та же донорская игла. Из этой бедолаги он понемногу качал, не то что из старика. Давай-ка ее в больницу отправим.

Из необъятных карманов своей камуфляжной куртки Дима вытащил мобильный телефон и быстро договорился насчет госпитализации.

«Скорая» приехала еще до того, как мы закончили осмотр трупа. Но, узнав, что больная состоит на учете и является клиенткой психоневрологического интерната, врачи категорически отказались что-либо предпринимать без представителя этого учреждения. Тут вмешалась наша спасительница, Анна Ивановна. У нее конечно же был телефон лечащего врача Нины и даже телефон директора интерната. Обе дамы — и врач, и директор — приехали в течение получаса. О чем-то они тихо поспорили с работниками «скорой помощи» в прихожей, удалившись от наших ушей, но, видимо, консенсуса достигли, потому что доктор из «скорой» прошел в комнату к больной, быстро покидал в полиэтиленовый пакет ее немудреное барахлишко и увел ее в машину. Поскольку из комнаты Макара за событиями пристально следил Дима Сергиенко и ободряюще улыбался Нине, она покорно дала себя увести.

Лечащий врач задержалась на пороге.

— Историю болезни ее будете изымать? — обратилась она ко мне.

— А есть смысл? — ответила я вопросом на вопрос.

— Да, в общем, наверное, нет. У Нины олигофрения, органическое поражение головного мозга. Речь нарушена, она даже если захочет что-то рассказать, то все равно не сможет.

— Но она же как-то общается?

Женщина вздохнула.

— Она произносит несколько примитивных слов. Имена знакомых, междометия…

— Слушайте, а как же вы ее отпускаете из интерната? Как она одна тут живет, в этой дыре? — Я оглянулась на темный коридор и кухню, больше похожую на общественный сортир.

Женщина-психиатр, взявшаяся было за ручку двери, брезгливо отдернула руку и, смахнув рукавом пыль с колченогой табуретки, притулившейся в углу прихожей, тяжело опустилась на нее.

— А вы были у нас в интернате? — избегая смотреть мне в глаза, спросила она. — Вы вообще были когда— нибудь в психоневрологическом интернате? — мне даже почудилась неприязнь в ее голосе. Но уж в порядках в психоневрологических заведениях я была никоим образом не виновата.

Она, видимо, почувствовала, что я уловила ее неприязнь, и смутилась.

— Извините, — устало произнесла она. — Вам кажется, что здесь нет условий; а в интернате нашем — какие условия? Персонал грубый, бьет их, бессловесных, ворует. Вы бы видели, чем их кормят, убогих наших! Белья постельного нет, спят на голых матрасах. Отпускаем их домой, они вшей приносят, тараканов…

— Неужели вы не видели, что у Нины на шее застарелые повреждения? — прервала я ее.

— Повреждения?! Вы синяк этот имеете в виду? Да они все из дома приходят избитые, оборванные… — Она помолчала. — Да и уходят избитые… Ай!

Она махнула рукой, поспешно поднялась с табуретки и вышла за дверь, чуть не прищемив дверью шлицу пальто.

Мигулько тем временем вызвал подкрепление, в квартиру прибыли лучшие кадры нашего убойного отдела, и Костя повел их осматривать подвалы в надежде, что вурдалак прячется где-то там. Надо же, уже не боится, подумала я, вполглаза и вполуха наблюдая за происходящим и стараясь одновременно написать протокол.

Когда в протоколе расписывались понятые, из подвала вернулись грязные и обозленные оперативники. Они, не стесняясь, употребляли непарламентские выражения, в которых рассказали, что кого-то спугнули, но этот кто-то, в отличие от них, способен, вероятно, видеть в темноте или просто так хорошо знает ландшафт, что преспокойно ушел от преследования.

— Ничего, теперь уж мы его возьмем, — пообещал Костя, стряхивая с куртки паутину.

Я попросила у Димы кусочек марли и аккуратно стерла с Костиной челки свежий голубиный помет. Костя чертыхнулся. Ну все, теперь я не сомневалась, что они его возьмут, — Мигулько был доведен до нужной степени кондиции.

— Что у меня там на башке было? — нервно спросил он.

— Голуби накакали, — объяснила я, но Мигулько тут же задал еще один, весьма резонный вопрос:

— Какие, к черту, голуби в подвале?

— Значит, летучая мышь, — успокоила я его, и он весь передернулся.

Вечером мне домой позвонил Лешка и отчитался, что стаканы на экспертизу сдал, по предварительным данным, из них действительно пили кровушку. Задание он даже перевыполнил, потому что по пути к судебным медикам вдруг подумал об отпечатках пальцев и завернул к криминалистам, они обработали стаканчики и благословили их на биологическую экспертизу.

Потерпевший Витя чувствует себя лучше, не помнит ни фига, но и слава богу, потому что если бы помнил, то чувствовал бы себя хуже. А как вы думаете: подвергнуться нападению вампира и не свихнуться? Доктора считают, что у него ретроградная амнезия, мозг избегает воспоминаний, которые не в состоянии принять. Естественно…

Я, в свою очередь, отрапортовала Горчакову, что покойный Бендеря где-то рядом. После завершения следственных действий в нехорошей квартире я повела Мигулько и всех его бойцов в ближайшую забегаловку и там поила и кормила до тех пор, пока они не поклялись мне сидеть в засаде в квартире и в подвале вплоть до поимки вурдалака, — и не только вурдалака, но и летучей мыши, посмевшей осквернить шевелюру их начальника. На еду и питье пришлось потратиться из тех денег, что вчера Горчаковы выдали мне на свадебный наряд.

Предупреждая бурное возмущение Горчакова по этому поводу, я еще поспешно добавила, что Мигулько дал мне честное слово за время моего отсутствия постараться установить личность трупа из канавы и поинтересоваться мужчиной и девушкой, дела по фактам смерти которых я приняла к производству. Из зоопарка вызвали бригаду, чтобы выловить в подвале летучую мышь.

До своего отъезда в Англию я еще успела пообщаться с областным следователем, оказавшимся совсем молоденьким пареньком. Он приехал из своего захолустного района в областную прокуратуру на занятия, и я тут же примчалась на Лесной проспект, чтобы выспросить его про Бендерю с отрезанной головой.

Мужественно отказавшись от перекура в антракте следовательских занятий, следователь в форме юриста первого класса, с абсолютно детским лицом, но с косой саженью в плечах, рассказал, что труп нашли сумасшедшие лыжники, болтавшиеся в лесу по колено в талой воде. Труп был достаточно свежим, явно лежал не с осени, поэтому следователь и отважился на повторный осмотр места происшествия с целью обнаружения головы: у него сложилось впечатление, что убийство было совершено именно там, что вряд ли труп и голову отдельно привезли туда для сокрытия. И вообще, если уж голову отрезают, чтобы затруднить идентификацию трупа, то не бросают ее рядом. Но следователь не нашел в окрестностях никаких следов транспортного средства, зато увидел коридор кустарника со сломанными ветками и предположил, что кто-то, убегая, продирался сквозь кусты, а другой человек его преследовал. Более того, на одном из сломанных кустов отчетливо виднелся свежий сруб, словно от случайного взмаха топора. Проанализировав все это еще раз в спокойной обстановке, он понял, что надо ехать назад в лес и проводить повторный осмотр.

Он поехал, и осмотр удался. Голова, по словам судебных медиков, была отделена от тела острым топором или другим рубящим предметом и с одного взмаха, а на это способен даже не каждый мясник.

— А орудие убийства?

— Увы, — следователь заметно огорчился, — я там даже с металлоискателем шарил, ничего. Но вы бы видели обстановку…

Я представила себе топкую весеннюю рощу и кивнула.

— Скажите, пожалуйста, коллега, — задала я наиболее волновавший меня вопрос, — вы уверены в том, что достоверно установили личность?

Следователь кинул страдальческий взгляд на товарищей, которые вовсю травились никотином на лестнице, но тут же отвернулся.

— Его опознали по фотографии две сотрудницы жилконторы, даже не родственники. Плюс в паспорте стояла группа крови, она совпала. Вот и все, чем я располагаю.

— Негусто. А по месту его жительства не пробовали искать отпечатки пальцев? Вы же были там в квартире?

— Был, — кивнул следователь. — Но комнату осматривать не стал. Там соседи такие жуткие, и в комнате пылища, я и подумал, что ничего тут дельного не найду. Я понимаю, это моя ошибка.

Он залился краской. Нет в мире совершенства, подумала я грустно, одно утешает: парень молодой еще и переживает свои промахи.

— Но я кое-что еще предпринял, — продолжал он. — Отправил ходатайство о правовой помощи на Украину Пусть бы там, на родине Бендери, во Львове, подсобрали на него материальчик. Родственники там, особые приметы, анамнез…

Мгновенно простив ему брезгливость, воспрепятствовавшую сбору отпечатков пальцев из места последнего жительства покойника, я с надеждой спросила, давно ли он отправил это ходатайство.

— Сразу, в апреле, — ответил он. — В сентябре звонил в Генеральную, они связались с Украиной, обещали в ноябре выслать ответ. Жду.

— А что они там накопали, неизвестно?

— Не говорят, — пожал плечами следователь. — Может, и вовсе ничего. А может, повезет…

Заручившись его обещанием сообщить мне о результатах, я оставила его в покое и пошла к выходу. Но от самой двери вернулась. Перерыв еще не кончился, и мой собеседник с наслаждением курил, торопясь расправиться с сигаретой до начала второй лекции.

— Извините, я как-то сразу не сообразила. Вы сказали, что группа крови была в паспорте. А паспорт потерпевшего у вас откуда?

Следователь лихорадочно затянулся в последний раз и с сожалением выбросил окурок.

— Паспорт лежал в комнате у него. Я вместе с работницами жилконторы ходил туда, по месту его жительства. Мы только в комнату вошли, сразу паспорт увидели. Я его забрал, — он нерешительно глянул в мою сторону, подозревая какой-то подвох.

— Забрали. И что?

— И… ничего. Отксерил и в дело вшил.

— Копию?

— Копию.

— А подлинник? — Я начала терять терпение.

