Частный детектив Рита Гессен придавала слишком большое значение мелочам.

В детстве эта неистребимая черта ее характера приносила ей немало неудобств и неприятностей. Вовсе не желая кого-то обидеть, она незаметно для себя самой говорила такую правду, которая для сверстников была нестерпимой. И удивлялась, нарываясь на неприятности.

Когда Рита стала, что называется, девушкой на выданье, у нее начались нешуточные проблемы, связанные с потенциальными женихами. Привлеченные ее яркой внешностью, достаточной, чтобы свести с ума любого, молодые люди самое большее после месяца общения с ней бежали от Риты, как черт от ладана, и не объясняли причин своего стремительного отступления. Были они разными и по характеру, и по внешности, и по социальному статусу, и всех объединяло одно: никто из них не выдерживал больше месяца

Как-то Рита не стерпела и пожаловалась подруге, Лене Дейнеке.

— Не понимаю! — в сердцах воскликнула она с порога, едва только появившись в дверях квартиры подруги. — Может, ты мне объяснишь?

— Чай будешь? — осторожно произнесла Лена вместо ответа.

— Наливай!

Сидя на кухне, Рита жаловалась подруге на непонятное поведение своих ухажеров.

— Одно и то же! — говорила она. — Непонятно за что — мордой об стол! Постоянно!

— Кого об стол? — переспросила ее Лена.

— Да меня, меня, — досадливо отвечала ей Рита. — Не в буквальном смысле, конечно, упаси Господь! В фигуральном.

— Это как?

— Вроде бы все делаю, чтобы человек был мной доволен. Готовить там, стирать, разговоры разговаривать, знаки внимания в смысле подарков мелких. И поначалу все шелковые просто. А потом — исчезают. И ничего, понимаешь, ни-че-го-шень-ки не объясняют. Вот и впечатление, что мордой об стол. Ну ничего я в мужиках не понимаю, Ленка!

— Это точно, — кивнула подруга.

Рита тут же уставилась на нее. В глазах ее явственно читалось подозрение.

— Что — точно? — спросила она. — Ты что-нибудь знаешь, да? И молчишь?

Лена помедлила с ответом. И решила отвечать честно. В конце концов, хуже не будет.

— Понимаешь, Рита, — задумчиво проговорила она, — есть у тебя одна черта в характере, которая мало кому нравится, хотя никто в этом не признается.

— Ага! — сказала Рита. — Опять обостренное чувство справедливости? Так?

— Не совсем, — ответила Лена. — Чувство справедливости не так плохо.

— А что плохо? — скривила Рита губы в язвительной усмешке.

— Понимаешь, — снова вздохнула Лена, — твое гипертрофированное отношение к различным, не всегда заслуживающим внимания мелочам может довести кого угодно до белого каления. Даже я иногда хочу убежать от тебя куда глаза глядят. Честное слово.

Лена была слишком близкой подругой, чтобы обижаться на то, что она говорит, и поэтому Рита только спросила:

— Мелочи? Что ты имеешь в виду?

— Быть наблюдательным — хорошо для следователя, — ответила ей Лена. — Мужчина не любит, когда ему говорят правду. И он боится женщин с хорошо развитой интуицией.

— Подожди! — запротестовала Рита. — Ты сама не раз говорила мне, что они любят, когда их чувствуют. А без интуиции — как их почувствовать?

Лена отрицательно покачала головой:

— У тебя какая-то бешеная интуиция, нечеловеческая. Понимаешь?

— Нет.

— Дело в том, — сказала Лена, — что мужики любят, когда женщина чувствует то, что они, мужики, хотят. Но они терпеть не могут, когда их видят насквозь. А ты, по-моему, их видишь — и говоришь им об этом.

— Я просто хочу, чтобы они стали лучше, — оправдывалась Рита.

— Э, нет, милая, — засмеялась Лена. — Как правило, они о себе довольно высокого мнения и не хотят ничего в себе менять. А ты…

— Что — я?

— Рита, ты совершаешь просто ужасную ошибку. Ты говоришь с ними о том, о чем каждый из них предпочел бы не распространяться.

— Ты слишком плохо думаешь о мужчинах, — слабо протестовала Рита.

Лена опять покачала головой.

— Пойми, подруга, — сказала она, — в жизни каждого человека есть такое, о чем он не хочет говорить ни под страхом смерти, ни во благо всего человечества вообще и самого себя в частности. Это, как их называют, психологические болевые точки человека. Ты со своей чудовищной интуицией каким-то образом нащупываешь их. И давишь.

— Давлю?

— Конечно. Это, может быть, и умно, но совсем не мудро, поверь мне.

— Значит, оставить их в покое?

— Мужчин-то?

— Нет. Точки.

— А сможешь?

Рита задумчиво смотрела в одну точку.

— Кажется, ты говоришь правду, — произнесла она убитым голосом. — Только этим и можно объяснить всю это несусветицу. Но тогда пошли они все!

— Куда? — усмехаясь, спросила ее Лена.

— Куда подальше, — уныло ответила ей Рита

— Помнишь эту фразу? — спросила ее Лена. — «Измени себя — и мир изменится вокруг тебя».

— Не хочу я себя менять, — махнула рукой Рита. — Не собираюсь! А мир вокруг меня… Он меня устраивает. Не верю я, что нет нормальных мужиков. Когда-нибудь он найдется, вот увидишь.

— Желаю удачи.

Рита пристально на нее посмотрела, вздохнула глубоко и сказала:

— Одно тебе могу только обещать: никогда и ни за что, если вдруг неожиданно нащупаю такую точку у тебя, не стану на нее давить. Вдруг тоже убежишь?

— Спасибо, — улыбнулась Лена. — Только меня это не пугает. Дави, если нужно. Даже интересно.

— И ты не будешь на меня обижаться?

— Не буду.

Рита кивнула, оглядела стол, а потом вдруг посмотрела на Лену и предложила:

— У меня в сумке ликер. Выпьем, подруга?

— Нужно, конечно, — кивнула Лена. — Тащи!

Через час они были вдребезги пьяны, но это к делу уже не относится.

По тому, как Лена обрадовалась ее приходу, Рита поняла, что сделала все правильно, поддавшись первому своему порыву. В который раз она похвалила себя за то, что не изменила своим принципам.

— Ура! — сказала Лена. — Ты-то мне и нужна! Проходи на кухню и ставь чай.

Рита сняла плащ, скинула обувь и надела на ноги смешные тапочки, похожие на двух зайчиков. Это были ее любимые тапочки, и Лена знала об этом.

Она прошла на кухню, поставила на плиту чайник, села за стол и стала покорно ждать, когда хозяйка вспомнит о ней.

Впрочем, ждать ей пришлось недолго.

Лена появилась на кухне, и Рита вскочила, вытаращив на подругу глаза.

— Ох! — еле вымолвила она. — Какая ты красивая, Ленка! Какая ты…

Лена стояла перед ней в шикарном платье, которое можно было бы запросто назвать свадебным, если бы не… Тут Рита в своих мыслях запнулась. Если бы не что? Почему бы и нет, черт возьми? Почему бы и…

— Ленка! — ахнула она. — Он сделал тебе предложение?! Да?!

Лена кивнула головой и залилась пунцовой краской.

— Да ну тебя! — махнула она рукой на подругу. — Все-то ты понимаешь! Ничего не скроешь!

— Сама говоришь — интуиция у меня, — улыбалась Рита. — Да и профессия обязывает. Но неужели все-таки дозрел?!

— Что значит — дозрел? — обиделась Лена. — Мы с самого начала знали, что поженимся. А теперь только дату назначили, вот и все.

— А кстати, — небрежно проговорила Рита, — где сам жених-то?

Лена насторожилась. Ее чутье, конечно, было не чета интуиции Риты, но все-таки она была женщиной, и поэтому от нее не ускользнуло, что за вопросом подруги стоял не просто праздный интерес.

— А зачем он тебе? — осторожно спросила она.

Рита засмеялась.

— Да ты не бойся! — успокоила она подругу. — Конечно, Ваня твой — предел мечтаний любой женщины, но мне он нужен по совсем другому делу.

— По какому?

