Chiki Fabregat

ME LLAMO ZOILA

© Text: Chiki Fabregat, 2016

Represented by Tormenta

www.tormentalibros.com

© Чернышова-Орлова Е. О., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Чики Фабрегат – современная испанская писательница, лауреат премии Gran Angular Young Аdult и руководитель кафедры детской литературы в Школе писателей. Чики пишет всю свою жизнь, любит читать в метро, по воскресеньям играет в футбол, а ещё вяжет шарфики. Её книги про девочку-эльфийку по имени Зойла завоевали сердца испанских читательниц – их даже читают в рамках школьной программы!

Г

ерб читал среди высоких ветвей всеобщего дерева, когда небо потемнело. Был только полдень, так что он сразу понял, что что-то не так. Он соскользнул по стволу дерева, едва касаясь его, и ещё до того, как ступил на землю, увидел четырёх эльфов с носилками.

– Это мой отец?

Эльфы-носильщики кивнули. Герб приподнял плетёный плащ, покрывавший отца, и наклонился, чтобы осмотреть рану. На груди еле живого эльфа зияли три глубоких параллельных следа от когтей.

– Очевидно, пантера.

Так же спокойно, как всё, что он делал, как всё, что делали эльфы, Герб велел нести отца к целителю.

Им пришлось воспользоваться верёвочной платформой, которая поднималась наверх к хижине целителя. Они редко прибегали к этому способу. Только когда дело касалось маленьких детей или стариков, едва державшихся за жизнь. Эльфы положили раненого на деревянный стол в центре комнаты. Целитель снял с него покрывало из плетёных листьев и осмотрел рану, так же как Герб несколькими мгновениями ранее.

– Очень глубокая, – заключил он, – затронула сердце.

Выслушав целителя, Герб вышел на площадку перед хижиной и посмотрел в сторону поляны в лесу, где собрались остальные эльфы. Они тихо переговаривались друг с другом. Каждый вновь прибывший выслушивал от своих товарищей сообщение о случившимся, а затем садился на землю и ждал. Они явно были крайне обеспокоены тем, что сейчас происходило несколькими метрами выше, но никто не смел подать голос, чтобы задать вопрос. Вскоре вся семья собралась в немом молчании.

Герб огляделся: свет становился всё слабее и слабее. Если он ничего не предпримет, через несколько дней его семья лишится защиты солнца, деревья перестанут приносить им фрукты, которыми они питались, а температура упадёт настолько, что жизнь в лесу станет невозможной. К вечеру он вошёл в один из древесных туннелей, ведущих к Великому Древу.

Когда он прибыл, одиннадцать советников уже ждали его. Вместе они поднялись по большой парадной лестнице к Великому Древу и в молчании прошли в зал Совета. Первым слово взял советник во главе свиты:

– Настало время наследника.

– Мой отец ещё жив. Я пришёл просить вас помочь излечить его.

– Приоритет – это семья. Наследник должен обеспечивать её безопасность. Таков закон.

Герб кивнул и начал раздеваться. Его кожа, настолько белая, что сквозь неё почти просвечивали вены, по которым текла кровь, была безупречна. Ни единой отметины или шрама. Если бы эльфам была свойственна зависть, они бы позавидовали его способности регенерировать кожу и заживлять раны. Его отец тоже обладал этим даром, но даже с ним невозможно было пережить удар когтей пантеры в сердце. Раздевшись, Герб аккуратно сложил каждый предмет одежды, словно не знал, кто может появиться, и хотел сохранить порядок в зале, и встал так, чтобы солнечный свет освещал и согревал его. Ничто так не вредит эльфу, как холод.

Советники осмотрели каждый сантиметр его тела. Хотя весь этот процесс протекал спокойно, Герб был так напряжён, что его мышцы чётко обрисовывались под кожей. Наконец он поднял одну ногу, затем другую, чтобы советники могли поискать метку на подошве. Её там не обнаружилось.

– Вы уже должны были унаследовать её.

Герб по-прежнему стоял голый в центре зала.

– Я уже сказал – он ещё не умер.

– Но и не выздоравливает.

– Это была пантера. Даже наш целитель ничего не смог сделать.

Члены Совета говорили без слов, глядя друг на друга. Герб мог слышать фразы, которые доносились из их мыслей, и они не предвещали ничего хорошего. «Семья, лишённая благосклонности своего покровителя, обречена на исчезновение». «Прошло много времени, но случаи бывали». Младшие члены совета почти не разговаривали, удивлённые откровениями старших. Герб на мгновение замешкался, прежде чем решил прервать их молчаливый диалог:

– Возможно, есть другой наследник.

Его голос вдруг показался сильнее и глубже. Никто не ответил. Он спроецировал в сознание членов совета образ юной эльфийки с рыжими волосами. При воспоминании о ней он почувствовал укол чего-то похожего на боль.

– Как я понимаю, она давно умерла, – сказал кто-то из толпы.

– Сразу после родов.

В голове Герба пронёсся ропот голосов и вопросов.

– Её муж был человеком, – его голос, всего несколько секунд назад глубокий и сильный, превратился в шёпот, едва слышное шипение, вырывавшееся из горла.

Некоторое время все стояли молча. Герб одевался. Ему не нужно было слышать решение Совета, но он всё равно почтительно ждал, пока один из них не произнёс:

– Найдите первенца.

Меня зовут Зойла, и, к моему большому сожалению, я наполовину эльф.

Я не просила быть такой или иметь странные уши. Учитель физкультуры настаивает, чтобы я прибирала волосы назад: «Зойла, хвостик!», как будто больше не на что смотреть, когда я вхожу в спортзал. Если я откидываю волосы назад, мне приходится всё свое внимание направлять на свои чёртовы уши, представлять их круглыми и маленькими, как у любого из моих одноклассников. Мне нельзя ни на кого злиться, испытывать стыд, гнев или страх, потому что, как только я теряю контроль, они вырастают почти в два раза и удлиняются, как у помощников Санты. Как у эльфа. Все это замечают, начинаются взгляды, перешёптывания в коридорах и вопросы, типа «а вы видели?». Проходят недели, прежде чем они забывают об инциденте или убеждают себя, что им лишь показалось, будто они что-то видели. Направив все силы на этот самоконтроль, невозможно сосредоточиться и увернуться от брошенного кем-то мяча или не споткнуться о скамейки для упражнений, которыми нас мучают. А потом, как сегодня, когда все смотрят на меня и смеются, когда кто-то шутит, что я витаю в облаках, во мне поднимается ярость. Я чувствую её. Я чувствую, как она появляется в ступнях, поднимается по ногам, собирается в теле, и нет способа остановить её. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, умоляю её остановиться, но горячий ком продолжает подниматься к моей груди, сжимается, проходя через горло, и лопается, достигнув ушей. Я бегу в раздевалку с тающей надеждой, что никто этого не видел, запираюсь там и решаю больше никогда не выходить.

Но в конце концов всегда выхожу.

Сегодня утром, после очередной попытки успокоиться, в раздевалку зашёл парень с немного растерянным выражением лица. Думаю, это тот новичок, которого вчера нам представил учитель, он недавно переехал в город.

– Эй, тут для девочек, – сказала я.

– А, ладно. Просто я новенький, – ответил он и на секунду сдул чёлку с глаз.

Хорошее оправдание. Если бы в тот момент я не так злилась, меня бы позабавило то, как он стоит там с видом потерянного ребенка с чёлкой, закрывающей один глаз, как у тощего, долговязого пирата.

– Тебе влетит за то, что случилось?

– Не больше, чем обычно, полагаю.

Я знала, что произойдёт. Беседа с учителем, отчёт, который должна подписать моя бабушка, и ещё одна бесконечная встреча с психологом. Самооценка, подросток, внимание, уверенность, страх. Слова, которые он повторяет мне, когда самый страшный момент уже прошёл и всё, чего мне хочется, – это вернуться за свою парту в конце урока и спрятаться за учебниками, пока остальные строят планы на выходные. Когда ярость и стыд проходят, моё единственное желание – стать невидимой.

Я говорю новичку, как меня зовут, а он в свою очередь представляется Раймоном. В глубине души он не более странный, чем я, и столь же неуместный, как полуэльф в школьном классе. Я объясняю ему, где находится раздевалка для мальчиков, и выхожу в коридор, вливаясь в растекающийся по школе поток людей с рюкзаками и папками. Я стараюсь быть похожей на них, но сложно оставаться незаметной, если твои уши отрастают всякий раз, когда ты теряешь контроль. Лиам говорит, что всем плевать и что есть девочки с разноцветными волосами, учителя, которые приезжают на велосипедах и катаются по коридорам в смешных шлемах, и даже сумасшедший старшеклассник, который затачивает зубы, чтобы быть похожим на вампира. В такой школе, как эта, никто не обратит внимание на заострённые уши, которые немного больше обычного. Но для него всё всегда было легко.

Мы родились с разницей в десять минут, и это наложило отпечаток на всю нашу жизнь. Глупый врач, жаждущий попасть на последние страницы газет и дать интервью в какой-то третьесортной программе на местном телевидении, решил, что полуночные куранты и виноград, который некоторые медсёстры тайком ели, пока наша мать угасала в родильном зале, означают, что мы принадлежим к разным годам, к разным курсам на всю жизнь. У бабушки до сих пор хранится газетная вырезка: «Десять минут или год жизни?» – таков был заголовок статьи, в которой рассказывалось, насколько необычным был наш случай. И конечно, она была проиллюстрирована фотографией того придурка в зелёном халате и маске, который навсегда превратил меня в младшую сестру, коротышку, как называет меня Лиам.

Некоторые люди даже не знают об этом, потому что он на фут выше меня, и мы не похожи друг на друга, по крайней мере, не в том, что видно окружающим. Мои волосы вьются от влажности, а его – гладкие, как шёлковая вуаль из сказок «Тысячи и одной ночи». Его глаза, голубые и большие, покоряют всех девушек, в то время как на мои, гораздо меньше и тёмные, как у испуганного оленёнка, никто никогда не обращал внимания. Так он иногда называет меня: мой испуганный оленёнок. Но только он может называть меня так, и если кому-то приходит в голову придираться ко мне, высмеивать мои пиджаки на три размера больше, мою неуклюжесть на уроках физкультуры или мою рассеянность, он набрасывается, как ягуар. Иногда я думаю, кто бы защищал нас, если бы я родилась раньше. Отец сдался много лет назад, а бабушка такая старая…

Лиам ждёт меня на выходе, чтобы идти домой вместе. По моему лицу он быстро понимает, что произошло. Какое счастье, что мне не нужно ему объяснять! Я просто приоткрываю ему дверь в своё сознание, позволяя заглянуть к себе в голову. Мы привыкли говорить вслух, чтобы никто не заметил, что нам это не нужно. И сейчас он спрашивает меня об уроках и об утреннем тесте по химии, а я рассказываю ему о чечевичном пюре, которое бабушка, должно быть, приготовила для нас, потому что это последний четверг месяца, а традиции есть традиции, даже если никто не знает, когда они родились и почему. Но попутно мы ведём другой диалог, он мысленно утешает меня, говорит, что всё будет хорошо, и проецирует в моей голове нелепые образы своих одноклассников, дырку в носке учителя философии, который скидывает свои ботинки в классе, когда думает, что его никто не видит, а я отвечаю идиотской улыбкой новенького, который по ошибке зашёл в раздевалку для девочек.

Обратный путь для меня всегда короткий. Мы обходим лес стороной, потому что бабуля Лупе не любит, когда мы в него заходим. Она предпочитает, чтобы мы шли по улицам, хотя это занимает у нас в два раза больше времени. Она редко запрещает нам что-то делать, поэтому мы слушаемся. Когда отец оставил нас на нижней ступеньке крыльца и попрощался с нами из машины, она стала нашей единственной семьёй.

Когда мы доходим до последнего поворота перед домом, мы бросаемся бегом по подъездной дорожке, смеясь и толкаясь, и Лиам в итоге побеждает. Иногда он позволяет мне победить, но сегодня он знает, что я не нуждаюсь в сочувствии, и на последних метрах набирает темп, перепрыгивает по две ступеньки зараз и без труда первым оказывается у двери. Она заперта, так что нам приходится подождать. Когда бабуля наконец-то появляется на пороге, её лицо не предвещает ничего хорошего. И хотя я не могу говорить с ней без слов, я знаю, что что-то случилось. Через несколько секунд я понимаю, в чём дело: стоя у камина, нас ждёт высокий худой юноша в длинном пальто разных оттенков зелёного, слишком тёплом, чтобы оставаться в нём в помещении. Он стоит к нам спиной, но я вижу его большие заострённые уши, проглядывающие сквозь волосы. Он оборачивается.

– Дорогие племянник и племянница, – говорит он, натягивая преувеличенную улыбку, – рад познакомиться с вами.

Его пальто почти касается пола, и он стоит так близко к камину, что рискует вспыхнуть. Бабуля смотрит на нас, ничего не говоря, и я без слов спрашиваю Лиама, что происходит. «Он сказал “племянники”», – отвечает он. Я не могу поверить, что этот незнакомец действительно наш дядя. Мы очень мало знаем о маминой семье. Только то, что они эльфы. На самом деле мы никогда не видели никого из них раньше, за исключением фотографий, которые бабуля хранит с тех пор, когда мама была жива. Она говорит, что мы с ней похожи, но я могу только мечтать выглядеть как та красивая женщина, всегда улыбающаяся на камеру. Она выглядит такой счастливой. Лиам унаследовал её рыжие волосы, а я – её маленькие глаза. Но этот остроносый юноша совсем не похож на нас. Может, это ошибка, может, он перепутал племянников или он даже не эльф. Может быть, его уши – просто маскировка. А возможно, всего лишь возможно, он проделал долгий путь, чтобы встретиться с нами, и теперь греется у нашего камина.

Когда папа ушёл, бабуля приняла нас как своих детей, но она и знать ничего не желала про эльфов. Мы не говорим об этом, редко показываем уши в её присутствии, а если мы с Лиамом общаемся без слов, она делает вид, что не замечает. Она давно говорила нам, что эльфы живут далеко и не часто посещают мир людей, поэтому мы никогда не думали, что они появятся. Мы больше не задаём ей вопросов, потому что после разговоров об эльфах её охватывает скорбь, и ей требуется несколько дней, чтобы прийти в себя. Наш отец – её единственный сын, и мы не слышали о нём уже более восьми лет. Наверное, ему было тяжело видеть нас каждый день, мы слишком напоминали ему о маме, и он уехал, чтобы продолжать жить. Но бабуля во всём винит эльфов, и это неудивительно. В детских книжках о них говорится как о чудесных, вечных, любящих природу, неописуемо прекрасных существах, но глядя на этого худого, чрезмерно тепло одетого юношу, я начинаю подозревать, что это неправда. В этих сказках не говорится ни о моей матери, ни о семье, которая её бросила. В них нет ни слова о моей бабушке и моём отце. В этих сказках нам с Лиамом нет места. Пусть оставят себе свою вечность, свои деревья и свою красоту. Теперь уже слишком поздно приходить и напоминать о нашем родстве.

– Нам давно пора познакомиться, – говорит эльф, делая шаг навстречу моему брату.

Лиам протягивает руку и называет своё имя. Эльф слегка поворачивает её, пока не становится видна метка на запястье. Когда он наконец отпускает его руку, Лиам потирает запястье, как будто тёмные линии, с которыми он родился, обжигают его.

– А ты, должно быть, Зойла, – говорит эльф. Но при этом даже не смотрит на меня.

Лиам обнимает меня за плечи, и эльф улыбается.

– Не бойся, мальчик.

Бояться? Почему мы должны бояться юноши, которого можем выгнать из дома, стоит нам захотеть? Это не страх, а отвращение. Папа однажды сказал нам, что эльфы могли бы предотвратить мамину болезнь, и с тех пор я их ненавижу. Их и ту часть меня, которая заставляет всегда оставаться начеку.

Я молча спрашиваю Лиама, знает ли он, к чему это всё. «Расслабься», – отвечает он, хотя на этот раз его голос не успокаивает меня. Когда мы были маленькими, мы всё время говорили без слов и не беспокоились о том, чтобы прятать уши. У нас почти нет фотографий того времени, а на тех немногих, что есть, мы всегда носили шляпы, шарфы или что-нибудь ещё, чтобы скрыть нашу тайну. Наверное, в какой-то момент папа объяснил нам, что наша мама – эльф, но ни Лиам, ни я этого не помним. Он был одержим тем, чтобы мы научились прятать свои особенные черты, чтобы никто не знал, кто мы на самом деле, но в конце концов кто-нибудь начинал задавать вопросы, и ответов, которые мы выучили, оказывалось недостаточно. После этого папа начинал собирать наши вещи и раскладывал на кухонном столе большую карту, которая оставалась там до тех пор, пока он не отмечал какое-нибудь место красным кружком. Мне было всё равно, что один город, что другой. Но для Лиама это было мучением, потому что ему приходилось идти в школу, где его не знали, и заводить новых друзей. Впрочем, он присоединялся к футбольной или баскетбольной команде или классу лёгкой атлетики и в течение нескольких недель уже был в своей стихии. Учителя обожали его, мамы других детей говорили, что он очень вежлив, и не проходило и месяца, как он уже ходил в гости к одноклассникам, чтобы перекусить, а на доске объявлений в его комнате висело приглашение на день рождения.

Но ничего страшного. Я никогда не чувствовала себя гадким утёнком, потому что Лиам заботится обо мне, знакомит меня со своими друзьями, водит на вечеринки и помогает мне с домашними заданиями. Просто в итоге я всегда чувствовала себя не в своей тарелке, а эти перемены города позволяли мне снова и снова придумывать себе новый образ и мечтать о том, что я такая же нормальная, как и все окружающие меня девушки. Теперь всё по-другому. Теперь отца нет, и бежать некуда. Теперь, если мои уши вырастут и все меня заметят, не будет большой карты и красного маркера, чтобы отметить следующий пункт назначения.

Наконец я протягиваю руку эльфу, хотя и не отстраняюсь от Лиама. Когда он несильно сжимает её, я чувствую, что его кожа холодная. Но возможно, если я приложу к ней термометр, он этого не покажет. Эльф напоминает мне искусственный лёд, который обжигает на ощупь, фальшивый холод. Я быстро отдёргиваю руку и сдерживаю желание вытереть её о брюки.

– Вот ты с ними и увиделся, Герб, – бабуля указывает в сторону двери, как бы предлагая ему уйти.

– Мне нельзя пообщаться со своими племянниками? Я могу сделать это в другой раз, когда они будут идти по улице или возле школы, в которую они ходят каждый день.

Она молчит. Должно быть, прошло лишь несколько секунд, но мне показалось, целая вечность. Затем она отвечает:

– Они люди, Герб, ты это видишь. Они люди.

Эльф подходит ко мне, и когда он убирает мои волосы в сторону и улыбается, я радуюсь, что не забыла про свои уши.

– Они умеют притворяться, да. Вы проделали большую работу.

Мы с Лиамом научились выглядеть как обычные люди, играя в игры. Мы обнаружили, что можем уменьшить свои уши и округлить их, если представим их такими и сосредоточимся на этом образе. Мы играли в людей, а потом щекотали друг друга, пока один из нас не терял контроль над своими эльфийскими чертами. Папа всегда радовался нашим успехам. Теперь мы делаем это, почти не задумываясь. Как только выходим на улицу, спускаемся на кухню к бабушке или когда кто-то приходит к нам в гости, мы скрываем свои уши. Мы живём в этом доме уже восемь лет без каких-либо сложностей. Иногда я даже думаю, что мы могли бы остаться здесь навсегда.

Мне показалось, что я увидела улыбку Лиама, когда Герб сказал, что мы проделали отличную работу. И на мгновение они с этим проклятым эльфом вдруг стали так похожи, что я испугалась. Я попыталась заговорить с братом без слов, когда чужой голос, не спрашивая разрешения, прокрался в мою голову: «Пора возвращаться», – сказал он. И в этот момент я почувствовала страх и попыталась вспомнить, где мы хранили карту и красный маркер.

– Что ты хочешь? – спрашивает Лиам, не отходя от меня. – Зачем ты пришёл сюда?

Герб устраивается в кресле перед камином, а бабуля пододвигает стул, хотя пока не садится. Мы с Лиамом опускаемся на диван. Он сжимает мою руку так сильно, что я хочу сказать ему, что он делает мне больно. «Так вот где ты живёшь», – раздаётся голос в моей голове.

– Герб удивляется, что мы живём здесь, – повторяю я вслух, глядя на бабулю.

– О, простите, Лупе, я забыл о вашей ограниченности.

Кем этот мерзавец себя возомнил, чтобы так с ней обращаться?

– Я отойду на кухню ненадолго, ребята. С вами всё будет в порядке?

Мне не нравится, что она оставляет нас наедине с эльфом, но если мне не придётся повторять всё вслух, я смогу лучше понимать, что происходит вокруг. Оказалось, что Герб намного старше нас, хотя внешне этого не заметно. Они с мамой были братом и сестрой, и он говорит, что ему было жаль, что она ушла.

– Ты имеешь в виду, когда вы выгнали её? – уточняет Лиам.

– Так они вам сказали? Что ж, нам есть о чём поговорить.

Этот парень, должно быть, ставит себя выше нас, и я уверена, что в каждом его слове скрывается ловушка.

Он не сообщил нам, где он остановился и как долго здесь задержится. Я даже не знаю, живёт ли он в городе или эльфы могут просто внезапно появиться в случайной комнате, но он сказал, зачем пришёл.

– Пора возвращаться домой. У твоей матери была ответственность перед своей семьёй, которую я должен был унаследовать, но непонятно как…

– Не может быть и речи! – заявляет бабуля, входя в гостиную.

– Лупе, Лупе… Нехорошо подслушивать за дверью. Они уже взрослые, вы должны позволить им выбирать, в каком мире оставаться.

В каком мире нам остаться? Очевидно, в нашем. Парни с острыми ушами и томными глазами, парни с шелковистыми волосами и безмолвными разговорами бросили мою мать умирать. Сначала они выгнали её из дома, а затем отказались помочь, когда она истекала кровью на носилках.

– Может быть, ты не знаешь всей истории, Зойла.

Бабушка снова выходит из гостиной, а я остаюсь в недоумении. О чём это говорит Герб? И что ещё более странно, почему он это сказал. Он как будто читает мои мысли.

– Ты читаешь мои мысли? – Я надеюсь, что мой голос звучит очень сердито.

– О, конечно, вы ещё не знаете, на что способны.

Я говорю себе, что он тоже не знает, на что я способна, и думая об этом, я представляю, что он уже услышал это. И тогда я злюсь ещё больше, потому что никто не имеет права так поступать со мной. Лиам появляется в моей голове, когда я хочу этого, когда я открываю ему дверь, но сейчас я чувствую себя так, словно какой-то незнакомец подсматривает за мной в душе через шторку. Это отвратительно. От гнева и недоумения я теряю контроль над ушами, но мне уже всё равно. Я дома, и мне не нужно убегать, запираться или надеяться, что меня никто не увидит. Мне не нужно придумывать оправдания, достаточно избавиться от того, кто подглядывает за мной. И честно говоря, последнее, о чём я сейчас беспокоюсь, – это большие заострённые уши.

Лиам начинает успокаивать меня, как сегодня утром по дороге из школы домой. «Спокойно, Зойла, спокойно. Мы закроем эту дверь». И хотя на этом трудно сфокусироваться, у меня возникает ощущение, что они вдвоём толкаются по разные стороны невидимых ворот, борясь за то, что до сегодняшнего дня принадлежало только мне. Как только я закрываю глаза, передо мной возникает образ Лиама, привалившегося плечом к деревянной двери. Я делаю глубокий вдох и всеми силами желаю оказаться рядом с ним. Как в мультфильме, который я могу менять по своему желанию, моё изображение оказывается рядом с его. Я упираюсь плечом в дерево и концентрируюсь на прилагаемом усилии. Плоть сминается, но я продолжаю давить. Больно. Дыхание Лиама тёплое, спокойное. Намного спокойнее, чем моё. Я делаю вдох, и с последним рывком нам наконец удаётся закрыться. Странно чувствовать присутствие брата в своей голове, когда я только что вроде бы оградила себя от вторжения других наблюдателей. Когда я открываю глаза, передо мной стоит Герб. Лиам обнял меня за плечи и притянул к себе, как будто пытаясь защитить. Я поднимаю на него глаза, и он улыбается мне. Я бы даже сказала, что он доволен. А потом его лицо становится размытым, до меня доносится приглушённый голос бабули, и свет меркнет.

Я открываю глаза, и обеспокоенные лица вокруг пугают меня. Лиам больше не улыбается. Те же рыжие волосы обрамляют бледное лицо, те же бездонные голубые глаза, которые я так хорошо знаю, но я никогда не видела у него такого выражения лица. Бабушка тоже очень серьёзная, хотя они оба стараются делать вид, что всё в порядке. Я оглядываюсь, но Герба нигде нет.

– Он ушёл, – говорит бабушка как будто в ответ на мои мысли. А потом она уходит, отчасти рассерженная.

Я лежу на диване, рассматриваю занавески и слушаю потрескивание огня в камине. Я несколько раз моргаю, прежде чем перевести взгляд куда-то в сторону, но голова болит слишком сильно. Я пытаюсь сесть, но брат щекочет меня и не даёт встать.

– Как ты нас напугала.

Лиам так очевидно себя ведёт, когда волнуется. Он пытается улыбнуться, хотя я вижу, что это даётся ему с трудом. Он убирает прядь волос с моего лба и вместе с тем гладит меня, как это делал папа, когда я была маленькой и болела. Моя голова сейчас взорвётся. Чистая, пустая голова. Лиам, должно быть, вышел из моего сознания, пока я была в обмороке. Это напоминает мне о домах, которые мы оставили, пустых, но полных воспоминаний, хотя мне не хватает пыли в углу, забытого листка бумаги или тех отметок, которые папа делал на стенах, чтобы наблюдать, как мы растём. Что, если так будет всегда? Что, если он никогда не вернётся, чтобы утешить меня в худшие моменты?

– Отдыхай, – говорит Лиам, – поговорим позже.

И я хочу спросить, почему он сказал это вслух, ведь в комнате больше никого нет, но у меня нет сил. Я закрываю глаза и погружаюсь в сон.

Не знаю, сколько я проспала, но я просыпаюсь в своей комнате, в своей кровати и жутко голодная. Голова всё ещё болит, и я решаю не копаться в ней. Может быть, позже, когда поем. Из кухни доносится звон посуды, и я заставляю себя встать. Каждая нога весит не меньше двух тонн. Мне удаётся поставить их на пол, встать и спуститься по лестнице.

– Который час?

– Я позвонила в школу и предупредила, что ты не придёшь, – говорит бабушка. – Они сказали, что позже к тебе зайдёт одноклассник и расскажет, что они проходили.

Яркое солнце проникает в окна. Должно быть, сейчас полдень. Я всегда считала, что завтрак в это время означает долгую вечеринку накануне ночью. Все в классе хвастаются, что делали это, и описывают усталость, головную боль, тяжесть в теле, так что, по сути, я переживаю своё первое похмелье. И если честно, не нахожу его забавным.

Когда я наполовину опустошаю миску с хлопьями, в моей голове раздаётся хорошо знакомый голос. «Доброе утро, коротышка», – ласково приветствует меня Лиам. Он вернулся! Не знаю, сказала ли я это вслух, потому что бабуля повернулась и нахмурила брови, как она всегда делает, когда чего-то не понимает.

– Ты тоже не ходил в школу?

– Я не собирался упускать такую возможность, – он поворачивается к бабушке и подмигивает. – Или ты думаешь, что бабуля позволит мне пропустить занятия без уважительной причины?

Мне нравится, когда он так её называет. Лиам умеет показать нам свою нежность всего одним словом. Я не могу представить, какие прозвища он придумывает для девушек, с которыми встречается, но уверена, что он всегда находит что-то подходящее.

– Что случилось? – я говорю медленно, будто с трудом. Обсуждать произошедшее не хочется. Вот бы вернуться на день назад, когда ещё ничего этого не случилось.

– Ваш отец предупреждал меня, но я его не послушала.

Я не сразу понимаю, о чём говорит бабушка.

– Он знал об этом? Что они будут искать нас?

– Он боялся этого.

– И всё равно оставил нас одних?

Я пожалела об этом, как только сказала, и ненавижу себя за боль, которая на секунду отразилась на лице бабули. Я прошу прощения, а она лишь с нежностью отмахивается.

Лиам не задаёт никаких вопросов, он просто смотрит на нас и слушает, как будто его это не касается. Он встаёт из-за стола и выходит из кухни.

– Хочу прогуляться.

Он закрывает дверь так тихо, что я едва слышу. Я знаю, что Лиам всегда был более беззаботным, чем я, но он ни капельки не сердится, а мне, напротив, приходится прилагать огромные усилия, чтобы не повышать голос.

– Именно поэтому было столько переездов? Чтобы нас нельзя было выследить?

– Нет, Зойла. Они всегда могут вас выследить.

Герб сказал, что мы не знаем своих способностей, но возможно, бабушка знает.

– А он может снова вернуться в мою голову?

– Я не совсем понимаю, как работает ваш разум.

Она говорит всё это с улыбкой, спокойным голосом, как будто это не имеет значения, но я знаю её и знаю, что это за поза. Её выдают тембр голоса, улыбка и то, как она уклоняется от моего взгляда. Она видела, как этот эльф едва не сломил меня, видела, как я потеряла сознание, и возможно, она чувствует себя подавленной. Я не могу объяснить ей, что мой разум похож на дом, который, судя по всему, могут посещать незнакомые люди, потому что я никогда не смогу пригласить её войти, как бы мне того ни хотелось. Мы должны держать её подальше от всего происходящего.

– Мне не нравится этот эльф, бабуля.

– Лиам всё время был рядом с тобой, – она замолкает на несколько секунд, а затем продолжает: – Он всегда будет защищать тебя.

– Да, Лиам всегда защищает меня.