— А подлинник я в морг отдал. У него же родственников не было…

Я вежливо поблагодарила следователя и медленно пошла к выходу, пытаясь сообразить, откуда в таком случае взялся человек, забравший труп из морга. Как ему удалось присвоить паспорт покойника и куда он в итоге труп дел. Неужели придется делать эксгумацию?…

На деньги, оставшиеся от обольщения убойного отдела, я все выходные в компании Лены Горчаковой пыталась купить приличные сапоги. Мы обошли многие коммерческие точки города и убедились в том, что изобилие в них кажущееся. На первый взгляд есть все, а если присмотреться, то нет именно того, что тебе нужно. Нет, конечно, в этих коммерческих точках пару раз мелькало то, что я бы с удовольствием надела, но за такую цену я могла бы одеться с головы до ног. Горчаковских накоплений на эти шедевры обувного искусства не хватало. Поэтому в субботу, после неудачного шопинга, Горчаков, чтобы нас утешить, взял и покрасил мои выпачканные мазутом сапоги нитрокраской.

Сначала я чуть не угорела в них, подумав, что лучше бы они воняли мазутом. А потом они просто сломались пополам. И, делать нечего, я пошла и купила не самые, конечно, дорогие, но и не самые дешевые сапоги, чтобы не опозорить российские следственные органы в глазах придирчивых европейцев.

А на свадебный туалет мне осталась после всех этих трат сумма, равная стоимости каблуков от моих новых сапог. Подумав, что жених меня простит, я без чувств свалилась в постель, предоставив ребенку самому собираться в дорогу. Успела только глянуть в заполненный его некаллиграфическим почерком листочек, озаглавленный так: «Что не забыть в Англию». Под пунктом первым стояло: «Себя!»

Провожали нас супруги Горчаковы. В день нашего отлета стояла такая погода, что хотелось эмигрировать как минимум в Калифорнию: задувал дикий даже для наших широт ветер, мокрый снег валил с такой интенсивностью, что я всерьез стала опасаться, что нам некуда будет вернуться. Сапоги оказались чистой фикцией в смысле непромокаемости и удержания тепла.

— А ты что думала? — язвительно сказал Лешка, наблюдая, как я переминаюсь с ноги на ногу. — В бутиках сапоги продаются для того, чтобы в них на «Мерседесах» ездить.

Я уже открыла рот, чтобы ответить ему какой-нибудь гадостью, как вдруг увидела входящего в здание аэропорта Костю Мигулько. Он возбужденно крутил головой, видимо, ища нас. Я пихнула в бок Горчакова, и мы замахали Косте. Заметив наши знаки, Костик бросился к нам и, не сказав даже «здрасьте», стал вываливать последние новости.

— Похоже, ребята, я вам установил этого, с колом осиновым, — выпалил он. — Вы же, помните, говорили, что, раз он был без верхней одежды, значит, его дом где-то рядом. Представляешь, Машка, он был практически твоим соседом!

— О господи! — если бы я верила в Бога, я бы перекрестилась. А так я просто прижала к себе покрепче сына, радуясь, что он вместе со мной уезжает оттуда, где вампиры спокойненько живут рядом с мирными гражданами.

— Правда, правда, — продолжал Мигулько. — Мы всех бабок окрестных на ноги подняли, и сарафанное радио донесло, что есть такой странный товарищ в доме напротив твоего, Машка. Вернее, был.

На этот раз я чуть было не перекрестилась, но с трудом удержалась.

— Что в нем было странного кроме внешности? — спросила я, как мне показалось, абсолютно спокойным голосом. Но Костик приобнял меня за плечи и слегка потряс.

— Ну-ну, успокойся. Соседи про него сказали, что он днем из квартиры не выходил, только по ночам куда-то шастал. Днем в квартире сидел, а как стемнеет, куда-то все бегал. К нему никто в гости не ходил, и с соседями он не здоровался…

— А они переживали? — недоверчиво спросила я, вспоминая его незаурядную внешность.

— Не то чтобы переживали… Но странно как-то. Еще одна старушка слышала, как он рычал в подъезде.

— В каком смысле — рычал? — это уже Горчаков вмешался.

— У нее аж мороз по коже продрал, — охотно делился подробностями Костик. — Она готовила, припозднилась, мясо обрезала и хотела на помойку вынести. Высунулась из своей квартиры, говорит, помню хорошо, что лампочка в подъезде не горела, зато полная луна светила. И все хорошо было видно.

— Ну, и дальше? — поторопил его Горчаков.

— Дальше она услышала какие-то звуки страшные, думала, может, собака приблудилась и воет. А потом заметила этого мужика, который возился у своей двери и рычал. Он к ней обернулся, она утверждает, что клыки у него в крови были.

— Слушай больше, — хмыкнул Горчаков, и Костя обиделся.

— Я сам с бабкой разговаривал. Она в здравом уме и твердой памяти. Бывшая учительница русского и литературы, то, что думает, выражает грамотно. Клянется, что он обнажал клыки и рычал на нее.

— Послушай, а кто он такой? Он всегда таким был страшилищем? — Я вцепилась в рукав Мигулько и стала его трясти, надеясь услышать всю историю до того, как улетит мой самолет.

— Ха, Машка, ты, как всегда, смотришь в корень. Не знаю я, кто он такой. В квартире он не прописан. Похоже, снимал. Хозяин завербовался в Амдерму год назад, концов его найти не можем. Так что не спросить. Но соседи говорят, что появился этот урод в доме как раз, когда хозяин на Север отбыл.

— Так он уже был таким, когда появился?

— Да, говорят, был страшным, волосатым, ногти не стриг. Но они его редко видели, они-то по ночам спят, в отличие от него.

— Лешенька, сделай обыск в той квартире, — взмолилась я, поскольку оловянный голос диктора уже намекал на то, что регистрация на наш самолет почти закончилась.

Горчаков прижал руки к сердцу, заверяя, что не подведет.

Когда мы вошли на огороженную территорию таможенного досмотра, у меня уже зуб на зуб не попадал. Лешка спохватился и сунул мне в руку пару свернутых листков бумаги.

— Что это? — спросила я, разворачивая листки. — Прокламации?

— Не волнуйся, — Лешка отошел и помахал мне рукой. — Это я из Интернета скачал, почитай в дороге, если ты еще не определилась с культурной программой.

Поскольку в руках у меня были моя дорожная сумка, пакет с подарками для англичан, дамская сумочка и паспорт, я сунула привет из Интернета в карман и спохватилась только в самолете, когда мы уже набирали высоту, а стюардессы любезно предлагали выпить. Заказав белого вина (мне срочно нужно было согреться), я поудобнее устроилась в кресле и достала бумажки. Ребенок, уже успевший нацепить на уши плеер, заглянул в эти бумажки и присвистнул.

— Мы туда летим, в Кэмберленд? — спросил он.

— Пока нет, — рассеянно ответила я, пригубив вино из пластикового стаканчика.

— Жалко, — сказал он и закрыл глаза. Из плеера стала еле слышно доноситься какая-то невразумительная звуковая дорожка, и уже ничто не мешало мне читать историю, озаглавленную «Вампир из Камберленда».

«Род Фишеров имеет исключительно древние корни и уже почти шестьсот лет владеет в Кэмберленде особняком с непонятным названием Кроглин Грэйндж. Интересная особенность этого древнего сооружения состояла в том, что за всю историю существования оно не превышало в высоту одного этажа. Однако перед ним простиралась веранда с изумительным видом вдаль и большим земельным участком, достигавшим церкви в долине.

С течением лет семейство Фишеров весьма увеличилось и увеличило свое благосостояние настолько, что Кроглин Грэйндж стал для них мал и скромен. Надстраивать этажи они не стали, чтобы сохранить древнюю архитектуру, а просто переехали в Торкомб, а в свой фамильный особняк пустили жильцов.

С постояльцами бывшим хозяевам очень повезло: ими оказались порядочные и благочестивые два брата и сестра, которые стали любимцами всей округи. Жильцы также были в восторге и от своего жилища, и от недокучливых соседей.

Наступившую зиму новые жильцы провели с максимальным удовольствием — жители округи приглашали милую троицу на все вечеринки.

Подошло лето. Один из июльских дней выдался невыносимо жарким. Братья весь день провалялись на веранде с книгами в руках, в то время как сестра просидела на веранде, ломая голову над тем, чем бы заняться. Рано поужинав, все трое собрались на веранде и просидели там до позднего вечера, наслаждаясь прохладным и чистым воздухом. Появилась луна, заливающая всю долину серебряно-мертвенным светом.

Пожелав друг другу доброй ночи, молодые люди уединились в своих спальнях. Войдя к себе, девушка закрыла окно на щеколду, но ставни запирать не стала, ведь в их поселке опасаться было совершенно некого. Она легла в постель, но из-за духоты в комнате не могла заснуть и долго ворочалась.

Нет, сон не шел! Тогда она улеглась на подушки повыше и стала любоваться чарующей и вместе с тем пугающей красотой ночи. Внезапно ее внимание привлекли два страшных огонька, появляющихся среди обступивших дом деревьев. Замерев от неожиданности, девушка увидела, что эти огоньки являются глазами какой-то высокой и страшной фигуры, которая, прячась и припадая к земле, постепенно приближалась к веранде. Существо приближалось, не останавливаясь ни на секунду. Девушку охватил ужас. В паническом страхе она захотела убежать из комнаты, но дверь находилась возле самого окна и была заперта на ключ — пока встанешь и откроешь, ужасное существо будет под самым окном. Страх парализовал бедняжку, однако она нашла в себе силы подбежать к двери. Только девушка дотронулась до ключа, как услышала резкое царапание по стеклу и, обернувшись, увидела, что существо пытается оторвать свинцовую ленту, крепящую стекло, и протолкнуть его внутрь.