— Ленка! — посмотрела на нее Рита. — Вообще-то я тебя поздравляю.

Лена снова смутилась.

— Спасибо.

— Да ты не красней, — улыбалась Рита. — Все будет хорошо, вот увидишь. Мне-то ты можешь верить, ведь правда?

— Да уж, — согласилась Лена. — Кому же верить, если не тебе?

— Ну и где он?

— Да что случилось-то? — спросила Лена.

— Посоветоваться нужно, подруга. Очень.

— А я? Я не могу помочь?

— Ты что — прячешь его? — удивилась Рита. — Или не доверяешь мне?

— Да нет! — махнула рукой Лена. — Не то говоришь, подруга. Просто…

— Что? — внимательно посмотрела на нее Рита — Что случилось, Ленка?

— Понимаешь, — Лена никак не могла заставить себя рассказать какую-то тайну. — Ну… непросто все это.

— Да что непросто-то?! — не выдержала Рита.

Наконец Лена тряхнула головой, взмахнув волосами, и решительно произнесла:

— Ладно! Тебе можно.

Рита удивленно на нее смотрела.

— Эй! — сказала она. — Что случилось?

— Мне он ничего не говорит, — начала Лена. — Ни слова. Как бы считается, что я сама должна все понимать. И не задавать лишних вопросов. Я думаю, что у него какое-то важное задание, хотя он и не говорит мне ничего об этом.

— Ты, кажется, говорила мне, что он работает в органах, да? — утвердительно спросила ее Рита.

— Да нет, вот именно! — с досадой ответила Лена. — Не работает он в органах. И все равно чего-то такое он для них выполняет. А что — не спрашивай, сама не знаю.

— Ну и?.. — спросила Рита.

— Ну и вот, — кивнула Лена головой. — Он дал мне один телефон… И сказал, что я могу с ним связаться только в крайнем случае, если случится что-то экстраординарное. Телефон этот, насколько мне известно, принадлежит его другу, которого я тоже знаю.

— Ты говорила что-то о его друге, — заметила Рита. — Олег, кажется?

Лена кивнула.

— Да. Но, как сказал Ваня, звонить ему можно только в самом-самом крайнем случае. А так он сам со мной связывается, когда может.

— И надолго это?

— Понятия не имею.

— Ну что ж, — задумчиво произнесла Рита. — Ладно. И на том спасибо.

— А что случилось, Рита? — спросила Лена. — Что тебе так срочно Ваня понадобился?

— Сама не знаю, — призналась Рита. — Вот чувствую, что нужен он мне, и ничего не могу с собой поделать, понимаешь?

Лена прекрасно знала свою подругу. Она понимала, что если Ваня нужен Рите, то это не просто каприз ее — он ей действительно зачем-то нужен, пусть Рита даже и не может нормально объяснить, зачем именно.

Она решила прийти подруге на помощь.

— Слушай, — мягко сказала она Рите, — давай-ка разберемся вместе. Может быть, действительно у тебя тот самый экстраординарный случай. Что может быть необычного у меня? Я самая обыкновенная в отличие от тебя.

— Лена!

Но Рита была благодарна подруге. И она надеялась, что с ее помощью сможет разобраться в тех вопросах, которые не давали ей покоя.

Лена сказала:

— Расскажи мне все. И мы решим.

Рита кивнула.

— Даже не знаю, с чего начать. Ты слышала об аварии?

— На Дмитровском шоссе? — уточнила Лена. — Да, по телевизору уже передавали репортаж. Это ужасно.

— Не то слово. Это был самый настоящий кошмар.

— Ты что, видела все своими глазами? — удивилась Лена.

— Вот именно… Это было страшное зрелище, поверь мне. Троллейбус и бензовоз. Они столкнулись.

И она замолчала, заново осмысливая то, что ей пришлось пережить.

Лена ждала, боясь потревожить ход мыслей подруги.

— Вот, — глубоко вздохнула Рита. — Столкнулись. Я была в нескольких метрах от аварии, когда все это произошло. Мне даже пришлось чуть сильнее газануть после того, как раздался взрыв. Еще немного, и моя машина тоже загорелась бы.

Лена тихо ахнула.

— Да, — кивнула Рита. — Я была, так сказать, непосредственным свидетелем этой катастрофы. Троллейбус был переполнен, в нем было очень много пассажиров, понимаешь? И этот бензовоз… Они столкнулись на полном ходу, на скорости, раздался взрыв, и оба почти сразу же загорелись. Во всяком случае, когда я остановилась и вышла из машины, и тот и другой уже были объяты пламенем. Они горели так ярко, Лен… Это было ужасно. Люди выскакивали из окон троллейбуса и тоже горели. Они бегали, падали на землю, чтобы сбить пламя, но практически никому это не удавалось. Никому! Они так страшно кричали, так кричали! А те, кто оставался там, внутри троллейбуса… Им было еще страшнее, еще больнее… Боже, я до сих пор не могу понять, как у меня сердце не разорвалось. Это был самый настоящий ад.

— Бедная, — проговорила Лена. — Представляю, что ты пережила.

Рита быстро ее спросила:

— Эти кадры передавали по телевизору? Все то, о чем я только что тебе рассказала?

— Ну что ты! — удивилась Лена. — Как бы они успели приехать так быстро? Пока эти телевизионщики раскачаются… Конечно, нет. Показали уже, когда троллейбус сгорел полностью. Только обгоревший остов.

Рита удовлетворенно кивнула.

— Правильно, — сказала она. — То, что и требовалось доказать.

— Ты о чем?

— О том, что это был не телевизионщик.

— Чего? — переспросила Лена. — Телевизионщик? Где?

Рита сжала ладонями голову.

— Подожди! — проговорила она. — Минуту. Что-то такое странное в этом операторе.

Лена внимательно смотрела на подругу.

— Рита, — мягко проговорила она, — что это за странный оператор?

Рита подняла голову.

— Снимал там один, — задумчиво ответила она. — На камеру.

— Ну и что?

— Как что? Я же говорю — снимал на камеру! Там такое творилось, а он снимал!

Лена терпеливо продолжала спрашивать:

— Что тебе кажется особенно странным в этом операторе? То, что он не помогал несчастным? Это не так странно, как тебе может показаться. В наше время люди стали такими бессердечными, что…

— Да нет! — отмахнулась от нее Рита. — Не то, совсем не то…

— Тебя смущает камера? — продолжала Лена. — Ну мало ли… Бывают не такие еще совпадения. Ничего странного. Шел человек с камерой, а тут такое. Вот он и вспомнил о ней и начал снимать…

— Подожди! — снова перебила ее Рита.

Лена замолчала.

— Подожди, — повторила Рита. — Ну да! Вот оно! Конечно же!

— Что? — спросила Лена.

— Как же я сразу не догадалась! — расстроилась Рита.

— О чем? — терпеливо расспрашивала ее Лена. — О чем ты догадалась не сразу, Рита?

Та удивленно на нее уставилась, как будто только что ее увидела.

— Ну как! — сказала наконец она. — Она же была на штативе!

— Кто?

— Да камера же! — закричала Рита. — Она была закреплена на штатив, понимаешь?!

— Нет, — призналась Лена.

— Да ты что?! — снова закричала Рита. — Как ты не понимаешь?! Чтобы установить камеру на штатив, нужно по меньшей мере минут двадцать! Во всяком случае, ту самую камеру, на тот самый штатив, которые я видела! Понимаешь ты, что это значит?!

— Что? — спокойно смотрела на нее Лена. И Рита вдруг сама резко успокоилась.

— Это значит, — твердо ответила она Лене, — что тот, кто снимал все, что происходило, тот, кто заранее, до аварии, установил штатив, а на него камеру, — он заранее знал, что в этом месте произойдет катастрофа. Заранее! И подготовился, чтобы все тщательно заснять.

— Ты с ума сошла!

Но Рита уже была спокойной настолько, насколько может быть спокойным человек, уверенный в своей правоте.

— Нет, — твердо заявила она. — Все так и было.

— Как?

— Он знал.

— Кто? О чем?

— Тот оператор. Об аварии, которая должна произойти. Точно.