И вдруг он снова возникает в моём сознании и внутренне утешает меня. Как будто я приглашаю его в свой разум, просто назвав его имя. Может, дело в том, что это действительно приглашение. Я закрываю глаза и зову его. «Что, коротышка, развлекаешься с новой игрушкой?» Раньше это было не так просто. Бабуля снова смотрит на меня с выражением непонимания на лице, и я откладываю своё открытие, чтобы поболтать с ней. Я бы хотела, чтобы она могла испытать всё это вместе с нами, но она не эльф. Мы тоже. Мы тоже не эльфы. И не знаю почему, я вдруг изо всех сил захотела, чтобы Лиам, где бы он ни был, услышал эту последнюю мысль.

Бабушка заканчивает готовить еду спустя час после того, как я позавтракала. Лиам вернулся с прогулки и болтает без умолку. Мы выглядим как обычная семья. В какой-то момент мы согласились не упоминать об эльфах. Я проникаюсь семейным духом и смеюсь вместе с братом. Он перечисляет всё, что, по всей видимости, пропустил в школе сегодня утром, и шутит, что время от времени прогуливает, чтобы поваляться в постели. Нам обоим трудно выразить всё это словами, но когда он рассказывает, чем предпочитает заниматься в такие дни, у меня в голове проскальзывает пара образов, о которых лучше не знать ни одному взрослому, и эта сопричастность заставляет меня чувствовать себя ещё ближе к нему. Мы не успеваем приступить к десерту, как раздаётся звонок в дверь.

– Раймон? – говорю я, когда вижу нового паренька по другую сторону москитной сетки. А затем спешу убедиться, что мои уши в идеальном состоянии.

– Я принёс тебе домашнее задание, – он протягивает несколько листов бумаги, сложенных пополам.

– Спасибо.

Он улыбается и стоит как вкопанный, словно готов пустить корни в коврик.

– Ты ел? – Я не хочу, чтобы это звучало как приглашение, просто удивлена, что к этому времени он уже успел зайти к себе домой, пообедать и предстать перед моей дверью.

– Я не хочу беспокоить твою бабушку.

Лиам смеётся у меня в голове и шутит, что я завела себе чудного парня.

Прежде чем я успеваю спросить, откуда Раймон знает, что я живу с бабушкой, он добавляет:

– Директор сказал, чтобы я отдал задания ей, если ты лежишь в постели.

Меня забавляет то, как он сбит с толку. Он даже не краснеет, а его кожа настолько белая, что кажется, будто она может лопнуть в любой момент. Но если бы он был таким, как я, то у него наверняка прямо сейчас уже росли бы уши.

– Ты как раз вовремя для десерта, – кричит Лиам из кухни. Он наслаждается всем этим.

Я взмахиваю рукой в приглашающем жесте, и Раймон следует за мной. Бабушка подаёт ему пирог, а Лиам так дружелюбен, что я его почти не узнаю, хотя время от времени он посылает мне шутки, которые слышим только мы с ним.

– Мы с Лиамом уберём со стола, ребята, – говорит бабушка, забирая пару грязных тарелок. – В твоей комнате больше света для занятий, Зойла.

«Я напомню ей об этом, когда какая-нибудь девушка придёт позаниматься со мной», – заявляет Лиам. И теперь уже я бью его ногой под столом так, чтобы никто не видел.

Мы с Раймоном поднимаемся в мою комнату, и я жалею об этом, когда вижу неубранную постель и часть моей одежды на полу, но он, кажется, этого не замечает. Он садится за стол спиной ко всему этому беспорядку. На какое-то время приятно забыть об эльфах или отце, который нас бросил, даже зная, что может случиться. И болтать как обычная девушка. Даже немного подурачиться. Раймон более привлекателен, чем показался мне на первый взгляд, а падающая ему на глаз чёлка, которую он всё время пытается сдуть, гипнотизирует меня, как только я перестаю следить за собой.

Он рассказывает, что недавно переехал и живёт через несколько улиц отсюда. Он никого и ничего здесь не знает. А я не знаю, почему рассказала ему о внезапном визите моего дяди.

– А ты его не знала?

– Моя мать умерла при родах.

И снова не знаю, почему я это сказала. Обычно я никому об этом не рассказываю, чтобы на меня не смотрели с жалостью, но Раймон не сказал ничего из того, что говорят люди, когда узнают, что мы сироты. Он не говорит «бедняжки» и не спрашивает, где наш папа. Он даже не удивился, что мы не имеем никаких связей с маминой семьёй. Он просто сказал «ага», и я умирала от желания спросить его, с кем он живёт или где он жил раньше, но не решилась. Я уверена, что у него где-то осталась девушка и много друзей, и я не хочу напоминать ему об этом.

Когда он попрощался, уже стемнело. Я проводила его до опушки леса, чтобы подышать свежим воздухом, и к счастью, уже была почти ночь, потому что, когда он сказал «до завтра», кончики моих ушей загудели. Я поспешила домой, чтобы рассказать об этом Лиаму, и уже за дверью подумала, что он, возможно, уже знает.

Бабушка готовит, когда я вхожу в дом. Ей нравится проводить время среди кастрюль и сковородок, в особенности если она не хочет думать. Когда отец оставил нас здесь, она пять дней готовила пироги, соусы и даже домашний хлеб. Иногда мне кажется, что если я открою шкаф, то найду недоеденные остатки того кулинарного марафона. Через несколько минут Лиам возвращается домой с тренировки и идёт наверх принять душ, пока мы накрываем на стол к ужину. Я думала, что будет нормальным притворяться, будто ничего не произошло, что это сделает нашу жизнь проще, но я не могу выбросить из головы всё, что сказал эльф.

– Я не знала, что у мамы есть братья и сёстры, – говорю я уже через пять минут.

Бабушка замирает перед плитой, не оборачиваясь.

– Что же Лиам всё не спускается, рыба остынет.

Пользуясь тем, что теперь я знаю, как лучше использовать наши навыки общения, я говорю брату, чтобы он скорее шёл вниз, нам нужно поговорить. Он не отвечает мне, но вскоре появляется на кухне. Садится с нами ужинать и без слов говорит мне, чтобы я не давила на бабушку, что мы должны дать ей время. Я просто не уверена, есть ли у нас это время.

– Чего боялся папа, бабуля? – спрашиваю я, игнорируя Лиама.

Я сосредоточиваюсь на своей тарелке с едой, как будто в ней содержатся нужные мне ответы. Я знаю, что бабушка уклонится от моего вопроса, и молча выслушиваю упрёки Лиама. Я выбираю рыбьи кости, изображая максимальную концентрацию. Тишина тяжёлым грузом лежит на мне, сдавливая мои лёгкие. Мне кажется, что она вот-вот полностью опустошит их, но тут бабушка всё-таки говорит:

– Что вы унаследуете метку, ответственность вашего дома. Вот чего он боялся.

– Коротышка, ответственность за что-то остаётся с тобой.

– Твоя мать была первенцем в знатной семье. Своего рода принцесса эльфов, – бабушка говорит медленно, подбирая слова. – Эльфы не похожи на нас.

– Конечно, нет! – перебиваю я.

– Зойла, твой дядя Герб прав, ты должна знать всё, чтобы иметь возможность сделать выбор.

Мой дядя Герб? Сделать выбор? Я обещаю больше не перебивать, но мне совсем не нравится этот примирительный тон бабули. Я спрашиваю Лиама, но он, кажется, не слышит меня.

– Эльфы живут скрытно, чтобы не общаться с людьми, – продолжает бабушка.

– Мы им настолько противны?

– Думаю, они боятся нас. Они гораздо более хрупкие, чем кажется на первый взгляд.

– Хрупкие? Ради бога, бабушка, у них есть суперспособности!

– И суперслабости, поверь мне. Твоя мама… – Она запинается, будто ей всё ещё больно вспоминать о ней. – Твоя мама рассказывала, что эльфы строят свои дома в кронах деревьев, скрытые среди ветвей. Люди видят деревья и больше ничего. Они добиваются этого благодаря своей связи с солнцем, которое освещает и затемняет разные участки леса таким образом, что их никогда не видно, но я так и не поняла, что она имела в виду. Для меня всё это звучало как сказка.

– Но ты же видела их, правда?

– Твою мать, Герба и их родителей, других твоих бабушку и дедушку. Ваш отец провёл с ними некоторое время.

Я представляю, как папа взбирается на дерево, и мне становится смешно. Эта идея на секунду показалась мне забавной, но я знаю, что должно быть что-то ещё, раз они так ненавидят друг друга. Прошло шестнадцать лет, и если бы не появление Герба, мы бы никогда о них не услышали.

– Ваш отец любил рыбачить, – голос бабушки звучит издалека, как будто она отправилась в то место, о котором начала рассказывать.

– Рыбачить? – кажется, Лиам тоже не понял, зачем сейчас говорить об этом.

– Он отправился на несколько дней на озеро, где, как говорили, ловилась отличная форель. Он достал удочку, приготовил наживку и мушку… Всё должно было быть просто, но форель не клевала. Он рассказал мне, что забросил крючок настолько далеко, насколько хватило рук, и сел ждать. Наступил вечер, пришло время ужина, а он так и не поймал ни одной рыбы и был в очень плохом настроении. И тогда появилась Анна, ваша мать.

Я видела фотографии мамы и могу представить, насколько удивительным было появление такой женщины. Лиам спрашивает бабушку, была ли она похожа на эльфа.

– Он, кажется, ничего не заметил, как и я в первые несколько раз, когда видела её, – отвечает бабуля. – Он всегда говорил, будто у неё такой мягкий голос, что неважно, о чём она говорит, лишь бы не молчала. Она объяснила ему, что форель плавает не в середине озера, а возле берега, между камнями и водорослями. Но она попросила его не ловить рыбу. Он собрал свои вещи и пошёл домой.

– Он всегда легко сдавался.

Мне всё равно, заметит ли кто упрёк в моём голосе. Мне не терпится спросить Лиама, знал ли он что-либо об этом, но я всё ещё сосредоточена на играх с едой, к которой я даже не притронулась. Бабушка продолжает, игнорируя мой комментарий:

– Он перестал ловить рыбу, потому что ваша мама его об этом попросила.

– И потому что она не клевала, – Лиам тоже не пытается скрыть своего осуждения.

– Любовь – она в таких мелочах, как не ловить форель, если другой страдает из-за этого. Когда в то воскресенье, вернувшись домой, он сел за этот стол и начал говорить о ней, о её голосе, о том, как её волосы сияют цветом заката, я поняла, что он влюбился. Думаю, я поняла это даже раньше него.

Бабуля с трудом выговаривает каждое слово, и впервые после ухода отца я думаю о том, как сильно она любит его, и чувствую себя такой эгоисткой. Её глаза окружены морщинами, а на руках на каждом суставе выросли шишки, словно сучки. Как больно потерять ту, которую называешь дочерью, потом сына и, наконец, терпеть упрёки внуков? Насколько она постарела из-за прошедших лет, а насколько – из-за пережитого?

– Он вернулся туда на следующие выходные. И на следующие. И снова. Всё лето. Она появлялась, они немного болтали, и как только твой отец спрашивал её, кто она или где живёт, она уходила. Поэтому он привык ни о чём её не спрашивать. Он поверил, что она беглянка, что она от кого-то скрывается… Он ничего ей не говорил об этом, но всю неделю мучился, не спал. Я думала, он сойдёт с ума. К концу лета он даже не брал с собой удочки, когда уходил.

Это становится невыносимо. Я встаю, чтобы принести воды, и когда возвращаюсь к столу, они оба протягивают свои стаканы, как будто ждали, когда я встану. Ужин остыл на наших тарелках, и я отодвигаю свою в сторону. Именно сейчас вид этой выпотрошенной рыбы, лишённой костей, стал мне неприятен.

– Вскоре она рассказала ему об эльфах. Сначала он ей, конечно, не поверил. Я тоже не поверила, когда ваш отец поделился со мной. Но потом она показала ему свои уши.

– Коротышка, даже не думай показывать их тому чудаку.

Я не знаю, слышал ли Лиам мои мысли или у меня просто на лице всё написано. Бабушка улыбается.

– Однажды вам обоим придётся кому-то рассказать. Я просто надеюсь, что вы сделаете правильный выбор.

Я тоже на это надеюсь.

– Долгое время, – продолжает бабуля, – маминой семье не нравилось то, что происходило между ними, но она твёрдо стояла на своём и не принимала ни их претензий, ни их советов. Однажды днём она отвела его туда, где они жили, но предупредила, что эльфы любят не так, как люди, и что им будет трудно их понять.

– Как любят эльфы?

Мой вопрос повис в воздухе, пока не вмешался Лиам.

– Это там он встретил Герба?

– Герба и многих других. Он жил с ними некоторое время, но потом твоя мама забеременела.

Вау, вот мы и приехали, и я не уверена, хочу ли услышать, что будет дальше.

– Эльфы, – продолжает бабушка, – ожидали, что ей наскучит кто-то такой… человеческий, – я замечаю сарказм в её голосе, когда она произносит это слово, – а это изменило их планы. Человеческая и эльфийская кровь никогда раньше не смешивались, и я полагаю, что они испугались. Герб и ваш дед попросили вашего отца покинуть деревню. Приближалась зима, а они плохо переносят холод. Они готовят свои дома, утепляют себя, запасают продукты…

Я представляю себе эльфов как армию муравьёв, запасающих зерно, и это почти смешно. Похоже на сказку про драконов, принцев и дворцы в далёких королевствах. Папа рассказывал нам что-то такое, когда мы были маленькими.

– Под предлогом зимы эльфы предложили вашему отцу уйти.

– Его вышвырнули, – Лиам, похоже, не получает такого удовольствия от этой истории, как я.

Значит, эльфы плохо переносят холод. Вот почему Герб не отходил от камина, когда был у нас дома. А теперь им приходится спать бог знает как и где, когда на улице вот-вот пойдёт снег. На секунду я почувствовала нечто сродни жалости. Я смотрю на часы, и бабушка это замечает.

– В общем, так или иначе, ваша мама решила приехать сюда, чтобы жить с ним, и обещала вернуться домой следующим летом. Эльфы были против. Они требовали, чтобы она забыла о нём. Она отказалась, и тогда Герб, твои бабушка и дедушка пришли поговорить со мной и рассказали об ответственности перворождённого и о том, что вся семья будет в опасности, если Анна уйдёт. Я обещала им, что, если настанет необходимость, я уговорю её вернуться к ним. Боже, я никогда не думала, что это случится, эльфы живут так долго! Я просто хотела, чтобы они ушли отсюда, хотела дать молодой паре время побыть вместе.

Я смотрю на Лиама. Он очень серьёзен. Я хочу утешить его мысленно, как он меня, сказать ему, что всё хорошо и ничего не случится. Я также хотела бы сказать бабушке, что понимаю её, что она не была трусливой или беспечной, что она правильно поступила, дав эльфам такое обещание, чтобы они убрались отсюда. Я хочу сказать ей, что никто не может винить её за то, что она стремилась обеспечить счастье своего сына. Но я молчу и проглатываю все упрёки и оскорбления в адрес Герба и его племени, все оправдания для бабушки. Все эти «Я не могу представить, через что тебе пришлось пройти», которые я бы сказала отцу, если бы он был рядом.

– Все их скрытые дома, их пища, температура места, в котором они живут… всё это напрямую зависит от связи между солнцем и носителем семейного знака, вашим дедом. Как старший ребёнок Анна должна была унаследовать эту ответственность. Если бы её отец умер, ей пришлось бы занять его место.

– Дедушка умер? – спрашиваю я. Это слово звучит так странно в моих устах, что я с трудом узнаю его.

– Он очень болен. В лесу на него напала пантера.

– Пантера? Но где живёт этот народ?

– А теперь я, – говорит Лиам таким глубоким голосом, что это меня пугает, – стану тем, кто унаследует эту ответственность.

– Анна думала, что Герб унаследует их метку после её ухода. Это пятно на твоём запястье, Лиам, должно быть, знак солнечных эльфов.

Лиам вытягивает руку, обнажая предплечье, и я вспоминаю, что первое, что сделал Герб, когда увидел нас, – это принялся искать эту метку. Мы оба родились с отметинами, хотя я иногда забываю о своей, потому что она находится на задней части шеи и представляет собой просто бесформенное пятно, всегда прикрытое волосами.

– Сначала, – продолжает бабушка, – они иногда беспокоили нас, приходили к нам, пытались уговорить её вернуться. Но когда вы родились, – она не стала говорить «когда она умерла». Любопытно, как на одну и ту же вещь можно смотреть с разных точек зрения, – они, должно быть, подумали, что всё кончено, что Герб стал наследником. Теперь, когда ваш дедушка ранен, они поняли, что это не так. Они предполагают, что перед смертью – теперь никуда не денешься, реальности не удастся избежать надолго – Анна передала вам наследный знак.

Лиам смотрит на своё запястье. Едва заметные линии, с которыми он родился, с годами потемнели, а за последние несколько дней, насколько я могу судить, они стали почти чёрными. Метка выглядит как татуировка из прямых линий, направленных к общему центру, как лучи солнца.

– Лиам, мы не позволим им забрать тебя.

Бабушка кивает, подтверждая мои слова. Но я думаю, что эта уверенность напускная.

– Ладно, ребята.

Я знаю этот тон. Она приглашает нас лечь спать. Я не протестую. Все эти откровения истощили меня. Лиам молча идёт в свою комнату. Он не попрощался, и мне интересно, о чём он думает.

Я ложусь в кровать и, закрыв глаза, представляю себе озеро, лес, множество эльфов с заострёнными ушами и моих родителей, прыгающих с ветки на ветку, словно Тарзан со своей Джейн. И тут появляется Герб с демоническим лицом, претендующий на жизнь Лиама. Я просыпаюсь в холодном поту и остаток ночи провожу в страхе и кошмарах.

Суббота проходит буквально мимо нас. Лиам часто уходит из дома, а когда возвращается, то просто запирается в своей комнате. Он говорит мне, что собирается тренироваться и что в командных видах спорта нужно думать о других, а не о себе, что нельзя всех подводить, но я ему не верю. Он тысячу раз говорил мне, что важен общий результат, а не личный успех, но я очень сомневаюсь, что сейчас он думает о своих товарищах по баскетбольной команде. Он сильный, но не настолько. Мы больше не разговариваем, не включаем телевизор, а бабушка не выходит из кухни. По крайней мере, я сплю без кошмаров и демонических эльфов в моей голове. Проснувшись в воскресенье, я почти верю, что всё это мне привиделось, словно дурной сон.

Я провела всё утро в домашних хлопотах, навела порядок на полках в своей комнате и собрала листья в саду. Не то чтобы их было много, уже давно наступила зима, но я не хотела думать обо всём, что нам рассказала бабушка, и, как испуганный страус, я спрятала всё связанное с эльфами под землю, в ожидании, пока Лиам сделает первый шаг. Кроме того, с тех пор как Раймон позвонил и предложил вместе прогуляться по торговому центру, я не могу сидеть на месте.

Лиам появляется в саду, когда я почти закончила, и его серьёзный вид возвращает меня к реальности. Теперь, когда он думает, что должен стать неким богом солнца, я полагаю, что беспокоиться вполне нормально. Я не позволю этому случиться, я не позволю им забрать его, но я понятия не имею, как это предотвратить.

– Перестань чесаться, – сказала я. Метка солнечных эльфов на его запястье становится всё темнее, и она, должно быть, зудит. А может быть, это просто рефлекс, бессознательное желание стереть её.

Раймон заехал за мной сразу после обеда. Я не была уверена, что стоит идти, на случай, если вернётся Герб, но Лиам настоял. Сказал, что, если я ему зачем-либо понадоблюсь, ему достаточно позвать меня. И это правда, теперь наша связь стала гораздо сильнее, и мы можем разговаривать, просто думая друг о друге.

Мы с Раймоном добирались до центра на двух автобусах, и я по-прежнему могла без проблем слышать Лиама. Если он замолкал на десять минут, я звала его, и он всегда отвечал раньше, чем я успевала начать волноваться. По мере того как мы удалялись от дома, я чувствовала себя всё легче, как будто с моих плеч наконец-то слез некто навалившийся на меня всем своим весом.

Мы бродим по торговому центру, заходя в разные магазины. Примеряем шляпы, возимся с маленькими яркими плеерами, заходим в книжный. В его витрине наше внимание привлекает огромная книга с замками, городами, принцессами и даже парой драконов. Все они представляют собой бумажные фигуры, которые разворачиваются, когда раскрываешь очередную страницу, и выглядят настолько потрясающе, что мы зашли в магазин без колебаний. Перед уходом Раймон провёл некоторое время, листая книгу сказок.

– А не староват ли ты для таких историй?

– Ты знаешь её?

Он показывает мне картинку кровати с пятнадцатью или двадцатью матрасами, покоящимися на крошечной горошине.

– Ты шутишь?

Я не могу поверить, что он никогда не слышал её. Я говорю, что папа всегда читал мне сказки перед сном и что «Принцесса на горошине» была одной из моих любимых. Раймон очень удивлён. Его мать пела ему песни, в которых рассказывала истории, чтобы помочь ему уснуть, а когда заканчивала, всегда добавляла: «Спи, мой свет, я охраняю твой сон». И тогда мне становится очень грустно. Я не скучаю по маме, потому что не знала её, но мне никто никогда не говорил, что охраняет мой сон, и уже давно никто не рассказывал мне сказки на ночь. Раймон, должно быть, прочитал это по моему лицу.

– Какой же я идиот, прости.

– Всё в порядке. Папа рассказывал их мне, когда я была маленькой, а теперь я уже взрослая для сказок.

Когда Раймон сказал, что он идиот, он слегка наклонил голову, достаточно, чтобы его чёлка упала на глаза, и мне показалось это таким милым, что я чуть не поцеловала его. Я была так поглощена им, что не заметила приближающегося мужчину, который ел мороженое. Он тоже был не очень внимателен, и если бы Раймон не схватил меня за руку и не потянул в сторону, мы бы столкнулись. Это длилось всего секунду, но, когда он притянул меня к себе, я подумала, что он собирается меня поцеловать, и мои уши моментально выросли. За суматохой и смехом мне удалось избежать катастрофы. И хотя я всегда боялась случайно раскрыться, впервые я испытала неподдельный ужас. Потому что сейчас мне не хочется придумывать предлоги, чтобы скрыться, не хочется убегать, спасаясь от вопросов, которые могут появиться из-за заострённых ушей.

На обратном пути Раймон проводил меня до дома. В этом не было необходимости, я не маленькая девочка, которую нужно сопровождать до двери, и не романтичная дурочка, которая считает, что мальчики всегда должны это делать, но поскольку это значило, что мы проведём вместе ещё несколько минут, я не возражала. Мы сидели на скамейке у дорожки недалеко от леса, и было так холодно, что я прижалась к нему, чтобы согреться. Никто из нас ничего не сказал, но мне было всё равно. Я положила голову Раймону на грудь, а он обнял меня за плечи. Ненадолго время остановилось. Герб, эльфы, солнечные лучи на запястье Лиама и даже шишки на руках бабушки исчезли. Раймон начал тихонько напевать песню о принце, который ушёл из своего замка. Я бы отдала всю свою жизнь за то, чтобы он не прекращал петь, но внезапно он остановился.

– Ты дрожишь, – сказал Раймон таким тоном, который, словно первый луч солнца, прервал очарование ночи. Чары были разрушены.

Мы шли домой как можно медленнее, но я действительно дрожала, и даже его голос или воспоминание о его руке на моих плечах не могли меня согреть. На первой ступеньке мы попрощались под комментарий Лиама в моей голове, что его стошнит, если мы поцелуемся.

Его не стошнило. Но когда я вошла в дом, Лиам улыбался во весь рот, словно в рекламе, и смотрел на меня своими сияющими голубыми глазами. С великой осторожностью он воздержался от шуток, потому что я предупредила его.

– Как дела с этим чудаком?

– Не называй его так, – я притворяюсь рассерженной маленькой девочкой и бегу в свою комнату, чтобы заново пережить каждый момент этого дня.

Хотя сон у меня выдался недолгим, я просыпаюсь отдохнувшей. Для меня это были очень напряжённые выходные, и я не могу представить, что сейчас творится в голове у Лиама. Мы просто должны сказать Гербу, когда тот появится в следующий раз, что мы уже сделали свой выбор. Совершенно ясно, где мы хотим остаться. По крайней мере, для меня это очевидно. Хотя Лиам… Есть что-то, о чём Лиам мне не рассказывает. Он уходит из дома, не сказав ни слова, а когда возвращается, выглядит усталым и отстранённым. Если я спрашиваю его, он говорит, что только что вернулся с тренировки, но я знаю, что он мне врёт, потому что в последний раз он даже не взял с собой спортивную сумку.

Когда я спускаюсь к завтраку, бабушка и Лиам уже сидят за столом.

– Уже поздно, или вы встали пораньше?

– Не у всех в жизни происходят всякие интересные вещи, про которые можно смотреть сны, коротышка.

Я не уверена, звучит ли его голос с укором, или он просто шутит. Чем легче мне говорить с ним без слов, тем труднее мне читать взгляд его голубых глаз. Как будто кто-то прокрался ночью в дом и вместо высокого красивого мальчика, который постоянно носил меня на руках и щекотал, оставил серьёзного мужчину с такими же бездонными глазами, шелковистыми волосами и обезоруживающей белоснежной улыбкой. Но который при этом говорит низким голосом и думает низким голосом, и всё время кажется, что он вот-вот скажет: «Прекрати это ребячество». Возможно, пришло время вытащить голову из песка.

– Лиам, мы можем поговорить с этим эльфом. Должен быть какой-то способ…

– Не лезь в это!

Меня пугает сила его голоса. Бабушка тоже смотрит на него с удивлённым выражением лица.

– Прости, Зойла, прости.

– Я просто говорю, что…

– На самом деле ничего не нужно делать. «Не впутывай в это бабулю».

Я спрашиваю его почему, но не получаю ответа. Я продолжаю болтать о том, как холодно на улице, потому что не хочу, чтобы она заметила, как мы разговариваем за её спиной.

С тех пор как мы обнаружили, с какой лёгкостью нам даётся мысленное общение, мы ищем пределы своих возможностей, но не находим их. Что, если мы с ним будем в разных городах, в разных странах? Расстояние, кажется, не имеет значения, и это заставляет меня вспомнить эльфов и слова бабушки о том, что они всегда могут найти нас. Я спросила Лиама: «Вот как они нас вычисляют?», но он только пожал плечами и сказал, что гамбургеры в том месте, где мы вчера обедали, не представляют собой ничего особенного.

Мне страшно подумать, что он слышал, когда мы говорили с Раймоном. Я имею в виду не каждое конкретное предложение, а то, что я не сказала, а лишь подумала, то, как я интерпретировала на свой вкус слова Раймона. Сможем ли мы когда-нибудь дойти до той стадии, чтобы слышать то, что слышит другой, так, как это слышит другой? Я никогда не возражала против визитов Лиама в мою голову, но теперь у меня такое чувство, что он всегда там, как будто он начал подглядывать через занавески в душе. Но это работает только в одну сторону, как бы я ни старалась, нет никакой возможности заставить его поговорить о наследии или узнать, о чём он на самом деле думает.

После завтрака мы идём в школу. На улице очень холодно, и мне интересно, чувствуем ли мы это из-за нашей эльфийской крови, или дело в том, что скоро пойдёт снег? Проходя мимо скамейки, на которой мы сидели с Раймоном, я улыбаюсь. Бросаю взгляд в сторону Лиама, пытаясь понять, заметил ли он, но он всё ещё смотрит куда-то вдаль. «Эй, проснись», – говорю я ему. И тогда он смотрит на меня, улыбается и говорит, что действительно стало холодно.

Классные часы в школе развлекают меня, отвлекают и заставляют немного забыть о Лиаме. Пока я не обнаруживаю, что он ждёт меня у выхода. Я придумываю предлог, чтобы отказать Раймону, который предложил проводить меня домой, и иду с ним. Он говорит мне, что думал о словах Герба. Мы должны знать, на что мы способны, как работает наша телепатия и какие факторы могут помешать или прервать связь. Когда мы были маленькими, мы уже умели делать всё это, мы играли, пробовали, но у нас не было ощущения, что мы заняты чем-то необычным, чего не делают другие дети. Теперь всё иначе, теперь мы знаем, что что-то изменилось, что наши возможности совершенствуются, и нам нужно узнать о них как можно скорее. Герб не поставил нам крайнего срока и не сказал, что будет, если мы откажемся, но было бы хорошо, если бы к тому времени мы смогли извлечь из них максимум пользы.

Пока мы говорили о нашем детстве, Лиаму пришло в голову, что, возможно, это похоже на щекотку. Если что-то отвлекает нас и заставляет переключить внимание на другое, мы не можем разговаривать. Словно помехи на нашей домашней телефонной линии. Я жонглирую двумя маленькими резиновыми мячиками, которые он мне дал, и думаю, смогу ли я когда-нибудь застать его врасплох, без идей, без трюков. Жонглирование не требует много внимания, это механические движения, которые не занимают места в моём сознании. Декламировать по памяти, читать, ходить по линии… Мы пробуем всё.

– Коротышка, – внезапно говорит Лиам. И когда он называет меня так, я чувствую себя как дома. – Я потерял тебя на мгновение вчера, когда ты была с этим чудаком.

– Не называй его чудаком, Лиам.

– Что случилось?

Я колеблюсь секунду.

– Я чуть не столкнулась с огромным парнем, который ел мороженое.

– Ты испугалась?

И когда я думаю о том, что он только что мне сказал, я понимаю, что он произнёс это вслух. Он использовал слова, как будто знает, что мне не совсем комфортно от его присутствия в моей голове. Затем он улыбается мне.

– Мы вернёмся к этому в другой раз, коротышка. А теперь давай попробуем испугать друг друга.

Я собиралась сказать, что это, вероятно, не из-за испуга, а из-за моих зарождающихся чувств к Раймону, но я не знаю, достаточно ли мы с Лиамом близки сейчас, чтобы рассказывать ему об этом. Мне надоело, что он всегда защищает меня, что он оберегает меня от неприятностей. Я бы с удовольствием поговорила с ним о Раймоне, даже если бы мне пришлось терпеть его шутки, чтобы он помог мне понять, что я чувствую и почему я не могу справиться с желанием убираться, петь и сгребать листья в саду, когда он звонит. Я уверена, что Лиам проходил через это миллион раз, но сейчас неподходящее время, поэтому я выкидываю это из головы и сосредотачиваюсь на идее страха.