Дрожа от ужаса, с онемевшими руками и ногами, она наблюдала, как стекло упало на ковер в комнате. В ту же секунду в отверстие просунулась длинная рука и костлявый когтистый палец нашарил и отодвинул защелку… Жуткая человекообразная тварь пролезла через окно, огляделась по сторонам и подскочила к девушке. Она хотела закричать, но вопль ужаса застыл в горле. Существо схватило длинными руками девушку за волосы, приблизило ее голову к своему смрадному рту и впилось зубами ей в шею. От резкой боли она вышла из столбняка и истошно закричала. Братья выбежали из своих спален, но проникнуть в закрытую изнутри комнату сестры не смогли. Один из них принес кочергу и стал ломать замок. Когда они через несколько минут вломились в спальню сестры, жуткая тварь уже успела скрыться за окном, а сестра лежала на полу без чувств. Из раны на шее струйкой текла на ковер кровь. Один из братьев выскочил в окно и увидел, как освещенная лунным светом странная фигура прыжками удалялась в темноту ночи.

Девушка сильно страдала, рана болела и вспухла. Однако, не веря в фантазии и страшные сказки, она убедила братьев, что объяснение случившемуся может быть совершенно реальное: из близлежащего сумасшедшего дома убежал буйный пациент и случайно наткнулся на их дом. Через неделю рана зажила и девушка почувствовала себя почти нормально. Однако местный врач категорически порекомендовал братьям хотя бы на время увезти сестру в другое место, где ничто не напоминало бы ей о случившемся. Только тогда может наступить окончательное выздоровление. Братья сложили вещи и увезли сестру в Швейцарию. Благодатный климат, длительные прогулки по изумительной местности, отдых и развлечения сделали свое дело — к девушке вернулись энергичность и жизнерадостность, она даже похорошела. Однако с наступлением осени она стала просить братьев вернуться в Англию, в Кроглин Грэйндж. Сумасшедшие не убегают каждый день, говорила она братьям, а поскольку дом снят на семь лет, мы должны в нем жить. В конце концов братья согласились, и семейство вернулось в Кэмберленд. Девушка осталась в своей прежней комнате, но только теперь с вечера каждый день запирала ставни массивным замком. Но, как и во всех старых домах, закрывавшиеся ставни все равно оставляли открытой верхнюю треть окна. Братья же вдвоем разместились в гостиной прямо напротив комнаты сестры и всегда имели под рукой заряженные пистолеты.

Зима прошла спокойно, весело и счастливо. Наступил март. Как-то ночью девушку вдруг разбудил знакомый звук, снова повергший ее в ужас, — настойчивое царапание по стеклу. Взглянув вверх, она увидела, что через верхнюю часть окна на нее смотрит та же самая сморщенная, отвратительная коричневая морда с горящими красными глазами, излучавшими ярость. Девушка громко закричала. Братья тут же выскочили из своей комнаты и с оружием в руках устремились к парадному входу. Выбежав на крыльцо, они увидели, как жуткая тварь огромными прыжками несется по лужайке прочь от дома. Старший брат выстрелил, и существо подпрыгнуло от боли. Потом, волоча ногу, оно все же добежало до стены, перевалилось через нее и скрылось в кустах возле полуразвалившегося склепа.

На следующее утро братья созвали жителей округи и в присутствии священника и врача взломали склеп. Их глазам открылась полная драматизма и ужаса картина: в полуразвалившемся склепе было множество опрокинутых и разломанных гробов. Только один старинный дубовый гроб, стоявший в дальнем углу, оказался нетронутым. Массивная крышка была слегка сдвинута с места. Подняв ее общими усилиями, жители увидели отвратительное высохшее существо, с морщинистой коричневой мордой и длинными руками с когтистыми пальцами. Девушка вскрикнула — именно эта тварь прокусила ей шею и этой ночью пыталась снова проникнуть в спальню. На ноге у существа была свежая рана от пули. В ярости сельчане сделали то, что они и должны были сделать в любом случае, чтобы избавиться от вампира: отделили голову от туловища, вбили в сердце осиновый кол и сожгли останки в глубокой яме, которую завалили землей и булыжниками».

Прочитав эту леденящую душу историю, я подумала, что монстр, бродивший по Кроглин Грэйнджу, поразительно напоминает чудовище, найденное нами в канаве посреди Санкт-Петербурга.

Свернув прочитанные бумажки, я краем глаза глянула на ребенка; он спал с воткнутыми в уши наушниками, под голосящим плеером, и, судя по всему, это ему нисколько не мешало. Интересно, где этот Кэмберленд? Можно ли заказать туда экскурсию? Я осторожно вытащила из кармана Хрюндика заботливо запасенную им карту Великобритании и развернула, пытаясь найти город Кэмберленд. И совершенно в этом не преуспела, обнаружив лишь Камберлендские горы в Шотландии. Но решила не торопить события, спросить у знающего человека — Йена Уоткинса, который обещал встретить нас в аэропорту.

Наконец объявили посадку и сообщили температуру за бортом — плюс десять градусов. Я не поверила своим ушам и на всякий случай замоталась шарфом. У меня еще свежи были воспоминания о снежной буре, которой проводил нас в дорогу родной Питер. За три часа полета я так и не согрелась, от холодного белого вина мне стало еще более зябко, а в иллюминатор было видно, как по летному полю моросит дождь.

Как только мы спустились по трапу, стало, однако, ясно, что перчатки я доставала зря. Йен встречал нас в легкой куртке, накинутой на футболку. Вдоль проезжей части зеленела трава. Несправедливость капиталистического мира была налицо. Я испытала сложные чувства, пока мы ехали мимо зеленых лугов, на которых мирно паслись мультипликационные бежевые овечки.

Но вот наконец ностальгия отступила, я начала привыкать к моросящему в конце ноября теплому дождю и к зеленеющим сельскохозяйственным угодьям, и мы, обогнув по дуге королевский замок, торжественно въехали в Лондон.

Йен любезно указал нам на близость самых выдающихся лондонских музеев, не считая Гайд-парка с прудом Серпентайном, Мраморной Арки, возле которой небольшой искусственный каток, и знаменитой Форд-стрит, которую вполне можно назвать музеем шопинга.

Доставив нас в гостиницу, в холле которой цвели живые орхидеи (Йен и сам в это не поверил, подошел и украдкой потрогал ароматный лепесток орхидеи), наш гид предложил отдохнуть и прийти в себя, определиться с культурной программой и осмотреть гостиницу. Сама конференция — завтра и послезавтра, потом культурная программа. Помедлив, Йен нерешительно напомнил про мой интерес к вампирам. Я заверила его, что интерес не исчез, а, наоборот, усилился, и задала ему вопрос про Кэмберленд. Уоткинс наморщил лоб.

— Знаете, такого города в Великобритании нет. Я уточню про Торкомб и про Кроглин Грэйндж, но на память ничего не приходит.

— Йен, спасибо за заботу, не волнуйтесь, я допускаю, что это вымышленные названия.

— Скорее всего, — он нахмурился еще больше. — У вас какое-то преступление, связанное с вампирами?

— И не одно.

— Расскажите о нем на конференции, — предложил Уоткинс.

— Но это не по теме, с организованной преступностью это никак не связано, — запротестовала я.

— Это будет в дополнениях, не в основной программе. И я договорился о том, что вы посмотрите отчет о деле Джона Хейга. К сожалению, к материалам самого архивного дела доступа нет, но в Скотленд-Ярде сохранился отчет сержанта Ламбоурн и детективов, которые расследовали дело.

— Спасибо, Йен, — тепло сказала я ему, и суровый сыщик довольно улыбнулся. По-моему, Россия казалась ему средоточием мирового зла по сравнению с благополучной и сытой Англией, и, помогая мне, он ощущал свою причастность к настоящей борьбе с преступностью.

Он проводил нас до лифта, а когда я спохватилась насчет оставленного нами в холле багажа, небрежно успокоил: мол, багаж уже в номере.

И точно, когда мы вошли в просторный номер, выдержанный в желто-оранжевых тонах, наши сумки стояли возле платяного шкафа. Ребенок еще с порога обнаружил возможность выхода в Интернет прямо из номера и наличие игровой приставки «Плейстейшен» к телевизору. О большем просвещенному человеку и мечтать грех, явственно читалось на его лице, когда он бросился к игровому пульту, как к родному.

Не снимая пальто, я прошла к окну, раздвинула шторы и, повозившись, приоткрыла створку, впустив мокрый английский воздух. Лондон с высоты одиннадцатого этажа выглядел, как сказочное королевство, с башенками, шелковыми газонами, блестящими уютными крышами и россыпью разноцветных огней. Влажные мостовые переливались под фонарями, и мне ужасно захотелось пройтись по английской столице, представляя себя не туристкой, а гражданкой мира, которая в данную историческую минуту выбрала для себя эту точку пребывания.

Но из-за позднего времени и усталости мы ограничились тем, что спустились в ресторан и выпили по кружке горячего шоколада. Из ресторана открывался прекрасный вид на улочку за гостиницей, высокие французские (кажется, они называются так) окна позволяли глазеть на запоздалых прохожих, будто и не замечающих надоедливого дождя, настоящих англичан, спешащих по своим английским делам.

Я обнаружила, что это только я ликую как ребенок, осознавая себя поздним вечером в лондонской гостинице через дорогу от Гайд-парка, без присмотра, непринужденно общаясь с молодым приветливым официантом… Мое дитя, в отличие от меня, великовозрастной, воспринимало эту заграничную данность более спокойно. Для него это не было экзотикой, а скорее разумелось само собой. Да, мы за границей и имеем на это право, читалось на его лице, и, может быть, с международной точки зрения он был прав. А мне кружило голову чувство, что я нахожусь посреди тех географических названий, которые знаю с детства по рассказам о Шерлоке Холмсе и шуткам Джерома. В общем, я от души резвилась, а мой сын вел себя как рассудительный глава семейства, вынужденный охолаживать неразумную восторженную малышку, которой все вокруг в диковинку.

Вернувшись в номер, мы проинспектировали содержимое мини-бара — я инспектировала джин и тоник, а Хрюндик — чипсы и орешки; по очереди воспользовались всеми благами цивилизации и заснули только в три ночи. Но чем хороша Англия для таких сов, как я и мой сын, — по утрам у нас трехчасовая фора из-за расположения Гринвичского меридиана: в Питере уже двенадцать, а в Лондоне только девять утра, поэтому, поднявшись в такую рань, поневоле начинаешь себя уважать. Хрюндик еще вчера перевел часы на английское время, а я не стала этого делать — мне душу грела мысль, что я могу себе позволить дрыхнуть до полудня.