— Рита, — Лена смотрела на подругу встревоженно. — Ты хоть понимаешь, что этого просто не может быть. По-твоему, эта сволочь, снимавшая трагедию, — ясновидящий?!

— Не знаю! — ответила ей Рита. — Но теперь я уверена, что все, что я только что сказала, — правда. Он действительно все знал.

Лена так же недоверчиво качала головой.

— Понимаешь, — задумчиво продолжала размышлять Рита, — я не соображала, что со мной. Что-то мучило. Мелочь какая-то. И я никак не могла понять, в чем здесь дело. Со мной такое частенько случается. Что-то мучает, какая-то на первый взгляд белиберда, и стоит мне понять, что именно меня мучает, как все становится на свои места. И вот сегодня то же самое, понимаешь?

— Пока нет, — призналась Лена.

— Я просто чувствовала, что мне нужно приехать к тебе, — объяснила ей Рита. — Знала, что каким-то образом я смогу разобраться во всем этом. С помощью Ивана или просто с твоей помощью, но это все равно произойдет. Так и случилось. Я все поняла.

— Рита, ты действительно думаешь, что этот человек знал обо всем заранее? — осторожно спросила подругу Лена.

Та решительно кивнула головой.

— Да, — убежденно ответила она. — Действительно думаю, и это действительно так. Я давно научилась доверять своей интуиции.

— Ну, не знаю, — с сомнением проговорила Лена.

— Понимаешь, — с жаром воскликнула Рита, — это же правда, я сразу перестаю испытывать дискомфорт, как только мелочь, которая меня мучает, получает для меня объяснение. И никогда еще не было так, чтобы я ошибалась! Никогда! Ты мне веришь?

— Верю, конечно, но…

— Никаких «но»! — решительно отрубила Рита. — Я даже и чувствую — я знаю, что права. Эта скотина знала, что в это время на этом месте будет авария, и заранее ко всему подготовилась. Так что звони!

— Куда? — не поняла Лена.

— Как куда? — удивилась Рита. — По тому номеру, который тебе дал Ваня. Мне нужна его помощь.

— Подожди-ка, — попросила ее Лена. — Хорошо, давай еще подумаем.

— Да нечего думать!

— Хуже не будет, — успокоила ее Лена. — Когда тебе нужно было подумать вместе со мной, я не отказывалась, верно? Почему же ты мне сейчас в этом отказываешь?

— В чем я тебе отказываю? — удивилась Рита.

— Давай подумаем, — терпеливо напомнила ей Лена о своей просьбе.

— Чай-то заваришь? — спросила ее неожиданно Рита.

Было видно, что она уже полностью пришла в себя и совершенно спокойна.

Чайник вовсю исходил на плите паром, но подруги настолько увлеклись разговором, что вспомнили о нем только теперь. Лена поспешно встала.

— Да, — сказала она. — Завари сама, а я платье сниму, ладно?

— Черт! — сказала Рита, качая головой. — В таком платье только такие разговоры и разговаривать.

Лена исчезла в комнате, а Рита заварила чай. Когда Лена вернулась, на ней был только короткий халатик.

Глядя на ее новый наряд, Рита глубокомысленно произнесла:

— Это, наверное, хуже, но каждому овощу — свое время. Так что? Продолжим треп или все-таки будем звонить?

— Ну хорошо, — сказала Лена, разливая чай по чашкам. — Позвоним и что скажем?

— Как что? Да вот это и скажем!

— Рита! Ты можешь хоть приблизительно мне сказать, каким конкретно образом этот оператор мог заранее узнать об аварии?

— Это пусть там решают, — ответила ей Рита, впрочем, теперь уже не слишком уверенно.

— Где там? — спросила ее Лена. — Ваня не работает в милиции.

— А этот, Олег? — небрежно спросила ее Рита. — Он тоже не может помочь нам в этом деле?

Лена внутренне улыбнулась. Во всех словах ее подруги заключалась она сама, Рита. И этот завуалированный интерес к неведомому Олегу, который, если судить по тому, что он был другом Вани, тоже, очевидно, человек хороший. И то, что она переживала эту катастрофу, как свою личную трагедию, — во всем этом читалась сама Рита.

— Подожди, — сказала Лена подруге. — Как ты думаешь: водитель бензовоза мог ему заранее сказать о том, что в этом месте, в это время он врежется в переполненный троллейбус? Мог?

— Не сходи с ума, — вяло проговорила Рита. — Разумеется, нет.

— Нет, — согласно кивнула головой Лена. — Водитель троллейбуса, думаю, тоже не смог бы ему рассказать обо всем заранее, верно?

— Верно, — неохотно признала Рита очевидное.

— И что это значит?

— Что?

— Это значит, — торжествующе произнесла Лена, — что тот, кто снимал на камеру аварию, не мог знать о ней заранее! А это значит, что он не знал! Так?

Рита изо всех сил ударила кулаком по столу.

— Нет, — заорала она. — Не так!

— Рита! — попробовала успокоить ее Лена.

— Молчи! — не хотела успокаиваться та. — По твоей логике вообще черт-те что получается!

— Почему? — удивилась Лена.

— Потому! — отрезала Рита. — Раз водители не могли сказать ничего, значит, и та сволочь ничего не могла знать. А раз не могла — значит, не знала. Так? Да?!

— Ну?

— Гну!!! — опять закричала на нее Рита. — А то, что по этой твоей логике, раз он не мог знать и соответственно ничего не знал, — значит, он не мог снимать и соответственно не снимал. А он снимал! Я видела это, понятно тебе?! Он снимал!

— Рита…

— Я не знаю, откуда он это знал заранее, — бушевала Рита. — Но я знаю, что он обо всем знал, сволочь, и я хочу знать, как ему это удалось.

Она начинала путаться в словах, но это ее ни капельки не волновало.

— Звони! — потребовала она. — Немедленно! Пусть мне скажут, что я дура, но пусть скажут! Или я действительно сойду с ума!

Лена помедлила немного, прежде чем принять окончательное решение. Ваня говорил — только в экстраординарном случае!

Поймет ли Олег, что это тот самый случай? В словах Риты была логика, которую любой другой на ее месте отбросил бы за ненадобностью. Но Лена хорошо знала свою подругу. Рита никогда не обращала внимания на те мелочи, которые ничего не значили. Ее чутье не пропускало только те незначительные на первый взгляд детали, которые могли впоследствии сыграть роковую роль. Так было и в годы их юности, и в то короткое время, что они общались после пятнадцати лет разлуки.

Для Риты не существовало мелочей, если они мешали ей жить. Нет, не так. Любая мелочь мешала Рите жить, если хоть какое-то отношение имела к ней и ко всему, чем она жила. Нет, тоже не так…

Короче: если Рита говорит, что уверена в чем-то, значит, это «что-то» достойно внимания.

Несмотря на то что когда-то, в юности, она разрешила Рите «давить» на свои болевые психологические точки, однажды они поссорились так, что впервые за много лет встречали Новый год порознь. Рита сказала в тот день, уходя от нее:

— Сегодня ты теряешь меня, но что-то мне говорит, что это будет не самой большой твоей потерей.

Тогда, в ту минуту, Лена неправильно поняла смысл этих слов. Ей казалось, что Рита просто имеет в виду, что для нее, для Лены, ссора с подругой — не слишком большая потеря, что она не станет переживать из-за размолвки. Ей даже было обидно, что Рита так думает. Но потом, когда на встрече Нового года они навсегда расстались с Ваней (тогда, много лет назад, это казалось — навсегда!), она поняла, что интуиция Риты верно подсказала подруге: больше ссоры с ней Лена переживала только размолвку с любимым. За короткое время она потеряла двух самых близких людей: Риту и Ваню.

Вернувшись из Голландии, она нашла Риту, и первое, в чем та ей призналась: она видала Лену во сне не далее как этой ночью. И чувствовала, что та даст о себе знать. Или позвонит, или письмо напишет, или…

Или они просто встретятся.

И еще сказала ей Рита:

— И вообще, мне кажется, что наша встреча — не самая радостная из всех, что тебя здесь ожидают. Будешь ты радоваться еще больше. Кого ты встретишь — не знаю. Но чувствую, что это так.