Я предлагаю посмотреть страшный фильм, запереться в комнате с выключенным светом, ждать наступления ночи и рассказывать истории, которые дети узнают в лагере… «Лес», – говорит Лиам. И я отвечаю, что да, истории о лесе тоже полезны для нас, но потом я вижу его ребячливую улыбку, которая мне так нравится, и понимаю, что он имеет в виду. И хотя нам запрещено это делать или именно потому, что нам запрещено это делать, мы прибавляем шаг, чтобы вернуться домой и подготовиться. Мы ходим с одним и тем же образом в нашем сознании.

Я никогда не знала, почему бабушка не любит лес, я думала, что это как-то связано с легендами, которые ходят по городу и школе о пропавших детях, оборотнях, чёрной магии и не знаю скольких других безумных вещах. Но теперь мне представляется, что её пугает не это. Было трудно обманывать её, и, возможно, я несколько раз подавилась едой, потому что мне показалось, что она нас раскусила, но мы должны это сделать, да и лес не так уж опасен. Я не верю в разбойников, магов или вампиров, кусающих плохих девочек, но если твои родители эльфы, уши у тебя растут в самый неподходящий момент, ты разговариваешь со своим братом без слов, а в твоей гостиной появляется парень с острыми ушами и проникает в твой разум, лучше соблюдать осторожность. Идея Лиама отправиться в лес, чтобы испугаться, казалась мне отличной, когда он только предложил это, но теперь я сомневаюсь.

Он тоже молчит с тех пор, как мы вышли из дома, и я даже через пиджак вижу, как напряжены у него мышцы спины. Не знаю, потому ли, что я никогда не обращала на это внимания раньше, или потому, что он стал больше тренироваться в последние дни, но правда в том, что, как бы он ни напрягался раньше, его мышцы не были заметны так, как сейчас. Я пытаюсь проникнуть в его голову, чтобы пошутить над этим, но что-то не пускает меня. Может, это он сам.

– Ты делаешь это специально?

– Я просто пробую.

И снова я чувствую себя коротышкой, хотя он этого и не говорил. Сейчас прозвище не забавляет меня.

Дорожка из булыжника наполовину разбита сорняками, растущими меж камней. Как будто лес хочет проникнуть в город, но ему мешает лишь тонкая полоска серой мостовой. Прежде чем свернуть с улицы, я затягиваю воротник своей парки, потому что от одной мысли о лесе мне становится холодно, и тянусь к руке Лиама. Он дарит мне улыбку, которая рассеивает тени сомнения, не покидавшего меня последние несколько дней. Он всегда будет рядом со мной, ему не нужно говорить мне или даже думать об этом.

Для нашей цели было бы лучше отправиться в лес посреди ночи. Сейчас свет проникает повсюду, а деревья отбрасывают такие чёткие тени, что при всём желании я не могу представить монстров, прячущихся в кустах. Вокруг зелено, и наша прогулка проходит под трели разнообразных птиц. Если бы я была одна, меня мог бы беспокоить едва заметный шорох веток, странное движение листьев вдалеке или тёмное пятно, которое до этого было над нашими головами, а теперь, кажется, следует за нами. Но рядом со мной Лиам, поэтому я списываю всё на большую кошку, беспокойного грызуна или прихотливое изменение направления ветра.

«Здесь не очень-то страшно, – говорю я, – надо было подождать до вечера». И словно почувствовав моё разочарование, Лиам говорит, чтобы я набралась терпения, что меня обязательно что-нибудь удивит. Если бы он сказал это словами, я бы даже не заметила, но сейчас у меня снова появляется ощущение, что часть его сознания закрыта от меня. Это больше не светлая комната, которую мы делим на двоих, а замкнутое пространство, где я не могу ни двигаться вперёд, ни бродить, как бы ни старалась. «Ты меня блокируешь?» Я хотела бы научиться это делать, самой решать, кого и когда впускать, и мне интересно, почему ему уже удалось это освоить. Я знаю, что он слышит, о чём я думаю, но мне всё равно, да и он, похоже, сейчас не переживает по этому поводу. Он наблюдает за окружающей обстановкой, как будто ждёт чего-то, и теперь я тоже начинаю беспокоиться. Может быть, именно этого он и добивается, хочет напугать меня и проверить, смогу ли я сохранить концентрацию.

– Посмотри на меня, – говорит он.

– Что происходит?

– Я не хочу, чтобы ты сердилась.

– Лиам, ты меня пугаешь. «Ты этого добиваешься?»

– Не бойся, – он гладит мою руку.

Мы держались за руки с того момента, как вошли в лес, но сейчас у меня ощущение, будто он пытается удержать меня, не дать мне отстраниться.

Я слышу ропот вдалеке, хотя кажется, что это просто шёпот, который становится всё громче и громче, смешиваясь с мягкими голосами, приветствующими меня. Я не понимаю всего, что они говорят, они накладываются друг на друга, их становится всё больше и больше в моём сознании, которое растягивается, словно эластичная комната. Я закрываю глаза, отдаваясь ласке. Я знаю, что должна быть настороже, не дать им войти, но меня успокаивает шелест голосов в моей голове. Как будто они пришли в принадлежащее им место, где привыкли двигаться со всей осторожностью. Постепенно голоса затихают, а потом один выходит на первый план.

«Добрый день, племянница».

Я резко открываю глаза. Я не вижу Герба, но знаю, что это был он. Лиам просит прощения взглядом, но не отпускает мою руку. «Ты это спланировал?» Я вырываюсь и отстраняюсь от него. По стволу дерева прямо перед нами спускается девушка с распущенными волосами и заострёнными ушами, а за ней – высокий эльф, которого я моментально узнаю. Я видела его всего один раз, но с тех пор, как он появился у нас дома, я так часто думала о нём, что знаю каждую складку на его старомодном пальто, в которое он кутается, знаю каждую чёрточку его бледного, угловатого лица.

Я смотрю на другие деревья. С них тоже спускаются эльфы. Их много. Их ловкость противоречит возрасту, который отражается на некоторых лицах. Не успела я оглянуться, как меня окружили. Герб бесшумно подошёл к нам и положил руку на плечо Лиама, который, возможно, уже принял решение. И мне ужасно больно от того, что я вижу. Несмотря на их улыбки и голоса, которые просачиваются в моё сознание, уверенность в том, что они не опасны, я не забываю, что они пытались разлучить моих родителей. Что они позволили моей матери умереть. И теперь мой брат кажется одним из них. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Я напрягаю мышцы, слегка сгибаю колени и изучаю окруживших меня эльфов. Трудно сказать, молодые они или старые, нравятся ли мне их лица или нет. Очевидно только то, что они спокойны, гораздо спокойнее меня. Они смотрят на меня и улыбаются. Они все улыбаются.

– Не бойся, – говорит Герб.

И тогда да, я начинаю дрожать всем телом.

Девушка, которая спустилась с дерева вместе с ним, обращается ко мне без слов, называет своё имя, которое я не запоминаю, и улыбается. Её голос проникает в мою голову, занимая всё пространство внутри. Он мягкий и тёплый, как плед в осенний полдень. Они не двигаются, но я чувствую, как круг сжимается. Они разговаривают со мной, улыбаются мне, и каждое их слово выбивает немного воздуха из моих лёгких. Я пытаюсь расправить грудь, наполнить её, как воздушный шар, и дышать медленно, но это бесполезно. Мой мозг борется с возбуждённым телом, которое я почти не чувствую, и проигрывает эту битву. Я не моргаю, заставляя себя смотреть на эльфов вокруг, пока не найду просвет, через который можно убежать. Они слышат, о чём я думаю, теперь они наверняка перехватят меня. Высокая девушка, чьё имя я не могу вспомнить, кивает. Я думала сбить её с ног во время побега, но она отступает в сторону, освобождая мне путь. И я убегаю.

«Подожди, коротышка, подожди».

«Меня зовут Зойла, не называй меня коротышкой».

Я бегу, не останавливаясь, пока не оказываюсь на булыжной дорожке, усеянной сорняками. Я тяжело дышу от бега и вынуждена упереться руками в колени. Внезапно комок подкатывает к горлу. Меня тошнит, и я плачу одновременно. Лиам предал меня. Его голос пытается утешить меня: «Зойла, пожалуйста», и вместо ответа я представляю себе ту невидимую дверь, которую мы с ним со всей силы толкали всего несколько дней назад. Как давно это было. Я захлопываю дверь, и в голове остаётся пустота, которая разрывает меня изнутри. Я не знаю, как они это сделали, не знаю, как они его обманули, но я не позволю ему утянуть меня с собой. Как он мог быть таким идиотом? Может, дело в заклинании. А может, его шантажируют. Я должна вытащить его оттуда.

– Зойла, ты в порядке?

– Раймон! – «Чёрт, уши». – Что ты здесь делаешь?

– Тебя стошнило?

– Давненько я не выходила на пробежку, знаешь ли…

– Давай присядь и отдохни.

– Холодно, я лучше пойду домой.

– Иди, – говорит он голосом, который приглашает меня раствориться в нём и которому я не в силах сопротивляться.

Меньше всего мне сейчас хочется изображать влюблённую девочку, говорить загадками и интерпретировать его недомолвки. Однако возможность отсрочить рассказ бабушке обо всём происшедшем кажется привлекательной идеей. Безответственной, но привлекательной. Сначала я должна привести в порядок то, что находится за дверью в своём сознании, если там вообще что-то осталось. Я позволила себе поддаться голосу Раймона и на мгновение забыть, кто я такая.

Он рассказывает о зиме в своих родных краях, о том, что никогда не видел снега, и о своей матери. Кажется, я спрашиваю его, где он сейчас живёт и с кем, но не знаю, отвечает ли он мне в итоге. Его голос баюкает меня, словно мама. Так и хочется свернуться калачиком у него на коленях и остаться там навсегда. Мы говорим о школе, об учителях, я не хочу говорить о семье, и он тоже. Я просто стараюсь, чтобы образ проклятого эльфа, положившего руку на плечо Лиама, исчез.

– Ты всё время дрожишь.

Что есть, то есть. Но я этого не замечаю. Я хотела бы сказать, что его голос способен согреть меня так, как я и не представляла раньше, но не могу найти слов. Он улыбается мне и забавляется, вычерчивая линии на моей руке кончиком пальца. Я пытаюсь сосредоточиться на его прикосновениях, но это почти невозможно. Они больше похожи на дуновение ветра, чем на ласку.

– Спой мне снова песню про принца и замок.

Он едва шевелит губами, как будто его голос исходит из глубины его живота. На этот раз это уже не та история, что раньше, теперь она про девушку, которая спит на перинах и каждое утро просыпается ещё более уставшей, чем накануне. Думаю, все родители знают принцессу на горошине, даже если называют её разными именами. Когда я с Раймоном, я всегда жалею, что у меня не было матери.

Матери. Или семьи. Нет, этот хитрый эльф, похитивший моего брата, не член семьи. Когда песня заканчивается, Раймон встаёт и приглашает меня немного погулять, пока я не превратилась в ледяную статую. Я могу пригласить его зайти в дом. Уверена, они с бабушкой поладят, но возможно, это поторопило бы события. Он ещё даже не рассказал мне о своих родителях. Вообще-то я даже не знаю, есть ли у Раймона родители, потому что в итоге мы всегда говорим обо мне. Я избегала этого годами, уходила, когда кто-то пытался узнать меня поближе, но ему удаётся разрушить все стены, которые я воздвигаю вокруг себя, хотя я думаю, что он даже не знает об этом.

Мы приходим к моему дому, когда уже стемнело. Я перевожу дыхание и пытаюсь изобразить улыбку, но боюсь, получается лишь гримаса.

– Всё в порядке, Зойла?

Я целую его в щёку и прощаюсь. Передышка закончилось, теперь я должна рассказать бабушке, что произошло в лесу.

Я не знаю, как об этом рассказывать. Я закрываю глаза на пару секунд, чтобы набраться храбрости, и запах макаронной запеканки на мгновение сбивает мой мозг с толку.

– Мы ждали тебя к ужину, – говорит она, когда я вхожу в кухню. И это множественное число заставляет все мои чувства обостриться.

Кажется, что она улыбается, но я слишком хорошо её знаю, чтобы поверить этой улыбке. Герб, сидящий рядом с ней, тоже делает вид, что всё в порядке.

– Я рад снова видеть тебя, Зойла.

Лиам сидит за столом, как будто самое главное сейчас – чтобы макароны не остыли. «Что он здесь делает?» – безмолвно кричу я ему. Бабушка встаёт рядом со мной, как будто чувствуя, что происходит. А может, она и правда знает.

– Садись, пожалуйста, – Лиам указывает на стул. Я вижу мольбу в его глазах.

Я не хочу сидеть рядом с ним. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что происходит.

– Давай я объясню, – продолжает он.

– Что ты собираешься сказать мне, Лиам? Ты собираешься объяснить, почему обманул меня?

– Ты бы не пошла, если бы я сказал, что они будут там.

– Конечно, нет! Все эти тренировки до поздней ночи, постоянные вылазки – ты ходил к ним. За моей спиной!

– Мы нужны им.

– Ты. Ты – первенец. Разве ты не видишь, что тебя обманывают?

– Моему отцу стало хуже, – прерывает наш спор Герб, – и солнце начинает терять свою благосклонность к нему. Мы попросили Лиама помочь нам.

Я смотрю на брата, но он не поднимает глаз от своей тарелки.

– Мы хотели бы, чтобы ты тоже пошла с нами.

Бабушка стоит между мной и Гербом, как ягуар, защищающий своего детёныша. Только Лиам всё ещё сидит.

– Лиам? Ты ничего не скажешь?

– Пойдём с нами, сестра.

– Сестра?! Что они с тобой сделали?

Они с Гербом смотрят друг на друга с видом родителей, которых ребёнок спрашивает, откуда берётся зубная фея.

– Простите её, Герб, люди, они слишком страстны.

– А ты больше не считаешь себя человеком?

Лиам смотрит на меня и улыбается. Проклятой эльфийской улыбкой. Такой же, как и у девушки в лесу. Мне больно это признавать, но теперь он один из них. Он говорит как они, двигается как они. Он улыбается как они.

– Полагаю, – говорит Герб, – ты не пойдёшь с нами.

Я хочу кричать и метаться, хочу ударить этого эльфа по голове, чтобы он отстал от моего брата. Но меня словно заморозили. Я подозреваю, что на этот раз это не уловка Герба, а просто страх, который не даёт мне пошевелиться и вытащить мою глупую голову из песка, куда я спряталась.

Бабушка по-прежнему молчит, но ни на миллиметр не отходит от меня. Лиам снова говорит со мной тем мягким голосом, которому он научился у них.

– Зойла, пойми. Если я не помогу им, они не смогут выжить в лесу.

– Пусть они наконец выйдут из укрытия!

– Они не готовы.

– А как же мы?

– Вы в безопасности, – отвечает Герб.

– А где вы были, когда вы были нам нужны?

Никто не отвечает на мой вопрос. Ответа не существует, по крайней мере, такого, который удовлетворил бы меня.

– Они наша семья, Зойла.

– Они, видимо, так не думали, когда мама умирала.

Бабушка обнимает меня. Мне хочется плакать, но слёзы не приходят. Я отстраняюсь от неё и встречаюсь взглядом с Гербом, стоящим рядом с Лиамом. Я его ненавижу. Ненавижу. Я хочу, чтобы он исчез, оставил нас в покое, хочу сжимать его горло, пока он не перестанет дышать, чтобы он навсегда пропал из виду. Я чувствую хорошо знакомый шар – гнев, поднимающийся по моему телу прямо к голове, но на этот раз я не пытаюсь остановить его.

– Зойла, прекрати!

Герб лежит на земле, корчась от боли. Он задыхается, как рыба, которую вытащили из воды.

– Зойла!

Я отворачиваюсь и падаю на пол. Я ничего не понимаю. Лиам помогает эльфу подняться, обхватывает его рукой за плечи и почти тащит его к двери.

– Лиам! Лиам, не уходи!

Они закрывают дверь медленно и беззвучно, как и всё, что делают эльфы.

Бабушка гладит меня по спине и что-то тихонько говорит, но я не слышу её слов.

– Давай, малышка, уже всё, они ушли.

– Я верну его. Я обещаю.

– Не надо ничего обещать, – я слышу чувство вины в её голосе. – А теперь отдыхай.

Я поднимаюсь в свою комнату, размышляя о том, что произошло на кухне. Я хотела задушить Герба, хотела, чтобы он навсегда исчез, и если бы меня не остановил Лиам, мне бы это удалось. Что со мной? Как я это сделала? Может быть, именно это имел в виду эльф в первый день, когда сказал, что мы не знаем своих способностей. Бабушка права, мне нужно поспать, но я сомневаюсь, что смогу уснуть. Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Воспоминания о задыхающемся Гербе, о том, как они с Лиамом ушли, обнявшись, и его улыбке, которую я так ненавижу, остаются со мной до тех пор, пока я наконец не засыпаю.

Я рассчитывала, что отдохну, поспав несколько часов, но после пробуждения по-прежнему чувствую себя разбитой. У меня ломит каждую мышцу в теле. Бег по лесу, обморок в четверг, напряжение, накопившееся за выходные. Я не знаю, какой сегодня день, полдень сейчас или полночь, но запах тостов, доносящийся снизу, наталкивает меня на мысль, что я спала очень долго. Я застаю бабушку на кухне. Она стоит спиной ко мне.

– Тебе удалось поспать? – спрашиваю я.

Она оборачивается и говорит, что да, но глубокие тёмные круги под её глазами говорят об обратном. За последние несколько дней она постарела на тысячу лет.

– Если этот эльф что-нибудь с ним сделает…

– Они не собираются ничего с ним делать, – перебивает она. – Они просто хотят, чтобы Лиам им помог. Возможно, они даже по-своему любят его и ждут, что он станет частью их семьи.

– Прекратите вы все говорить о семье! Мы – его единственная семья.

– Тебе пора в школу, – говорит бабушка, ставя передо мной миску с хлопьями.

Я удивлённо смотрю на неё.

– Пусть всё идёт своим чередом, Зойла. Я не знаю, потеряла ли я его, но не хочу потерять ещё и тебя.

– Я пойду к ним. Я найду его и приведу домой.

Я смотрю ей в глаза, пытаясь донести твёрдость моих намерений, но она отвечает мне взглядом, не терпящим возражений.

– Завтракай, иначе опоздаешь.

Я смотрю вниз и замечаю на столе продукты. Банка с мукой, яйца, тарелка с лимонной цедрой… Она снова закрылась в себе, и следующие несколько дней я не смогу её вытащить. По крайней мере, эльфы точно не причинят ей вреда. А мне нужно восстановить силы и прежде всего понять, что происходит. Я попробую поговорить с Лиамом. Я не хочу беспокоиться о бабушке, поэтому, не говоря больше ни слова, опускаю ложку в хлопья, а потом собираю грязную посуду и освобождаю ей место на кухне.

С неохотой я собираю рюкзак и отправляюсь в школу. Я прощаюсь с бабушкой от двери, уменьшаю свои уши и выхожу на улицу. Я благодарна за холод, который почти парализует меня. Небо серое и предвещает снег. Надеюсь, что и там, где прячутся эти эльфы, пройдёт хороший снегопад. Раньше в такие моменты я думала только о том, как сделать куклу, повесить шары на ёлку или просто наблюдать за тем, как падают первые хлопья снега.

Группа школьников обгоняет меня. Мне кажется, я узнаю одного из старших, хотя не могу быть уверена. Они говорят об экзамене, и я завидую их переживаниям. Лучше бы я не спала, вынужденная учить периодическую таблицу. Хотя, если подумать, когда-нибудь утром мне тоже придётся сдавать экзамен. Раймон говорил что-то об этом в пятницу, когда приносил домашнее задание.

Я захожу в школу в надежде найти его, чтобы расспросить подробнее, но на первых уроках нам увидеться не удаётся. Я просиживаю несколько часов, спрятавшись за учебниками за самой последней партой. Я стала экспертом в имитации интереса к уроку, мысленно блуждая при этом где-то в другом месте. Хотя сегодня я чувствую себя такой уставшей и у меня так много забот, что вряд ли учителя думали, что я слежу за их объяснениями. Я выхожу из класса только в туалет и избегаю столовой, заднего двора или любого места, где мне пришлось бы общаться с другими людьми.

Когда все возвращаются после перемены, заходит учитель биологии и начинает раздавать бланки для теста. Я не могу ответить ни на один вопрос. Раймон приходит через несколько минут, говорит учителю, что заблудился в поисках класса, и занимает первое попавшееся свободное место, далеко от меня. Может, так и лучше, мне было бы неловко, если бы он увидел, что я ничего не могу написать. Я читаю первый вопрос: «Что такое теломера?» Джон за соседним столом крутит ручку между большим и указательным пальцами. Он красив и очаровательно прикусывает губу с одной стороны. Он делает так, когда пытается сосредоточиться, я замечала это и раньше. Он ещё не ответил ни на один вопрос, но его взгляд прикован к листку бумаги. Его ручка останавливается на середине витка и замирает в воздухе. «Теломера…», кажется, я никогда в жизни не слышала этого слова. «Теломера, теломера…». «Самая дальняя часть центромеры», – раздаётся голос Джона в моей голове, а затем он начинает писать ответ на первый вопрос.

Я сдаю экзаменационную работу и ускользаю, ничего не сказав Раймону, на случай, если он предложит проводить меня. Мне ничего не хочется, даже окунаться в его голос. Я на мгновение забываю о Лиаме, чтобы попытаться понять, что произошло на экзамене. Почти невольно услышав мысли Джона, я нашла и другие ответы в мыслях моих одноклассников. Я уверена, что получу отличную оценку, и не хочу задумываться о том, что за всё приходится платить. Я бы хотела, чтобы Лиам был рядом, чтобы рассказать ему об этом, но он ушёл с эльфами. Может быть, он слишком далеко, чтобы услышать меня, если я позову его. Может быть, для нашей связи действительно существует непреодолимое расстояние. И хотя это было бы легко проверить, я иду дальше молча.

Когда я подхожу к краю леса, я не думаю об этом, я просто неторопливо вхожу в него. Я не думаю, что бабушка рассердится, даже если я ей расскажу. Теперь уже вряд ли. Я дохожу до той же поляны, куда Лиам притащил меня, и останавливаюсь. Поднимаю взгляд на кроны деревьев, но вижу лишь сплетающиеся ветви, слегка покачивающиеся на ветру. Их стволы пусты, никто по ним не лазает. Это просто поляна в лесу. Глухая печаль распространяется внутри меня, проходит по моему телу, как клубок гнева, когда я злюсь. Я сажусь на землю и начинаю плакать. Я не пытаюсь остановить слёзы, плачу неудержимо, не думая ни о своих ушах, ни о брате, ни об эльфах. Я плачу до изнеможения, а потом встаю. Кожу покалывает по всему телу, а мышцы напрягаются. Что-то внутри толкает меня, и я пускаюсь бежать. Я не спешу, не боюсь, мне просто необходимо довести своё тело до предела. Я бегу так быстро, как только могу, перепрыгиваю через торчащие из земли корни, уворачиваюсь от кустов ежевики, хотя некоторые из них царапают мне руки и лицо. Останавливаюсь только у булыжной дорожки. Вчера, когда я пробежала через лес тем же путём, меня в итоге вырвало, а сегодня – лишь немного участилось дыхание. Икры печёт, но я не чувствую ничего такого, что нельзя было бы исправить стаканом воды с сахаром.

– Забавно, не правда ли, Зойла?

Лиам ждёт у выхода из леса. Мой первый порыв – броситься в его объятия и поцеловать его, но я сдерживаю себя.

– Зойла? Ты больше не называешь меня коротышкой?

Он улыбается, а я не знаю, что и думать.

– Ты запретила мне.

Вдруг я вспомнила сцену на кухне.

– Герб в порядке?

– Ты чуть не задушила его.

– Ты идёшь с ними?

– Ты всё ещё можешь присоединиться к нам.

Мы идём домой пешком, как раньше, до всего этого. Когда мы могли поговорить, рассказать друг другу, как провели день, и не беспокоиться ни о чём другом.

– Со мной что-то случилось на экзамене, – говорю я.

Я хочу рассказать ему, но он опять меня опережает.

– Ты ведь уже выяснила это, не так ли? Правда в том, что мы не знаем, кто мы и на что способны. Нас учили только ненавидеть их и жить скрытно, притворяясь теми, кем мы не являемся.

– Мне нравится, кто мы есть, Лиам, или кем мы пытаемся быть.

– Посмотри на свои руки, на свои раны.

Я знаю, что колючки поцарапали меня, когда я бежала, но не вижу ни одного следа, только немного засохшей крови на запястье.

– Понимаешь? – говорит он, прежде чем я успеваю спросить его, что случилось. – Теперь я контролирую то, кто входит в мой разум.

– Я так и подумала в лесу. Я уверена, что ты говорил с Гербом, но я вас не слышала.

– Ты тоже можешь так делать. Мы меняемся, Зойла, глупо игнорировать это.

Ненависть, накопленная за шестнадцать лет, на одной чаше весов, и возможность узнать, кто я, научиться использовать свои способности и управлять своим разумом, а возможно, даже телом, на другой. Каков выбор! Равновесие настолько неустойчивое, настолько неравное и несправедливое, что ещё до того, как я перестаю думать об этом, я знаю, кто победит в этой битве. Я не обязана их прощать, я не стану их другом. Они не моя семья, а нежеланные гости, которые бросили мою мать и теперь хотят забрать моего брата. Я не эльф. Я человек. Я не эльф.

– Научи меня это делать, – говорю я.

Лиам просит открыть дверь в мой разум и обещает, что эльфы не войдут туда без моего разрешения. Я не верю ему, но соглашаюсь. Мы молча говорим о запертых комнатах, дверях и окнах.

«Это как когда ты используешь слова. Да, любой может с тобой заговорить, но только ты выбираешь, кому отвечать».

«Мысль неконтролируема, я не знаю, как её остановить».

«Закрой глаза». Я слушаюсь. «Поставь вокруг нас четыре стены».

Я стараюсь не думать о нелепости его слов и подчиняюсь.

«Теперь есть только ты и я, и никто нас не слышит».

Двери больше не нужны. Полагаю, что, как и в случае с отрастающими ушами, любой отвлекающий фактор может привести к разрушению этих стен, но я научусь использовать их. В конце концов, создам бункер, в котором смогу спрятаться ото всех.

Мы доходим до входной двери. Лиам останавливается и просто улыбается, когда я спрашиваю, не зайдёт ли он. «Я не хотел оставлять тебя обиженной».

Я вхожу, едва переставляя ноги. Бабушки нет дома, и я рада этому. Я уже в третий раз прощаюсь с Лиамом, думая, что больше никогда его не увижу. Неужели так будет всегда? Несмотря на злость, я улыбаюсь, потому что знаю, что я всё ещё его коротышка. Он до сих пор каждый год прячет мой рождественский подарок в шкафу в прихожей, словно не хочет, чтобы я выросла. Почему-то я уверена, что он никогда не уйдёт насовсем. Может быть, мы полуэльфы, может быть, Лиам хотел бы быть одним из них и обладать суперспособностями, но в нём тоже течёт человеческая кровь, и она влияет на него так же сильно, как на меня. Он никогда не перестанет защищать меня. Я собираюсь пообещать себе, что никому не позволю разлучить нас, но вспоминаю слова бабули и не даю обещаний.

Звонок в дверь. Ещё не успев открыть, я знаю, кто находится по другую сторону. Я смотрю на себя в зеркало у двери и без особого успеха зачёсываю назад упавшие на лоб пряди. От царапин, полученных в лесу, не осталось и следа.

– Раймон, какой сюрприз, – лгу я.

– Я не видел тебя после школы.

Я приглашаю его войти и молюсь про себя, чтобы бабушка не появлялась какое-то время. Я бы сказала, что Раймон сердится, если бы не его чёрные глаза и тёплый взгляд, противоречащий сухому тону его голоса. Я придумываю оправдание, почему я ушла, не дождавшись его, рассказываю о еде, о бабушке, а когда начинаю увязать в собственной лжи, спрашиваю его об экзамене. Забавно, но, когда я заполняла тест, подслушивая мысли моих одноклассников, Раймона я не слышала. Это определённо выделяет его среди всех остальных.

Раймон садится на диван, а я устраиваюсь рядом с ним. На секунду я задумываюсь, что, возможно, сижу слишком близко и не даю ему достаточно личного пространства, но что-то заставляет меня отмахнуться от этих мыслей. И я начинаю понимать, в каких углах сознания можно спрятать то, о чём я думаю. Я хочу прислониться к его плечу, но он приподнимается и оставляет меня в странном перекошенном положении. Если бы не смущение, я бы рассмеялась.

– Я принёс тебе кое-что.

Когда он встаёт, чтобы залезть в карман джинсов, я замечаю, какой он высокий. Когда я раньше прислонялась к нему, когда он пел мне песни своим проникновенным голосом или чертил линии на моей руке, мы всегда сидели. Но если бы сейчас я встала и подошла к нему достаточно близко, чтобы сравнить наш рост, то едва бы достала ему до подбородка. Может быть, даже ниже. Я представляю нас лицом друг к другу, чтобы измерить разницу, и, сама того не желая, вижу, как наши головы склоняются друг к другу, а его руки обхватывают мою талию. Он прочищает горло, выдёргивая меня из укромного уголка, где я уединилась со своей фантазией. Наконец он нашёл в карманах то, что искал, и положил это на стол. Это квадратный фиолетовый музыкальный плеер.

– Что это?

– Я записал кое-что для тебя. Не знал, какой цвет выбрать.