Без пяти десять по-местному я спустилась в холл, где уже собрались участники конференции. Страшненькая, но улыбчивая английская студентка вручила мне папку с материалами конференции, шариковую ручку и блокнот, и нас дружным строем повели в конференц-зал, где раздали еще и наушники для синхронного перевода.

Проблемы борьбы с организованной преступностью мы обсуждали до обеда, с перерывом на чай и кофе, а потом студентка подошла ко мне.

— Йен Уоткинс сказал мне, что у вас сообщение о вампирах, — она вопросительно посмотрела на меня.

— Да, но я думала, что расскажу об этом на второй день конференции…

— Вы опасаетесь, что это не по теме? — она словно прочитала мои мысли. А может, Йен уже поделился с ней моими сомнениями. Я кивнула.

— У нас запланированы секционные заседания, и вы в секции с коронерами. Им будет интересно послушать.

Я пожала плечами.

— Хорошо, если вы считаете, что это уместно…

— Вполне, — она ослепительно улыбнулась и умчалась прочь. Смотря ей вслед, я подумала, что на первый взгляд ей неплохо было бы подкраситься и причесаться. А на второй более вдумчивый взгляд ее небрежность по отношению к своей внешности есть на самом деле тщательная продуманность. Разница между нашими женщинами и европейскими в том, что мы подчеркиваем свои достоинства, а они — недостатки внешности, да так, что эти недостатки становятся изюминкой.

Подбежал запыхавшийся Йен, который выходил на улицу курить. Он обрадовался, узнав, что мое выступление о вампирах запланировано на сегодня, напомнил, что послезавтра нас ждут в Скотленд-Ярде, а вечером он приглашает меня и моего сына к себе домой на ужин. Вернее, приглашает его жена, сотрудница юридической фирмы, а он присоединяется к приглашению.

За обедом все старательно обсуждали английскую погоду, то и дело невоспитанно сбиваясь на вопросы борьбы с преступностью. А когда невозмутимые официанты стали интересоваться насчет десерта, у меня от волнения заныло под ложечкой — все-таки предстояло выступать экспромтом, в незнакомой обстановке, перед незнакомой аудиторией.

Но, вопреки моим опасениям, все прошло совершенно по-домашнему. Не было даже аппаратиков для синхронного перевода, была живая переводчица, сидевшая в гуще событий и общавшаяся наравне со всеми.

Коронеров набралось всего пятеро, и они живо приняли участие в мозговой атаке на ситуацию с вампирами. Конечно, все вспомнили румынских господарей, а также французского вельможу Жиля де Рэ, по преданиям, пившего кровь младенцев, но совсем недавно реабилитированного прогрессивными историками, которые предположили, что судебный процесс с чудовищными обвинениями в детоубийствах и каннибализме был инспирирован королем, чтобы избавиться от неугодного дворянина, болтавшего лишнее про Жанну д’Арк; вроде как сталинские процессы, на которых политики и полководцы каялись в сотрудничестве с несуществующими шпионскими организациями.

Кроме того, четверо серьезных мужчин-коронеров и одна женщина скрупулезно проанализировали мифическую историю про укушенную барышню из Кроглин Грэйнджа. Когда они обсуждали внешний вид чудовища — сморщенную коричневую кожу, длинные волосы и когти, я заметила вслух, что труп с осиновым колом в груди, найденный на прошлой неделе в Санкт-Петербурге, выглядел именно так, как это страшилище из Кэмберленда, только в довершение ко всему был покрыт язвами.

И тут один из коронеров произнес слово «порфири». Сначала я не поняла термина, да и переводчица тоже засомневалась, как сказать это по-русски. Мы стали дружно выяснять, что коронер по имени Робин имел в виду, и Робин, отметив, что термин не английский, строго говоря, а латинский (porphiria), прочел нам целую лекцию о страшном заболевании.

Оказывается, Робин был племянником доктора Иллиса, жившего в графстве Хэмпшир и всю сознательную жизнь занимавшегося анализом исторических описаний оборотней и вампиров с медицинской точки зрения.

Результатом многолетнего труда доктора Иллиса явилась монография «О порфирии и этиологии оборотней». В 1963 году он представил свой научный труд в Королевское медицинское общество и пытался доказать научному миру, что внешние проявления вампиризма происходят от достаточно редкой генной патологии: организм не может произвести основной компонент крови — красные тельца, что, в свою очередь, отражается на дефиците кислорода и железа в крови. В крови и тканях нарушается пигментный обмен, и под воздействием солнечного ультрафиолетового излучения или ультрафиолетовых лучей начинается распад гемоглобина. Небелковая часть гемоглобина — гем — превращается в токсичное вещество, которое разъедает подкожные ткани. Кожа начинает приобретать коричневый оттенок, становится все тоньше и от воздействия солнечного света лопается, поэтому у пациентов со временем кожа покрывается шрамами и язвами. По мере того как Робин рассказывал эти страшные вещи, я перебирала в памяти результаты осмотра и вскрытия чудовища из канавы и поражалась тому, насколько точно совпадают симптомы порфирии с тем, что пугало нас во внешности трупа.

— Язвы и воспаления повреждают хрящи — нос и уши, деформируя их, — продолжал Робин. — Вкупе с покрытыми язвами веками и скрученными пальцами это невероятно обезображивает человека.

— Могу подтвердить, — заметила я, — это действительно невероятно обезображивает человека. Так недалеко и до расстройства психики.

Робин обрадованно кивнул.

— Да, это мой дядя доказывал на протяжении многих лет. Больной порфирией страдает не только физически, но и морально, из-за своего безобразия, из-за того, что он не может показаться на людях. Иногда заболевшие порфирией начинают пить человеческую кровь, ошибочно полагая, что если она помогает мифическим вампирам, то может облегчить и их страдания. Легче им не становится, но сила самовнушения велика, и они уверяют себя, что им уже лучше, и они уже не могут без свежей крови.

— И подобно тому, как наркоман идет на преступление, чтобы заполучить дозу наркотика, больной порфирией впадает в зависимость от глотка свежей крови и начинает убивать и травмировать людей ради этого, — добавил другой коронер.

Мы быстро разобрались с тем, что больным порфирией противопоказан солнечный свет, который приносит им невыносимые страдания. Более того, в процессе болезни деформируются сухожилия, что в крайних проявлениях приводит к скручиванию пальцев. Кожа вокруг губ и десен высыхает и становится жестче, из-за чего резцы обнажаются до десен, создавая эффект оскала. Еще один симптом — отложение порфирина на зубах, которые могут становиться красными или красновато-коричневыми.

Я не выдержала и захлопала в ладоши.

— У нашего трупа были красновато-коричневые зубы!

Робин подался ко мне:

— Скажите, Мария, а вы не осматривали покойника в ультрафиолетовом освещении?

Я почувствовала гордость за отечественную криминалистику.

— Осматривала! Наблюдалось красноватое свечение зубов, носа и белков глаз!

Коронеры тихо застонали. Робин признался, что он готов упасть передо мной на колени, чтобы я выслала ему отчет об аутопсии. Я покровительственно пообещала. На самом деле я тоже была возбуждена, потому что все наконец-то начало проясняться. По крайней мере, если принять версию порфирии, то становится понятно, что человек, убитый осиновым колом, страдал этим заболеванием в тяжелой форме; возможно, имел и психическое расстройство на почве этого заболевания и пил человеческую кровь, надеясь, что это поможет ему избавиться от недуга. А кто-то, скорее всего Бендеря, помогал ему раздобыть кровь, и для этого пристроился было в морг с преступными намерениями.

Усилием воли я заставила себя отвлечься от заочного расследования своих уголовных дел, сосредоточиться и дослушать то, что пытался объяснить нам Робин.

— Кроме всего прочего, — говорил он, — на ранних стадиях у пациентов сильно бледнеет кожа, в дневное время они ощущают упадок сил и вялость, которая сменяется более подвижным образом жизни в ночное время.

— Вот и объяснение того, почему вампиры боятся дневного света, — заметила худенькая черноволосая женщина-коронер, определенно индийского происхождения.

Пока мы продирались сквозь специальные медицинские термины, причем даже коллеги Робина не всегда до конца их понимали, я все больше убеждалась, насколько прав был мой дорогой жених, посоветовав взять у трупа кровь и провести тщательный клинический анализ на предмет выявления патологии.

— Может быть, такой анализ уже готов, — вклинилась я в бурную полемику Робина с черноволосой женщиной, они как раз обсуждали способы выявления заболевания. Тут же было решено, что результаты анализа жизненно важно получить и обсудить до окончания конференции. Мне были предложены на выбор все самые современные средства связи: мобильный телефон, факсимильный аппарат и электронная почта. Пока я разговаривала по телефону с заведующим петербургским городским судебно-медицинским моргом, солидные коронеры стояли вокруг меня, разинув рты, и боялись даже дышать.

Закончив разговор, я довела до их сведения, что анализ проведен, гипотеза о генном заболевании крови блестяще подтвердилась, результаты клинического анализа будут высланы им не позднее завтрашнего утра и что эксперт, вскрывавший этот интереснейший труп, претендует на научное сотрудничество. Об этом, правда, Щеглов меня не просил. Я проявила инициативу, решив, что связи между судебными медиками и криминалистами разных стран нужно по возможности укреплять.

Между коронерами чуть не началась драка за то, кто выступит соавтором доктора Щеглова. Я смотрела на разгорячившихся специалистов и думала о том, что я в их обществе чувствую себя немного ущербной, поскольку у них помимо юридического еще и медицинское образование, а я просто нахваталась верхушек… Но, с другой стороны, подобное оживление в медико-криминалистической среде Великобритании наблюдается, наверное, только с моим приездом. В общем, секционное заседание удалось.

Вечером в гостиной небольшой квартиры Йена Уоткинса только и было разговоров, что о петербургском деле вампиров.