Через некоторое время она встретила Ваню. Встретила, чтобы больше никогда с ним не расставаться…

Все это Лена вспомнила, глядя на Риту, которая нетерпеливо требовала от нее, чтобы она набрала, наконец, номер телефона Олега Калинина.

При чем тут мелочи, подумала она. Ах да, просто у Риты мелочей не бывает. Она научилась доверять себе. Когда же ты научишься доверять ей до конца? Пусть она даже не знает, о чем говорит, но так уж получилось, что Рита всегда говорит правду. Даже не осознавая того.

Обо всем этом думала Лена, набирая номер Олега.

Соединили их сразу.

— Алло! — произнес на другом конце провода знакомый голос. — Калинин слушает.

— Олег? — сказала она. — Это Лена.

— Не понял, — отрывисто ответил он. — Какая Лена?

— Дейнека.

— Лена?! — всполошился Олег. — Что случилось?

— Ничего.

— Как так ничего? — растерялся он. — Не понимаю. Что случилось?!

Лена посмотрела на Риту. Та сделала ей страшные глаза, и она тут же взяла себя в руки.

— Олег! — сказала она. — Ты не мог бы подъехать ко мне? Срочно.

Он немного помолчал.

— Если я правильно тебя понимаю, — проговорил он, тщательно подбирая слова, — ты не можешь по телефону говорить о причинах?

— Нет, — смутилась Лена, — не совсем так. Просто у меня тут сидит подруга, и она рассказывает мне довольно странные вещи.

— Какие?

— Ты не можешь приехать? — беспомощно спросила его еще раз Лена.

— Если это не срочно, — сказал Олег, — я предпочел бы подъехать чуть позже. Слышала об аварии с троллейбусом? Там ужас что творится, и у нас сейчас работы по самое горло. Так что извини, но…

— Но ведь это то самое! — обрадованно воскликнула Лена, поняв, что Олег как раз занимается аварией. Да он просто обязан выслушать Риту — хотя бы как непосредственного свидетеля.

— Что — то самое? — тут же насторожился Олег.

— Она все видела! — взахлеб стала объяснять ему Лена. — Говорит, что там что-то странное…

— Странное? — переспросил ее Калинин.

Рита подошла к Лене и решительно вырвала из ее рук трубку.

— Алло! — сказала она. — Говорит Рита Гессен, частный детектив. С кем я говорю?

Калинин ответил четко, как полагается:

— Подполковник Калинин, Служба безопасности.

Рита так же решительно продолжала:

— Я была случайным свидетелем трагедии на Дмитровском шоссе. У меня есть сведения, которые, по моему мнению, представляют для следствия исключительную ценность.

Калинин размышлял только одну секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Через полчаса я буду у вас.

— Это находится… — начала Рита, до он ее перебил:

— Вы на квартире у Лены?

— Да.

— Я знаю, где это находится. Через полчаса буду у вас.

Положив трубку, Рита посмотрела на Лену и задумчиво произнесла:

— Интуиция мне подсказывает, что мы с ним подружимся.

Подполковник Службы безопасности Олег Романович Калинин, заместитель начальника спецотдела «А», пребывал в некотором замешательстве С одной стороны, то, что рассказала эта симпатичная подруга Лены, довольно странно. С другой — как писал Антон Павлович, «этого не может быть, потому что не может быть никогда» А с третьей стороны — в наше время может произойти все что угодно и иметь при этом вполне реальное объяснение. Количество сторон пусть никого не смущает: любая проблема в определенный момент напоминает граненый стакан с бесчисленным количеством граней. С какой хочешь стороны, с той и рассматривай.

Ладно, думал он, оператора этого странного мы так или иначе найдем. Ведь не только Рита его видела. Обязательно обнаружится еще пара-тройка свидетелей, которые видели, как он снимает. Или, опять-таки с другой стороны, где-нибудь выплывет кассета, на которую он все это снимал а там отыскать его для нас будет делом техники. Найдется, никуда, сволочь, не денется.

А что мы делать с ним будем? Хорошо, допустим, взяли мы его с пылу с жару. И что? Ну хорошо, спросим: «А что это вы, мил человек, по городу гуляете с камерой и штативом в таких местах, где аварии случаются? А как это вы, любезный, загодя оказались там, где бедствие стряслось? А?!» А он-то и ответит «А не пойти ли вам подальше?» И адрес назовет. И прав будет.

Ситуация, конечно, идиотская. Но эта Рита в чем-то права. Лена утверждает, что у ее подруги фантастическая интуиция, а верить Лене можно, просто так она ничего говорить не будет. Значит, есть в словах Риты какая-то сермяга, но какая именно — предстоит выяснить следствию.

В первую очередь нужно… Впрочем, об этом не сейчас, сейчас нужно кое-что другое.

Калинин крепко пожал руку Рите, серьезно, уважительно сказал:

— Спасибо вам большое. Вы, думаю, очень нам помогли. Спасибо.

— Не за что, — откликнулась частный детектив. — Если будет нужно опознать этого подонка — обращайтесь в любое время, Ленка знает, как меня найти.

Ленка молча кивнула в знак согласия. Калинин не стал настаивать на немедленной даче всех координат Риты.

Потом, подумал он. Будет еще время, да и Лену всегда можно будет побеспокоить, свой человек. Есть в этой Рите что-то очень и очень завлекательное, не надо торопить события. Успеется.

— А что Ваня? — спросила Лена. — Мне можно с ним как-то встретиться?

Олег усмехнулся.

— Ты так спрашиваешь про своего Ваню, — сказал он, — можно подумать, что он выполняет ответственное задание Родины где-нибудь в Швейцарии. Твой Ваня вовсе не шпион. Он, если честно, даже не работает у меня в штате. Просто его нет сейчас в Москве. Но вот-вот должен приехать. Как только это случится, он сразу с тобой свяжется.

Лена не поверила ни одному его слову, но головой на всякий случай кивнула.

— Ага, — сказала она.

Олег повернулся к Рите и снова протянул ей руку для рукопожатия.

— Ну, — сказал он, — было очень приятно познакомиться. — Всего хорошего.

— Взаимно, — ответила ему Рита. — До встречи.

— Она состоится непременно, — пообещал Олег.

— Надеюсь, — серьезно посмотрела на него Рита.

Калинин ехал обратно к себе в контору и размышлял, насколько порядочно лгать таким женщинам, как Лена и Рита, даже если ложь эта объясняется интересами дела.

Он соврал, когда заявил, что Ивана Шмелева нет в Москве. Кажется, Лена поняла это, но раскручивать тему не стала, и слава Богу. Олег любил понятливых женщин. Точнее сказать, он не любил что-либо им объяснять. Тем более когда правду сказать нельзя, а сейчас был как раз тот самый случай.

Иван Шмелев действительно выполнял особое задание и находился при этом в Москве.

В районе Алтуфьевского шоссе.

С Иваном Шмелевым они когда-то учились в одной школе милиции и были самыми близкими друзьями. Иван тогда встречался с Леной Дейнекой, в которую Олег, как увидел ее, тоже совершенно без памяти влюбился. Но друг — это святое, а женщина его — то же самое в бесчисленной степени. Олег никогда и не помышлял о том, чтобы завоевать расположение Елены. Но одно нелепое недоразумение сломало жизнь всем троим. Встреча очередного Нового года оказалась роковой для них. И они разошлись, причем каждый в свою сторону.

Жизнь разбросала их. А спустя пятнадцать лет они встретились. Все трое. В метро. Конечно, все было не случайно, хотя со стороны это выглядело как цепь сплошных совпадений. Олег часто потом думал о том, что жизнь — самая мудрая штука, о которой он только мог слышать. Только она могла создать такую ситуацию, когда в одной точке пространства в одно и то же время могли встретиться люди, которых при других обстоятельствах ни за что бы ничего не собрало.

О той истории еще долго ходили разговоры — когда группа террористов захватила в метро поезд и выдвинула совершенно дикие требования. Ваня тогда и преступников обезвредил, и с Леной встретился после многолетней разлуки, и в итоге помирился с ним, с Олегом.

Шмелев оказался в том поезде случайно, но, как известно, ничего случайного в этой жизни не бывает.