Впервые с тех пор, как мы познакомились, я вижу, как он нервничает. Больше, чем когда мы чуть не столкнулись с типом с мороженым, больше, чем когда сидели на скамейке у дорожки. Я представляю свои маленькие круглые уши, потому что боюсь, что из-за этого хаоса эмоций, бушующих в моём сердце, я потеряю контроль над ними. У меня зудит затылок, и я пытаюсь сдержаться, но в конце концов чешу его. Мне кажется, что я разрушила драгоценный момент, и ненавижу себя за это. Он подходит, собирает руками мои волосы в хвост, открывая мне спину. Да, он выше, намного выше меня. Его грудь так близко к моей, что мы касаемся друг друга на вдохе.

– Что это? – спрашивает он, проводя пальцем по пятну на моей шее.

Мне хочется умереть. Я не в состоянии ответить, не могу даже думать. Усилием воли я беру себя в руки и отвечаю неохотно:

– Родимое пятно.

Мне хочется вернуться туда, где мы были секунду назад, стереть дурацкое пятно, но я выбрасываю эту мысль из головы. А то вдруг оно действительно исчезнет, и Раймон невольно станет свидетелем магического шоу.

– Я не видел его раньше, – говорит он, всё ещё обводя пальцем контур пятна.

– Я слежу за тем, чтобы мои волосы всегда закрывали его.

Я беру его за руки. Он переплетает свои пальцы с моими и очень медленно разводит мне руки в стороны, словно изображая крест. И не отходит от меня ни на миллиметр. Я молюсь, чтобы мои волосы закрыли уши, потому что не уверена, что смогу контролировать их через секунду. Его руки замыкают невидимый круг, который они рисовали, пока не опускаются на мои бёдра, и я разрываю переплетение наших пальцев, чтобы ответить ему зеркально. Я не просто делаю шаг навстречу, как он, мне нужно оказаться как можно ближе. И я обнимаю его, прижимаюсь к нему так крепко, что каждый его вздох начинает отдаваться в моей груди. Я дышу глубже, чтобы он почувствовал меня. Я зарываюсь лицом в его джемпер, хотя мне не терпится взглянуть ему в глаза. Словно услышав меня, он проводит рукой мне по талии, по плечу и наконец берёт меня за подбородок. Мне приходится немного отстраниться от него, покинув уютное шерстяное гнёздышко, в котором я устроилась. Раймон тянет меня за подбородок, заставляя поднять лицо, и мы наконец встречаемся взглядами. У него самые тёмные глаза из всех, которые я когда-либо видела, два глубоких омута, в которых я могла бы потеряться навсегда. Несколько сантиметров отделяют меня от его рта, и я проклинаю свой рост. Совершенно не осознавая, что я делаю, словно мой мозг принимает решения без моего участия, я приподнимаюсь на цыпочки, сокращая пространство между нами. Я прижимаюсь к губам Раймона, и он отвечает взаимностью. Я слегка приоткрываю рот, закрываю глаза и направляю последние крупицы внимания своим ушам. Я всё объясню позже. Я опустошаю свой разум и позволяю ему полностью занять мою голову: чернота его глаз, его пальцы на моей спине, его грудь, прижатая к моей. Я слышу его дыхание, учащенное биение моего сердца и другое, чуть более медленное, его. Каждый сантиметр моей кожи готов принять его ласки. Я представляю себе глубину его взгляда, чтобы погрузиться в неё с головой, но образ разбивается вдребезги, когда раздаётся звук открываемой двери, и Раймон резко отстраняется.

Когда бабушка входит в гостиную, Раймон уже стоит у двери, прощаясь. Ещё десять секунд было бы достаточно. Он всё ещё учащённо дышит, и я надеюсь, что бабушка этого не заметит. Я уверена, что мне только кажется, но, когда они проходят мимо друг друга, она как-то неодобрительно смотрит на него, а Раймон отводит взгляд.

– Я пройдусь с тобой немного, – скорее спрашиваю, чем утверждаю я.

Под серьёзным взглядом бабушки я надеваю куртку и кладу плеер в карман брюк. Ради бога, мне уже шестнадцать. Я прощаюсь с ней, и она просит меня не опаздывать, чтобы еда не остыла. Это просто предлог, способ показать мне, что она сердится, поскольку на кухне ничего не готовится. Я медленно закрываю дверь и выпускаю весь воздух, который держала в лёгких.

– Ух, ну и зануда.

– Тебе лучше остаться.

Это не то, что я ожидала услышать. Раймон немного ускоряет шаг, отрываясь от меня. Я догоняю его и хватаю за руку.

– Эй, что случилось?

– Прости, Зойла, я не знаю, что на меня нашло.

Этого я тоже не ожидала услышать. Я знаю, что случилось со мной, и я думала, что с ним произошло то же самое.

– Ладно, – это всё, что я могу сказать.

– То, что я записал для тебя…

– Да?

– Послушай это перед сном.

И тогда он делает самое худшее, что можно сделать с девушкой в такой ситуации. Он подходит и целует меня в лоб.

– Я тебе позвоню.

Я медленно возвращаюсь домой, сдерживая желание заплакать, ударить кого-нибудь или навсегда спрятаться под камнем. Я чувствую, как внутри меня поднимается клубок гнева, и я позволяю ему достичь моих ушей. Я не спеша поднимаюсь по ступенькам и вхожу, на этот раз громко хлопая дверью.

Мы с бабушкой едим в тишине, а когда заканчиваем, я запираюсь в своей комнате. Это был долгий день: экзамен, пробежка по лесу, Лиам, Раймон. Я читаю мысли окружающих меня людей, могу бежать без устали, мои раны заживают раньше, чем я чувствую боль, а кровь высыхает на неповрежденной коже. И Раймон. Слишком много перемен, и сейчас я чувствую, как будто напряжение скапливается одновременно в руках, ногах и спине. Невыносимый груз, который тянет меня вниз и придавливает к полу. Я ложусь на кровать с мыслью немного поспать. Затем вспоминаю о подарке Раймона и роюсь в карманах, пока не нахожу его. Надеваю наушники и нажимаю кнопку воспроизведения.

«Жил-был принц, который хотел жениться на принцессе. Но только на настоящей принцессе». Он положил эту историю на музыку и поёт её тем голосом, в котором я нахожу убежище. Постепенно приходит облегчение. Как и моя кожа некоторое время назад, всё моё тело, кажется, излечивается невероятными темпами. Гнев и ярость, которые вызвал поцелуй в лоб, растворяются в тихих звуках голоса Раймона. Мои веки тяжелеют. Сквозь сон я вижу лицо Раймона, его длинную чёлку и чёрные глаза, в которые, как мне кажется, я влюбляюсь. Я знаю историю, но слушаю её как будто в первый раз, до самого конца.

«Принц взял её в жены, ибо был уверен, что женится на настоящей принцессе, а горошина отправилась в музей, где её можно увидеть и сейчас, если никто её не забрал».

Я уже собираюсь нажать на паузу, когда голос Раймона продолжает баюкать меня:

«Спи, мой свет, я охраняю твой сон».

Мне кажется, что я проспала часов двенадцать, но, судя по солнцу, пробивающемуся сквозь окно, вряд ли наступил хотя бы полдень. Я спускаюсь по лестнице без усилий, без боли в мышцах, которую можно было ожидать после лесной пробежки.

Стол на кухне выглядит как прилавок на блошином рынке. На нём разложены фотографии, бумаги, старая металлическая посуда, засушенные цветы, атласные ленты…

– Что это такое?

– Это вещи твоей матери. Я должна была отдать их вам, когда Лиам ещё был здесь.

– Я была с ним вчера. – Бабушка широко распахивает глаза и, видимо, пытается решить, накричать на меня или обнять, а я уточняю: – Но он уже ушёл.

Я сажусь и начинаю перебирать все эти памятные безделушки. Среди них вижу оловянную заколку с выгравированным на ней солнцем, очень похожим на метку Лиама.

– Это знак солнечных эльфов? Знак перворождённых?

– У твоей матери он был на спине. Его едва можно было различить.

Я не спеша разглядываю его. Знак похож на солнце, нарисованное ребёнком: круг, из которого выходят прямые линии, имитирующие лучи. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить метку Лиама. Она почти такая же, хотя у неё нет круга, только лучи, но в последние несколько дней она темнеет, так что скоро у него будет полноценное солнце. И это будет означать, что мой дед умер, а Лиам стал главным, отцом, великим мастером, или как там это у них называется. А следовательно, он никогда больше не будет моим Лиамом и никогда больше не будет называть меня коротышкой. Мне нужно на свежий воздух. Я оставляю бабушку с этой кучей старья и выхожу на улицу. Холодно, но снег никак не выпадет. В этом году Лиам не увидит белого покрывала, которое замедляет ход всего. Будет ли снег там, куда он отправился? Бабушка сказала, что эльфы не любят холод.

Я прохожу мимо нескольких старушек, кутающихся в пальто, и пытаюсь услышать, о чём они думают. На экзамене я отчётливо слышала Джона. Дойдя до третьего вопроса, тот впал в ступор, поэтому я посмотрела на затылок Делии, сидевшей передо мной, и мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы получить нужный ответ. В случае с Джоном всё произошло бессознательно. С Делией я, наверное, стремилась услышать её. Но теперь у меня не получается просто сделать то же самое. Тогда я слышала отдельные голоса, а теперь слова приходят ко мне вперемешку, как в классе, когда учитель выходит и все начинают говорить одновременно. Я пытаюсь разделить голоса двух женщин, думая об одной из них.

Ей холодно.

Я тоже чувствую, что на улице подморозило, как, полагаю, и все прохожие. Но теперь я точно знаю, что этой женщине холодно. Я могу сделать то же самое с бабушкой, чтобы узнать, что она чувствует, и с Раймоном, чтобы понять, что произошло сегодня утром. Но где я остановлюсь, если начну? Когда Лиам был рядом со мной, всё было проще, он принимал решения, а мне оставалось только следовать за ним. Лиам, почему тебе нужно было уйти?

«Зойла?»

«Лиам!»

Я даже не знаю, звала ли я его, но он здесь.

«Я никогда не уходил».

«Лиам, мне нужно многое тебе рассказать, я встретила женщину, которой было холодно, бабушка отдала мне мамины вещи, Раймон… Раймон почти поцеловал меня».

«Зойла, дедушка умирает».

Его фраза ударила меня словно молот. Я чувствую себя ужасно из-за того, что не спросила о нём, но он не мой дедушка. Или да, мы родственники, но семья – это не только кровь.

«Они в опасности, Зойла».

Я хочу как-то обнять его, хоть раз сказать ему, что всё будет хорошо. Я шепчу ему как можно больше тёплых слов, но знаю, что этого недостаточно. Они не моя семья, но похоже, они стали его семьёй, и мне больно видеть, как он страдает.

Затем другой голос обращается ко мне. Я слишком хорошо знаю эльфа, который без разрешения вошёл в мою голову всего несколько дней назад. Как раз перед тем, как вся моя жизнь изменилась из-за него.

«Ты нужна ему, Зойла».

Я не знаю, говорим ли мы все вместе, слышит ли Лиам то, что сказал мне Герб, я даже не знаю, смогу ли я ответить одному из них так, чтобы не услышал другой.

«Успокойся, никто больше нас не слышит. Лиаму предстоит очень тяжёлое испытание, Зойла, и ты нужна ему рядом».

Я молчу. Я пытаюсь закрыться, чтобы прогнать Герба из головы, но не знаю, где каждый из них, и боюсь выгнать Лиама. Я создаю стены вокруг нас, как он меня учил.

«Что, если у меня не получится, что, если я их подведу?»

Хоть раз я должна стать сестрой, которую Лиам заслуживает, но я не знаю, как это сделать. У меня чешется затылок, как тогда, когда я была с Раймоном, и я с трудом заставляю себя думать о словах Герба. Лиам нуждается во мне, а я не могу ему помочь. Мне не нужно, чтобы какой-то чёртов эльф напоминал мне об этом.

Я пытаюсь успокоить брата ласковыми словами и сменить тему разговора. Я рассказываю ему о Раймоне, без особых подробностей, и о бабушке, которая пришла, когда мы были одни дома. Он смеётся. Я спрашиваю, случалось ли с ним такое, и на секунду вижу размытый образ, но замечаю изменение в тоне его голоса, как будто чёрный фон, на котором он пишет свои сообщения в моём сознании, на секунду превратился в пейзаж с пляжем и пальмами.

Снова появляется Герб.

«Он слишком сильно любит тебя, Зойла. Ты тянешь Лиама к его человеческой части, и я боюсь, что он не сможет развить свою силу, если ты не освободишь его».

«Ты не хочешь понять, что он человек, – проскальзывает у меня в голове, и я пугаюсь, что Лиам услышал нас. – Мы люди. Когда вы это поймёте, он вернётся на своё место».

«Это ты не понимаешь. Если солнце подумает, что он пытается его предать, оно может его убить».

У меня перехватило дыхание. Проклятые эльфы. Я уверена, что это ловушка. Это неправда, ничто не причинит вреда Лиаму. Хотя… Если это окажется правдой, я никогда себе этого не прощу. Если есть один шанс из миллиона, что это случится и Лиам погибнет, какое мне дело до бесчувственных эльфов, которые позволили моей матери умереть? Они снова победили меня, и я ненавижу их за это, но я ищу брата внутри своей головы.

«Возьми меня с собой», – говорю я, не задумываясь.

«Ты уверена?»

«Они и моя семья тоже», – лгу я.

И его сознание открывается, я почти вижу, как он встаёт и торопливо идёт искать меня. Теперь его слова становятся легче, ему не так больно думать.

«Приходи на лесную поляну».

«Когда?»

«Сейчас, я уже иду».

Я бросаюсь бегом домой. Поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки, и врываюсь внутрь. Бабушка дремлет на диване перед телевизором. Мамины вещи по-прежнему разложены на столе. Я беру заколку и закрепляю её на волосах, удерживая те пряди, которые всегда падают мне на глаза. Я смотрю на бабушку. Это было бы так просто. Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я оказываюсь в её голове, и на переднем плане появляется образ Лиама. За ним – Раймон. Она внезапно поворачивается.

– Я не слышала, как ты вошла.

Я разрываю связь и клянусь больше так не делать. Увидев меня с Раймоном, она встревожилась больше, чем я думала.

– Я крадусь тихо, как эльф, – шучу я.

Но она даже не улыбается.

– Я знаю тебя, Зойла.

Это правда. Я могу придумать тысячу оправданий, но она будет знать, что я лгу.

– Я нужна Лиаму.

Она опускает взгляд. Я сажусь рядом с ней на диван и обнимаю её, обещая, что вернусь, как только смогу, а это должно быть скоро. Она ничего не говорит. Я сжимаю её в объятиях и понимаю, что она почти теряется в моих руках, такая она хрупкая. Она не заслуживает всего этого, она должна беспокоиться только о своей внучке-подростке, целующейся со странным мальчиком, который провожает её до дома, о её оценках, о слишком короткой юбке или пирсинге, спрятанном где-то на теле, как все остальные бабушки. Лиам попросил меня не вмешивать её, но я подвела его и в этом.

Я закрываю дверь, не попрощавшись, потому что не думаю, что смогу вынести ещё одно прощание. Может быть, я тоже этого не заслуживаю.

Я иду в лес без страха, но и без спешки. В последний раз, когда я шла этой дорогой с Лиамом, я была в эйфории, в таком восторге, что всё казалось мне прекрасным. Потом я убежала обратно, а на следующий день пришла просто так и проплакала бог знает сколько времени. Каждый раз, когда я подхожу к этому лесу, что-то меняется в моей жизни, словно на колесе моей судьбы случайным образом выпадает новое испытание. Я стараюсь не думать об этом и смотрю вокруг себя. Здесь слишком много камышей, в которых застревает мой шарф, и полузамёрзших луж, которые я с трудом обхожу, как будто мои ноги не хотят идти на поляну. В темноте трудно разглядеть, но я не думаю, что кто-нибудь притаился на стволах деревьев. Скорее всего, когда я приду на место, там будет только Лиам.

– Не волнуйся, я один.

– Ты быстро добрался!

– Легко перемещаться между деревьями, если знаешь, куда хочешь попасть.

Я представляю, что эльфы по-прежнему очень близко, что они не покинули лес.

Я подхожу и обнимаю Лиама. Я скучаю по нему. Его тепло согревает меня, как костёр, зажжённый посреди снегопада, и я хочу остаться в его объятиях и забыть обо всём, но он не позволяет мне.

– Зойла.

– Я знаю, идём.

Уже глубокая ночь, и его бледная кожа мерцает в тусклом лунном свете, пробивающемся сквозь деревья. Удивительно, но я не боюсь. Лиам подходит к дереву и с лёгкостью взбирается по его стволу. К счастью, он помнит, что я следую за ним, и подсказывает мне, куда ставить ноги и за какую ветку держаться. Я достигаю вершины с меньшим трудом, чем ожидала, хотя чувствую усталость и напряжение в мышцах шеи. Я смотрю вниз, и у меня перехватывает дыхание. Лиам шагает ко мне и встаёт так, чтобы я смотрела только на него. Он, должно быть, гораздо лучше меня знает, что такое высота.

– Возьми меня за руку и не отпускай.

Я хватаюсь за него.

– Не волнуйся, – я стараюсь говорить весело, но мне кажется, что мой голос дрожит, – я не собираюсь тебя отпускать.

– Зойла, серьёзно, не отпускай меня ни за что на свете, иначе потеряешься.

Меня поражает серьёзность его голоса. Он отодвигает в сторону несколько вьющихся стеблей, свисающих с ветки чуть выше, и открывает странное дупло в стволе дерева. Оно почти с нас ростом. Лиам делает шаг к нему, всё ещё глядя на меня. Я жестом показываю, что он может двигаться дальше, потому что в его глазах стоит вопрос, всё ли со мной в порядке. Чтобы понимать друг друга, нам по-прежнему не нужны слова, произнесённые вслух или даже мысленно. Лиам проходит ещё немного вперёд и исчезает в дупле. Когда я окидываю его взглядом, мне становится ужасно страшно. Я почти парализована, но Лиам тянет меня за собой. Я позволяю увлечь себя, сжимая его руку так сильно, что он мягко просит ослабить хватку. Меня окружает очень яркий свет. Я пытаюсь говорить, но не могу, я не в состоянии вымолвить ни слова. «Не сопротивляйся, расслабься». Я снова сжимаю его руку, как тогда, когда мы были маленькими. Как тогда, когда мы впервые вошли в лес. Вязкая, холодная масса окружает меня и толкает – не принуждая, а как будто направляя. Она не похожа на жидкость, это скорее воздух, который сгущается, пока не приобретает консистенцию мягкой губки. Мы проходим через один белый туннель в другой. Я не знаю, где нахожусь в тот или иной момент, и продолжаю ощущать лёгкое давление окружающей нас холодной массы. Я не знаю, прошло две минуты или два часа, но вдруг белый свет исчез, всё вокруг стало зелёным. Мы находимся в кроне дерева.

С вершины я смотрю вниз на поляну и вдруг понимаю, что это уже другое дерево и другая поляна. Луна здесь светит ярче, как будто мы находимся в другой части света, и сегодня там почему-то полнолуние. Я вижу внизу нескольких эльфов, двигающихся с той ловкостью, которая очаровала меня в первый день. Но если их не считать, то кажется, всё вокруг спит. Я не смею сделать ни шага, отчасти из-за страха упасть, а отчасти потому, что не знаю, сплю я или бодрствую.

– Я не собираюсь убегать, – Лиам улыбается и показывает на свою руку, за которую я всё ещё крепко держусь.

– Что это было?

– Древесные туннели. Все деревья в мире связаны друг с другом. Чтобы ходить по ним, достаточно знать, куда ты хочешь попасть.

– Ходить? Ты тянул меня в одну сторону, а эта склизкая штука, – я смотрю на свою одежду в поисках следов, которых не осталось, – толкала меня в другую сторону. Я не сдвинулась ни на шаг.

– Это сердце Великого Древа, перекачивающее свою сущность из одного леса в другой. Нужно просто вступить в его поток и позволить нести себя.

Я мысленно вспоминаю уроки биологии, кровеносную систему. Я пытаюсь понять его, но у меня ничего не получается.

– Так просто.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я смотрю внимательнее. От дерева, на котором мы стоим, к другому тянутся на два человеческих роста вверх переплетённые лианы. А оттуда в разных направлениях расходятся ещё несколько, соединяясь с окружающими деревьями. Это похоже на огромную паутину, по которой, полагаю, эльфы могут переходить с одной стороны на другую, не боясь провалиться в пустоту.

– Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю, – Лиам ступает на плетёную тропу и жестом приглашает меня следовать за ним.

Я не могу поверить в то, что он предлагает. Не может же он всерьёз ожидать, что я буду ходить по канату посреди ночи. Он поворачивается и улыбается мне. «Следуй за мной, это очень просто».

Я вытягиваю ногу, как это делают цирковые артисты, раскрываю руки для равновесия, и Лиам жестом показывает на лиану, проходящую на уровне моей руки. Я крепко сжимаю её, и самообладание покидает меня. Первый шаг требует усилий, но на самом деле это не так уж сложно. Эти мосты – простая, но безопасная инженерная конструкция, по которой удобно ходить. Нижняя часть чуть шире, чем две мои ноги вместе, что позволяет ступать более-менее уверенно, а верхняя – это прочные перила. Я следую за Лиамом, который едва держится за ту вторую лозу, за которую я цепляюсь так, словно моя жизнь зависит от того, отпущу ли я её. Он поворачивается и улыбается мне: «Давай, коротышка, ты молодец. Улыбайся, вдруг кто-нибудь наблюдает за тобой». Подмигнув, он позволяет мне увидеть образ девушки в его голове. Её лицо кажется знакомым. Только когда мы доходим до другого дерева и она подходит ко мне, словно ей не нужна земля под ногами, я вспоминаю эльфийку, которая разомкнула круг в лесу, чтобы я могла убежать.

– Это Кина.

Это имя, которое я не смогла запомнить, когда мы впервые встретились. Я пытаюсь заглянуть в мысли Лиама, но там нет никакой реакции, только небольшая улыбка и те летние цвета, которые были и раньше. Он не любит её так, как я… как, по моему мнению, должна выглядеть любовь. Эльфы могут забрать его у меня, но не ради этой худой, томной девушки. Она улыбается. Чёрт, она меня услышала.

– Полагаю, – говорит Лиам, – ты будешь чувствовать себя более комфортно, если мы пока будем общаться словами, – она и мои мысли читает.

– Спасибо.

Кина исчезает за занавесом из мелких цветов, похожих на жасмин, и возвращается с мисками, кувшином с красноватой жидкостью и тарелкой с лепёшками. Напиток сладкий и вызывает желание выпить его одним глотком. Мне сказали, что он называется келч. Они делают его из ягод, и Лиам говорит, что я привыкну к нему, потому что это их основное питьё. Но я не хочу ни к чему здесь привыкать.

Из-за другого дерева появляется Герб. Я вижу его, только когда он оказывается в нескольких метрах от места, где мы сидим. Он не держится за верхнюю лиану, а темнота скрывает другую, поэтому он похож на ангела, который идёт к нам по воздуху. Или на демона, я ещё не решила.

Герб серьёзен, серьёзнее, чем я когда-либо видела. Хотя его внешность не изменилась со дня нашей встречи, сейчас он выглядит на весь свой возраст. Его глаза больше не похожи на глаза капризного подростка, и в них нет и следа того высокомерия, раздражавшего меня во время предыдущих встреч. На нём нет пальто, которое он носил в прошлые наши встречи, и я замечаю, что он не такой худой, как я думала. Очевидно, что он довольно силён. И в данный момент крайне подавлен.

– Ему стало ещё хуже, – говорит он.

Лиам и Кина берутся за руки, но увидев, что я заметила их жест, она отпускает его.

– Я вижу, Кина оказалась внимательнее меня и предложила вам поесть. Добро пожаловать домой, Зойла.

– Я до сих пор не уверена, что это мой дом.

– Мир людей – не место для нас.

Может быть, так оно и было. Может быть, я шестнадцать лет искала своё место в мире, которому я не принадлежу, но и здесь я не чувствую себя как дома. Правда, с тех пор как я вошла в туннель внутри дерева, я перестала беспокоиться о своих ушах, потому что мне не нужно их прятать. Теперь я бегаю, не уставая, я залезла на дерево без особых усилий, и мне не нужно постоянно притворяться и говорить словами. Может быть, это и не мой дом, но, по крайней мере, здесь мне не нужно скрывать, кто я есть. Проблема в том, что теперь я не знаю, кто я такая. Я не знаю, что я такое.

– Вы, наверное, устали. Нам лучше пойти спать.

Лиам и Кина проходят сквозь занавес из белых цветов и исчезают из моего поля зрения. Герб жестом приглашает меня следовать за ним.

– Я ничего не вижу, – говорю я, – у вас нет факелов, ламп или чего-то подобного? Фонарей?

– Если солнце заходит на несколько часов, это для того, чтобы мы отдохнули. Разве вы, люди, не спите? К тому же здесь об огне не может быть и речи.

Герб обводит рукой окружающий нас лес. Я понимаю, что он имеет в виду, даже если он этого не говорит или не думает. Кроны деревьев соединяются друг с другом так плотно, что почти невозможно отличить одно от другого, а если одно из них загорится…

– Ты быстро привыкнешь, – говорит Герб, пока мы идём по мостам. Все хотят, чтобы я поскорее привыкла к этому месту. Мы пересекли несколько мостов и прошли через несколько платформ. Паутина, по которой они перемещаются, гораздо сложнее, чем мне показалось сначала. Я всё ещё крепко цепляюсь за лианы-перила, которых эльфы едва касаются, как будто это лишь необязательная поддержка, но я и в самом деле чувствую себя гораздо комфортнее, чем ещё некоторое время назад.

Мы подходим к платформе, похожей на платформу Кины, но поменьше. На занавеси из лозы здесь нет цветов, и когда Герб отодвигает её в сторону, я вижу на другой стороне гамак, сотканный из переплетённых ветвей.

– Мне придётся спать там?

– Ты должна извинить нас, мы тебя не ждали, – Герб протягивает мне очень тонкое одеяло, которое также кажется сотканным из листьев и скрученных веток.

Вот что мне предстоит делать с этого момента, пробираться ощупью в темноте, потому что они живут в доисторические времена, спать в кронах деревьев и укрываться листьями, как птица в гнезде? Что дальше, рисовать бизонов на стволах деревьев?

– Нет, Зойла, – отвечает Герб на вопрос, который я, кажется, не произнесла. – Мы скоро подготовим дом для тебя. Но сейчас ты должна отдохнуть. Утром ты всё рассмотришь получше.

Мне стыдно за свои слова, и я прошу прощения. Я благодарю его и заверяю, что всё прекрасно.

Я осторожно устраиваюсь в гамаке и стараюсь не шевелиться. Может быть, я скоро привыкну к этому, или, что было бы ещё лучше, мне не придётся к этому привыкать, но сейчас мне страшно находиться на высоте стольких метров над землей. Я хочу плакать, я хочу найти Лиама и сказать ему, что, может быть, он не является тем избранным, кто спасёт этот народ, что мы, возможно, не сможем ничего сделать. Я просто хочу, чтобы он вернулся домой, чтобы я бежала с ним из школы, спотыкалась на лестнице и смеялась над его шутками в своей голове, не слышными больше никому. Но сейчас меня окружает лишь тишина леса. Какое-то животное крадётся вдалеке. Наконец Лиам желает мне спокойной ночи, где бы он ни спал вместе с Киной. Думаю, где-то на этом моменте я перестала контролировать, кто приходит в моё сознание. Возможно, мне лучше привыкнуть к этому. Я закрываю глаза и отвечаю брату, хотя в глубине души не желаю ему спокойной ночи. Не с ней. Он здесь всего два дня, а кажется, что всю жизнь. Я ещё не успела поцеловаться с Раймоном, а он уже спит с той тощей эльфийкой. Я хочу, чтобы он был рядом со мной, чтобы мысленно утешал меня, как всегда делал, когда что-то шло не так.

Я роюсь в карманах, пока не нахожу плеер Раймона. В нём всё ещё есть заряд. Я надеваю наушники, чтобы убаюкать себя его голосом, снимаю заколку и сжимаю её в руке. Заколка и плеер – это всё, что связывает меня с моей жизнью, с тем, что было моей жизнью до сих пор. Когда я ещё ничего не знала ни об эльфийке, ни о худом парне. Я задаюсь вопросом, почему за все эти годы у меня не появились друзья, почему ничто не связывает меня с бабушкиным домом, кроме бабушки. Но я не уверена, что хочу знать ответ. Я включаю плеер и засыпаю через несколько минут после начала сказки.

Мне снится мама. Я вижу её такой, какой знаю по фотографиям. Приятно чувствовать её рядом. Я слышу голос Раймона, зовущий меня. Я нащупываю плеер. Я не хочу открывать глаза, потому что потеряю образ мамы. Голос настойчиво продолжает звать меня. Я почти сержусь и, не открывая глаз, нажимаю кнопку паузы. Кто-то слегка тормошит меня. Я моргаю и трясу головой, потому что не знаю, сплю я или нет. В нескольких сантиметрах от моего лица Раймон прижимает к губам указательный палец, прося меня вести себя тихо.

Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы полностью проснуться. Я снова закалываю волосы, чтобы освободить руки, и следую за Раймоном по мостам к дереву, мимо которого, кажется, я раньше не проходила. Он спускается на землю, и судя по тому, как ловко у него получается, он делает это не в первый раз. Он даже не смотрит, куда ставит ногу или за что хватается, а я колеблюсь перед каждым шагом, царапая руки и лодыжки, так как брюки задрались. Когда он достигает земли, он поворачивается, чтобы помочь мне, и обхватывает меня за талию. Это секундное объятие, гораздо более холодное, чем то, другое. Как будто все решили оставить меня одну, заставить моментально повзрослеть, хотя я об этом не просила. Раймон просит меня следовать за ним и протягивает мне руку, за которую я крепко хватаюсь. Он не колеблется ни разу, пока мы не достигаем открытого участка леса.

– Кажется, ты знаешь дорогу, – говорю я, пытаясь придать своему голосу оттенок упрёка.

– Я хорошо ориентируюсь среди деревьев.

– Скажи, что ты не один из них.

Я не хочу слышать его ответ. Я не хочу даже смотреть на него.

– Не только у тебя есть секреты.