Жена Уоткинса оказалась очень милой женщиной, хохотушкой и затейницей. Ее звали Ким, и разрез ее глаз недвусмысленно указывал на Юго-Восточную Азию. Йен смотрел на нее с обожанием, и я в который раз подумала, что европейцы все-таки в меньшей степени встречают по одежке.

Я пришла в гости в своих лучших нарядах, захватив переобуться туфли на высоких каблуках. Хозяйка встречала нас в рваненьких джинсах и розовой застиранной футболочке, в тапочках на босу ногу, но хохотать и веселиться мы начали прямо в прихожей. Ким не была накрашена абсолютно; нерасчесанные жидкие волосы свисали на скуластое лицо, и рядом с ухоженным и импозантным мужем она смотрелась как заноза в глазу. Но Йену, статному и седоусому, с которым не стыдно было бы пройтись английской королеве, явно было комфортно рядом с Ким, он даже все время норовил невзначай притронуться к ее руке или пряди волос, как юный влюбленный. Я с удивлением узнала, что они женаты двадцать пять лет; их взрослый сын живет в Италии. Держит антикварный магазин.

Когда мы перешли в гостиную, Ким показала нам фотографии, сделанные в ее юридической фирме. Фотографии свидетельствовали о том, что и на работу в солидную фирму в центре Лондона Ким ходит чуть ли не в той же самой розовой футболочке и неновых джинсах; по-моему, даже тапочки не переобувает. При этом никаких комплексов она явно не испытывала, и мы мгновенно подпали под ее обаяние.

Ким и Йен, оказывается, были вегетарианцами, но, к счастью, не отказались принять от нас баночку красной икры, по которой до сих пор сходят с ума иностранцы. Прижимая банку к груди, Ким восторженно заявила, что икра как нельзя кстати, потому что главным блюдом за сегодняшним столом будет «русский сюрприз». И, таинственно поманив меня на кухню, показала пластиковую упаковку из супермаркета, на которой было написано странное слово «blinis». Я бы его, честно говоря, так и не расшифровала, если бы не помог Хрюндик, который прибрел за нами на кухню, мельком глянул на этикетку и протянул:

— Ма, да это блины наши. Вернее, оладьи, — уточнил он, увидев блюдо, на котором художественно были разложены эти самые круглые маленькие «blinis».

Меня почему-то так тронуло это внимание к гостям из России — занятая Ким бегала в супермаркет и искала, чем побаловать нас, и решила, что нам будет приятно во время ужина в центре Лондона слопать готовые оладьи, разогретые в микроволновке…

А в целом ужин прошел в теплой дружественной обстановке, и даже мой стеснительный ребенок перестал выглядывать букой — и все благодаря темпераменту неугомонной Ким. Мы — трое взрослых и, в общем, даже в некотором роде немолодых юристов плюс русскоязычный подросток (понимающий, правда, по-английски) — битый час играли в детскую забаву, которая у нас называется «балда». Потом Йен принес коробку с игрой заводского изготовления, раздал всем фишки и карточки, мы разделились на команды и изображали в лицах зашифрованные слова — это было похоже на шарады.

В девять вечера Йен мастерски откупорил холодную бутылку настоящего французского шампанского самой известной марки, вечерней лошадью доставленную из самого города Парижа. И я, добросовестно продегустировав его, шовинистски подумала, что нашему «Советскому шампанскому» ценой в семьдесят раз дешевле это кислое пойло без пузырьков в подметки не годится.

Интересно, подумала я позже, когда мы героически допили бутылку, это у меня из-за неразвитости вкуса, из-за того, что я выросла на отечественном шампанском, или наше действительно лучше?

Под конец изысканного вечера в доме представителей английского среднего класса мы вывалились в сквер рядом с домом и стали стрелять из хлопушек, в каждой из которых было конфетти, свернутая в трубочку маска какого-нибудь сказочного зверя и шутка. Мне досталась бумажка, которую я даже не стала выбрасывать, — так она мне понравилась, я взяла ее с собой. На бумажке в совершенно английской манере было написано: «Знаешь ли ты, в чем разница между почтовым ящиком и слоновьим ухом? Нет? Тогда я не пошлю тебя отправлять письмо».

Я давно уже не смеялась так до упаду, как в этот вечер. И все же с трудом себе представляла поседелых на службе российских следователей и оперативников, целый вечер увлеченно играющих в слова (не говоря уже о том, что с таким же успехом я не могу представить себе коллег, которым на вечер хватило бы бутылки шампанского, хоть и французского).

Усталые, но довольные мы с Хрюндиком вернулись в гостиницу. Я уже начала привыкать к диетической буржуинской погоде и на следующий день решила идти гулять не в сапогах, а в туфлях. Естественно, погода тут же ухудшилась, повалил мокрый снег, совсем как в родном Питере, и температура воздуха понизилась аж на десять градусов.

Высунувшись в раскрытое на одиннадцатом этаже окно — пользуясь тем, что Хрюндик приник к оставленному им в одиночестве на целый вечер «Плейстейшену», — я увещевала лондонскую погоду: мол, я это несерьезно, просто так, ничего дурного не хотела сказать про ваш океанический климат… Но погода так и не улучшилась.

На следующее утро, когда я в холле ожидала прибытия оргкомитета конференции, меня подозвал портье и вручил факс с результатами клинического анализа крови из трупа неустановленного мужчины, смерть которого наступила от повреждений внутренних органов осиновым колом. Я с трудом, опасаясь, что буду растерзана коронерами, не дойдя до конференц-зала, всунула бумаги женщине-коронеру и самоустранилась. Им я была уже не нужна, они заловили переводчицу и заставили ее переводить клинический анализ крови прямо с листа в холле гостиницы. Я ей не позавидовала.

Вечером после конференции я проигнорировала фуршет, предварительно извинившись перед организаторами, и утащила Хрюндика искать музей Шерлока Холмса. Поскольку мокрый снег усилился и ветер задул, ребенок восторга не выказал и пытался доказать мне, что все, что меня интересует, я уже видела в фильме режиссера Масленникова с Ливановым в главной роли. Но я все равно потащила его по Оксфорд-стрит, исходя из плана, на котором Бейкер-стрит образовывала с вышеупомянутой стрит перекресток. Бодрым шагом мы прошли до самого конца немаленькую Оксфорд-стрит, старательно изучая надписи на перекрестках.

Наконец Оксфорд-стрит кончилась. А Бейкер-стрит, между тем, не было и в помине.

Ситуация осложнилась тем, что ребенок нашел по крайней мере три магазина спортивных товаров, где продавались «клевые футболки и всякие прибамбасы для скейтов и сноубордов». Я была неумолима — шопинг только после музея. Ребенок тащился за мной, ныл и канючил, попутно выясняя у прохожих, как попасть на Бейкер-стрит. Прохожие испуганно от нас шарахались.

У кого логично спрашивать дорогу по нашим российским меркам? У продавцов мороженого и газет. Но явные гастарбайтеры неанглийского происхождения даже не понимали, чего мы от них хотим, и прятались за свои лотки.

Не увенчалась успехом попытка узнать дорогу у полисменов. Женщина-полисмен в смешном черно-зеленом котелке разъяснила нам, правда, вполне вежливо, что она понятия не имеет, где находится Бейкер-стрит и какое значение эта стрит имеет в контексте культурного Лондона, и не стремится узнать, поскольку ее обязанность — охранять порядок на улице.

Нас выручил пожилой дядька, явно из аборигенов, который сразу предупредил, что про Бейкер-стрит слышал, но кто такой Шерлок Холмс, не знает и знать не хочет. И показал нам Бейкер-стрит, которая на перекрестке значилась как Орчард, а потом, метров через двести, плавно переходила в нужную нам Бейкер.

К этому моменту Гошка разнылся всерьез, с его бейсболки капала вода, и он явно проголодался, но я уговаривала его потерпеть еще какую-то пару часиков, мы найдем музей Шерлока Холмса, посмотрим на его закрытые к тому времени двери и пойдем в спортивный магазин…

— Ага, который уже тоже будет закрыт! И я его не найду, и прибамбасы кончатся, — хныкал Хрюндик.

Спрашивать дорогу у местных жителей мы уже зареклись. К счастью, на нашу живописную группу обратил внимание японский турист, увешанный фотосъемочной техникой. Он утер нос Хрюндику одноразовым носовым платком и досконально разобъяснил, как пройти на Бейкер-стрит, 221-6, где находится музей-квартира всемирно известного сыщика.

Не прошло и сорока минут, как мы с Хрюндиком входили в теплый и сухой магазин при музее, который грамотно располагался так, что войти в экспозицию и выйти из нее можно было только через торговый зал. Накупив всяких безделушек с портретами Холмса и мысленно распрощавшись с последними лоскутками от свадебного туалета, на которые уже не хватало денег, я потащила сына в достоверную лондонскую меблирашку конца девятнадцатого века, как это явствовало из музейного проспекта.

Да, на это стоило посмотреть. Узенькая лестница, по которой с трудом втаскивался наверх мой худосочный ребенок, а что уж там говорить о высоком и физически крепком сыщике! Крошечные гостиная, столовая и спальня, на фоне которых наши убогие хрущевки покажутся хоромами; игрушечная мебель! А если бы Холмс сел у камина, вытянув ноги, то Ватсону в этом помещении делать было уже нечего.

Из музея я вышла вполне примиренная с жизнью. Я впитала аромат атмосферы жилища любимого литературного персонажа, вдохновилась его работоспособностью, подумав, что если он в этом курятнике, выполнявшем роли его квартиры и офиса одновременно, мог находить радость в работе, то мне просто грех жаловаться в имеющихся у меня поистине царских условиях.

Хрюндик мой устал значительно раньше меня, и, пока я еще наслаждалась виртуальным общением с мистером Холмсом, он отправился вниз, в магазин, посидеть и передохнуть, предусмотрительно прихватив мой мобильный телефон — поиграть в «змейку».

Когда я спустилась с верхних этажей, из меблированной квартиры, ребенок протянул мне мой телефон с сообщением, что звонил дядя Леша Горчаков.

Скрепя сердце и переживая из-за высоких расценок на роуминг, я набрала Лешкин номер. Не успела я представиться, как дядя Леша Горчаков завопил дурным голосом в трубку:

— Машка-а! Тут Бендеря сам пришел!