После того, как все закончилось, после того, как они не только обезвредили террористов, но и взяли тех, кто стоял за всем этим, настал момент, когда нужно было решать, как жить дальше. Вопрос о Елене даже не стоял: будущее Ивана и Лены было настолько очевидным, что на эту тому вообще не стоило заговаривать — тем более что Иван, казалось, мог толковать теперь только об этом.

К тому времени Иван долгое время уже был без работы. Абсолютный профессионал, что он доказал в своей битве с террористами на глазах у многих, он был так же абсолютно невостребован. Ему хотелось настоящего живого дела, а самый потолок того, что ему предлагали, — это быть каким-нибудь главным охранником в коммерческой фирме. Или в банке, что, в общем-то, одно и то же.

Калинин предложил ему работать на себя. Ну, то есть на спецотдел «А», суперсекретным сотрудником-оперативником, о существовании которого знал бы только он один, то есть сам Калинин. Даже непосредственный начальник Олега, генерал Угаров, знал бы об этом агенте только то, что он носит кличку Клен. И все.

Это был случай, о котором можно было только мечтать. Иван Шмелев был суперпрофессионалом и не был, так сказать, замечен преступным миром в связях, порочащих его, то есть в связях с органами. К тому же он имел колоссальный опыт, который мог бы привлечь внимание авторитетов. На вершине своей карьеры Шмелев был телохранителем Первого человека страны, который к этому времени практически ушел в политическое небытие. Никто не верил, что этот когда-то влиятельнейший политик сможет снова подняться. И это тоже было плюсом, потому что становилось понятным стремление Шмелева встать хорошенечко на ноги.

«Встать на ноги» — означало иметь большие деньги, которые в наше время могут предложить только криминальные структуры. Так что здесь тоже все сходилось один к одному.

Шмелева не нужно было убеждать. Он и сам понимал всю выигрышность задумки Олега. Ему просто не хотелось «влезать в это дерьмо», как он говорил.

— Ну хорошо, — сказал ему тогда Калинин. — Допустим, дерьмо. Но кто-то должен, правда? А у тебя это получится лучше всех.

— Не факт, — ответил ему тогда Иван, внутренне признавая правоту своего друга.

Олег видел, что Иван в принципе согласен. Оставалось совсем немного, чтобы получить его согласие целиком и полностью.

— Факт! — убежденно оказал он. — И ты сам это знаешь. К тому же…

— Что?

— К тому же, — сказал Олег, — устроиться рядовым охранником ты всегда успеешь.

Здесь он немного лукавил, потому что Ивана любой банк оторвал бы с руками и ногами — и не просто рядовым охранником. Но Иван был задет, и Калинин понимал это. Быть охранником, пусть и самым наиглавным, для профессионала такого уровня, как Шмелев, унизительно.

— Ладно, — коротко кивнул Шмелев. — Ну, и что я должен делать?

Итак, главного Калинин достиг. Он приобрел бесценного сотрудника, перспективность которого трудно было переоценить.

Он попросил Ваню немного подождать и отдохнуть, пока он не приведет кое-что в порядок, не сориентируется и не поймет прежде всего для себя, на каком участке Ваня пригодился бы ему больше всего, другими словами, где бы он мог принести ему и его отделу наибольшую пользу.

— Я согласен, — сказал ему Иван. — Но должен тебе кое-что сказать.

— Слушаю тебя.

— Ты как был проходимцем, так им и остался, — сообщил Шмелев своему другу. — Даже лучшего друга ты собираешься использовать, как использовал бы презерватив.

Олег вздохнул.

— Ваня! — сказал он. — Презервативы выбрасывают за ненадобностью, а я тебя теперь никогда не брошу. Чувствуешь разницу?

— Ты меня не бросишь, — ответил ему Ваня, — только потому, что понимаешь, что я тебе буду нужен всегда.

— Я тоже тебе буду нужен, — заметил ему на это Олег. — Всегда.

Иван улыбнулся.

— Это сто процентов! — сказал он.

И их руки встретились в крепком мужском рукопожатии. Они снова понимали друг друга — как когда-то, пятнадцать лет назад…

Квартира Шмелеву не нравилась, но лучше ему найти не могли. Да, честно говоря, и не искали. Главное было — дело, а не личные пристрастия Ивана Шмелева.

Правда, во множественном числе тут говорить не приходится. Все организовал Олег. Только он один и знал, кто на самом деле поселился в этой квартире и с какой целью. Для остальных он был просто Ванька Шмелев, бывший крутой телохранитель, а теперь спившийся или полуспившийся люмпен-пролетарий.

Пить было противно, но приходилось вливать в себя всю эту гадость: русская водка азербайджанского разлива, русская водка дагестанского разлива, русская водка любого разлива, но только не русского.

Сама квартира, которую Калинин нашел для Ивана, была, мягко говоря, странноватой. Однокомнатная, она производила удручающее впечатление. Комната была похожа на пенал: полтора метра в ширину и метров пять в длину. На полу валялся брошенный собственноручно Олегом матрац, в углу стоял драный табурет, и перечисление мебели на этом спокойно можно было закончить.

Кухня, не в пример комнате, представляла собой строгий квадрат. Каждая сторона — два метра. Здесь могли уместиться только плита и худо-бедно еще что-то наподобие крохотного кухонного столика, под который можно было поставить кухонную утварь, коей у Ивана оказалось в приличном количестве: три грязных стакана, чайник с отбитым носиком и на всякий случай чайная ложка. Ну и тарелка с кастрюлей соответственно.

Приехали они сюда с Олегом под утро, когда вот-вот должен был заняться рассвет. Увидев свое временное пристанище, Иван опешил.

— А это не слишком? — еле вымолвил он, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Ничего не слишком! — отрезал Калинин. — В наше время никто такой бедности не стесняется, поверь мне.

— Так уж и никто? — не поверил Иван.

— Я имею в виду алкашей, — пояснил Олег. — Привыкай к новому статусу, Ваня.

— Для начала мне нужно привыкнуть к этой свалке, — проговорил Иван и шагнул к двери туалета.

Калинин не успел его ни о чем предупредить, и, открыв дверь, Иван тут же закрыл ее обратно, вытаращив на Олега изумленные глаза.

— Это что такое?! — приглушенным шепотом возопил он. — Это, по-твоему, толчок?! Ты с ума сошел?!

— Привыкнешь, — успокоил его Олег. — Или ходи туда в самом крайнем случае.

— Ага, — кивнул Иван. — По-твоему, крайний случай — это тогда, когда нужно выбирать между тем, что за этой дверью, и собственными штанами. Так, что ли?

— Вань, я понимаю, в нашей работа тоже накладки бывают. Но не сам же я раскурочил этот унитаз. И слушай, так даже интересней. Сам научишься и других научишь.

— Кого это я еще учить должен?! — удивился Шмелев.

— Не знаю, — пожал плечами Олег. — Тебе имена назвать? Понятия не имею. Первое время у тебя тут от алкашей отбоя не должно быть. Не сразу, конечно. Но, в общем-то, пьяницам познакомиться что проститутке за сто долларов отдаться. Легко.

— А не перебор это, Олег? — все еще сомневался Иван. — Алкаши эти…

Олег покачал головой.

— Как только они начнут к тебе приглядываться, а это обязательно произойдет, они должны почувствовать всю глубину твоего падения, так сказать. Чтобы потом, когда они вытащат тебя из помойки, козырять этим. Мы, мол, тебя из грязи вытащили, а ты, значит, нам по гроб жизни за это обязан. Чтобы помнил, как ты из грязи в князи. Да и чего тебе не попить-то на халяву?

— Пошел ты! — послал его Иван. — Только все равно не нравится мне это. А вдруг они вообще на меня не посмотрят, если я постоянно шары заливать буду? Скажут, пропойца, что с него взять? А если я буду нормально себя вести…

Олег прервал его нетерпеливым жестом.

— А как ты, собственно, собираешься заявить о себе? — спросил он. — Будешь ходить, кланяться прохожим и заодно спрашивать их: не знают ли они, мол, никого из местной братвы, кому мог бы пригодиться бывший телохранитель Президента СССР? Так, что ли?