Прежде чем я успеваю обидеться, он берёт моё лицо руками, чтобы я не могла отвести взгляд, и взмахивает головой, отбрасывая волосы назад. Он показывает мне красивые большие островерхие уши. Он улыбается, как ребёнок, ожидающий аплодисментов за свой только что нарисованный рисунок, а я разрываюсь между желанием поцеловать его и дать пощёчину.

– Кто ты?

– Я Раймон, тот самый Раймон, с которым ты была вчера, тот самый Раймон, который рассказывает тебе истории по ночам, – тот самый, я думаю, который почти поцеловал меня. Я радуюсь отсутствию света, потому что мне кажется, что я покраснела. – Тот самый, – продолжает он, – который видел, как ты снова и снова прячешь уши и прикусываешь язык, чтобы ничего не сболтнуть.

Правда, я не могу упрекнуть его в предательстве, но это не значит, что у меня нет миллиона вопросов к нему.

– Я думала, что мы с Лиамом были единственными.

– Так и есть. Но сейчас у нас нет на это времени. Эльфы скоро проснутся.

– Эльфы? Ты же один из них, не так ли? Ты даже не получеловек…

– Послушай, очень важно, чтобы они не знали обо мне.

– Лиам знает тебя.

– Нет, он знает Раймона, чудака. Заблокируй свой разум, выведи меня из него. Никогда не думай обо мне как об эльфе. Пока не надо. Никому не говори обо мне, даже если ты думаешь, что ему можно доверять.

Не думать о нём, говорит он мне. С тех пор как я его знаю, я только это и делала. Внезапно он улыбается, и я смущаюсь, потому что он только что услышал мою мысль. Я смотрю вниз и чувствую себя идиоткой. Он скользит рукой по моим плечам и притягивает меня к себе. Он обнимает меня. Я кладу голову ему на грудь и слышу биение его сердца, такое медленное, что оно пугает меня. Моё же в свою очередь колотится изо всех сил. Я бы могла стоять так вечно, но Раймон беззвучно шепчет: «Ну же, Зойла, ты должна продержаться ещё немного». И я ненавижу его и чувствую себя глупо, потому что, сказав это, он снова целует меня в лоб.

Я взбираюсь на то самое дерево, с которого мы спустились некоторое время назад, и уверенно иду по мосткам к себе, ни разу не заблудившись. Может быть, я тоже смогу находить дорогу среди деревьев. Может, быть эльфом не так уж плохо. Я отдёргиваю занавеску, чтобы вернуться в свой гамак. А за ней меня ждёт Герб.

– Ты заставила меня волноваться, где ты была?

Его лицо напряжено. Это невинный вопрос, но у меня такое чувство, что он меня допрашивает.

– Так много перемен сразу, дядя Герб, – я напоминаю ему о нашем родстве в тщетной надежде обезоружить его, но это звучит так искусственно, что я жалею об этом. – Я собираюсь немного отдохнуть перед рассветом.

Я не даю ему ответить, снимаю заколку и снова сжимаю её в руке. Я концентрируюсь на ней и на тех немногих воспоминаниях о маме, которые у меня есть, на случай, если он появится в моей голове. Я сворачиваюсь калачиком в гамаке и укрываюсь. Не слишком холодно. Сейчас дома, наверное, идёт снег. Я стараюсь ни о чём не думать, но это невозможно. Я не могу выбросить из головы образ бледного и улыбающегося Раймона. Я сдаюсь и, по крайней мере, стараюсь перед сном не думать о его ушах под волосами.

Меня будит голос Лиама, проникающий в мою хижину. Я осматриваю свои руки и лодыжки. После вчерашней вылазки на них оставались царапины, но сейчас они все исчезли. Я выхожу на платформу, осторожно наклоняюсь, чтобы не упасть, и вижу брата в центре поляны, болтающего с Гербом, Киной и группой незнакомых мне эльфов. Они все похожи друг на друга: высокие, худые, медлительные. Даже дети, бредущие по лесу, делают это словно в замедленной съёмке. Я не могу это объяснить, они быстрые и в то же время такие медленные. Как будто тщательно отмеряют каждое движение, но без труда делают его. Возможно, это те же самые эльфы, что окружили меня, когда я впервые пришла в лес, но тот день теперь так далеко в моей памяти, что воспоминаний почти не осталось. Все эльфы выглядят одинаково, одеты в коричневатые одежды, и нет ни одной черты, которая позволяла бы их различить.

Я слезаю с дерева и обнаруживаю, что вдоль ствола есть небольшие выступы, на которые можно поставить ногу: обрубок отсутствующей ветки, причудливый изгиб… Вот почему им так легко это делать. Я сажусь рядом с ними.

– Ты быстро учишься, племянница. Я уже думал, не стоит ли нам помочь тебе спуститься.

Кина предлагает мне глиняную чашку келча и несколько лепёшек, и я интересуюсь, едят ли они что-нибудь другое.

– Всё, что нам дарует лес, лишь бы нам не пришлось причинять вред ни одному живому существу, – отвечает он. И я вспоминаю форель, и маму, и то, как папа перестал ловить рыбу, чтобы она не страдала.

– Что теперь?

– Мы должны поторопиться и подготовить всё к церемонии.

– Вы собираетесь устроить празднование? Это будет клятва на крови или что-то в этом роде?

Кина с Лиамом переглядываются. Брат, должно быть, уже всё выяснил о предстоящем процессе.

– Простая формальность, – отвечает мне Герб.

Простая формальность – подписание заявления на летний лагерь, заполнение анкеты для спортивной команды, в которую меня никогда не примут, даже выбор факультативов на следующий год. Но жизнь моего брата, поставленную на кон, едва ли можно назвать формальностью. Может, конечно, всё так и есть, может, он солгал мне, а я снова купилась. Но сейчас мне хотелось бы, чтобы всё оказалось не так серьёзно, а меня просто заманили в ловушку.

Я подхожу к Лиаму, беру его под руку, словно мы два старика, прогуливающиеся по пляжу, и увожу его в сторону от группы эльфов.

– Я скучаю по бабушке.

Лиам смотрит на меня, как будто не понимая, о чём я говорю.

– Ты не должна оставаться, Зойла. Я очень рад, что ты пришла ко мне, но если после церемонии ты захочешь уйти, я пойму.

Это тот самый Лиам, который искал меня и боялся потерпеть неудачу. Тот самый Лиам, которого я так хотела защитить. Это Лиам, но какой-то вялый.

Вокруг нас наблюдается некое движение. Проворные эльфы бесшумно передвигаются по деревьям. Кина исчезла, и я рада этому. Мне всё равно, слышит ли Лиам мои мысли.

– Ты не попрощался с ней, с бабушкой.

– А ты попрощалась?

– Не навсегда.

И на каждый ответ я получаю улыбку, которая в последнее время не сходит с его лица. Может быть, это и есть любовь – стать идиотом, всё время улыбаться, и неважно, что семья, которую ты знал всю свою жизнь, рушится, как песочный замок, облизываемый волнами.

– Идём.

Я следую за ним на автомате, и мы оказываемся под деревом, которое больше остальных. У ствола стоят на страже два эльфа. У них нет оружия, они ведут себя тихо, но что-то подсказывает мне, что, если бы я попыталась подойти, они бы меня остановили. Деревья, стоящие по краям поляны, образуют ровный круг. Ни одно из них не занимает главного места, но ясно, что это центр деревни, первое место, куда попадают эльфы, выходя утром из своих жилищ.

– Там дом дедушки, – говорит Лиам, указывая на крону дерева.

– Того, которого ранила пантера?

Того, из-за которого ты тут? Того, который так и не приняла отца, я полагаю.

– Не нужно ненавидеть его.

– Почему я должна его ненавидеть?

Лиам снова улыбается.

– Я нужен им, Зойла.

Я бы хотела воспринимать всё так же спокойно. И поверить в его ложь, потому что я хочу, чтобы всё закончилось как можно скорее, но он этого не хочет, он ухватился за Герба, как только тот появился. Он пришёл сюда не для того, чтобы помочь им, он пришёл, чтобы остаться. Как будто он ждал такой возможности всю свою жизнь. Отсюда я вижу только густую листву. Здесь нет ни мостов, ни занавесей, за которыми прячутся дома. Я не могу разглядеть вверху ни одного живого существа. Должно быть, именно этого они и добиваются с помощью своего странного договора с солнцем.

– Ты видишь его? – спрашиваю я Лиама.

– Ты тоже увидишь, если внимательно посмотришь. Ни о чём не думай, просто смотри.

Я позволила себе следовать за голосом Лиама, который шептал в моей голове, где мне следует искать. Постепенно цвет ветвей меняется, кроны становятся гуще. Прямо над нашими головами платформа, сплетённая наподобие гамака, в котором я спала. Она не позволяет мне видеть то, что находится выше.

– Там бабушка и дедушка.

Я смотрю на другое дерево и внезапно замечаю на нём квадратное строение, увитое лианами. Жасминовый занавес раздвигается, и из-за него выглядывает улыбающаяся Кина. Это, должно быть, то самое дерево, где мы встретили Герба прошлой ночью, но сейчас, когда солнечный свет освещает всё вокруг, мне трудно его узнать. Я чувствую связь между разумом девушки и разумом моего брата. Мне не хватает кислорода, мне нужно выбраться оттуда. Я убеждаюсь, что Лиам занят разговором с ней, и только будучи уверенной, что он не обращает на меня внимания, позволяю образу Раймона заполнить моё сознание. Я думала, что у меня ничего не получится, что я не смогу занять свой ум, чтобы они ничего не заметили. Я чувствую себя сильной благодаря тому, что мне это удалось, но в то же время в глубине души я чувствую глухую печаль из-за того, что научилась обманывать Лиама. «Не думай об этом. Не доверяй». Это голос Раймона. Я не понимаю, когда он появился, и задаюсь вопросом, всегда ли он был там. Я паникую и пытаюсь отгородиться от него. «Тише, – говорит он, – нас никто не может услышать».

«Мне больше нравилось, когда твой голос рассказывал мне о принцессах и горошинах, – отвечаю я и каким-то образом знаю, что он улыбается: – Ты придёшь?» Это больше, чем вопрос, это мольба о помощи, я не думаю, что смогу выдержать ещё одну ложь. Он без слов обещает мне, что всё будет хорошо, но я больше не хочу никаких обещаний, я точно знаю, что они не всегда исполняются. Я просто хочу вернуться к тому, кем я была несколько недель назад. Вот и всё.

Почему Раймон не приходит и не остаётся рядом со мной всё время? Почему он не появляется и не противостоит им всем, чтобы удержать меня рядом с собой? Почему, если он эльф, он должен прятаться от них? Откуда-то издалека до меня доносится его голос: «Ты – мой свет, не забывай об этом. Вспомни, что ты сейчас чувствуешь, Зойла. Люби меня так сильно, как только можешь».

Под дедушкиным деревом появляются ещё эльфы. Я пытаюсь удержать внимание на том, что говорит мне Лиам, но это почти невозможно. Я не хочу думать о Раймоне и о том, что он мне рассказал, потому что понимаю, что они могут узнать.

– Ты с ними уже познакомился? – спрашиваю я, просто чтобы поговорить о чем-то.

– Тебе они понравятся.

Он забыл, что они сделали с нами. Он забыл всё.

– Ты не задумывался, почему мама ушла отсюда? Почему они не признали папу? Неужели любовь значит для них так мало?

В его сознании всплывает образ Кины.

– Эй, – я похлопываю его по плечу, – самое время рассказать мне.

Лиам говорит о Кине с любовью. Он описывает её глаза и голос, как будто действительно любит её. Говорит, что, когда он с ней, ему хочется, чтобы время остановилось, и что он не может представить ничего лучше, чем её улыбка, когда он просыпается утром. Однако я слушаю биение его сердца, и оно медленное, отчаянно медленное. Если бы я позволила Раймону снова заглянуть в мою голову, стук моего сердца слышали бы все в этом лесу.

– Забудьте о чудаке.

У меня перехватывает дыхание.

– Не прикидывайся дурочкой. Думаешь, я не заметил? Да ладно, Зойла! Он тебе даже снится!

– Это не так уж странно, понимаешь?

– Забудь об этом.

– А если я не могу? – я даже не жалею, что сказала это вслух.

– Зойла, теперь мы можем быть собой, не скрываясь. Мы узнаем, на что мы способны. Больше не нужно прятать уши. Может, ты даже встретишь какого-нибудь эльфа.

Он не сказал «может быть, ты влюбишься в эльфа». Может быть, он тоже не верит в любовь, и всё сводится лишь к тому, чтобы найти кого-то, с кем можно спать каждую ночь.

Появляются Кина и Герб.

– Готовы?

Как сказать им, что я не готова? Что я не хочу быть готовой? Всю жизнь я думала о том, как найти своё место, а теперь, когда я его, кажется, нашла, оно мне не нужно. Неужели так будет всегда? Может быть, для меня вообще нет места.

– Это перестанет причинять тебе боль, – говорит Кина и обнимает меня за плечи, как будто мы друзья.

– Я бы хотела, Кина, я бы очень хотела. Потому что сейчас мне нечем дышать.

– Это келч.

Я вопросительно смотрю на неё.

– Келч замедляет скорость кровотока, и вашим получеловеческим телам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к замедленной скорости доставки кислорода.

Мне хочется выблевать весь келч, который я выпила с тех пор, как пришла сюда. Кина жестом приглашает меня следовать за ней и забирается на дерево. Оттуда мы переходим к более высокому, а от него – к следующему. Я не смотрю вниз, чтобы не испугаться высоты, хотя чувствую себя комфортно. Когда мы находимся в самой высокой точке леса, мы останавливаемся, чтобы осмотреться. Насколько я могу видеть, вокруг нет ничего, кроме листьев и веток. Как учил меня Лиам, я полностью опустошаю свой разум и обнаруживаю, что деревья усеяны маленькими хижинами.

– Вон там живут водяные эльфы, – говорит Кина, указывая на сине-зелёные хижины, которые с такой высоты кажутся совсем близкими.

– А все эльфы живут в этом лесу?

Она колеблется мгновение, но наконец отвечает:

– Многие. Мы заботимся друг о друге. Мы связаны. Там живёт семья твоей бабушки, – говорит она, указывая на светлые кроны.

– А почему она здесь?

– Они породнились с нами. Совет принял решение о заключении соглашения.

– Ты имеешь в виду, что они поженились, как короли в Средние века, чтобы расширить свои земли или что-то в этом роде?

– Она принесла в нашу семью навыки, которых нет у солнечных эльфов. Её голос может успокоить детей, остановить животных от нападения, убедить растения расти в том или ином направлении… Её дочь, – Кина останавливается на мгновение и смотрит на меня с нежностью. – Твоя мать унаследовала способности и нашей семьи, и той.

– Кина, это ужасно. Вы женитесь не по любви, а для улучшения расы?

– Странное это понятие – любовь.

– А вы с Лиамом?.. – я не могу заставить себя задать этот вопрос.

– Мои навыки будут дополнять его. Мы не знаем, сколько он унаследовал от вашей матери, а сколько нет, но наша жизнь, жизнь каждого, была бы намного проще и безопаснее, если бы у нас был такой голос.

– Кто это решает?

– Зойла, мы тоже любим по-своему.

В её голосе звучит нотка грусти, и мне не нужно читать её мысли, чтобы понять, что она пытается убедить не меня, а Лиама. Возможно, он тоже не разделяет эту отвратительную идею сочетать семьи, чтобы вывести более сильных и умелых эльфов.

– Лиам принял себя таким, какой он есть, и знает, где его место.

Я не упрекаю её за то, что она читает мои мысли, я знаю, что она делает это скорее по привычке. С момента моего прихода она изо всех сил старается говорить со мной словами, а я в ответ только корчу ей злые рожи и сыплю упрёками. Возможно, это не более чем ревность отвергнутой сестры.

– Лиам любит тебя и не может быть самим собой, если тебя нет рядом, поэтому Герб и искал тебя. Он любит тебя так сильно, что ему это вредит.

– А тебя? – сказала я и пожалела об этом.

– Человек проживает всё настолько интенсивно, что расходует свою жизнь за короткое время.

Неизбежно, Раймон всплывает в моей голове. Он улыбается и повторяет: «Вспомни, что ты сейчас чувствуешь. Люби меня так сильно, как только можешь». Кина внезапно поворачивается и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я вытесняю его из своих мыслей, стираю его, но подозреваю, что слишком поздно.

– Это может быть проблемой, – говорит Кина. – Пойдём, нас уже ждут.

Мы молча спускаемся на поляну, где нас ждут Герб, Лиам и остальные. Мне нужно знать, как много Кина увидела и что она собирается им рассказать. И как раз в тот момент, когда мы начали дружить, если это можно так назвать. Дружба не строится на лжи, но за шестнадцать лет у меня не было отношений, в которых мне не приходилось бы скрывать секреты. Мне пришлось построить укрытие даже от Лиама, где я могла бы спрятаться от него. И от бабушки. И от Раймона. Для него я изобрела самую большую ложь, хотя и не больше той, что он для меня. Вся моя жизнь выстроена на фундаменте обмана, бесполезном, как бумажный зонтик в дождливый день.

Кина спустилась первая и теперь стоит рядом с Гербом, возможно, рассказывая ему о том, что она видела. Он поворачивается ко мне. Вот и всё. Вот и всё. В глубине души я рада, что мне больше не придётся лгать.

– Ты забудешь об этом человеке, Зойла, – он предлагает мне чашку келча.

Мне требуется несколько секунд, чтобы отреагировать. Кина этого не видела. Я стараюсь не думать об этом, чтобы не раскрыть себя сейчас. Я смотрю на неё, а она улыбается, как улыбаются все эльфы. Я пью, чтобы спрятать своё лицо за деревянной чашей.

– Я уже говорил, – подаёт голос Лиам с другой стороны поляны. – Этот парень останется в прошлом раньше, чем поймёт это.

Я не смею поднять глаза, я хочу, чтобы они сменили тему и не вызывали у меня воспоминания о Раймоне и его словах.

– Мы познакомимся с остальными? – спрашиваю я.

– Они тебе понравятся, – говорит Кина.

Почему все знают, кто мне понравится? Может быть, они просто озвучивают своё желание.

– Эй, может, один из них отвлечёт тебя от этого чудака, – Лиам не потерял чувства юмора, и это обнадёживает. Немного.

– Я уже объясняла ей, что мы любим иначе, – я снова слышу нотки грусти в голосе Кины.

И я могла бы поклясться, что она также спроецировала в моей голове лицо Раймона, когда мы прощались, его голос, просивший меня не забывать его. Но возможно, это всего лишь мое воображение, и на всякий случай я блокирую все воспоминания о парне, который ошибся раздевалкой и перевернул мой мир с ног на голову.

Герб присоединяется к разговору. Он говорит нам, что все прибыли, но я никого не вижу на поляне. Я представляю их в кронах деревьев, пьющих этот коктейль, распространяющий аромат по всему лесу. Они все пахнут келчем, и их одежда, и их деревья. И прежде чем я успеваю закончить мысль, на лесной поляне появляются изящные фигуры, движущиеся словно в замедленной съёмке. Все они смотрят на главного эльфа в центре. Я не знаю, как они туда попали, и меня начинает утомлять их привычка двигаться бесшумно. Главный эльф направляется к нам, кивает Гербу и поворачивается туда, где ждёт Лиам.

– Вы можете подняться к нему, но он очень слаб. Не утомляйте его.

Его голос грубый, и это меня удивляет. До сих пор каждый эльф, которого я слышала, говорил так, что создавалось ощущение, будто в моей голове разлили миску тёплого масла. Герб взбирается по стволу дерева, Лиам следует за ним. Кина кладёт руку мне на спину, чтобы подтолкнуть к ним. Как только я делаю первый шаг, передо мной появляется эльфийка с морщинками вокруг глаз, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она крепко обнимает меня, прижимая к своей груди.

– Моя маленькая девочка, – говорит она мне на ухо, – ты такая же, как твоя мама.

Все мои мышцы расслабляются, тело становится мягким, как будто я вот-вот засну, убаюканная колыбельной. После того, как я столько слышала об этом от других, теперь я чувствую себя как дома.

Я взбираюсь без усилий, как будто делала это всю жизнь. Платформа из сплетённых ветвей и листьев выглядит сверху гораздо больше. Это крыльцо, ведущее к дому, где, должно быть, умирает дедушка. Я не знаю, хочу ли я войти внутрь, чтобы встретиться с ним в таких обстоятельствах. Когда я подхожу к двери, Лиам уже внутри. Сверху видно, как на лесной поляне кипит жизнь. Эльфы двигаются медленно, улыбаются, не издают ни звука. Это всё равно что находиться среди тучи комаров и видеть, как что-то постоянно летает и движется вокруг.

Я чувствую боль в затылке, которая почти не даёт мне думать. Бабушка сказала, что я похожа на маму, на её дочь, так что ей должно быть виднее. Она обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание, и я не ожидала такого от эльфийки, представительницы народа, проявляющего сдержанность во всём, что связано с чувствами и привязанностью. Ко мне едва ли кто-нибудь прикасался с тех пор, как я пришла, и столько любви сразу ошеломило меня.

Когда мы входим, мне требуется несколько секунд, чтобы глаза привыкли к отсутствию света. В бревенчатых стенах есть пара щелей, через которые проникают солнечные лучи, но они проходят через очень тонкую сетку травы, которая придаёт всему помещению зеленоватый оттенок. В гамаке лежит седовласый эльф. Лиам подходит к нему и берёт его за руку.

– Здравствуй, дедушка.

Бабушка подталкивает меня, как и Кина раньше. Все знают, что я должна делать и когда. Все, кроме меня.

– Это Зойла, моя сестра.

Бабушка не отходит от меня ни на шаг. Время от времени она проводит рукой по моей спине, как бы давая мне понять, что она рядом.

Главный эльф, который разрешил нам подняться, теперь стоит у изголовья гамака. Он вытирает старику лоб, смачивает ему губы. Он, должно быть, что-то вроде доктора.

«Целитель, малышка, мы называем его целителем».

Я не знаю, откуда раздался этот голос, но теперь дедушка улыбается, и все повернулись, чтобы посмотреть на меня. Я не понимаю, что происходит. Целитель подходит, берёт мои руки и поворачивает их ладонями вверх.

– Это не у неё, – говорит Герб, – метка у юноши.

Но целитель не отпускает меня. Его руки холодные, гораздо холоднее моих, но всё же кажется, что его прикосновения почти обжигают. Я пытаюсь выдержать его взгляд, но в итоге закрываю глаза. Я чувствую себя как в тот день, когда встретилась с Гербом и, с трудом закрыв перед ним дверь своего сознания, упала в обморок. Готова поклясться, что на самом деле я и сейчас в обмороке. Что та худенькая, тщедушная девочка в толстовке на три размера больше, стоящая у дедушкиной кровати, та девочка, на которую все смотрят, – это не я. Не знаю, откуда я смотрю на этот образ, не знаю, почему мой разум отделился от моего тела. Бабушка подходит ближе и пытается разнять нас с целителем. Её лицо ожесточилось, и теперь она похожа не на милую эльфийку, которую я только что встретила, а на пантеру, подобную той, что разодрала грудь моему деду. Я теряю собственный образ и открываю глаза. Я вернулась в своё тело. Целитель удалился, а дедушка теперь дышит спокойно, будто спит.

– Пойдём, дадим ему отдохнуть, – голос бабушки снова стал топлёным маслом.

Как только мы оказываемся на земле, Лиам отводит меня в сторону.

– Что там случилось, Зойла?

Я пожимаю плечами. Я озадачена, но больше упрёком в его голосе, чем тем, что произошло.

– Что ты пыталась сделать? – он почти выплюнул это.

– Пыталась, Лиам? Что ты имеешь в виду? Боже, этот ваш целитель меня не отпускал!

– Зойла, я не позволю тебе встать между нами.

Я разворачиваюсь и ухожу. Мой гнев берёт верх, я ускоряю шаг. Не хочу даже думать о том, что Лиам только что сказал. Я иду всё быстрее и быстрее и в какой-то момент пускаюсь бежать, как в тот день, когда убегала от них в лесу. Я не останавливаюсь, пока не перестаю чувствовать свои ноги, а когда это происходит, я уже слишком далеко. Я даже не знаю, смогу ли вернуться. Я прислоняюсь спиной к дереву и позволяю себе опуститься на землю. Я выпускаю гнев, боль и страх внутри себя и плачу, пока не погружаюсь в сон.

Меня будит Кина.

– Ты бегаешь всё быстрее и быстрее, скоро мне будет трудно тебя догнать. Слава богу, ты оставляешь хорошие следы.

– Что случилось в хижине, Кина?

– Нелегко найти общий язык с целителем. Он почти никогда не говорит. И появляется, только когда кто-то болен. А так пропадает целыми днями. Думаю, он не испытывает потребности взаимодействовать с остальными членами семьи.

– Понимаю его, – я пытаюсь улыбнуться и сделать вид, что это шутка, но сомневаюсь, что у меня получилось убедительно.

– Ты ведь не останешься?

Я испуганно смотрю по сторонам, но она успокаивает меня. Мы одни. Я уверена, что им стало комфортнее после моего ухода, и они не жаждут поскорее увидеть меня снова. За мной отправилась Кина, а не Лиам. Он больше ничем не отличается от других эльфов.

– Он лучше адаптировался, Зойла, вот и всё.

– Это меня и напрягает, Кина. Мы с ним никогда не разлучались, даже на вечеринках у друзей. Но теперь…

Я не заканчиваю фразу, потому что не хочу её обижать, но в моей голове невольно возникает занавес из жасмина, за которым Кина исчезает по ночам.

– Это не ради меня. Он здесь не ради меня, он здесь ради своей крови. Он хочет стать эльфом. Когда Герб нашёл тебя, ему не составило труда связаться с Лиамом. Может быть, он ждал этого всю свою жизнь.

– Но ты любишь его.

– Эльфы любят не так, как люди.

Она сидит напротив меня, скрестив ноги. По крайней мере, мне не нужно смотреть вверх, чтобы иметь возможность поговорить с ней. Она возится с веточкой, которую нашла на земле, как будто это карандаш в руках ребёнка. Она рисует идеальные солнца, как на маминой заколке.

– Да, ты уже говорила, но я не понимаю, что это значит.

Она поднимает взгляд от детского рисунка, который обводила, и стирает его той же палочкой.

– Наш пульс замедлен. Кровь течёт по венам очень медленно, из-за этого мы не испытываем таких сильных эмоций, как вы. Любовь, ненависть…

– Поэтому вы не сердитесь и не кричите. Вот почему ты всегда улыбаешься.

– Если бы мы испытывали эмоции так же, как вы, мы бы старели с той же скоростью, что и люди. Мы были бы уязвимы…

– Но это ужасно, Кина! То есть когда Лиам станет таким, как ты, он больше не будет баловать меня, не будет заботиться обо мне? Ты хочешь сказать, что он больше не будет собой? Мы больше не будем прежними?

Кина смотрит на меня, как на маленького ребёнка, который только что узнал правду про Деда Мороза. Она гладит меня по волосам и обнимает. Я чувствую её сердцебиение, которое действительно очень медленное. Раймон!

– Так зовут этого темноволосого эльфа?

У меня перехватывает дыхание, и я не могу выдохнуть.

– Не волнуйся, я никому не сказала.

Мне всё равно, знает ли она, что я не хочу оставаться с ними. Мне всё равно, что Герб может рассердиться и навсегда выгнать меня из семьи. Мне всё это безразлично, но если он узнает о Раймоне…

– Он не может любить тебя так, как ты любишь его.

Кина поворачивается, как будто что-то услышала. Сквозь невысокие заросли ежевики появляется бабушка.

– Арисия, иди к нам, – приглашает её Кина.

– Я волновалась. Я видела, как ты убегала…

– Там было слишком шумно, чтобы спокойно поговорить. Ты знаешь, как это бывает в семье.

Две эльфийки смотрят друг на друга, и я понимаю, что они говорят без слов. Они привыкли говорить со мной вслух, потому что знают, что я ещё не чувствую себя комфортно, но когда я остаюсь в стороне от разговора, который, возможно, касается меня, это не может не беспокоить.

– Нельзя получить всё, малышка, – Арисия улыбается.

Мне нужно побыть одной, чтобы спокойно подумать, не будучи подслушанной. Кажется, они уловили эту мысль. Арисия кладёт на землю передо мной небольшой свёрток.

– Здесь лепёшки, если ты голодна, и немного келча.

– Мы должны вернуться, – улыбается Кина со спокойствием, которое начинает меня пугать.

Я прощаюсь с ними и говорю, что приду через некоторое время. Прошу их успокоить Лиама, хотя никто не говорил, что он волнуется. Они обе исчезают из моего поля зрения за кустарником, и когда я думаю, что наконец-то осталась одна, голос в моей голове говорит: «Доверься ей». И я не знаю, моя ли это мысль или кто-то мне её подсказал. Я также не знаю, к кому из них относится этот совет и означает ли он, что я не должна доверять другой.

Лепёшки Арисии удивительно вкусные и на некоторое время успокаивают мой желудок. Я запиваю их принесённым ею же келчем и размышляю, все ли бабушки одинаковы, все ли они решают проблемы с помощью еды. Я не могу представить себе Арисию, которая часами готовит еду, чтобы не видеть, что творится вокруг неё. Хотя, возможно, они не такие уж разные. Правда в том, что пусть лепёшки и утолили мой голод на время, но я не знаю, как добыть пропитание в этом лесу. Ни в этом лесу, ни в каком-либо другом. Рано или поздно мне придётся вернуться в их деревню с кукольными домиками. Я бы даже не смогла вернуться домой одна, потому что не представляю, как они передвигаются по этим склизким туннелям. Я не эльф и не контролирую скорость биения своего сердца, и я не могу жить в том отчаянно медленном темпе, который они мне предлагают. Хотя на самом деле они предлагают его не мне, а Лиаму. Я же просто неудобный паразит, который идёт в нагрузку к наследнику.

Я слышу шаги за кустарником. Человек или неуклюжий эльф, потому что они способны подойти, не издавая шума.

– Я не неуклюжий, Зойла, просто вежливый. Я пытался предупредить тебя о своём присутствии.