— Куда он пришел? — испугалась я, не успев еще отойти мыслями от девятнадцатого века, когда человечество еще не в полной мере было знакомо с дактилоскопией и судебной медициной; приходилось рассчитывать только на чистосердечное признание.

— Он сам! Пришел! В милицию! — вопил Горчаков в состоянии крайнего возбуждения. — Но он оказался не Бендерей! То есть Бендерей, но не мертвым!

У меня тихо начал заходить ум за разум. Бендеря, то есть не Бендеря, то есть не мертвый… И главное, сам пришел…

— Горчаков, ты объясни толком, — разозлилась я, главным образом на дорогой роуминг. И Лешка успокоился и стал объяснять.

Оказывается, после моего отъезда в убойный отдел нашего РУВД стал рваться какой-то коренастый мужичок, утверждая, что он может рассказать много интересного про вампиров. Любезный дежурный, бдительно охраняющий покой оперов от всякого рода психов и надоедливых посетителей, трижды выпроваживал непрошеного гостя, пока тот не упомянул всуе пострадавшего в морге криминалиста. Только после этого дежурный разрешил визитеру пройти в убойный отдел и на всякий случай позвонил Мигулько, предупредил, что к нему идет болтливый урод, не пустить которого он, дежурный, к сожалению, не может. Услышав, в чем дело, Мигулько заорал на дежурного и орал ровно три минуты исключительно нецензурной бранью.

Пришедший господин не произвел впечатления психа; наоборот, он выглядел как самый здравомыслящий налогоплательщик и предъявил Косте Мигулько паспорт покойного Бендери, с фотографии в котором смотрело его собственное круглое лицо.

В этом месте рассказа я открыла рот, чтобы уточнить у Горчакова свою догадку, которая уже давно брезжила у меня в голове, но окончательно оформилась только сейчас: это был близкий родственник покойного Бендери, скорее всего, — брат, вот чем объясняется их невероятное сходство.

Горчаков быстро, проглатывая слова — тоже экономя мои денежки, постарался довести до моего сведения, что это действительно был младший брат соседа Нинки и старика Макарыча. Но дальнейшие события описывать отказался, мотивируя экономическими причинами.

Все-таки это было свинством с его стороны. Весь остаток вечера я провела в тяжких думах, пытаясь приспособить то, что мне рассказал Лешка, к тому, что я знала сама. А больше всего меня мучил вопрос, зачем же Бендеря все-таки сдался. В шесть утра по лондонскому времени, то есть в девять по питерскому, я не утерпела и набрала Лешкин номер.

— Леша, он пришел, потому что за ним кто-то гоняется? Тот, кто убил Страшилище? — спросила я ангельским голосом, и Горчаков на том конце провода подавился какой-то жратвой.

— Тьфу, Машка, это ты, — прочавкал он с облегчением, — а я-то подумал, кто это с того света Бендерей интересуется…

— Почему это с того света? — обиделась я.

— Тебя слышно, как из колодца, — пояснил Горчаков.

— Жрать надо меньше, это у тебя от обжорства уши заложило. Кого Бендеря боится, раз пришел? Того, кто мужика из канавы замочил колом осиновым?

— Нет, Машка. Ты во всем не права, и в основном — по отношению ко мне. И того мужика, и настоящего Бендерю убил тот Бендеря, который к нам пришел. Ну все, пока, за мной машина пришла.

И Горчаков подло отключился. И больше на звонки не отвечал, равно как и сотрудники убойного отдела. Обозлясь, я решила до своего возвращения вычеркнуть их из памяти, но по инерции еще раз пятьдесят в течение дня набирала все эти поганые телефонные номера.

Поскольку Кроглин Грэйндж вкупе с Кэмберлендом так и не удалось отыскать на карте современной Великобритании, поездку по вампирским местам пришлось заменить на визит в Скотленд-Ярд. Войдя под своды здания, прославившегося благодаря не только талантам его сотрудников, но и лучшим образцам английской литературы, я взволновалась. И хотя на вид это было обычное учреждение, — наша городская прокуратура, например, смотрится не хуже — у меня все равно захватило дух.

Некрасивая девушка в форменной одежде и туфлях без каблуков провела меня по гулким коридорам и впустила в крошечную каморку со стулом, столом и шкафом. Стены в ней были покрашены в голубой цвет. Сказав что-то в портативную рацию, она снова открыла дверь, приняла от кого-то папку с пожелтевшими бумагами, положила ее передо мной на стол и удалилась.

На всякий случай я вытащила из сумки увесистый англо-русский словарь, не будучи уверена, что пойму каждое слово в этих бумагах, и время для меня словно остановилось. Я читала отчет об одном из самых известных дел в истории Скотленд-Ярда и уж точно о самом нашумевшем в послевоенное время. Когда я перевернула последний листок в папке, я с удивлением обнаружила, что ни разу не воспользовалась словарем. Только потом я сообразила, что так много читала о деле Хейга по-русски, что не нуждалась в переводе.

В двух словах — главная заслуга в раскрытии серии убийств, совершенных сорокалетним холостяком Джоном Джорджем Хейгом в конце сороковых годов, принадлежала женщине — сотруднице полиции, сержанту Ламбоурн. Уоткинс мне накануне вечером сказал, что, к сожалению, ее уже давно нет в живых, а то бы он нас познакомил.

20 февраля 1949 года в полицейское управление Челси было сделано заявление об исчезновении пожилой леди, Оливии Дюран-Декон. Одним из заявителей оказался симпатичный сорокалетний мужчина Джон Хейг, директор компании по разработке и производству материалов, способных работать в агрессивных средах. Второй заявительницей была подруга пропавшей Оливии, пожилая дама Констанс Лейн. В отчете были фотографии всех персонажей; Джон Хейг показался мне похожим на Юрия Соломина и Кларка Гейбла одновременно, с фотографии Оливии Дюран-Декон на меня смотрела настоящая английская леди, как говорят англичане, «на неправильной стороне шестидесяти», в шляпке и жемчужном ожерелье.

Заявители сообщили, что Дюран-Декон не явилась на вокзал, где должна была встретиться с Хейгом для решения вопросов о финансировании Хейговского бизнеса; они тревожатся за нее, так как она уже немолода и может нуждаться в помощи. Их не погнали из участка поганой метлой, велев прийти через неделю с неопровержимыми доказательствами того, что несчастная женщина померла, как это сделали бы спустя полвека в просвещенной России, а «должным образом задокументировали их заявление». Дальше пошла информация более узнаваемая, и я перестала испытывать комплекс неполноценности за всю российскую юстицию: «Поскольку воскресенье было выходным днем, оперативная работа по проверке поступившего сигнала была отложена до понедельника». Вот это по-нашему, по-бразильски, с удовлетворением подумала я, переворачивая страницу; конечно, старушка может нуждаться в помощи, но война войной, а обед по расписанию.

В общем, когда прошли выходные и наступили будни, сержант Ламбоурн грамотно стала в первую очередь не бабушку разыскивать, а наводить справки о личности Хейга. И выяснила, что Хейг проживал в пансионе для состоятельных, но одиноких дам и умудрился задолжать пансиону крупную сумму, несмотря на свою холеную физиономию и внешние признаки преуспевания. Более того, выяснилось, что Хейг вовсе не работает в той компании, визитными карточками которой он разбрасывается, а всего-навсего арендует флигелечек на территории компании, якобы для химических экспериментов.

Сержант Ламбоурн, кроме того, раскопала, что у Хейга была масса проблем с законом — мошеннические сделки, продажа угнанных автомобилей и все такое прочее, Хейгу довелось даже посидеть в тюрьме четыре года. Но даже и после этого за ним числились грехи различной степени тяжести, вплоть до парочки убийств, замаскированных под автомобильную катастрофу; доказана его вина не была, но он долго еще находился в разработке.

При всем при этом, будучи явно незаурядным и хитрым преступником, Хейг имел странности в поведении, о которых сержанту Ламбоурн с удовольствием сообщили те, с кем Хейг имел дело: он был одержим боязнью грязи, постоянно мыл руки и чистил зубы и даже в теплую летнюю погоду носил тонкие кожаные перчатки — то ли опасаясь микробов, то ли не желая оставлять своих отпечатков.

Между тем Ламбоурн заинтересовалась и двухэтажным флигелем, который снимал Хейг. Флигель был обнесен забором, оборудован отдельным входом с улицы, в нем обнаружились металлические лотки, мотки проволоки, емкости с едкими химическими веществами и бочка, объемом более двухсот литров, со следами какого-то жирного вещества на стенках, похожего на парафин. Увы, оказалось, что это вещество — все, что осталось от жертв Хейга, обеспеченных старушек, которых он заманивал в свою лабораторию, а также друживших с ним супружеских пар. Со временем нашлись и присвоенное Хейгом пальтишко Оливии Дюран-Декон, и ювелирные изделия других женщин, проданные Хейгом. Установлено было, что им проданы недвижимость и акции людей, которые были с ним очень дружны и вдруг неожиданно выехали из страны. Естественно, в предполагаемых местах назначения о них никогда не слышали.

Следствие установило, что в своей лаборатории Хейг растворял тела убитых и предварительно обобранных им людей в серной кислоте, а получившуюся субстанцию выливал во двор. Полицейские собрали со двора и просеяли в общей сложности около 190 кг грунта, исследовали каждый дюйм поверхностей в лаборатории Хейга. В просеянном грунте нашли десять килограммов жировой ткани животного происхождения, три почечных камня — как оказалось, они не растворяются в кислоте, восемнадцать мелких человеческих костей, зубные протезы, несколько мелких личных предметов исчезнувших жертв Хейга.

И вот, наконец, я добралась до наиболее интересующей меня детали.

Хейг откровенно надеялся попасть в тюрьму для умалишенных. Возможно, с этой целью он стал рассказывать детективам, что у всех людей, которых убивал, он брал кровь, чтобы пить ее. Он в подробностях живописал, как после убийства одной из женщин он наполнил до краев стакан свежей кровью из раны и выпил ее. По его словам, ему было видение окровавленного креста, после чего потребность пить людскую кровь стала непреодолимой.