— Вряд ли, — признался Иван.

— Ну, вот и слушайся старших, — кивнул ему Калинин. — А если ты в пьяном виде будешь изо дня в день повторять одно и то же, это рано или поздно дойдет до нужных нам людей. Тебя, естественно, проверят, но там все чисто. Отмоют, предложат работу. Не всегда же ты был алкоголиком, значит, подумают они, есть надежда, что ты возьмешься за ум, бросишь пить, станешь на них работать. Ну а дальше совсем уже просто. Неужели не понимаешь?

Иван кивнул.

— Кажется, понимаю, — сказал он. — В любой удобный для меня момент я могу… — он запнулся.

— Уйти в запой, — закончил за него Олег. — И нечего тут стесняться. Что естественно, то не безобразно.

— Понятно, — сказал Иван.

— А потом они обставят тебе квартиру или, еще лучше, купят новую.

— А эта мне как досталась?

— Хороший вопрос. До тебя здесь жил другой алкаш, не хуже тебя. Его квартиру купил один бизнесмен средней руки и поселил его в своей коммуналке, а у тебя купил твою квартиру и поселил тебя здесь. Нормальный обмен, сейчас многие так делают.

— Понятно.

— Комар носа не подточит.

— Понятно, — повторил Иван.

Олег посмотрел на него с подозрением.

— Что тебе понятно? — спросил он. — Что ты задумал, Ванечка? — В голосе его звучала угроза.

— Я собираюсь починить этот долбаный унитаз, — сообщил ему Иван.

— Ну вот, — кивнул тот. — Я так и знал. И не думай, Иван.

— Да не могу я на него садиться в таком виде! — зашипел на него Шмелев. — То есть когда он в таком виде, а не я.

— Это-то понятно, — кивнул Калинин головой. — Только все равно — и не думай даже!

— Да почему же?!

— Потому. А потом, после унитаза, ты решишь обои наклеить, да?

— Почему бы нет? — слабо сопротивлялся Шмелев.

— Ваня! — зло смотрел на него Олег. — Может быть, ты еще ремонт затеять хочешь?

Шмелев сдался.

— Ладно, не блатуй, — сказал он. — Захлопни пасть и катись.

Олег чуть не рассмеялся.

— Ну вот, — сказал он. — Наконец я слышу речь не мальчика, но мужа. Ты только с этим не перебарщивай. Все-таки не в зоне чалился, а на государевой службе. Чувствуешь разницу?

— Нет, — сказал Иван. — Не чувствую.

Телевизора нет. На газеты как бы нету денег, газеты как бы баловство. Книги — непозволительная роскошь. Было от чего выть, необязательно же напиваться в одиночку в этой каморке, которую он обязан называть своим домом.

Целая неделя прошла в бесплодных шатаниях из стороны в сторону. Что за чертовщина?!

Шмелев ничего не понимал. Во всей округе он не мог найти для себя подходящего алкаша-собутыльника. От него шарахались даже те, кто, судя по их внешнему виду, должен был на четвереньках ползти за ним, едва он только показал бы им горлышко от бутылки. Нет, как отрезало!

Чтобы русский человек отказывался от халявы? Чтобы внешне нормальный забулдыга отказывался составить компанию бесплатно?!

Скорее Америка откажется от денег, чем русский мужик от водки.

Где-то на третий день после того, как он вселился в свою квартиру-конуру, он предложил мужчине не слишком интеллигентного вида, красноречиво показывая на бутылку «Русской»:

— Раздавим?

Тот даже отшатнулся:

— Пошел ты!

И, с испугом оглядываясь, поспешил прочь. Иван долго еще недоуменно смотрел ему вслед, озадаченный.

Он сделал еще несколько попыток и в тот день, и на следующий — и все с тем же самым результатом.

Все было бесполезно. Никто не собирался выпивать вместе с ним.

Это было уже не странно — какой-то холодок чувствовал Иван внутри живота, когда задумывался над непонятным поведением своих сограждан.

Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда, — но это было!

Он возвращался в свою каморку и часами изучал потолок, пытаясь понять, что происходит. Ничего конструктивного в голову не приходило. К Олегу сейчас обращаться за советом нельзя. Засмеет, не поверит и будет прав. Или поверит, посочувствует и спросит: чего, мол, пришел? И опять будет прав. Что же ему делать?

Решение пришло просто, естественно и отчетливо, как это бывает тогда, когда проблема надоедает настолько, что перестаешь о ней думать. И как только думать перестаешь, к тебе приходит то самое решение, простота которого заставляет тебя удивиться: как же ты раньше не мог дотумкаться?

Сообразив это, Шмелев закрыл глаза, удовлетворенно улыбнулся, повернулся на правый бок и заснул.

Очнулся Иван через несколько часов. И почувствовал себя выспавшимся. Но за секунду до того, как очнуться окончательно, он приказал себе держать глаза закрытыми.

Он чувствовал, что в помещении находится кто-то еще.

— Может быть, укол какой-нибудь? — услышал он густой бас незнакомого мужчины.

— Не стоит, — ответил ему довольно высокий дискант. — Он должен вот-вот проснуться.

Интересно, откуда он это знает, удивился про себя Шмелев и решил, что пора просыпаться.

— О-о-ох! — застонал он громко и открыл глаза.

Над ним тут же склонились двое: высокий хорошо одетый мужчина средних лет и человек неопределенного возраста с лицом любопытной крысы.

— Как вы себя чувствуете? — спросил бархатным голосом хорошо одетый.

Шмелев тупо на него уставился. Он все прекрасно помнил, но он знал, как должен себя вести.

— Ты кто? — спросил он у мужчины.

— Я? — усмехнулся тот. — Ну, допустим, Алексей Михайлович. А вы?

Документы Шмелева были в карманах, и, конечно, они уже с ними ознакомились. Это была игра, но Иван играл в свои правила.

Он пощупал свой карман и убедился, что документы, разумеется, вынули.

— Я? — в тон мужчине сказал он. — Ну, допустим, Иван. Дальше что? Где я?

— Вы в милиции, — сообщил ему Алексей Михайлович. — И надо признаться, юноша, что вам грозит приличный срок, как ни прискорбно это сообщать.

Ну что ж, подумал Иван. Начало положено. Могло быть и хуже.

— Вот что, дядя, — сказал он, пальцами растирая свои виски, которые разламывались от невыносимой боли. — Если я — юноша, то вы — финалистка конкурса «Мисс Алтуфьево». Я уже вырос из порток.

— Я прошу прощения за бестактность, — мягко проговорил «дядя», — но, судя по вашему поведению, нельзя сказать, что вы ведете себя как взрослый человек.

Иван посмотрел на него и сморщился, словно съел лимон.

— Черт! — сказал он. — Я в этом состоянии не все слова понимаю, которые ты говоришь. Я так и не понял, где я все-таки нахожусь.

— В милиции, — терпеливо напомнил ему Алексей Михайлович

Иван кивнул.

— Тебя послушать, дядя, — проговорил он, — так я — в пансионате благородных девиц каком-нибудь, а ты в нем — зиц-председатель.

Что это я несу, думал он. Да ладно, схавают. В конце концов, я с похмелья, мне можно и должно мучиться и нести бред сивой кобылы

Он посмотрел на Алексея Михайловича чуть смягчившимся взглядом и спросил

— Послушайте, зиц-председатель. У вас случайно похмелиться не найдется?

Все это время человек с лицом крысы стоял чуть сзади Алексея Михайловича и в разговор не вмешивался. Иван увидел, как он при его последних словах недовольно поморщился, бросил на него быстрый взгляд, но снова промолчал, ничего не сказал.

Вообще-то Шмелев молил в эту минуту Бога, чтобы водки не оказалось. Ему было бы даже смотреть на нее противно, но он должен был придерживаться своей «легенды».

Водка нашлась. Причем, как заподозрил Иван, это была та самая вторая бутылка, которая принадлежала ему.

Теперь нужно было с достоинством открыть эту посудину. Он, разумеется, «алкаш», но у него, конечно, были и лучшие времена. Хотя скорее всего они уже знают об этом — иначе чего так волноваться из-за какого-то хулигана?

Что это не работники милиции, было видно за версту.