– Герб. Спасибо за уточнения.

С моего места на земле он выглядит намного выше. Он останавливается рядом со мной, расставив ноги. Со своей осанкой сказочного принца он даже красив. Герб улыбается, и я ненавижу себя за такую дурацкую мысль.

– Тебе нужно научиться контролировать свои мысли. Для нас думать – всё равно что говорить вслух, мы не выбираем, слышать это или нет.

– Что случилось в хижине, Герб?

Он садится рядом со мной и надкусывает одну лепёшку.

– Целитель подумал, что ты наследница.

– Я всего лишь маленькая вошь наследника.

Герб разражается смехом, и я впервые слышу, как он смеётся.

– Недолго ему осталось, знаешь ли.

На моё недоумение Герб поясняет:

– Моему отцу, ему осталось недолго. Солнце уже не такое жаркое, как раньше, и если ситуация не изменится, на деревьях не поспеют зимние фрукты. Нам повезло, что через эти леса проходит не так много людей, но мы становимся слабее. Мы должны попрощаться с ним и начать церемонию Солнца.

– Это больно?

Герб придвигается немного ближе ко мне, делая вид, что просто хочет прислониться спиной к дереву, у которого я отдыхаю. Но мне кажется, причина в другом. У него такой способ выказать мне своё расположение, хотя я не до конца понимаю, зачем ему это понадобилось.

– Я знаю, что ты не хочешь оставаться здесь, что ты пришла сюда только ради Лиама и надеешься, что он вернётся с тобой обратно.

– Я пришла, потому что ты сказал, что эта церемония опасна.

– В итоге мы тебе понравимся.

Ещё один предсказатель будущего. Лиам, Кина, Герб… Все они убеждены, что здесь моё место, что в конце концов мне понравятся эльфы. А я борюсь и продолжаю упорствовать в своём недоверии к ним, в своей ненависти к ним. Может быть, Лиам – наследник мамы и всех этих спокойных существ, но я думаю, что я – папин ребенок, и именно его человеческая кровь определяет то, что я чувствую.

– Может быть, я похожа на своего отца, – говорю я, хотя он, возможно, услышал мои мысли.

– Он был другим.

– Что случилось, Герб? Что на самом деле случилось с моей матерью?

– Она была такой же упрямой, как и ты, – улыбается он.

Он не ответил на мой первый вопрос. Я не знаю, бывает ли больно от этой странной церемонии, я не знаю, почему это так опасно, но теперь он говорит о моей матери. Я молчу, чтобы он продолжал.

– Человеческие дети крупнее, чем эльфийские. Через несколько месяцев после начала беременности мы поняли, что ей будет нелегко. Вас было двое, вы были больше обычного, и ваши сердца бились так быстро, что её собственное не могло за ними угнаться.

Ух ты. Так мы убили маму. Неудивительно, что они нас ненавидят.

– Нет! Мы не ненавидим вас. Вы не виноваты. Может быть, даже ваш отец не виноват.

– Может быть?

– Если бы он позволил ей вернуться, целитель мог бы замедлить сердцебиение. Мы знали, что остановить кровотечение при такой скорости невозможно. Но они отказались подпустить к вам целителя.

Я не знаю, должна ли я ненавидеть отца или себя. Мы все вместе прикончили её.

– Ненависть так утомительна, Зойла. Оно того не стоит. Ваши родители решили рискнуть жизнью вашей матери, чтобы не рисковать вашей. Это непрактично, нелогично, но это настолько человечно, что не удивило нас.

Он поднимается и уходит тем же путем, что и пришёл, но на этот раз совершенно бесшумно. Ему ведь уже не нужно предупреждать меня. И лес вокруг меня наполняется далёкими звуками. Я обращаю внимание, концентрируюсь на ощущении окружающей обстановки и слышу, как какое-то насекомое скребётся в земле рядом со мной. Кажется, что мой слух обострился. Или так действует тишина леса? Я закрываю глаза и замечаю, как насекомое разгребает перед собой крошечные крупинки, чтобы двигаться вперёд. Ещё дальше некто крупный точит когти о кору дерева, а большая птица набрасывается на грызуна. Я слышу биение его сердечка, он ещё не успел испугаться. К тому времени, когда зверёк понимает, что ему конец, становится слишком поздно. Ещё три или четыре удара, и его сердце останавливается. У меня на глаза наворачиваются слёзы. Я не хочу больше ничего слышать. Чего бы я только не отдала, чтобы достать музыкальный плеер Раймона и послушать его голос, рассказывающий мне сказку о принцессе на горошине.

«Жил-был принц, который хотел жениться на принцессе, но только на настоящей принцессе».

«Ты ещё здесь!»

«Всегда. Ты – мой свет, и я охраняю твой сон».

Когда я снова выхожу на поляну, кажется, никто не замечает меня. Лиам сортирует ягоды двух цветов по разным корзинам. Подобно детсадовцу, которому поручили отделить красные детали от синих, он полностью отдаётся задаче. Я подхожу к нему, и прежде чем успеваю что-то сказать, он поднимает голову и приветствует меня.

– Поможешь мне?

Я сажусь рядом с ним и надкусываю ягоду из ближайшей корзины. Он даже не спрашивает, где я была. Я бы хотела сказать ему, что слышала каждый звук в лесу, что я чувствовала, как маленькая мышка умирает под когтями совы, и это сломило меня изнутри. Но всё его внимание сосредоточено на разделении этих дурацких разноцветных ягод.

– Что случилось, сестра?

Сестра, он снова назвал меня сестрой. Я теряю голову и не знаю, как этого избежать.

– Можем ли мы поговорить?

– Мы разговариваем, – в его голосе нет ни упрёка, ни сарказма. Он сказал это так, будто не понимал, что я имею в виду, будто он просто констатировал очевидный факт.

– Ты уверен?

– Ты привыкнешь, перестань волноваться.

– А если я не хочу привыкать? Лиам, мне нравится чувствовать себя человеком.

Он поднимает голову, держа в ладони пару ягод, и смотрит на меня с тем же выражением лица, какое бывает у бабули, когда она не понимает, о чём мы ей говорим.

– Тебе об этом уже говорили. Это была Кина?

– Ты действительно собираешься отказаться от любви, ненависти, гнева?.. Навсегда?!

Лиам жестом просит меня понизить голос.

– Человек живёт на изнурительных американских горках. Они любят, они ненавидят, они смеются, они плачут… Ради чего?

– Чтобы быть живым, Лиам, ради бога. Ты собираешься связать себя с этой девушкой только потому, что кто-то другой так решил?

– Мы заключили договор, Зойла. Люди сходятся вместе и расстаются по прихоти. Эльфы берут на себя обязательства навечно. Разве не о вечности мы все мечтаем? Разве не намного романтичнее жить так?

– Это не жизнь, а существование.

– Это жизнь, а не самоуничтожение, – говорит голос позади меня.

– Герб…

Сама того не осознавая, я насторожилась, как бывает, когда идёшь по тёмной улице и слышишь шум за спиной. Это что-то очень похожее на страх, но я не чувствовала его, когда мы недавно разговаривали наедине.

– Ты сказала, что была сломлена изнутри, когда услышала, как умер грызун.

– Нет, не говорила.

Герб улыбается.

– Сколько ты можешь это терпеть, Зойла? Сколько страданий, сколько боли ты можешь вынести?

Я и не хотела слышать, как умирает мышь. Люди не слышат, как умирают мыши.

– Ты также не хотела слышать взволнованное сердце птицы, которая её убила. Что ты почувствовала?

Мне трудно в этом признаться, но это был потрясающий опыт.

– Зойла, – продолжает Герб, – ты не можешь выбирать, когда ты эльф, а когда человек.

– Я не хочу выбирать. Я отказываюсь быть эльфом, отказываюсь лазать по деревьям, лечить свои раны, читать мысли окружающих меня людей. Я отдаю всё это в обмен на возможность испытывать чувства. Любовь, ненависть, зависть, привязанность. Все чувства. Могу ли я это сделать, можешь ли ты мне это предложить?

Он отворачивается, даже не ответив мне.

– Пора, Лиам. Целитель ждет, чтобы очистить тебя.

Мой брат поднимается и идёт за Гербом в сторону дедушкиной хижины. Лиам уже сейчас такой же ловкий, как и все они. Я не знаю, стоит ли мне идти с ними, и нет никого, кто мог бы мне это объяснить. Внизу я вижу Арисию, одетую в зелёное. Она ждёт их на платформе дерева. Рядом с ней стоит Кина. Постепенно прибывает всё больше эльфов, одетых в одежду того же цвета, что и бабушка. Теперь я могу видеть их, не напрягая глаза. Все эти изменения происходят слишком быстро, и возможно, как мне говорят, я привыкну к ним, но сейчас я чувствую, что живу в чужом теле. В теле, которое крепнет, становится проворным, способным слышать и видеть гораздо больше, чем любой человек. В лесу полно эльфов, которые сливаются с деревьями, с кустами ежевики, с лианами. В синей толстовке я чувствую себя очень некомфортно, но я не взяла с собой никакой другой одежды и не знаю, где её раздобыть. Кина спускается с дерева и подходит ко мне.

– Пойдём, я дам тебе что-нибудь.

Её хижина маленькая. Здесь нет излишеств и ненужного пространства. Она предлагает мне зелёную тунику, которая покрывает меня до самых ног. Ткань выглядит грубой, но когда я надеваю её, то понимаю, что она невесомая и очень мягкая. Она облегает меня, как вторая кожа.

Кина делает несколько шагов назад, чтобы окинуть меня взглядом издалека, и спотыкается. Я пытаюсь поймать её, но опаздываю. К счастью, она успевает подставить руки, прежде чем упасть на землю, и это избавляет её от хорошего синяка, хотя она показывает мне небольшую рану на вытянутой ладони.

– Почему вы все в зелёном? – спрашиваю я, удерживая её руку. – Вы всегда носите похожие цвета, но сегодня вас ещё труднее отличить друг от друга.

– Лишь Лиам должен притягивать свет. Солнце должно признать его носителем метки.

Я представляю себе рану на её коже, как застежку-молнию, и пока мы разговариваем, я медленно провожу пальцем по следу крови, и рана закрывается от моего прикосновения.

– Да, но почему не синий или чёрный?

Кина смотрит на меня, а потом переводит взгляд на свою руку. Я объясняю, что только представляла себе, как её рана закрывается. Примерно так же я, должно быть, пожелала, чтобы Герб задохнулся на бабушкиной кухне. Я снова спрашиваю Кину о цветах одежды.

– Деревья и солнце заключили договор ещё до того, как кто-то поселился на земле. Оно никогда не вредит им, оно даёт им жизнь.

– Вы одеваетесь в зелёное, чтобы оно не причинило вам вреда, и выставляете Лиама словно он – мишень в тире.

– Это не так, Зойла. Ты замечаешь скамейки на твоей улице, человека, который каждое утро в одно и то же время выгуливает собаку, мебель в твоём доме? Ты не обращаешь внимания на то, что является частью рутины, и замечаешь то новое, что выделяется на этом фоне. Мы оденемся под стать деревьям, чтобы солнце уделило всё своё внимание Лиаму.

– А потом?

– Потом мы вернёмся к спокойной жизни, под защитой. Без страха перед людьми.

Страх перед людьми. Я одна из них. И моя бабушка. И мои одноклассники в школе. Старушка, которая живёт с нами по соседству, учителя, полная женщина, которая продаёт нам хлеб, мой отец. Мой отец. Какой вред они могут причинить?

– Прости, Зойла, я не хотела тебя обидеть. Не все люди такие, как вы, – Кина протягивает ладонь и показывает её мне. – Как ты думаешь, что произойдёт, если они узнают, что нам не нужны слова для общения? Если они узнают, что мы можем прочитать их мысли?

– Я уверена, что вы сможете защититься от них.

В моей голове всплывает образ, я не знаю, является ли он непроизвольным воспоминанием или Кина поместила его туда. Герб корчится от боли на полу моей кухни.

– Нам очень легко причинить вред.

– Я не хотела. Я даже не знаю, как я это сделала.

– Я знаю. Мне это тоже не очень понятно, и это, именно это, не может сделать человек. Обычный, я имею в виду.

Наконец-то кто-то сказал это вслух. Я не нормальная. Я не обычный человек и не обычный эльф. Они боятся людей, а я кажусь ещё более опасной, чем они.

– Зойла, риск не только в том, что люди нас увидят. Эта пантера напала на твоего деда, потому что почуяла его слабость, потому что знала, что солнце начинает искать другого эльфа для связи. Теперь она победила, она может претендовать на это пространство. Кто защитит нас, если она нападёт на деревню? Если солнце не передаст свою силу одному из членов семьи, мы будем очень уязвимы.

– А как насчёт других эльфов, тех, кто живёт в других частях этого леса?

– Если мы потеряем свой дом, семьи будут заботиться о нас и защищать нас, но нам придётся уехать отсюда, жить раздельно. Ни одна община не может принять к себе такую большую семью, как наша, целиком.

– Но ты сказала, что вы все здесь живёте.

– Почти все, да. Но мы не одинаковые. У каждой семьи есть элемент, который их защищает: солнце, вода, земля. Жизнь каждой семьи вращается вокруг этого элемента. Несмотря на то что мы живём недалеко друг от друга, наши деревни очень разные. Если нас примут эльфы воды или земли, мы станем обузой, мы не умеем строить дома, как они, и добывать пищу, как они. Я не знаю, как спрятаться за водой или как направлять её, поэтому нам придётся ограничиться выполнением более тяжёлой работы, менее приятной. Мы не ненавидим, мы не вспыльчивы, но мы можем быть добрыми или грубыми, мы можем заставить кого-то чувствовать себя не в своей тарелке до конца жизни.

То, что она сказала, прозвучало как угроза.

– Очевидно, в глубине души мы не такие уж разные, – говорю я. И на этот раз я кладу руку ей на плечо.

Лес наполнился эльфами в зелёных одеждах. Я никого не узнаю, хотя, возможно, видела их раньше. Наверное, они спустились из своих домов или прошли через эти склизкие туннели и подвесные мосты. Солнце достигло зенита, оно проникает сквозь ветви деревьев, которые теперь не скрывают хижины, гамаки, мостики, протянутые от одного навеса к другому. Несмотря на время суток, здесь не слишком жарко. Туника, которую мне одолжила Кина, тёплая, но лёгкая. Я чувствую прохладу в воздухе и могу почти поклясться, что эльфы двигаются медленнее. И даже более того. Кина не отходила от меня ни на шаг. Эльфы тоже могут заставить вас почувствовать себя чужим, говорит она мне. Она сжимает мою руку, но остальные держатся на расстоянии. Это не то, чего я хочу или чему рада, хотя я не могу сказать, что изоляция меня сильно беспокоит.

– Не волнуйся. Они боятся твоей человечности, – говорит Кина, не придавая этому большое значение. – Ты активно двигаешься, думаешь слишком громко, твоё сердце слышно издалека.

Я улыбаюсь ей и уже не злюсь на то, что она лезет ко мне в голову.

– Что теперь будет?

В ответ Кина указывает вверх. Я не могу смотреть на солнце, и неприятный зуд в затылке заставляет меня опустить голову.

– Ты в порядке?

– Ничего страшного, у меня немного болит шея.

В центре поляны спиной к спине стоят Лиам, одетый полностью в белое, и целитель в серо-зелёной мантии. Целитель бормочет что-то нараспев. И по моим ощущениям, его слова проскальзывают мне в голову. Он не шевелит губами, и я почти уверена, что он ничего не произносит вслух. Но я категорически не могу понять, каким образом мне удаётся воспринимать то, что он говорит.

Закончив песнопение, целитель встаёт перед Лиамом, поднимает рукав его мантии и протягивает руку ладонью вверх, как бы предлагая эту проклятую метку солнцу. Лиам напуган, хотя и пытается сделать вид, что это не так. Он с ног до головы одет в тунику, похожую на мою, но такого яркого белого цвета, что глазам больно. Целитель предлагает ему деревянную чашу, и когда Лиам выпивает то, что в ней налито, эльф отворачивается от него и направляется к дереву дедушки. Я слышу, как сердцебиение Лиама замедляется почти до полной остановки, и проклинаю келч и целителя, который дал ему этот напиток.

В лесу постепенно темнеет, пока не наступает ночь, и все эльфы умолкают. Никто не двигается. Только слабый луч света освещает хижину бабушки и дедушки. Тишина настолько осязаема, что мне кажется, я могу взять её в руки и мять, пока она не проскользнёт сквозь пальцы. Мне трудно дышать, хотя Кина сжимает мою руку. Она шепчет мне, что всё будет хорошо, что с моим братом всё будет в порядке, но даже без слов я слышу беспокойство в её голосе. Луч света, который, казалось, покоился в хижине дедушки, слегка шевелится, ласкает другие деревья, бродит по поляне, вокруг Лиама. Я слышу, как дыхание Кины сбивается.

Что-то идёт неправильно. Все смотрят на белую фигуру в центре поляны и ничего не говорят. Я сосредотачиваюсь и слушаю. Маслянистые голоса вкрадываются в моё сознание, но я ничего не делаю, чтобы остановить их, наоборот, приветствую их. Мне нужно знать, что происходит. Ко мне приходят только отдельные слова, скрытые страхи, эльфы, которые чувствуют, что их мир в опасности, и смиряются. Они не отрывают глаз от фигуры Лиама, которая теперь ярко светится на солнце, словно пытаясь бросить ему вызов и посмотреть, как долго он сможет продержаться, не отступая. Моё родимое пятно на задней части шеи так зудит, что мне приходится прилагать усилия, чтобы не чесаться, потому что я могу расцарапать кожу. Я чувствую боль, которую испытывает мой брат. Его сердце вот-вот остановится, но он держится. Боль сжимает его внутри, я чувствую это, я слышу его приглушённый крик, и мне трудно удержаться на месте. Кина удерживает меня на этой глупой жертвенной церемонии. Лиам больше не может этого выносить и падает в обморок. Я давлюсь криком. Я вижу его лежащим на земле без сознания. Я слышу биение его сердца, он не убит. Я хочу подбежать к нему, помочь, но меня будто парализовало. Теперь от брата меня отделяет не Кина, а мое собственное замершее тело. Луч света подбирается ко мне и останавливается, заставляя всех повернуться и посмотреть на меня. Теперь он убьёт меня или лишит сознания, как моего брата. Я вижу страх в глазах эльфов, которые, несмотря ни на что, выглядят спокойными. На секунду я завидую их способности заморозить свои чувства. Кина отступает от меня, отпускает мою руку. Свет гаснет, словно уже устал сжигать людей. Луч даже не нагрел мою кожу, за исключением того места на шее, которое сейчас огнём горит. Наконец он исчезает, и в лес возвращается мрак. Когда я смотрю вверх, с платформы у входа на дерево дедушки и бабушки целитель, Герб и бабушка тоже смотрят на меня. По их лицам видно, что они не понимают, что происходит. Их голоса сплетаются между собой, звучат почти сердито. Я пытаюсь их разнять. Герб просит успокоиться. Целитель говорит, что боялся этого. А бабушка плачет. Я впервые слышу, как плачет эльф.

Но именно Лиам, стоящий в центре поляны, действительно пугает меня. Он пришёл в себя и отполз к дереву, где привалился к его стволу. Он ничего не говорит, ничего не думает, просто смотрит на меня и качает головой из стороны в сторону. Разочарованно? Тьма вокруг меня медленно рассеивается, как будто луч, осветивший меня секунду назад, распространился по всему лесу. И странным образом, хотя теперь он светит ярче и мог бы опалить меня, он перестал обжигать кожу на шее. Целитель спускается с дерева с невозможной для его возраста ловкостью. По крайней мере, для человека его возраста.

– Следуй за мной, – говорит он, оказавшись на поляне. – Мы должны поговорить с Советом.

Лиам сидит у подножия дерева, положив голову на колени. Я бегу к нему, обнимаю его.

– Я подвёл их, Зойла. Я подвёл их.

Я хочу сказать ему, что он ни в чём не виноват, что вся эта чепуха с клеймением наследников не имеет значения, что всё это просто детская сказка, сон, от которого мы проснёмся дома, и что снег уже наверняка выпал. Я хочу утешить его, как он делал со мной много раз, но могу только крепче прижать его к себе. Он скользит руками по моей шее, чтобы ответить на мои объятия, и моя кожа снова горит. Поток энергии проходит от его руки к моей шее и распространяется по всему телу. По его глазам я вижу, что он тоже это заметил. Он смотрит на меня, и я прошу его ничего не говорить. «Подожди, ещё нет».

Мы следуем за целителем и Гербом к дереву с туннелем. Я несколько раз проходила мимо него по дороге в деревню и обратно и обычно отворачивалась. Тот поток древесной сущности, о котором рассказывал Лиам, вызывает у меня отвращение. В первый раз я шла вслепую, но теперь я знаю, чего ожидать. Когда мы достигаем платформы, я тянусь к Лиаму, но он не предлагает мне свою руку. Это делает Герб. И хотя мне хотелось бы держаться за брата, я берусь за протянутую ладонь Герба, потому что понятия не имею, куда мы идём и как туда добраться. И мне бы не хотелось потеряться в этом кроваво-красном потоке и вечно блуждать от дерева к дереву. Я стараюсь не выпускать брата из виду, потому что хуже, чем застрять здесь одной, было бы застрять с одним из этих эльфов.

На этот раз я получила больше удовольствия от путешествия. Мне по-прежнему не нравится окружающая меня склизкая масса, но теперь, когда я знаю, что она не причинит мне вреда, я могу осмотреться вокруг. Время от времени туннель, по которому мы перемещаемся, разветвляется на два или три или к нему присоединяются другие. Туннели, пересекающие туннель, по которому мы движемся, всегда являются ответвлениями и никогда – перекрёстками. Как будто эта вязкая древесная сущность течёт только в одном направлении. Возможно, она действительно напоминает кровеносную систему человека. Я вновь обращаюсь к тому, что мы изучали в школе, чтобы сравнить их, но прежде чем я успеваю это сделать, мы прибываем в пункт назначения. Лес, в который мы выходим, гораздо реже, чем наш.

«Нас ждут?» – спрашивает Герб.

Целитель кивает. Мы с Лиамом не слышим разговора, поэтому по крайней мере я понятия не имею, о чём они говорят. Всё произошло в считаные секунды. Только что мы были в лесу, ожидая, пока солнце примет Лиама как носителя метки, а теперь стоим бог знает где, чтобы кто-то, кого я не знаю, решил за нас, каким будет следующий шаг. С тех пор как Герб появился в гостиной, я не приняла ни одного решения, я позволила направлять себя. Словно поток древесного сока, в который я только что погрузилась, направлял мои шаги в течение всех этих дней.

Лианы тянутся только в одном направлении: к самому большому дереву, которое я когда-либо видела. Оно выглядит внушительно даже отсюда, и его тень простирается далеко, насколько хватает глаз. Ему, должно быть, тысячи лет, но выглядит оно крепким и свежим. Я фокусирую свой взгляд на кроне, когда мы приближаемся, и угадываю сооружение, которому могли бы позавидовать дворцы из сказок. Когда мы доходим до него, я обнаруживаю, что там есть лестница. Мы поднимаемся. И даже просто глядя вниз, за края этой лестницы, я ощущаю, что я нахожусь на вершине дерева.

За дверью, которая остаётся открытой, нас ожидают одиннадцать эльфов в белых одеждах. Я не вижу лиц, потому что края капюшонов закрывают их почти до уровня глаз. Никаких приветствий или церемоний. Я также не слышу их голосов, хотя не знаю, может быть, они разговаривают так, чтобы я не могла слышать. Они идут по коридору, и Герб следует за ними. Потом идём мы, а целитель замыкает шествие. Не могу поверить, что мы всё ещё находимся в кроне дерева. Мы приходим в большую комнату, где нет мебели, только одиннадцать стульев, на которые рассаживаются советники. Мы, полагаю, должны остаться на ногах. Герб делает шаг вперёд и начинает беззвучный рассказ. Он сообщает обо всём, что произошло в лесу, и я хочу вмешаться, прервать его, сказать, что это неправда, что солнце не заметило меня, что это был просто прихотливый луч, который не нашёл своего места, но голос, который я хорошо знаю, говорит мне: «Подожди, ты не можешь говорить перед Советом, пока тебя не спросят». Я почти ничего не слышу после этого. Я уверена, что это Раймон разговаривал со мной. Я не могу сосредоточиться. Откуда он знает, где я? Раймон? Раймон, поговори со мной.

– Как тебя зовут, человек?

Я не сразу понимаю, что вопрос адресован мне. Лиам, стоящий рядом со мной, подталкивает меня, чтобы я ответила. Я смотрю на одиннадцать капюшонов, потому что не знаю, кто из них спрашивает. И как будто уловив мою заминку, тот, что в середине ряда, откидывает капюшон.

– Зойла, сэр, меня зовут Зойла.

– Что ж, малышка. Извини за такой приём. Мы не привыкли, чтобы рядом были люди, и забываем, что, прежде чем использовать слова, которые что-то значат, нужны слова, которые ничего не значат. Теперь, когда мы представились, расскажи, что произошло в лесу солнечной семьи.

– Я не знаю, что случилось. Это всё ошибка. Я просто хотела, чтобы Лиам вернулся домой, – я изо всех сил пытаюсь сдержать слёзы, но мой голос прерывается.

Герб берёт слово.

– Человек – носитель метки, но солнце отвергло его. На ней оно остановилось и поприветствовало её. Это было лишь на мгновение, но оно стояло над ней и ослабляло свет. Вы знаете, что это значит.

Так, значит, оно не скучало, а приветствовало меня. Как свирепый зверь, который приседает, чтобы показать, что не причинит вам вреда.

– Вы… как вы это называете? – мгновение он колеблется. – Близнецы, не так ли?

– Двойняшки. Я младшая.

Я смотрю на лицо эльфа, с которым разговариваю. Он стар. Так же стар, как дерево, на котором мы находимся. Он улыбается, потому что наверняка услышал мои мысли, но я этого не боюсь. Я знаю, что не обидела его.

– Целитель, возможно ли, что у неё тоже есть метка?

Я помню, что почувствовала, когда Лиам обнял меня в лесу, и мне становится страшно. Так вот в чём дело – у нас обоих есть метка. Я концентрируюсь на том, чтобы представить себе кожу на задней части шеи такой же гладкой и чистой, как и на любом другом участке моего тела. Если я могу делать это со своими ушами, возможно, смогу и метку заставить исчезнуть.

– Мы должны проверить.

Все смотрят на меня. Я не знаю, что они имеют в виду, но мне не нравится чувствовать себя в центре их пристальных взглядов.

– Зойла, – говорит наконец целитель, – не могла бы ты раздеться?

Я хочу кричать, что они сумасшедшие. Лиам подходит ко мне, как тогда, когда Герб пришёл к нам домой в первый раз. Я знаю, что, если кто-нибудь из них коснётся хотя бы нитки моей туники, он набросится на него, как обезумевший зверь. За одно мгновение он снова стал тем защищающим братом, который никому не позволял нападать на меня в школе. Он снова стал человеком. Но здесь он не сильный мальчик, который может уничтожить их всех одним махом. Эти эльфы, несмотря на их кажущуюся хрупкость, сильны, и я не знаю, что останется от Лиама, если он вздумает драться с ними. Я смотрю на него и вижу страх на его лице, но также и решимость, и тогда я начинаю бояться сама. Но всё же улыбаюсь, чтобы успокоить его. «Всё хорошо», – проносится у меня в голове. Я делаю глубокий вдох, сглатываю слюну и развязываю шнурки на тунике Кины. Я стягиваю её через голову и кладу на пол рядом. Старый эльф и несколько других приближаются, и я думаю, что вот-вот расплачусь, когда голос Раймона начинает тихонько напевать мне. Это моя история, история принцессы, которая должна доказать, что она истинная дочь королей. Ей досталось двадцать матрасов, лежащих на горошине, мне – дюжина эльфов, проверяющих каждый сантиметр моей кожи, но я следую за его голосом и покидаю эту комнату, сажусь с Раймоном на скамейку возле дома и кладу голову ему на плечо. Я слушаю, как медленно бьётся его сердце, и позволяю его голосу ласкать меня, пока всё не закончится.

– Ты можешь одеться.

Я слышу, как они без умолку спорят, говоря о несуществующей метке и о том, что наследник должен её иметь. Кто-то утверждает, что всё решает солнце, а не метка на коже. В тишине комнаты раздаётся голос Герба:

– Я требую права приветствовать солнце.

Большинство членов Совета теперь без капюшонов и поднялись на ноги при словах Герба. Только один остаётся сидеть в дальнем конце ряда. Я вижу удивление на их лицах.

– У тебя нет метки.

– Я сверился с Законом.

– Я так понимаю, что речь идёт о пантере, Герб. Ты уверен в своём требовании?

– Уверен.

– Да будет так. Совет отправится в ваш лес через три дня.

Обратный путь кажется ещё короче. Я больше не замечаю туннелей, по которым мы проходим, и не отвлекаюсь на странное ощущение при погружении в вязкую массу. Теперь она будто сделана из воздуха, потому что не мочит и не пачкает меня, не попадает в рот и нос. Я просто беспокоюсь о том, чтобы скорее добраться до деревни и поговорить с Лиамом. Мы не обязаны оставаться. Герб наконец проявил себя, он хочет занять место своего отца, и мы очень рады. Я рада.

Вернувшись на нашу поляну в лесу, я пытаюсь поговорить с Лиамом, но он отворачивается от меня и направляется к хижине Кины. Я следую за ним, и когда я дохожу до входной платформы, она останавливает меня.

– Не сейчас, Зойла. Дай ему время.

– Что с ним случилось?

– Меня там не было, но он говорит, что ты их обманула.

Я пытаюсь стереть из памяти последние слова Кины и вхожу в хижину. Оставаясь снаружи, она говорит, что собирается поискать листья, чтобы закрыть прорехи в стене. Ночи действительно становятся слишком холодными, но я думаю, что она ушла, чтобы оставить нас одних. Лиам улыбается на десятую долю секунды. В глубине души он любит её, но той вялой эльфийской любовью.

– Она хорошая девушка, тебе повезло.