Хейга обследовали двенадцать лучших психиатров страны. Большая их часть сходилась на том, что Хейг человеческую кровь никогда не употреблял и потребности в этом не испытывал (странно, что они это никак не проверили. Мне сразу пришла в голову издевательская мысль о том, что проще всего было предложить Хейгу стаканчик теплой крови, необязательно человеческой, только об этом ему говорить не надо было, и попросить выпить; как бы он выкрутился?). И более того, по их мнению, вампиризм является частью сексуальных перверсий, без сексуальных предпосылок вампиризма существовать не может. (Еще как может, подумала я.)

Другая часть врачей признавала возможность существования вампиризма вне сексуальной мотивации, но также считала, что Хейг вампиром не был.

И, несмотря на это, казненный в августе 1949 года Хейг вошел в историю как «лондонский вампир».

Закрыв папку, я еще некоторое время сидела в благоговейном почтении к блестяще проведенному расследованию, потом вызвала сотрудницу архива и в ее сопровождении направилась к выходу.

Мистификатор Хейг, конечно, не имел ничего общего с нашим делом о вампирах. Мне уже было понятно, что у истоков нашего дела стояли люди, заболевшие порфирией, мы знаем по крайней мере об одном таком человеке, закончившем свое болезненное существование на дне канавы с колом в сердце. Порфирия привела к психическому заболеванию, требующему человеческой крови. И нашелся услужливый мужичок — я имею в виду липового санитара, который взялся добывать для нуждающихся кровь.

От Димы Сергиенко я знала, что кровь можно выцедить и из мертвого тела, необязательно из живого. Вот чем он, судя по всему, и занимался по ночам в морге, пока не был застукан бдительным экспертом. Эх, если бы тогда удосужились осмотреть покойников, над которыми манипулировал «санитар»!

Дело о вампирах не давало мне покоя, и, несмотря на замечательно проведенное время, я не могла дождаться, пока самолет приземлится в Пулкове.

Перед самым отъездом к нам в номер поднялся Йен и подал мне тисненый конверт.

— Извините, что так поздно, — смущенно сказал он, — но я сам только что получил это. Здесь компенсация расходов на транспорт — такси из аэропорта, автобус по Лондону, и тому подобное.

— Йен, спасибо, — я была потрясена, — но мы же не брали такси из аэропорта, нас вы довезли…

— Да, но организаторы уже списали эти деньги, я не могу их вернуть, возьмите, пожалуйста.

Поколебавшись, я взяла конверт; никакой расписки от меня при этом не потребовалось. Мимолетно я подумала: а мои соотечественники в такой ситуации отдали бы конверт гостю? И решила, что это зависит от человека.

Йен помог нам спуститься в холл, и я робко спросила портье, могу ли заказать такси в аэропорт Хитроу. Портье уставился на меня с заметным удивлением.

— Мадам, вы уверены, что хотите потратить сорок фунтов на такси? — спросил он меня с непередаваемым выражением лица.

— А у меня есть выбор? — поинтересовалась я.

— Конечно, — в два голоса заверили меня портье и Уоткинс, к ним присоединился и живописный негр в фирменной ливрее, который назывался «консьерж». Они объяснили мне, что за углом гостиницы — вход в метро, и поездка в аэропорт на метро мне обойдется в три фунта, на двоих — шесть. В ответ на мои замечания по поводу сумок, набитых сувенирами, которые придется тащить по метрополитену на своем горбу, они дружно замахали руками.

— Что вы, мэм, — пробасил консьерж, — в метро специальный человек за двадцать пенсов поможет вам донести ваши сумки до поезда.

— А в аэропорту? — я все еще не хотела верить в такую удачу.

— А поезд метро прибудет прямо в терминал. Вы возьмете тележку и повезете свой багаж к самолету. Кроме того, на дорогах могут быть пробки, а на метро вы доберетесь спокойно.

Осознав, что я экономлю сорок фунтов, я кивнула и быстро сказала:

— Тогда я сейчас!

Бросив на попечение собравшихся багаж, я опрометью выскочила из гостиницы и понеслась через дорогу, где располагался небольшой магазинчик готового платья. Мерить было некогда, поэтому я стала выбирать по цвету. Больше всего мне понравилось платье не совсем вечернее, с длинным рукавом и длиной чуть ниже колена, дивного синего цвета. И стоило оно всего тридцать два фунта.

Пожилая продавщица — я заподозрила, что она же была и хозяйкой лавочки, и портнихой, — ласково улыбнулась мне, заворачивая покупку.

— Вам должно пойти. Это удивительный цвет, королевский синий. Тафта и шелк…

Компания, ожидавшая меня в гостинице, даже не успела удивиться моему стремительному уходу и возвращению.

Через два часа наш самолет взлетал с гостеприимной английской земли. Ребенок, по обыкновению, спал, засунув себе в уши наушники от плеера. Мои мысли метались от вампиров к Джону Хейгу, от вечера, проведенного в семье Уоткинсов, к свадебному платью. Почему синий, недоумевала я. Там были гораздо более привлекательные цвета, к тому же синий — это слишком мрачно… А вдруг оно мне не подойдет? Я ведь даже не померила его…

Сквозь матовое стекло, отгораживающее приезжающих от встречающих, маячили встревоженные лица Горчаковых, Мигулько и родного жениха.

— Сейчас, сейчас, — махали мы руками, стараясь смотреть одновременно на встречающих и на ленту транспортера, которая должна была привезти наши вещи. Однако почти все прилетевшие вместе с нами уже разошлись, волоча за собой свои раздутые сумки, вот уже и лента транспортера перестала крутиться, уползя за резиновые кулисы и там замерев, а наш багаж так и не появился.

— Ну почему именно наши вещи? — чуть не заплакала я, разлученная со своим синим свадебным платьем. Ребенок вяло попытался меня утешить, но у него это плохо получилось, поскольку он лишился спортивных фенечек, с таким трудом в единоборстве с Шерлоком Холмсом закупленных на Оксфорд-стрит.

Когда я обратилась к проходившей мимо сотруднице аэропорта со своими претензиями, она повела меня в крошечную каморку, где сидели две веселые девушки, выспросившие у меня все про утраченный багаж и разочаровавшие меня тем, что если сумки не найдут, они выплатят мне скромную сумму. Они посожалели, что багаж не был взвешен, поскольку размер компенсации зависит от веса, а невзвешенный багаж возмещается по усредненным расценкам…

Вот так меня встретила Родина. Оставалось только отвлечься расследованием дела о вампирах.

«Бендеря» между тем третьи сутки сидел в изоляторе временного содержания и чувствовал себя прекрасно.

Когда я пришла к нему, первое, что он сказал:

— Ой, только не надо адвоката! Ему ж платить надо, а мне нечем…

Он стоял на своем, даже когда в дверях следственного кабинета появился дежурный адвокат, который, впрочем, не расстроился, расписался в протоколе и был таков.

А «Вендерю», видимо, распирало, и он зачастил так, что я не успевала записывать.

— Ой, и набегался я по подвалам, — сыпал он словами, — ой, и настрадался! В квартиру-то вы приходили и сказали, еще придете. А дедок-то уже ноги отбросил, уже трупом лежал; не рассчитал я немного последний раз, когда кровушку из него цедил. Вот и ушел я в подвалы. А когда ваши за мной погнались, так сразу и понял: не судьба мне бегать больше. Пойду, думаю, сдамся, хоть кушать буду горячее и спать в тепле…

Настоящее имя его было Бендеря Василий Ильич. Своим западэнским говорком он рассказал, что старший брат его, Степан Ильич Бендеря, уехал в Питер из Львова двадцать лет назад. Калымил на стройках, жил в общежитии, потом получил ту самую халупу в выморочном доме, и Василий решил, что самое время к нему приехать погостить. Собрал свои манатки и прибыл. В подарок братцу он привез свою ручную летучую мышь, которую поймал в Карпатах совсем маленькой и выкормил. Несмотря на трехлетнюю разницу в возрасте, они с братом действительно были похожи как две капли воды.

И в первую же ночь родный брат набросился на него, сонного, с какими-то непонятными целями, норовя, как показалось Василию, поцеловать его в шею. Василий с трудом отбился, заподозрив что-то нехорошее с братниной сексуальной ориентацией, но действительность оказалась куда страшнее.

Поутру старший брат признался, что на стройке на него упало ведро с краской, и начались проблемы с головой. Он систематически лежал в психиатрических больницах и в последний раз познакомился там с несчастным человеком, у которого было какое-то сложное заболевание, что-то с генами и с кровью, он не запомнил название.

Человека звали Герман Иванович Орлов, на вид он был страшен, как смертный грех, весь в язвах, с тонкой коричневой кожей, то и дело лопающейся, что причиняло Герману невыносимую боль.

Как-то ночью в палате на пятнадцать человек, где лежали Степан и его новый знакомец, случился переполох: шум, крики, возня. Когда дежурная нянечка включила свет, Степан с ужасом увидел лежавшего на полу изможденного старика, их соседа по палате, шея у него была окровавлена, а сам старик, похоже, был без сознания. А над ним на четвереньках стоял Герман, и Степана самого чуть не хватил кондратий от жуткого зрелища: глаза Германа горели красным огнем, зубы, и без того обнаженные из-за стянутой кожи, казались длиннее и острее, и весь рот был запачкан кровью. Подняв на тусклую лампочку оскаленное лицо, Герман издал утробное рычание, и Степан похолодел от ужаса. Санитары подняли и увели Германа, его не было в палате двое суток, а потом он появился, притихший и повеселевший.

Забившись со Степаном в уголок, Герман рассказал, что заболел внезапно — прямо утром, после серьезного злоупотребления, проснулся больным. Его ломало от дневного света, болели кости, вдруг стало трескаться лицо, кожа становилась все тоньше и тоньше и потом начала лопаться, образуя ужасно болезненные язвы. Поначалу он грешил на некачественное спиртное и похмелье; неделю не пил, а ему становилось все хуже и хуже. Тогда он стал грешить на СПИД и ЗППП, поскольку был молодым интересным мужиком, на которого женщины вешались чуть ли не на улице.