— Спасибо, — с достоинством поблагодарил Иван Алексея Михайловича и, легко открыв пробку, припал к бутылке.

Великая вещь сила воли. Он заставил себя, он убедил себя, что эта водка для него сейчас — живительный родник.

Кадык на его горле ритмично двигался вверх-вниз. Алексей Михайлович и его спутник как зачарованные смотрели на него — на кадык.

Иван отпил добрую треть и, задыхаясь, остановился. Отдышавшись, он с еле слышным стоном сказал, ни на кого не глядя:

— Божественный напиток…

Посмотрев на Алексея Михайловича совершенно трезвым взглядом, он утвердительно проговорил:

— Значит, зашиб я этих пацанов?

Тот кивнул.

— Несколько лет тюрьмы, к сожалению, вам обеспечены, Иван, — сказал он.

— Черт! — сказал Иван — Хотя… Все к этому шло.

— Что шло? — быстро переспросил его Алексей Михайлович.

Не удостаивая его взглядом, Иван ответил коротко и лаконично:

— Все, — и снова припал к бутылке.

Алексей Михайлович тут же отобрал ее у него, Иван не протестовал — он как бы со всем смирился.

— Скажите, Иван… — спросил его Алексей Михайлович. — А вас не удивляет, как с вами в милиции обращаются? Не допрашивают, похмелиться дают. Не кажется вам это несколько странным?

— Странным? — переспросил Шмелев. — Черт его знает. Я уже вообще ничего не понимаю. Тут все словно с ума посходили. Граждане не пьют, а менты похмеляют. Нормальный дурдом. В стране бардак, а что в этом Алтуфьеве происходит — вообще Книга Гиннесса. Чтобы русский человек от халявы отказывался? Говорю же, дурдом.

— Вообще-то это не ответ, — сказал Алексей Михайлович, — но общее ваше состояние я уловил. Ну что ж, господин Шмелев, должен вам сообщить, что вами заинтересовались очень серьезные люди.

Иван широко распахнул глаза.

— Послушай-ка, как тебя там, — сказал он. — Кажется, я не говорил тебе своей фамилии, а?

«Фамилию они, естественно, в документах посмотрели, — подумал он. — А быстро работают, сволочи. Я был в отключке всего несколько часов, а они уже проверили всю мою подноготную. Они уже все обо мне знают, это ясно как Божий день. Быстро работают, быстро. Если у них такие возможности, кто ж они такие, черт возьми?!»

— Я же говорю, — терпеливо ответил ему Алексей Михайлович, — мы — серьезные люди.

— И вы знаете, где я работал?

— Знаем, — заверил его тот. — Но никому не скажем. И вам, Иван, особо распространяться на эту тему я настоятельно не советую.

— Понял, — кивнул Иван.

— Вот и хорошо, — довольно проговорил Алексей Михайлович. И, взглянув на Ивана повнимательнее, спросил: — А что же вы не спросите, кому служить будете, а, Иван?

— Не люблю задавать лишних вопросов, — ответил он. — Не приучен.

Все складывалось как нельзя лучше. Но все-таки Иван чувствовал какой-то дискомфорт. Глянув на человека с лицом крысы, он понял, почему не может быть доволен до конца.

Старик за весь его разговор с этим Алексеем Михайловичем и словом не обмолвился.

И это почему-то очень не нравилось Шмелеву.

— Мы решили пожениться, — заявил Калинину его заместитель, майор Стрельцов, обнимая одной рукой плечи Леночки, следователя их отдела, и, кстати, лейтенанта Службы безопасности.

Обычно дружелюбный во всем, что касалось личных отношений, если они не мешали работе, Олег на этот раз отреагировал не самым приятным образом.

— Самое время, — недовольно буркнул он. — Надеюсь, вы не прямо сейчас и здесь собираетесь оформить ваши отношения? Это было бы очень не вовремя, господа офицеры, поверьте.

Улыбки будущих молодоженов погасли, и Олег мысленно выругал себя: не нужно так грубо обращаться со счастливыми людьми, нехорошо это. Но продолжалось это ровно секунду. Дело есть дело, а то, что волновало Калинина, было для него сейчас важнее счастья всех молодоженов мира.

Стрельцов убрал руку с плеча невесты и, взяв обычный свой тон, сухо проговорил:

— Прошу прощения, товарищ подполковник. Обещаю, что больше это не повторится. У вас ко мне какие-то конкретные указания или вы хотите повторить с начала всю процедуру?

Последнее слово, сказанное Стрельцовым, выдавало его обиду, но на Калинина это уже не могло произвести особого впечатления. Под «процедурой» Стрельцов имел в виду весь их разговор, который, как ему ошибочно показалось, только что закончился.

Калинин кивнул:

— Меня заинтересовала эта металлическая закорючка, найденная на месте аварии. Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?

Стрельцов глазами попросил Леночку не расстраиваться, и та, незаметно для Калинина кивнув, отошла в сторону, делая вид, что ее интересуют стеллажи с папками дел.

Тем же сухим тоном Стрельцов продолжил:

— Эта, как вы выражаетесь, господин подполковник, закорючка, — самое странное из того, что мы смогли найти на месте аварии.

— Почему? — Калинин настойчиво пытался отвлечь Стрельцова от проблем личного характера, настраивая его на деловой тон.

— Мне показалось, что я уже встречал в своей практике подобный металл.

— Что в нем особенного?

— Если это то, о чем я говорю, то это инвар.

— Инвар? — переспросил Олег.

— Так точно, — кивнул головой Стрельцов. — Металл, который имеет память.

— Расскажите об этом поподробнее, — попросил его Калинин.

— Все просто, — начал объяснять Стрельцов. — Этот металл используется в космической промышленности.

— Тогда это не так просто, как кажется, — возразил ему Калинин.

— Да, — согласился Стрельцов, — это запутывает несколько наше расследование, но имеется в виду только объяснение происхождения этого металла. Что касается вопроса, как изделие из такого металла могло попасть на место катастрофы, то это действительно не так просто, как кажется, тут вы правы.

— Спасибо, — съязвил Калинин. — Рад видеть, что мы работаем несмотря ни на что, даже на такие катаклизмы, как бракосочетание.

— Далось вам наше бракосочетание! — обернувшись к ним вполоборота, с досадой проговорила Леночка. — Считайте его с этой минуты нашим личным с Юрой делом, ладно? И уж ни в коем случае не говорите о нем в рабочее время.

— Кто это — Юра?! — недоуменно спросил Калинин.

Леночка ошарашенно на него уставилась, а майор Стрельцов кашлянул и с достоинством ответил:

— Юра — это я.

— Ах, ну да! — спохватился Олег, чувствуя, что переборщил. — Извините. Ну, так что там этот инвар? — напомнил он Стрельцову о предмете их разговора.

— Инвар — это металл, который имеет память…

— Это я уже слышал.

— Изделию из инвара, — невозмутимо продолжал Стрельцов, словно и не заметил язвительности шефа, — можно придать любую форму.

— И что в этом удивительного? — хмыкнул Калинин. — Алюминиевая проволока тоже обладает такими достоинствами. Что с того?

— А то, — спокойно продолжал Стрельцов. — После того как изделию из инвара придали нужную форму, с ним можно делать все, что угодно: можно придавать любые другие формы, гнуть, перегибать по-всякому, но в определенный заданный момент эта деталь примет ту форму, которая была ей изначально задана. Понимаете?

— Пока нет, — признался Калинин. — А что это значит?

— Я подозреваю, — вздохнул Стрельцов, — что вы, шеф, были двоечником в том заведении, которое вас учило. Как это вы умудрились дослужиться до нашего с Леночкой начальника? Удивляюсь.

Это было открытое предложение к примирению. Стрельцов понял, что Калинин, которому, конечно же, было кое-что известно об инваре и его свойствах, нарочно выставлял себя несмышленышем — на радость Леночке.

Калинин с благодарностью принял это предложение.

— Тайна сия велика есть, — весело откликнулся он. — Меня другие подозрения мучают: ходят слухи, что кто-то меня усиленно подсиживает и метит на мое место. Кто бы это мог быть, а, майор?