– Успокойся, нас никто не слышит.

– Ты можешь это сделать?

– На самом деле меня больше волнует то, что можешь сделать ты.

– Лиам, после всего этого происшествия с солнцем, когда ты положил руку мне на шею…

– На твою метку.

– Что со мной происходит?

– Ты чуть не убила Герба на кухне. Кина говорит, что ты залечила её рану. Солнце покорилось тебе, твоя метка горит, и ты можешь заставить её исчезнуть перед Советом. Они могли бы помочь нам, но ты думаешь только о себе.

– Мне страшно, Лиам.

– Зачем ты пришла?

Мне не нравится его тон и выражение его лица.

– Лиам?

– Сейчас Герб предстанет перед пантерой. Ты покажешь свою метку позже? Займёшь ли ты своё место, когда Герба не станет? А как насчёт меня? Что ты со мной сделаешь?

Я прерываю его, прежде чем он наговорит ещё глупостей. Я кричу на него, что он сумасшедший, и бросаюсь на него с кулаками, теряя контроль над собой. Я последовала за ним в этот забытый миром угол только на случай, если я ему понадоблюсь. Я хотела хоть раз в жизни защитить его. У меня болят руки от ударов, а он даже не сопротивляется. Когда мои удары теряют силу, он прижимает меня к своей груди.

– Зойла, если Совет обнаружит, что ты их обманула… – он не закончил фразу. Он улыбается и указывает на то место, где я его ударила. – Эй, ты знаешь, что сделала мне больно? – тон его голоса стал почти прежним.

Кина снова входит в хижину.

– Целитель хочет тебя видеть.

Лиам отпускает меня и направляется к занавесу, который служит дверью.

– Её, – говорит Кина. И лицо моего брата снова принимает то выражение, которое так беспокоило меня несколько секунд назад.

Целитель ждёт меня в своей хижине. Внутри всё окрашено в зелёный цвет благодаря свету, проникающему сквозь переплетёные листья, из которых сделаны стены. Пока он возится с какими-то чашами, я замечаю, что каждая ветка дома связана с деревом. Они не срезают листья или ветки для строительства своих хижин, а направляют те, что растут из дерева, не отделяя их от того, что даёт им жизнь, поэтому все они сохраняют свою свежесть и цвет. Находиться внутри живого дома немного тревожно, но они, кажется, этого не замечают.

– Ты что-то утаила, не так ли?

– Утаила?

Целитель поворачивается и смотрит на меня, как будто я сказала какую-то глупость. Как будто задала вопрос, на который уже знаю ответ. Но я просто не знаю, как себя вести, когда они передо мной.

– Не волнуйся, я тоже не считаю тебя хорошей наследницей.

Я притворно улыбаюсь, но сомневаюсь, что он мне верит.

– Всё не всегда бывает так, как нам хотелось бы, малышка, – это слово в его устах, похоже, имеет другое значение, нежели в моих или чьих-либо ещё. – Ты не хочешь быть здесь, не хочешь принадлежать этому месту или этой семье. Но ты родилась от эльфийки, ты унаследовала часть её связи с природой, и теперь она требует то, что принадлежит ей.

– Я не знала, что делать.

– Опасно обманывать Совет, Зойла.

– Почему эти эльфы так важны?

Он подходит к части дерева, которая служит скамейкой, садится и жестом приглашает меня присоединиться к нему.

– Эти одиннадцать эльфов происходят из одиннадцати семейств леса. Каждая семья выбирает самого умелого из всех своих членов. Вместе они составляют Совет, на который возложена обязанность защищать остальных. Их решения являются окончательными. Они без колебаний отдадут свои жизни за каждого из нас, но они также убьют любого, кто поставит под угрозу безопасность эльфов.

– Ладно, давайте скажем им правду. Берите всё, что вам нужно. Используйте меня по своему усмотрению, но потом отпустите меня. Я родилась не для того, чтобы жить на дереве, и не для того, чтобы зачахнуть в этом безнадёжном ритме жизни.

– По-своему ты тоже готова убивать за своих. Или твой брат. Он хочет быть эльфом, он хочет жить как эльф, но ты заставляешь его чувствовать себя человеком. Мы не такие уж разные, малышка.

– Я человек, – я почти выплюнула это. И кажется, повысила голос больше, чем положено, но он, похоже, не заметил.

– Человек, который говорит без слов. Человек, у которого растут уши. Человек, Зойла, способный приветствовать солнце.

Я хочу выбраться отсюда. Воздух в хижине стал душным. Мой брат сомневается в моих причинах следовать за ним в это место, где он хочет жить. Раймон говорит со мной, но я не знаю, где он. Бабушка осталась дома, ожидая, пока я разберусь с этим безумием. Мой отец пропал. А моё тело меняется так быстро, что я едва узнаю себя. Если я закрою глаза, то смогу почувствовать каждую мышцу под кожей и ощутить, как они напрягаются. Я слышу своё сердце и медленные сердца тех, кто меня окружает. Мне кажется, что стук моего слышен в каждом уголке леса.

Целитель продолжает измельчать что-то в своих деревянных чашах. Он предлагает мне одну из них, и я узнаю келч по цвету, но его запах отличается от того, что я пробовала раньше.

– Ты должна выпить это. Он замедлит твой сердечный ритм и предотвратит столкновение твоей человеческой половины с эльфийской.

– Мне очень нравится моя человеческая половина.

– Ты слишком могущественна, Зойла. Ты этого не понимаешь, ты не хочешь этого знать, но мы все видели, что ты сделала с Гербом.

– Это был несчастный случай!

– Я знаю, и Герб знает. Никто тебя не винит, но правда в том, что ты можешь воздействовать на наши тела просто силой своего желания. Мы все можем что-то менять, залечивать небольшие раны, скрывать какие-то черты, когда находимся среди людей. Твой дедушка залечивал свои раны лучше, чем кто-либо другой, и Герб унаследовал эту способность. На всём его теле ты не увидишь ни одного шрама.

Значит, я унаследовала и это. Царапины, которые я получила в лесу дома или ночью, когда спускалась с дерева, зажили раньше, чем успели меня побеспокоить. Он улыбается и продолжает говорить:

– Не удивительно, что вы с Лиамом тоже унаследовали этот дар. Семья твоей бабушки управляет звуком. Они могут модулировать свой голос таким образом, что никто не сможет устоять перед их просьбами. Твоя мать могла одним словом заколдовать любого.

Я вспоминаю, как бабушка говорила, что отец сделал бы всё, чтобы она продолжала говорить. Кажется, он слышит мои мысли.

– Это не плохо, Зойла. Твоя мать могла успокоить других, придать им храбрости… Иные слышат даже самые отдалённые звуки, чувствуют воду, успокаивают ветер, разговаривают с деревьями… Но тебе, кажется, досталось намного больше даров. До сих пор ни у кого не было возможности воздействовать на другого эльфа.

– Я воздействовала на Герба?

– Тебе удалось перекрыть ему горло, чтобы он не мог вздохнуть.

– Но я не хотела этого делать, – я лгу. Я хотела, но даже не пыталась добиться этого. И ещё рука Кины…

– Неизвестный и неконтролируемый дар – самый опасный. Ты человек с эльфийскими способностями, и если мы не объединим в тебе обе природы, никто не знает, что произойдёт.

Я беру чашу, которую он протягивает мне, и выпиваю её содержимое, будто это самое мерзкое в мире лекарство.

– Лиам выпил это перед солнечной церемонией, не так ли? Я слышала, как его сердце билось медленнее.

– У тебя хороший слух. Ягоды, из которых мы делаем келч, дают такой эффект, да. Я дал ему напиток в более концентрированном виде.

Когда я выхожу из хижины, меня уже ждёт Кина. Я не знаю, что я могу и чего не могу ей рассказать, но никто не предупреждал, чтобы я молчала, поэтому я кратко излагаю всё, что произошло внутри. Мы спускаемся в лес и бесцельно бродим, удаляясь от поляны, от эльфов, от Лиама и от всех, кто может нас услышать.

– Лиам беспокоится, Зойла, но он не сердится. Он боится, что Совет узнает, что ты солгала.

– Ты не хотела бы узнать, как сильно ты его любишь, Кина?

– Чтобы я не могла свободно дышать, когда его нет рядом? Чувствовать, что, если он посмотрит на меня, моё сердце на секунду остановится? Чтобы чувствовать страх, что больше не увижу его, каждый раз, когда он покидает меня? Чувствовать, что часы будут тянуться бесконечно, пока он не вернётся? Нет, я определённо не хочу страдать каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Нам очень хорошо вместе, Зойла, мы общаемся, вместе трудимся, делимся, не требуя ничего взамен… Вам, людям, нужно чувствовать боль, чтобы наслаждаться тем временем, когда не больно.

– Это жизнь, Кина. Вдыхать воздух, который он выдыхает, сдувая в сторону свою чёлку, и наполнять им лёгкие; улыбаться как идиотка только потому, что он тебе улыбнулся; не замечать, как пролетает день; и слышать постоянно его голос в голове, так что ты не можешь думать ни о чём другом. А ещё, Кина, засыпать, слушая его голос, и думать, что ничто в мире не может причинить тебе вреда, потому что он охраняет твой сон.

– Мне нравится проводить часы с Лиамом, читать, пока он безуспешно пытается обтесать кусок дерева. И то, как он прижимается ко мне, когда спит, как будто хочет защитить меня или чтобы я защитила его. Но я не хочу лежать ночами без сна, думая о том, что он не чувствует того же самого, что, возможно, есть другая эльфийка, которая нравится ему больше, или что наступит день, когда он уйдёт.

– Если ты боишься его потерять, ты максимально полно используешь каждую секунду, проведённую рядом с ним.

– Я много читала о людях. Вы слишком цените решения, которые принимаете, не задумываясь, и выбираете себе пару по цвету глаз или милой улыбке. Лиам силён, он опытен, умён… Его человеческая кровь даёт ему способности, которых нет ни у кого из нас. Ты заметила, как изменилось его тело всего за несколько дней? Он может быть хорошим лидером для нас, и он станет хорошим отцом в тот день, когда у нас появятся дети, – думаю, я могу разглядеть, что она краснеет. Она колеблется. – И ещё у него красивая улыбка.

– Кина, тебе когда-нибудь рассказывали сказку на ночь?

Она смотрит на меня в непонимании. Она хмурится, оставляя в воздухе вопрос, который не произнесла ни вслух, ни в мыслях. В этом нет необходимости.

– Попроси его об этом, Кина. Засыпай, слушая его голос, пока он обнимает тебя.

– Нам нужно многое подготовить к приезду Совета, – хрипловатый голос Лиама прерывает нас.

Он появился бесшумно, как это обычно делают эльфы. Уже научился у них. Мы беспрекословно повинуемся его словам. Но это не тот голос, который, как я представляю, звучал из уст моей матери, убеждающей отца не причинять вред форели. Мы сейчас повиновались из страха.

Лиам идёт впереди нас, и, следуя за ним, я замечаю, что его тело тоже изменилось, его спина – это уже не спина подростка, который всего неделю назад обнимал меня по дороге из школы, а спина очень привлекательного мужчины. Он сильный, сказала Кина, и я понимаю, что она имела в виду. Я улыбаюсь, думая, что сегодня вечером она попросит его рассказать сказку, и он решит, что она сошла с ума. А может быть, только может быть, она сможет что-то почувствовать и прийти в себя.

На поляне кипит работа. Несколько эльфов несут большие ветки и складывают их под деревом, а другие убирают листья, опавшие за последние несколько дней.

– Для чего нужны эти ветки? – спрашиваю я Кину, так как Лиам, похоже, не хочет со мной разговаривать. Я почти рада, это значит, что он зол, а если он зол, то он всё ещё человек.

– Тебе лучше спросить Герба.

Герб руководит эльфами, занятыми строительством. Он осматривает каждую ветку, решает, где её следует разместить. Лиам тоже там и выполняет его указания, подобно остальным. Совет и Герб упоминали о пантере. Я не испытываю особой симпатии к этому эльфу, но разве не абсурдно, что он должен рисковать своей жизнью, берясь за невыполнимое задание… Я подхожу к ним:

– Что всё это значит?

– У меня сейчас нет времени, Зойла.

– Я хотела бы помочь вам.

Лиам поднимает голову и бросает на меня самый тяжёлый взгляд, который я когда-либо видела в его глазах. «Ты отказалась помочь нам, разве ты не помнишь?»

Герб поворачивается ко мне.

– Есть ли что-то, что я должен знать?

Лиам отвечает прежде, чем я успеваю что-либо сказать: «Отпусти её, Герб, она не член семьи. Она похожа на моего отца».

С другой стороны поляны к нам решительным шагом подходит бабушка.

– Ты ничего не знаешь о своём отце и о том, чем он пожертвовал ради тебя. Я не позволю тебе говорить о нём в таком тоне. Не в моём присутствии.

Голос бабушки снова напоминает мне о пантере. Я бы не стала противостоять ей, даже если бы знала, о чём они говорят. Герб на секунду задерживает на ней взгляд, но затем опускает голову. Лиам с грохотом роняет деревяшку, и мы все поворачиваемся, чтобы посмотреть на него. Думаю, это его способ закончить разговор и сказать мне, чтобы я занималась своими делами. В конце концов, я не одна из них.

Бабушка уводит меня с собой в хижину. Она замечает заколку, которой я закрепила волосы, и проводит пальцем по узору, едва касаясь его.

– Он импульсивный, как она. Он боится, Зойла, но он любит тебя. Вы сильнее, когда вместе, и сейчас ему нужны все силы.

Я хочу возразить и сказать, что я всегда рядом с ним, но вместо этого просто киваю. Я слышу, как колотится моё сердце от напряжения прошедшей стычки и медленное биение сердец всех окружающих. Мне так одиноко. Я прощаюсь с бабушкой, когда она входит в хижину к дедушке, и иду по мосту к своему дереву. Там ещё остался келч, который приготовил для меня целитель. Тот, который мало-помалу превратит меня в одну из них.

В течение двух дней все эльфы усердно трудятся, чтобы подготовить лес к визиту пантеры. Квадратное сооружение, над которым они работали, теперь полностью готово и возвышается в центре поляны. Стволы, из которых оно построено, едва видны, потому что увиты лианами и вьющимися растениями. Сооружение похоже на одну из хижин, в которых живут эльфы, – огромный короб, открытый с одной стороны.

Лиам продолжает избегать меня, а целитель готовит мне особый концентрированный келч, который я выпиваю без сопротивления. И всё равно он говорит, что моё сердце бьётся слишком громко и что его слышно во всём лесу. Каждый раз, когда целитель упоминает об этом, я вспоминаю грызуна, который погиб в лапах совы, и думаю, могла ли я сделать что-то, чтобы помочь ему. Не знаю, из-за келча или из-за того, что температура в лесу упала, но туника Кины уже не спасает меня от холода. Другие эльфы переходят на плотные плащи, полностью закрывающие их, а Герба я видела сегодня утром в том же пальто, в котором он приходил к нам в дом. О том, чтобы разжечь здесь костёр, не может быть и речи, но эта идея всё чаще приходит мне в голову.

Совет, должно быть, вот-вот прибудет, потому что целитель и бабушка сидят перед туннелем на платформе дерева, через которое я пришла сюда в первый день. Они пробыли там довольно долгое время в молчании. Или в том, что для меня является молчанием. Я не могу слышать, о чём они все думают, если они отгораживаются, но я чувствую барьер, который они ставят, чтобы не допустить меня к их разговорам.

Поляна выглядит безупречно. Позади клетки выставлены в ряд одиннадцать деревянных стульев. Всё подготовлено идеально. И вот наконец из дупла дерева начинают выходить эльфы в белых балахонах. Целитель приветствует их, тихо разговаривает с ними, и они вместе идут по мосткам к хижине дедушки. С тех пор как они появились, задняя часть моей шеи горит, как будто меня клеймят, но я стараюсь прятать метку под волосами. У меня нет зеркала, но я уверена, что она стала более заметной, и я не хочу, чтобы мне пришлось думать об этом, когда начнётся то, что нас ждёт. Только двое из них заходят к дедушке, а остальные остаются на платформе. Они двигаются в абсолютной тишине, как будто идут, не касаясь лиан у них под ногами. И сейчас, все вместе на этой маленькой платформе, они выглядят как белая масса, в которой трудно различить отдельного эльфа. Я пытаюсь услышать хоть что-то из того, что они говорят или думают, но меня окружает полная тишина. Я слышу только ток крови, пульсирующей в постоянном ритме, который контрастирует со сбивчивым биением сердца дедушки. Я уже научилась его распознавать. И слышу его постоянно, даже против своей воли. Иногда паузы между ударами становятся больше обычного, и это пугает меня до чёртиков. Всё моё тело непроизвольно напрягается, я поджимаю колени, как делала, когда убегала из леса домой, и готовлюсь к чему-то неизвестному, но затем всегда раздаётся ещё один удар сердца.

Проходит всего несколько минут, и одиннадцать членов Совета спускаются на поляну. Капюшоны закрывают лица у них всех, кроме того, кто разговаривал со мной в первый день, того, кто выглядел старше других. Когда они проходят мимо меня, он склоняет голову и улыбается. Больше ничего. Они садятся на приготовленные для них одиннадцать стульев, а остальные эльфы встают за ними полукругом. Целитель и бабушка не спустились с ними, и я представляю их у постели дедушки.

Кина подходит ко мне, берёт меня за руку и ведёт к одному концу полукруга. Она холодно улыбается мне, изображая спокойствие, которого, должно быть, совсем не чувствует на самом деле. Её мышцы напряжены, а рука ледяная на ощупь. Я пытаюсь заглянуть ей в голову, но она не пускает меня. Словно поняв, что я задумала, она поднимает на меня глаза, улыбается ещё немного и устремляет свой взгляд куда-то за деревья, окружающие поляну. Герб подходит. Он снял пальто, и на нём только тонкая рубашка, под которой просвечивает кожа, и штаны, которые, если бы не их цвет, я могла бы принять за его собственную кожу. Один из эльфов-советников встаёт перед ним.

– Герб, о чём ты просишь этот Совет?

– Я требую права приветствовать солнце.

– Есть ли у тебя метка наследника?

Когда я слышу этот вопрос, у меня горит затылок. Я чувствую, как края идеального круга вгрызаются в мою кожу, словно выжженные железом и огнём, но сдерживаю желание дотронуться до них рукой.

– Нет.

– По какому праву ты этого требуешь?

Тишина в лесу настолько осязаемая, что я вижу, как она сгущается над поляной. Даже птицы не щебечут, как будто знают, что будет дальше.

– По праву, которое позволит мне вернуть безопасность для семьи. По праву, которое позволит мне победить пантеру.

Я ищу Лиама среди эльфов, но не нахожу. Теперь я знаю, что за короб они сделали. Клетку. Кина объясняет, что Герб попытается поймать пантеру и заманить её туда. Если ему это удастся, Совет решит, что с ней делать. Солнце уже высоко над нами и хотя ещё не припекает, но уже просвечивает сквозь кроны деревьев. Как будто оно не хочет пропустить ни одной детали этого нелепого представления. Я спрашиваю Кину, зачем нужна клетка и почему бы просто не убить пантеру.

– Убить? – Глаза Кины открываются так широко, что я боюсь, она никогда не сможет закрыть их снова. – Мы не можем убить другое живое существо! Совет попытается убедить её держаться подальше от нашей деревни и не нападать на эльфов.

– Лиам и целитель сказали мне, что Совет готов убить, чтобы защитить своих.

– Убить человека, Зойла. Эльфа, который намерен причинить нам вред. Пантера – благородное животное.

– Вы ей скажете волшебное слово «пожалуйста»? – я не уверена, понимают ли эльфы сарказм.

Кина улыбается.

– В том, чтобы говорить словами, плохо то, что вы говорите одно, а думаете другое. Весьма утомительно выслушивать их все и сравнивать, чтобы понять, что вы на самом деле имеете в виду. Эльфы Совета обладают необычными способностями, наверняка кто-то из них может поговорить с пантерой.

Поляна опустела. Лишь открытая клетка остаётся в центре. Эльфы ждут в кронах деревьев группами, как будто единение сделает их сильнее или обеспечит безопасность, в которой они, должно быть, сомневаются. Советники также укрылись высоко в кронах, но отдельно от остальных. Кина толкает меня, чтобы я ушла с поляны. Я оглядываюсь по сторонам и выбираю пустое дерево, с которого я смогу видеть всё, что происходит в нескольких метрах ниже.

– А что, если он не выживет? Я имею в виду не Совет, а Герба. Что, если он не сможет загнать пантеру в клетку?

Кина не отвечает, но смотрит в сторону дедушкиной хижины. Вот что это было. Дедушка пытался поймать пантеру и потерпел неудачу. Я не понимаю, как эльф без оружия, хотя бы без дротика, который используют на сафари, чтобы усыпить льва, собирается загнать пантеру в клетку. Дедушка умирает в гамаке из скрученных веток с разорванной пополам грудной клеткой, а Герб рвётся занять его место. Интересно, понимает ли он, что имеет больше шансов сменить своего отца на предсмертном одре, чем на троне, или как там это у них называется?

– Кина, вы не можете терять эльфов одного за другим, пока пантера не решит войти в клетку.

– Не предполагалось, что Герб будет пытаться. Я даже не знала, что есть Закон, позволяющий ему претендовать на место наследника. Если бы Лиам получил защиту солнца, это дало бы ему достаточно сил, чтобы выгнать пантеру отсюда, и всего этого можно было бы избежать. Или если бы ты…

– Почему бы вам не собрать компанию, группу эльфов, чтобы выследить её?

– Она пришла одна и бросила вызов твоему дедушке. Теперь Герб должен бросить вызов ей.

Дедушка не смог, так почему Герб думает, что у него получится это сделать?

Я вновь ищу Лиама в кронах деревьев. Я молча зову его, но он не отвечает.

– Кина, где Лиам?

– Он говорил что-то об игре.

– Баскетбол?

Только Лиам мог думать об игре в баскетбол в такое время. Корзина для него как кухня для бабули, но здесь, посреди леса, нет ни корзин, ни мяча и, самое главное, нет команды. Команда!

– Кина! Посмотри на меня, Кина, мне нужно, чтобы ты выслушала меня, чтобы ты сосредоточилась.

– Зойла, ты делаешь мне больно.

– Что именно сказал Лиам?

– Что он научит Герба играть в баскетбол.

Командный вид спорта. Эльфы и их нелепые правила не позволяют собрать команду для охоты на пантеру, но Лиам не эльф, не совсем, по крайней мере, и я уверена, что он разработал самоубийственный план, чтобы победить зверя. Он отдал бы за них свою жизнь, теперь я понимаю это.

– Кина, мы должны найти их.

И как раз в тот момент, когда я собираюсь спрыгнуть на землю, с другой стороны поляны, сквозь деревья, раздается рёв. Я закрываю глаза и концентрируюсь на всех звуках. Я вычленяю звуки сердца пантеры и сердца Герба. Оба бьются учащённо. Я ищу третий звук и отчаиваюсь, потому что долго не могу его услышать, но наконец он появляется. Сердце Лиама бьётся гораздо быстрее, чем два других. Он приближается на полной скорости. Пантера, должно быть, увидела или учуяла его, потому что бежит за ним. Лиам – приманка. Он выбегает на поляну, за ним следует животное. Оба двигаются с одинаковой кошачьей элегантностью, но Лиам медленнее. Несколько прыжков, и пантера его настигнет. Он бежит к клетке, не оглядываясь. Из леса незаметно выступает Герб. Он подходит к клетке и встаёт у двери, где его не видят ни Лиам, ни пантера. Командный вид спорта. Все эльфы затаили дыхание, а их сердца забились немного быстрее. Я слышу их, но не обращаю внимания, потому что не хочу, чтобы что-то отвлекало меня сейчас. Я знаю, что любое движение может насторожить пантеру, но остаюсь в напряжённой готовности на случай, если мне придётся выскочить в центр поляны.

И вот последний рывок. Лиам влетает в клетку, прямо за ним следует пантера, и я не знаю, почему она ещё не догнала его. Герб закрывает дверцу, как только они оба оказываются внутри. Стены, покрытые листьями и лианами, не позволяют мне видеть, что происходит. Я задерживаю дыхание, и менее чем через секунду Лиам выскакивает на крышу сооружения и захлопывает дверь-ловушку. Когти пантеры прорывают дыры в лианах то тут, то там, но она остаётся запертой в клетке. Эльф и человек победили.

Кина обнимает меня. Это первый раз, когда я чувствую её эмоции, поэтому позволяю ей обнять себя и тоже притягиваю её к себе. Она спрашивает меня, почему я плачу, и я говорю ей, что объясню позже. Сейчас мне нужно отыскать брата.

Как и в день нашей встречи, эльфы начинают спускаться с деревьев ровной, тихой вереницей. Один из советников подходит к клетке и садится на землю, лицом к одному из отверстий, оставленных лапами пантеры. Я не могу слышать его со своего места, но у меня есть ощущение, что он говорит без слов. Для меня доступ закрыт.

– Надеемся, что он убедит её уйти, – говорит Кина, указывая на эльфа в белом капюшоне.

И я хочу спросить ещё кое-что, подойти ближе, но она тянет меня в противоположную сторону. В той части поляны, куда мы направляемся, Герб и Лиам разговаривают с остальными членами совета.

После всех пережитых волнений в деревню возвращается спокойствие. Советники ушли отдыхать, но Герб, Лиам и я были приглашены на встречу утром. Несмотря на галлоны келча, текущие по нашим венам, в воздухе витает определённое беспокойство. Эльфы разговаривают больше обычного, а где-то неподалёку кто-то играет на музыкальном инструменте, который я никак не могу узнать. Это первый раз, когда я слышу музыку с тех пор, как я здесь. Пантера дремлет в клетке, рядом с ней сидит эльф в белом балахоне. Лиам исчез в хижине Кины с тех пор, как всё закончилось. У меня даже не было времени поздравить его. Он победил. Он научил эльфов играть в команде, и Герб может претендовать на то, что всегда должно было принадлежать ему. Это счастье, что наши метки ещё не закончили проявляться. Если бы мы были дома, бабуля готовила бы для всех них часами, а мы с Лиамом повесили бы на дверь фонарики, чтобы поприветствовать их. А они лишь убрали листья с поляны, чтобы Совет мог сидеть и наблюдать за схваткой между эльфом и пантерой, не зацепившись ни за что своими безупречными мантиями. Но это уже больше, чем они обычно делают, это их концепция вечеринки. Думаю, впервые с тех пор, как Герб появился в гостиной у бабули, я позволяю себе расслабиться и не волноваться. Теперь, когда всё закончилось, я должна поговорить с братом и попросить его вернуться домой. Я знаю, что он не захочет, и возможно, я не смогу его убедить. Но сейчас я тоже собираюсь наслаждаться этим триумфом, который изменил всё.

Я ухожу прочь от поляны, прочь от эльфов. Я иду некоторое время, пока не перестаю слышать их голоса и мысли, пока они не перестают слышать мои, хотя полагаю, что безопасного расстояния на самом деле не существует. Я сижу на земле, прислонившись спиной к дереву.

– Ты всё так же неуклюж, Герб.

Он улыбается.

– Почему ты пошёл за мной? Ты должен праздновать победу.

– Я не знал, что Лиам собирается это сделать, поверь мне. Он просто попросил меня довериться ему.

– Это потому, что ты его не знаешь, – впервые с тех пор, как я оказалась в этом лесу, я улыбаюсь без всякого умысла, без намерения кого-либо обмануть.

– Зойла, ты всё ещё нужна ему.

– Что ж, Герб. Теперь ты глава семьи. Теперь всё кончено.

– Ты так ничего и не поняла.

Я смотрю на него, ожидая продолжения, требуя объяснить, что же именно я не понимаю. Здесь, похоже, я тоже коротышка.

– Ты знаешь, для чего Совет вызвал нас завтра?

Я качаю головой.

– Семья по-прежнему остаётся без защиты. Мы поймали пантеру, но солнце ещё не сделало свой выбор.

– Но что насчёт того, что ты сказал в Совете, требование по праву, я не знаю, какого закона.

– Сейчас я имею право попытаться поприветствовать солнце, но это не значит, что оно примет меня. Я не законный наследник.

– Лиам попытается ещё раз?

Кажется, я повысила голос, но из-за шума на поляне никто этого не заметил.

– Иди за мной, я тебе кое-что покажу.

Мы долгое время идём молча. Мы оставляем позади деревья, которые я уже научилась узнавать, и входим в более густую часть леса. Зелёный полог здесь намного темнее, чем на нашей поляне, на стволах почти каждого дерева растёт мох, а под ногами чавкает плотная, липкая грязь.

– Где мы?

– За пределами наших земель. Здесь живут водные эльфы. И сюда нам придётся перебраться, если мы лишимся защиты солнца.

Света нет, хотя уже середина утра. Некоторым лучам удаётся пробиться сквозь плотный полог деревьев, но этого недостаточно. Здесь нет полян, стволы деревьев срослись, корни торчат из земли, атмосфера влажная и вокруг намного холоднее.

– Для чего мы сюда пришли, Герб?

– Я знаю, ты не понимаешь, что делает твой брат, ты предпочла бы, чтобы он вернулся с тобой в тот человеческий дом, где вы жили. Но вот что нас ждёт, если солнце покинет нас.

– Но Лиам уже пытался, а солнце не захотело его признать.

– Что ты скрыла от Совета?

Я колеблюсь несколько секунд. Невозможно ничего утаить, когда каждая твоя мысль звучит так, будто кричишь о ней с крыши. Я поворачиваюсь к нему спиной, собираю волосы в ладони, и в этот момент вспоминаю, когда в последний раз делала это. На меня накатывает слабая, далёкая грусть. «Помни меня», – сказал он. И я думала, что буду помнить всегда, но что-то изменилось. Я поднимаю свой хвостик.

– Это не метка, – говорит он, хотя я думаю, что он спрашивает.

– Я знаю. Может быть, это часть метки. Я не вижу её, но чувствую. И она горит.

– Метка, разделённая между двумя эльфами?

– Полуэльфы, половина метки.

Я снимаю заколку моей матери и показываю ему.