Он сходил последовательно к венерологу, наркологу и дерматологу. Каждый специалист открещивался от него, а ему становилось все хуже. Он натурально начал сходить с ума от боли и страха. И то сказать, если человек по утрам вместо своего красивого лица видит чудовищную маску из бурой бугристой кожи с красными глазами и зубами, и все это сопровождается жуткими болями, которых он, как ему кажется, не заслужил, можно с ума сойти.

И сумасшествие началось. Он решил, что он — вампир, и сам поверил в это. И как-то, приведя к себе дешевую проститутку, не погнушавшуюся его непрезентабельным видом, дождался, пока она забылась тяжким сивушным сном, и впился зубами ей в шею.

Насмерть перепуганной женщине удалось отбиться от него и сбежать, но вкус человеческой крови он успел почувствовать. И почему-то наутро наступило улучшение, или ему так показалось.

Однако девушка привела к нему милиционеров. Его притащили в отделение, но, видя, что он неподдельно страдает, списали его вампирский поступок на алкогольное опьянение и отпустили.

Из осторожности да еще опасаясь, что неудовлетворенная проститутка напустит на него своих сутенеров, которые вряд ли окажутся такими же добренькими, как милиция, он съехал со своей жилплощади и стал снимать квартиру у парня, завербовавшегося на Север.

И поскольку он уже был заражен непреодолимым желанием пить человеческую кровь, а в съемную квартиру приводить проституток боялся, однажды ночью он напал на прохожую девушку на улице, ударил ее по голове, чтобы преодолеть сопротивление, и впился зубами в ее тоненькую шейку. Ему опять полегчало, а судьбой девушки, оглушенной и брошенной им посреди улицы, он так и не поинтересовался. Он стал часто выходить на охоту, насмерть, конечно, никого не загрызал, но в одну лунную ночь его все-таки поймали. Возбудили дело по факту хулиганства, странности в его поведении заставили дознавателя назначить ему психиатрическую экспертизу — «пятиминутку», как называют ее обследуемые. Тем не менее за пять минут врачи определили у Орлова психическое расстройство, но, поскольку степень общественной опасности содеянного им была невелика — всего лишь легкий вред здоровью, — дело прекратили, а его отправили лечиться по месту жительства.

И только доктор в психиатрической больнице заподозрил, что ухудшение физического состояния больного может быть связано с патологией крови.

Когда Орлову объявили диагноз, он решился спросить у врача, поможет ли ему теплая кровь. Врач обтекаемо ответил, что если ему кажется, что средство помогает, то надо его использовать. Оба они, неизвестно из каких соображений, не упоминали, о чьей крови идет речь.

Я потом допросила этого врача. Честь и хвала ему за правильный диагноз, но он уверял меня, что речь шла о свиной крови.

Так или иначе, Герман получил своего рода индульгенцию на питие крови. А Степан Бендеря решил тоже попробовать — а вдруг кровушка и ему поможет. В общем-то Степана мало интересовали россказни сопалатника о нелегкой вампирской жизни; но его зацепило одно обстоятельство: Герман уверял, что мучительные головные боли отступают, если попьешь теплой крови.

Поначалу Бендеря-старший тоже пробавлялся проститутками да случайными прохожими и был к тому же менее удачлив, чем Орлов: Степану редко удавалось вкусить человечьей крови, его чаще били и один раз избили так, что его застарелая черепно-мозговая травма усугубилась.

Все это несчастный страдалец рассказал младшему брату Василию.

И Василий успокоил его:

— Я же во Львове в морге работал, у меня вообще среднее медицинское образование, фельдшер я. Я ему и говорю: мол, зачем тебе на людей по ночам нападать. Давай, я в морг устроюсь и буду у покойников свежих кровушку выцеживать, никто и не заметит, и безопасно. Да еще и заработаю.

И он действительно устроился в морг и с чисто хохляцкой обстоятельностью стал в блокнотиках вести записи о том, сколько товара он добыл; мерил и стаканами, и миллиграммами. Бывало, руки дрожали и кровь проливалась на блокноты.

О бесславном конце этой эпопеи я уже знала. Василия застукали, когда он с помощью донорской иглы набирал во флаконы кровь мертвецов. Но до подробностей, к его счастью, докапываться не стали, просто выгнали.

Ушлый Вася, между прочим, времени зря не терял и действительно сделал дубликаты ключей от помещений морга. Охрана не особо вдавалась в детали, видя знакомое лицо, им и не сообщили, что Бендеря уволен. А руководства и экспертов по ночам в морге, за редкими исключениями, не бывало. И он долго резвился там, постепенно и сам привыкая к мысли, что он происходит из семьи вампиров и добывает кровь для своего брата, заслуженного вурдалака.

Но еще до увольнения Василия из морга Степан поделился способом добычи крови с Орловым. И тот взмолился: мол, буду платить, хорошо платить, только достаньте кровь.

Василий обеспечивал кровью и брата, и Орлова, но тут его выперли с места службы, и проблема добычи крови зазвучала с новой силой.

Бойкому Василию пришла в голову спасительная мысль: а почему бы не использовать для этой цели бессловесных соседей по квартире брата — лежачего старика и умалишенную клушу? И он наладил изъятие крови у этих убогих, которые и пожаловаться-то не могли никому. Цедил понемножку, но зато и подкармливал доноров, как мог. И однажды показал Орлову, как управляться с донорской иглой. Орлов кивал головой, а потом перестал приходить за кровью.

Василий догадался, что отныне Орлов, которому надоела мертвая кровь и даже кровь живых, но убогих, стал обеспечивать себя сам — не только кровью, но и острыми ощущениями, которых требовала его психически больная натура.

А самое страшное, что в конце концов взбунтовался и старший брат Степан. То ли он пообщался с Орловым, то ли у самого уже окончательно заехали шарики за ролики, но он повадился тоже ходить на охоту в лунные ночи, но только не на улицу, как раньше, до приезда брата, а в подвал, где ночевали местные бомжи.

И однажды братец вернулся домой с окровавленным ртом, в разорванной и залитой кровью одежде и поделился с Василием, что бомж, из которого он пытался выпить кровь, оказал ему сопротивление, и как-то так получилось, что он, Степан, убил этого бедолагу.

Труп они не решились оставить в подвале, перетащили его в квартиру. Василий, используя свои медицинские познания, расчленил тело в ванне, они упаковали его в большую сумку и вывезли за город вместе с топором. И, идя по весеннему лесу по колено в воде в поисках укромного места, где можно оставить труп, Василий вдруг подумал, что его старший брат не остановится. И когда-нибудь убьет и его. Решение пришло мгновенно. Вытащив из сумки топор, Василий одним взмахом отрубил брату голову, подсознательно помня, что вампира можно убить только так — обезглавить или вогнать в сердце осиновый кол.

Сумку с трупом он бросил у станции под платформу, когда возвращался с места убийства брата. Сам не заметил, что после того, как отрубил брату голову, подхватил сумку с расчлененным бомжом и тащил ее до самой станции. Спохватившись, он сунул туда топор и избавился от ноши.

Как ни странно, эта сумка так и лежала под платформой до тех пор, пока мы не поехали и не изъяли ее. От расчлененного трупа там осталась одна склизкая каша, а вот топор прекрасно сохранился, и на нем нашлись следы крови, идеально совпадающие с кровью старшего Бендери.

— Но ничего, зато брата я по-человечески похоронил, из морга забрал и похоронил, — сощурил глазки Бендеря. — Ой, вообще смешно вышло! Мне Макар проболтался, что следователь приходил, значит, брата нашли. Я в морг пошел, говорю: родственник я, паспорт предъявил. Мне паспорт брата отдали, чтоб я свидетельство о смерти оформил. А я когда за труп расписывался, нечаянно паспорт брата показал. Смотрю, парень там в канцелярии пишет: забрал Степан Бендеря. Мы ж похожи были со Степой, ужас как…

— А Орлова как вы убили? — спросила я в лоб, поскольку Бендеря весело посматривал на меня своими кругленькими глазками и не испытывал, похоже, особых угрызений совести.

— А вот так и убил, — спокойно согласился он. — Достал он меня. Я же ему еще полгода после этого кровь приносил. А он, сволочь, не платил ни копейки. Надо было с ним решать вопрос.

Вот он и решил. Вызвал Орлова в полнолуние к расселенному дому, поболтал с ним. Орлов ему сообщил, что ночь удалась, ему подвернулся ханыга, который даже не пикнул, когда Орлов стукнул его по башке доской. А накануне он заловил какую-то девчонку в расселенном доме, ударил по голове и с помощью донорской иглы нацедил стакан теплой крови. Губы у Орлова были окровавлены, и он плотоядно посматривал на Василия, так, что у того сердце нехорошо зашлось. Он уже больше не колебался и, непринужденно подведя Орлова к разрытой канаве, поднял заранее приготовленный кол и всадил тому в сердце. Топор-то он бросил в Токсове, а сам знал только еще один надежный способ борьбы с вампирами.

— А зачем же вы потом в морг пришли? — спросила я, записав откровения этого борца.

— А по привычке, — ответил он после непродолжительной паузы. И, похоже, сам задумался над тем, зачем он притащился в морг, когда уже умерли все те, для кого он добывал кровь. — И правда, я ведь даже этого вашего сотрудника по голове хряснул и у него крови нацедил, — с удивлением вспомнил он. — Вот что значит привычка!

Больше мне поговорить с Бендерей не удалось. Его сразу отправили на психиатрическую экспертизу, которая с ходу признала его невменяемым. Процесс по делу о вампирах прошел на удивление тихо, за закрытыми дверями, все его фигуранты были либо психами, либо мертвецами.

Судебно-медицинский эксперт, Георгий Георгиевич, долго смеялся, когда узнал, что я всерьез подозревала его в вампиризме. Он сказал, что с гораздо большим удовольствием пьет коньяк, хотя не отрицал факта употребления крови парного порося, — как он объяснил, в целях борьбы с авитаминозом.

Багаж мой так и не нашелся. И замуж я выходила в форме, прибежав в ЗАГС прямо из тюрьмы. В конце концов, наша форма тоже синего цвета. Почти королевского.