– У меня вот эта часть, – говорю я, указывая на центральный круг, – Лиаму достались лучи.

Холод в этой части леса пробрал меня до костей, и я дрожу. Я снова думаю о Раймоне, о том, как я дрожала рядом с ним.

– Кина рассказала мне о Раймоне.

Услышав его имя, я не вздрагиваю. Я должна бояться, пытаться скрыть его. Я должна чувствовать давление в груди, которое сковывало меня каждый раз, когда кто-то говорил о нём. Но ничего этого не происходит. Теперь я беспокоюсь только о том, что будет завтра, когда мой брат вновь предстанет перед солнцем. Перед солнцем, которое, возможно, начинает уставать так же, как и я.

– Это из-за келча. Твоё сердце больше не страдает, как человеческое.

Меня не удивляет то, что он говорит, я даже не злюсь и не сожалею.

– Я понятия не имею, как работает вся эта штука с меткой, но когда Лиам положил руку мне на шею, я почувствовала огонь, а также невероятную силу.

– Ты не ответила мне, Зойла, что с Раймоном?

– Какое значение сейчас имеет Раймон?

«Ты – мой свет, и я охраняю твой сон», – сказал он. Это была всего лишь сказка.

Выражение лица Герба меняется.

– Знаешь ли ты, что значит для нас свет?

– Нет, Герб, я понятия не имею, но сейчас это не имеет значения. Я просто хочу вернуться домой, спать в кровати, ходить в школу, волноваться об экзаменах и врать бабушке, чтобы пойти на свидание с мальчиком и вернуться чуть позже.

– Эльфы связаны друг с другом навеки. Мы любим не так, как вы, но, в отличие от того, что ты думаешь, это гораздо более искренний, менее эгоистичный способ любить.

– Как давно ты знаешь, что он эльф?

– Фальшивые уши обманывают только людей.

– Ну, это всё дело прошлое.

– Когда эльф выбирает свой свет, он выбирает его навсегда. Мать любит своего ребёнка, что бы тот ни делал, куда бы ни шёл. Она устремляет на него свой свет и до самой смерти любит его.

– У меня уже была мать, и всё закончилось не очень хорошо.

– Зойла, этот эльф предложил любить тебя вечно. Я не знаю, почему или откуда он взялся, хотя у меня есть некоторые догадки, но сейчас это не имеет значения.

– Я не просила его любить меня вечно, не просила заменять мне мать! Ради бога, я хотела только поцеловать его!

Я пытаюсь сдержать слёзы, но теряю контроль. Герб обхватывает меня и притягивает к себе. Его сердцебиение медленное, но немного учащённое. Когда я прекращаю плакать, он немного отстраняется, но продолжает обнимать меня за плечи. Мы возвращаемся назад, и когда сырой и унылый пейзаж этой части леса остаётся позади, ко мне возвращается спокойствие.

– Неважно, выберешь ты его или нет, неважно, останешься или уйдёшь. Он отдаст за тебя жизнь, если придётся. Он по собственной воле стал твоим хранителем.

– Лиам выбрал Кину?

– Она выбрала его в день нашего знакомства. Она готова умереть за него, не прося ничего взамен. Это не любовь в вашем понимании, она не считает его своей собственностью.

– Но она любит его! Я знаю, я говорила с ней. Не нужно даже слушать, что она думает. Она любит его вне всяких уговоров и способностей.

– Я знаю. Я не знаю, какое заклинание вы, люди, наложили на эльфов.

Я удивлённо смотрю на него, потому что он не жалуется, когда говорит это. Я не чувствую, что он ненавидит нас, и наверное, можно сказать, что наконец он понял мою мать.

Когда я выхожу на поляну, все аплодируют Гербу. Мне не составляет труда пробраться обратно к своему дереву.

На рассвете от вчерашней вечеринки не осталось и следа. Если бы не клетка, в которой спит пантера, сегодняшний день ничем не отличался бы от любого другого. Солнце слабо пробивается сквозь кроны деревьев, но вокруг холодно.

– Тебе пора собираться, – говорит Кина, отодвигая занавеску, отделяющую мою хижину от остального леса.

Я привыкла к отсутствию интимности, в котором живут эльфы, к их изящной одежде и неторопливой походке и к тому, что они читают мои мысли, как только я теряю осторожность. Я даже привыкла чувствовать их ещё до появления, потому что, даже если они очень осторожны, я слышу их сердца и начинаю узнавать их, как человек узнаёт голос. Но я не хочу привыкать к тишине их голосов, к тому, что они всё время говорят без слов. Она знает это и старается угодить мне.

Кина оставляет свёрток с белыми одеждами на гамаке в моей хижине.

– Белое?

– Совет решил, что вы трое должны стать добровольцами, – её голос, когда-то такой тёплый, теперь холоден как айсберг. – В конце концов, ты тоже наследница.

Я не спала всю ночь, думая обо всём, что рассказал мне Герб. Теперь я знаю, что должна сделать, и этот белый костюм не облегчит мне задачу. Кина исчезает так же тихо, как и появилась. Я разворачиваю одежду, которую она мне принесла, и надеваю её. Платье, закрывающее меня до самых пят, лёгкое, как пёрышко, и такое белое, что глазам больно. На мой вкус, оно слишком узкое. Я скучаю по свободной толстовке и джинсам, в которых можно укрыться. Сандалии, с другой стороны, настолько удобны, что я обещаю оставить их себе, когда всё закончится. Они выглядят не слишком подходящими для прогулок по лесу и продирания сквозь ветки, но для города – в самый раз. Походить по торговому центру, заблудиться в проходах книжного магазина, подняться по ступенькам дома, не издав ни звука. Я медленно завязываю ленточки, удерживающие сандалии на ногах, и чувствую себя танцовщицей, собирающейся выйти на сцену. Кина снова входит в пространство, которое я уже почти считаю своей комнатой, своим домом, своим убежищем. На этот раз она приводит с собой ещё двух эльфиек. Они красивые, милые и выглядят очень молодо. Их бархатные голоса скользят в моей голове без интонаций, в монотонном, почти музыкальном ритме. Я слышу, как они говорят об одном из эльфов, которого я, вероятно, видела, но ещё не познакомилась. Говорят, что у него спина стала шире и что вчера он в одиночку починил мост. Мы не такие уж разные. Просто, когда я слышу, как девочки из моего класса разговаривают подобным образом, они хихикают, говорят запрещённые слова, понижают и повышают голос в зависимости от того, говорят ли они о сексе или о романтических фильмах. Я уверена, что между словами каждой из этих эльфиек нет ни одного децибела разницы. И это не потому, что они не произносят их, я слышала их, когда они говорили со мной, и не было никакой разницы. Я засыпала, слушая их голоса, но не все могут уснуть под сладкий голос. Вдвоём они заплетают мне волосы, а Кина украшает их белыми цветами, и получается словно они растут у меня на голове. Как бы эльфийки ни старались, пара прядей ускользает из их рук, несмотря на все усилия, и в кои-то веки я рада, что у меня такие непослушные волосы. Я сдуваю набок одну из прядей. Образ Раймона так чётко вспыхивает в моей голове, что они наверняка его замечают, но мне всё равно. Если бы он увидел меня сейчас, то подумал бы, что я похожа на эльфа.

Когда коса заплетена, Кина отводит её в сторону и проводит пальцем по линиям метки на моей шее, которая горит при прикосновении. Она, кажется, не замечает этого и продолжает рисовать идеальный круг, в который превратилось пятно. Я прошу её остановиться, и она прижимает ладонь к моей шее ещё несколько секунд. Я еле выдерживаю.

– Кина!

Не думаю, что я когда-либо была счастлива слышать голос Герба. До сих пор.

Кина выбегает из моей хижины, и остальные девушки следуют за ней.

– Не сердись на неё.

– Нет, Герб. Сегодня дело не в ней. Кина – любящая и добрая, но сегодня…

– Лиам не обрадовался, услышав, что ты тоже предложишь себя солнцу.

– Предложу себя?

Герб делает вид, что не услышал меня или, по крайней мере, не заметил пренебрежения, с которым я это сказала.

– Он боится за тебя, Зойла.

– Он боится, что я отниму его место, но он может быть спокоен.

– Он всё время боялся за тебя. Я говорил тебе, Зойла, ты привязываешь его к его человеческой стороне. Он не может сосредоточиться на том, что делает, потому что каждый раз, принимая решение, он думает о том, как это повлияет на тебя.

И снова я – эгоистичная коротышка, которая думает только о себе. Если бы не то уважение, которым пользуется Лиам, эльфы давно выгнали бы меня из своего леса и из своей жизни. И Кине, наверное, труднее меня терпеть, чем кому-либо из них.

– И Кина ненавидит меня за это?

– Она не ненавидит тебя. Она считает, что, если солнце не выберет его, Лиам захочет уйти.

– А что ты думаешь? Вернётся ли он ко мне?

– Я забочусь только о благополучии семьи. Но я не знаю, почему этот эльф теперь чувствует себя почти человеком.

– Заклинание…

Герб кивает.

– Давай, Совет ждёт.

Одиннадцать стульев снова стоят на поляне. Лиам уже там, когда приходим мы с Гербом. Я киваю брату, и он кивает в ответ. Я пытаюсь заговорить с ним, но он блокирует свой разум, так что я не могу ничего ему сказать. Я подхожу к нему и как можно тише прошу довериться мне, прошу его впустить меня. Вся семья собралась перед стульями. Затем из-за деревьев появляются члены Совета и занимают свои места. На сей раз они одеты в зелёное. За исключением цвета их одеяния идентичны тем, что были на них в предыдущие наши встречи. Сегодня вообще все одеты в зелёное. Кроме Герба. И Лиама. И меня. Советник в центре откидывает капюшон и предлагает нам подойти ближе.

Он говорит о рисках, связанных с воздействием солнца, и спрашивает нас, принимаем ли мы их добровольно. Я не помню, чтобы кто-то говорил Лиаму об этом при первой попытке, но я не помню и особой церемонии. Герб стоит рядом с нами. Мы одеты одинаково, но он держит спину ровно и смотрит прямо перед собой. Это не напускное, он уверен в том, что делает. И хотя он только что узнал о рисках, он, кажется, с нетерпением ждёт начала церемонии. Наконец предупреждающая речь советника заканчивается. «Приготовьтесь», – приказывает он нам. И поляна превращается в замершую, немую картину, на которой все изображённые персонажи устремляют свои взгляды на три белые фигуры, выстроившиеся в центре.

Никто не говорил, что мы должны стоять на месте или оставаться в этом положении. Я поворачиваюсь лицом к Лиаму, спиной к Совету. Я прижимаюсь к нему так крепко, что между нашими телами едва ли поместился бы лист бумаги.

«Положи руки мне на плечи, как будто ты меня обнимаешь».

«Что ты пытаешься сделать?»

«Лиам! Не спорь, пожалуйста, не спорь сейчас».

Он поднимает руки, как я и просила. Я слышу бормотание, я знаю, о чём они думают, и их голоса, проникающие в моё сознание, меня раздражают. Маленький человечек, просящий брата защитить её, испуганный человечек. Я прошу Лиама создать для нас пространство, в которое никто другой не сможет проникнуть. Он гораздо лучше меня умеет устанавливать связь.

«Помести свою метку на мою».

Он убирает назад косу, закрывающую мой затылок, и прижимает запястье с лучами к моему чёткому кругу. Я чувствую, как тепло распространяется по моему телу, переходя от меня к нему и обратно. Я слышу, как медленно бьётся его сердце, и концентрируюсь, чтобы замедлить своё и заставить его биться в том же ритме.

«Что бы ни случилось, не убирай руку».

«Зойла, скажи мне, что…»

«Лиам, ты мне доверяешь?»

Он не отвечает, и это причиняет боль. Но я настаиваю.

«Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, если ты всё ещё любишь меня хоть немного…»

Он не даёт мне закончить фразу.

«Я не буду убирать, не волнуйся».

Я забываю обо всём, что меня окружает. Я создаю закрытую комнату, в которой есть только я. Я дышу медленно, очень медленно. Я представляю себе свои ноги, погружённые в траву, растущую на поляне, и листья винограда, взбирающиеся по моим ногам и запутывающиеся в ремешках моих сандалий. Я представляю себе тунику и покрываю её зелёным цветом, таким же зелёным, как всё вокруг нас, как одежда эльфов, как ветви… Мало-помалу превращаю своё тело в дерево, которое обнимает Лиам. Я замечаю, что его сердце колотится, и останавливаюсь. «Лиам, я знаю, что делаю», – лгу я ему. Он кивает, и я снова сосредотачиваюсь на трансформации. Осталась только голова. Мне страшно. Это не имеет значения, пути назад нет, но мне страшно. Я мысленно покрываю лицо, голову и косу мхом. Всегда ускользающая, непокорная прядь волос падает мне на лоб, и из последних сил, которые мне удаётся сконцентрировать в моём одеревеневшем теле, я окрашиваю её в цвет молодой листвы.

Совершенно неподвижная, я замечаю, как луч солнца освещает поляну. Он бродит среди эльфов, резвится среди деревьев и подходит к Гербу. Затылок горит, и я изо всех сил прошу Лиама не отстраняться. Я знаю, что он плачет, я слышу его рыдания в своём сознании, и они разрывают меня изнутри. Луч немного приостанавливается на Гербе. Я не слышу его сердца, потому что Лиам заблокировал все звуки снаружи, теперь есть только он и я, но я представляю, как он должен быть взволнован. Настолько взволнован, насколько ему позволяет концентрированный келч, который целитель принёс нам на завтрак. Я начинаю чувствовать тепло и понимаю, что луч двинулся в нашу сторону. Он светит всё ярче и ярче. Я не могу вынести жара на затылке и думаю, что пахнет горелым. Это моя кожа, она горит. «Держись, Лиам, держись». Боль парализует меня, и я чувствую, что теряю сознание.

Я слышу голоса вокруг себя, но не могу открыть глаза. Лиам кричит, а бабушка повторяет моё имя. Я чувствую себя хорошо, боли нет, и я ни о чём не беспокоюсь. Впервые за долгое время я не чувствую никакой острой необходимости уйти оттуда, где нахожусь. Меня просят проснуться, открыть глаза, но это такое тёплое место… Голос пробивается сквозь остальные. Он зовёт меня, мне знаком этот голос. Не беспокой меня сейчас, дай мне поспать.

– Зойла, Зойла, проснись.

Все остальные замолчали.

– Зойла, вспомни. Зойла, пожалуйста, вспомни, что ты чувствовала. Я знаю, что ты можешь это сделать, тебе просто нужно быть человеком.

Я стараюсь выбросить голос из головы, мне уже не холодно, и это место такое хорошее, и иметь возможность остаться здесь – истинная роскошь. Но образ того юноши, который держит меня за подбородок, пробивается наружу. Я замечаю, что моё сердце хочет биться. Раймон – теперь я узнала его голос – начинает петь. Он поёт о принце, который искал принцессу, настоящую принцессу. И я тянусь за его словами, которые просят меня вернуться, вспомнить всё, что я чувствовала, когда любила его. Он просит меня, приказывает мне почувствовать себя человеком. Кровь начинает быстрее бежать по моим венам. Мне кажется, что я дрожу, а он обнимает меня, хотя, возможно, я даже не пошевелилась. Его голос заставляет меня проснуться и возвращает мне ровное сердцебиение. Когда я наконец открываю глаза, то вижу перед собой его лицо и чёрную чёлку, падающую на глаза. Моё сердце бьётся учащённо, и я думаю, что это слышно всему лесу.

– Ты вернулась, мой свет.

Все мои мышцы скованы, и я с трудом привожу их в движение. Я поднимаю руку на уровень глаз и вижу грубую древесину, покрытую мхом. Мне страшно видеть себя такой, но я делаю глубокий вдох и концентрируюсь на цвете и текстуре своей кожи, какой она была до всего этого. Я не знаю, секунды проходят или часы, но когда я наконец могу двигаться достаточно свободно, чтобы обнять Раймона и позволить ему обнять меня, я знаю, что всё кончено.

Когда я просыпаюсь, Кина лежит в изножье моего гамака. Она начинает извиняться за своё поведение перед церемонией, но я прерываю её.

– Ты просто боялась, что он оставит тебя.

– В конце концов, мы не такие уж разные.

Колдовство людей.

– Заботься о нём, Кина, заботься о нём как можно лучше.

Она говорит, что солнце осталось с Лиамом, и теперь метка на его запястье стала завершённой. Но он попросил совет сделать Герба главой семьи после смерти деда. «Командный спорт», – сказала она мне с улыбкой. Лиам может поддерживать отношения с солнцем, но руководить семьёй будет Герб. Лиаму же ещё предстоит научиться быть эльфом. «Полуэльфом», – поправляю я. И Кина кивает без единой искры раздражения.

– Знаешь, достаточно было бы одеться в зелёное. Не было необходимости так рисковать.

– На предыдущей церемонии, Кина, я уже была в зелёном, когда на меня светило солнце.

Я встаю с гамака и вынуждена держаться за него, чтобы не упасть.

– Ты всё ещё слаба.

Я хочу пойти и увидеть их всех. Я хочу обнять Лиама, бабушку. Сказать Гербу, что мне жаль, что я была такой глупой. Раймон. Кина улыбается.

– Он ни на шаг не отходит от твоего дерева. Давай я помогу тебе одеться, пойдём.

Я забираю свои джинсы и синюю толстовку из угла, где я их оставила. Когда я натягиваю её на голову, я машинально тянусь к волосам и не могу их нащупать. Кина успокаивает меня.

– Они отрастут. Вся твоя коса сгорела.

Она предлагает мне гибкий лист, похожий на зеркало. Сейчас мои волосы короткие, едва закрывают затылок. А непокорный локон так и остался цвета молодой листвы.

– Ты можешь спрятать его, как и свои уши.

Я качаю головой.

– Мне нравится. Мне нравится вот так. У других девочек в школе тоже цветные волосы.

– Ты собираешься уйти, не так ли?

– Мне здесь не место, Кина. Я буду приходить к тебе, если позволишь. Лиам будет здесь, и я не могу быть слишком далеко от него, но я всё ещё больше человек, чем эльф.

Наконец мы выходим на платформу дерева. Член Совета опирается на мост. Когда он слышит, как мы выходим, он оборачивается.

– Раймон?

Он улыбается с тем же выражением лица, что и в тот день, когда показал мне свои уши. Перед этим детским выражением я не могу устоять.

– Ты член Совета?

Внезапно я вспоминаю тот день, когда раздевалась перед ними, и чувствую, что краснею. Он тоже покраснел.

– Я… ничего не мог сделать.

Эльф, который всё это время не двигался со своего места и не поднимал головы. Тот, который был в капюшоне при каждой нашей встрече. Тот, кто уговаривал пантеру!

– Ты – эльф, владеющий голосом! Прямо как бабушка.

– Она послала меня присмотреть за вами, когда Герб отправился искать вас.

– Присмотреть за нами, чудак? Я не помню, чтобы ты сильно заботился обо мне.

– Лиам!

Я прыгаю в его объятия, и он ловит меня на лету.

– Ух ты, – говорит Кина, – ты очень быстро восстанавливаешься.

– Если кто-нибудь ещё заберётся на эту платформу, мы повалим дерево. Пойдём, пойдём, коротышка.

Я больше не маленькая девочка, за которой нужно присматривать, защищать от тех, кто нас окружает. Он это знает, и я это знаю, но мне нравится быть его коротышкой.

Мы спускаемся на поляну, где нас ждёт часть семьи. Я слышу, как новость о моём пробуждении передаётся из уст в уста. Через несколько минут все солнечные эльфы окружают меня. Пришли и другие члены Совета, целитель и бабушка. Я обнимаю её.

– Так же упряма, как твоя мать, – отчитывает она меня.

И начинает ругать меня за риск, на который я пошла, за глупую идею превратить себя в дерево.

– Это было ненадолго, чтобы солнце не увидело меня.

Лиам молча благодарит меня и показывает мне свою метку. Теперь она выглядит завершённой – круг и лучи. Идеальное солнце. Герб тоже подходит ближе.

– Ты сумасшедшая, Зойла. Ты слишком человечная.

Тон его голоса передаёт ту же теплоту, что и его кожа, когда он сидел рядом со мной в лесу и ел лепёшку. Я обнимаю его, и он обнимает меня в ответ.

Все эльфы расступаются, когда члены Совета подходят к нам. Они идут с непокрытыми головами, их белые туники касаются земли, не пачкаясь. Раймон, стоявший позади меня, присоединяется к ним. Все молчат. Старший из советников делает шаг вперёд, останавливаясь в нескольких сантиметрах от меня. Он вызывает такое уважение, что я почти боюсь.

– Человек, – его голос, кажется, исходит откуда-то из-под белой туники, – ты солгала нам, ты солгала солнцу, ты подвергла риску свою жизнь, жизнь своего брата и жизнь Герба.

Я не знаю, что сказать. Я пытаюсь посмотреть на Раймона, который всё ещё стоит рядом с ними и уклоняется от моего взгляда. Лиам, Кина, бабушка… Все они сделали несколько шагов назад, и только Герб остался рядом со мной.

– Примите во внимание, что она не знает правил эльфов.

– Она не знает, Герб. Но ты знаешь, что не можешь выступать перед Советом без разрешения, – тон его голоса не допускает возражений.

– Сэр, я…

– Прекрати перебивать меня. Мало того что ты, маленький человек, такая, как есть, но пожалуйста, не заражай всех эльфов. Иначе всё может кончиться гораздо хуже, чем с пантерой.

Я расслабляюсь, потому что его тон изменился. Теперь он только притворяется, что сердится.

– Ты сильно рисковала, но таковы люди. Импульсивные, сумасшедшие, страстные. Думаю, нам просто придётся привыкнуть к этому.

Теперь они сами говорят о том, чтобы привыкнуть ко мне, к нам.

– Я уйду сегодня же и больше не буду вас беспокоить.

Возгласы огорчения множатся в моей голове, но я борюсь с ними.

– Моя вторая бабушка одна, и нам есть что рассказать друг другу.

Все они прощаются и обнимают меня, но вскоре возвращаются к своим делам и своим медленным, ловким движениям. Я обещаю Лиаму и Кине, что скоро приду навестить их, и подмигиваю ей, когда говорю брату, чтобы он рассказывал ей сказки. Я отправляюсь в хижину дедушки, чтобы попрощаться с ним, и меня охватывает печаль от мысли, что, возможно, это прощание будет последним. Я никогда не встречала его, но что-то подсказывает мне, что он значительно облегчил бы моё пребывание в эльфийском мире. Он изгнал отсюда отца, но кажется, теперь я понимаю, чего он боялся, и мне жаль, что у него не будет возможности объяснить мне это.

Я подхожу к его дереву и без труда взбираюсь на него. Когда я выхожу на платформу, я немного кашляю, чтобы обозначить своё присутствие. Здесь же нет двери, в которую можно постучать. Бабушка выходит из-за занавески. Я снова обнимаю её и замечаю, что её тело слишком маленькое. Я не заметила, что она тоже по-своему измотана, как и бабуля. Она потеряла дочь, её муж умирает, а сын и внуки едва не погибли в лапах той самой пантеры, которая разорвала грудь дедушки.

– Все закончилось, – говорю я, пытаясь подбодрить её. Но когда я говорю это, я понимаю, что дедушка лежит, умирая, в гамаке в нескольких метрах от меня, и чувствую себя глупо.

– Успокойся, я понимаю, о чём ты. Но и его время на исходе.

У меня что-то обрывается внутри, когда я слышу эти слова. Её муж вскоре умрёт. Эльфы живут гораздо дольше нас, его время ещё не пришло, и я не могу представить, каково это – прощаться с тем, с кем ты разделил всю свою жизнь. Неважно, что они живут в таком медленном темпе, неважно, что они не знают, каково это – плакать или смеяться от любви. Они любят по-своему. Прощаться со всем этим сразу, наверное, очень тяжело. В голове внезапно мелькнул образ отца: как сильно он страдал, когда мама умерла?

– Он очень любил её. Как умеют любить только люди. Она изменилась, когда встретила его. Герб и твой дедушка пытались заставить её уйти от него, но это было невозможно. Она пела по утрам, она украшала свои волосы цветами, только чтобы пойти к реке посмотреть на себя, и когда твой отец приходил к ней, мы все это знали, потому что она спотыкалась, поднимаясь и спускаясь к хижине, она забывала утром смешать ягоды. С того дня, как твой отец появился на озере со своей нелепой удочкой, мы потеряли её, и это был лишь вопрос времени, когда она исчезнет навсегда.

В её голосе нет упрёка, только печаль. Та печаль, которую эльфы отказываются чувствовать.

– Но Лиам теперь здесь, и я буду приходить к тебе, когда смогу.

Бабушка пытается улыбнуться, но поворачивается к дедушке.

– Вы бы отлично поладили, я уверена.

Они отказываются чувствовать печаль, чувствовать любовь, чувствовать гнев. Но я всё больше и больше убеждаюсь, что это не так просто, как им хотелось бы думать. Бабушка так грустит, что это причиняет мне боль. Она единственная, кто всегда относился ко мне хорошо, кто никогда не сомневался во мне и всегда был готов меня обнять. И я не могу дать ей ничего взамен.

Я подхожу к кровати, стараясь даже не касаться её. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, чтобы прислушаться к сердцу, которое я едва слышу. У него нет регулярного ритма, отдалённый стук раздаётся лишь время от времени. Сердце дедушки почти утратило способность перекачивать кровь по телу. Я хотела бы взять его в руки и помочь ему биться. Я представляю себе это. Я вижу, как мои руки гладят почти безжизненные внутренности сначала очень медленно, а потом всё сильнее. Если я смогла закрыть горло Герба там, дома, возможно, я смогу вылечить дедушку. Но я не знаю, как это сделать. Я концентрируюсь на образе его сердца в моих руках. Давай, просыпайся! И вдруг всё, что я вижу, – это кровь, окружающая меня и покрывающая всё вокруг, красный поток, который движется с сумасшедшей скоростью и уносит меня прочь.

– Зойла! Остановись!

Голос бабушки заставляет меня открыть глаза. Он звучит испуганно. Я оглядываюсь на дедушку, который теперь дышит более или менее ровно. Я поднимаю голову и смотрю на бабушку, которая пыталась остановить меня, когда я лечила дедушку. Я не хочу больше нарушать правила или снова обижать семью. Всё, что я вижу, – это страх, страх за меня, страх, что это может навредить мне и что жертва её дочери будет напрасной. Я улыбаюсь, чтобы успокоить её. Медленно приподнимаю одеяло из сплетённой травы, покрывающее дедушку, и вижу следы когтей, пронзивших его грудь. Я протягиваю палец, чтобы провести вдоль раны, и так же как это случилось с раненой рукой Кины, когда я провожу по чёрной полумёртвой плоти, я чувствую, как ткани срастаются, вены соединяются и наполняются, как будто невидимые ворота были разблокированы. Всё происходит медленно, настолько медленно, что я могу видеть это, чувствовать это, предвидеть, что произойдёт дальше. Со спокойствием, которое взялось неизвестно откуда, я заканчиваю заживлять рану, снова накрываю дедушку и целую его в лоб.

«Ты так долго тянула, что я уже сомневался, придёшь ли ты», – говорит тот же голос, который говорил со мной в первый день, когда я вошла в хижину. Когда я поворачиваюсь, бабушка плачет. Как плакал бы человек.

– Сохрани мой секрет, хорошо? Они не позволили бы мне уйти, если бы знали.

– Пойди и попрощайся с этим мальчиком и уходи, если хочешь быть далеко, когда они узнают.

Я спускаюсь гораздо быстрее, чем поднималась. Поляна опустела, как будто все знают, что нам нужно уединиться. Я вижу его – в белой тунике, с чёлкой, падающей на глаза, и в памяти всплывают все прогулки, песни, его голос. Раймон тоже, кажется, повзрослел за эти дни.

– Я буду скучать по тебе, – говорю я.

– Помни, что я охраняю твой сон.

Я подхожу ближе. Беру его за руку, и мы идём к деревьям, оставляя позади поляну и всех, кто, я уверена, наблюдает за нами из хижин.

– Раймон, Герб рассказал мне о свете эльфов.

– Он не должен был тебе ничего говорить.

– Почему?

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя привязанной. Я хочу, чтобы ты поняла, что я выбрал тебя своим светом по собственной воле. Твоя бабушка попросила меня присмотреть за тобой, вот и всё. Я выбрал эту связь, но она ни к чему тебя не обязывает.

Я обхватываю его руками за талию и прижимаюсь лицом к его груди. Я слышу, как его сердце бьётся чуть быстрее, чем у эльфа, и знаю, что он слышит моё. Он продолжает говорить об обязательствах, о свободе, об узах, которые сохранятся на всю жизнь, пока я не встаю на цыпочки.

– Заткнись немедленно, – говорю я.

И целую его.

Я возвращаюсь домой как раз к рассвету. Вхожу без стука, потому что бабуля оставила дверь открытой. Я не издаю никаких звуков. Я слышу звон посуды на кухне. Пахнет тостами и выпечкой. Я знаю, что нам есть о чём поговорить, но прохожу мимо кухни. Я отодвигаю в сторону пальто, висящие на вешалке в прихожей, чтобы открыть зеркало за ними. Я поворачиваюсь, пытаясь увидеть свой затылок, но это невозможно. Я иду в ванную и роюсь в ящиках, пока не нахожу ручное зеркальце. Возвращаюсь ко входу, наконец получаю возможность рассмотреть заднюю часть своей шеи, используя оба отражения. Вот и пятно – круглое и чёткое, идеальное солнце, которое теперь видят все, потому что нет волос, чтобы закрыть его. Я оборачиваюсь, зелёная прядь, спадающая на глаза, мне нравится, она напоминает мне о том, кто я есть.

Я надеваю пальто, шарф и перчатки и тихо выхожу на улицу. Я стараюсь округлить уши на случай, если с кем-то столкнусь, хотя едва рассвело.

На город падают первые хлопья снега. Там, в лесу, в моём лесу, солнце растопит их. Теперь моё сердце разделено, но я знаю, кто я.

Меня зовут Зойла, я полуэльф.