Стрельцов посмотрел на невесту, которая снова начинала улыбаться, потом перевел взгляд на Калинина и твердо, без сомнения, ответил:

— Леночка. Она метит на ваше место, чтобы легитимно мной командовать.

— Понял, — улыбнулся Калинин. — Ну, ладно, в сторону интриги. Теперь об этой закорючке…

Стрельцов вздохнул.

— Достали вы меня этой закорючкой, — почти что простонал он. — Ну, понятия я не имею, откуда она взялась и вообще связана ли она с этой аварией.

— Ну ты не очень-то фамильярничай, — остудил его Калинин. — Пока я еще остаюсь твоим начальником, так что, будь добр, соблюдай приличия.

— Есть! — с неохотой откозырял Стрельцов.

Мир был восстановлен. Олег заходил по кабинету, меряя его шагами.

— Итак, — говорил он, словно размышляя вслух. — Что мы имеем? Мы имеем страшную трагедию, которая унесла жизни десятков людей. Что бы мы ни говорили о людях, которые нами правят, но отказать им в здравом смысле нельзя, а именно они решили, что это дело находится в компетенции нашего отдела. Так?

— Все равно, — ввернула Леночка, — мне это не совсем ясно! Почему этим не занимается милиция?

— Она занимается этим делом, — успокоил ее Калинин. — Но там, наверху, считают, что не исключена диверсия, а поскольку произошла катастрофа на территории Москвы, то вот и получается, что…

— Ясно, — быстро проговорила Леночка.

Калинин удовлетворенно кивнул головой.

— Очень хорошо, — сказал он, — а раз ясно, значит, продолжим. Итак…

— Стоп! — быстро проговорил Стрельцов, прерывая размышления Калинина.

Тот уставился на него.

— Что?

— Если бы это была диверсия, — сказал Стрельцов, — то логично было бы предположить, что террористы, которые таким образом пытаются добиться чего-то от московского правительства, потребовали бы что-то, выдвинули бы какие-то требования. Насколько мне известно, ничего подобного не произошло. Вправе ли мы тогда говорить о том, что это был диверсионный акт террористов?

— Давай-ка прежде всего поймем, что такое террористы и что такое диверсанты, — предложил Калинин своему заместителю. — Кто такие террористы?

— Те, кто путем террора надеется добиться выполнения своих требований, — четко, по-военному, ответил Стрельцов.

— Правильно, — согласился Калинин, продолжая свой урок. — А что ты можешь сказать о диверсантах?

— Это те, кто пытается подорвать изнутри экономику той или иной страны.

— Опять правильно, — сказал Калинин. — И что же мы имеем в этом конкретном случае?

— Ни то, ни другое, — ответила вместо Стрельцова Леночка. — Что-то третье.

Калинин заинтересованно на нее посмотрел.

— И что это, по-твоему?

Леночка пожала плечами.

— Глупость какая-то — ответила она. — Страшная по своим последствиям, но глупость.

Калинин, казалось, был страшно доволен.

— Вот именно, Леночка, глупость! А что вы, дорогие мои молодожены, скажете, когда узнаете еще одну довольно интересную подробность?

— Смотря какую, — легкомысленно ответила Леночка.

А Стрельцов насторожился. Он знал, что у его шефа не бывает ничего случайного.

— Что бы вы сказали, — продолжал Калинин, — если бы я сказал вам, что на месте аварии активно работал какой-то оператор? Что он снимал все на камеру?

— Телевизионщики… — начала Леночка, но Олег не дал ей закончить.

— Телевизионщики тут ни при чем, — решительно отрезал он. — Человек, о котором идет речь, пришел туда заблаговременно.

— Как это? — не понял Стрельцов.

— Очень просто, — ответил ему Олег. — Он поставил камеру на штатив и приготовил к работе еще до того, как случилась авария. Свидетель, который видел все это, утверждает, что все было именно так.

— Интересно, — задумчиво проговорила Леночка.

— Не то слово, — поддержал ее Калинин.

Стрельцов выглядел растерянным.

— Глупость какая-то, — только и смог проговорить он.

— М-да, — произнес Олег. — Муж и жена — одна сатана, права народная мудрость. Одними и теми же словами выражаетесь.

— Но ведь действительно глупость! — не выдержал Стрельцов. — Тут ведь можно додуматься до чего угодно!

— Интересно! — тут же вскинулся Калинин. — До чего, например, можно тут додуматься?

— Ну, например, — хмуро предположил Стрельцов, — кто-то поспорил, что настолько крут, что может в центре Москвы совершить такую аварию, что мало никому не покажется.

— Глупость! — тут же отреагировала Леночка.

— А я что говорю?! — не обиделся Стрельцов.

— Нет, подождите! — Калинин снова взволнованно заходил по кабинету. — Это не так уж глупо, как кажется на первый взгляд. Вспомните, что в нашей работе важно все.

— Вот спасибо, что напомнили, — низко поклонилась Калинину Леночка. — А то мы….

— А ты не обижайся, — перебил ее Олег. — Нет, ты погоди, погоди, не мешай…

— Тише! — серьезно оборвал невесту Стрельцов. — Чапай думать будет.

Калинин остановился и посмотрел на него.

— Так что там инвар? — спросил он у него.

Стрельцов даже растерялся — настолько вовремя была подана реплика Олега.

— Инвар? — переспросил он. — А что инвар? Металл, который…

— Да-да, — махнул рукой Олег. — Помним, помним, который имеет память. И что мы имеем в свете новых, так сказать, сведений?

— Что? — сказал Стрельцов, предлагая своему начальнику самому сформулировать мысль.

— А то! — коротко отозвался тот. — С одной стороны — изделие, вызывающее к себе, мягко говоря, странный интерес. С другой — таинственного человека, который снимает на камеру то, о чем заранее никто не мог знать. Но давайте-ка пофантазируем. Допустим, кто-то действительно вызвался кому-то доказать, что он настолько крут, что может в центре столицы устроить черт-те что.

— Ну, давайте, — неохотно согласился Стрельцов.

— Или еще круче! — воодушевленно продолжал Калинин. — Допустим, кто-то захотел кого-то убрать, но настолько замысловатым способом, что придумал всю эту катастрофу и продумал все до деталей.

— Шеф, вы здоровы? — поинтересовалась у него Леночка

— Как бегемот! — отмахнулся от нее Калинин. — Хорошо, если вам не нравится эта версия, предлагайте любую другую. Безумие в версиях поощряется. Чем больше похоже на бред сивой кобылы, тем лучше. Начинайте.

Стрельцов и Леночка с беспокойством переглянулись.

— Что начинать? — осторожно спросила Леночка. — Бредить?

— Да, да! — закричал Калинин. — Выдвигайте такие версии, чтобы я мог запросто позвонить в Кащенко и упрятать вас обоих надолго. Начинайте!

Они снова переглянулись, а потом Леночка так же осторожно спросила:

— А зачем нам это нужно?

— Делу это нужно, делу, — объяснил им Калинин. — И вообще, приказы начальства не обсуждаются, а выполняются. Понятно?

— Более-менее, — пожала плечами Леночка.

Стрельцов решился первым.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Кто-то решил устранить соперника по бизнесу. Узнал, что именно в этот день тот будет на троллейбусе проезжать по определенному маршруту. Заранее договорился с водителем бензовоза и оплатил его семье похороны, а также приличную компенсацию за потерю кормильца семьи. Нашел специалиста по космическим промышленностям и договорился с ним о том, чтобы…

— Достаточно, — прервал его Калинин — Разумеется, все так и было. Нет, это недостаточно сумасшедшая идея. Кто может задвинуть покрепче?

— Я, — сказала Леночка. — Правда, не знаю, насколько смогу вас удовлетворить.

— Вперед! — подбодрил ее Калинин. — И с песней!

— Итак, — начала она. — Все было совсем не так, как рассказал нам Юра. Он забыл об операторе.

— Так! — возбужденно воскликнул Калинин. — Продолжай, пожалуйста!

— Нет ничего проще, — пожала плечами девушка. — Итак, оператор. Это он подговорил водителя бензовоза. Вообще-то он корреспондент иностранной телекомпании и хочет сделать себе имя. Они думают, что в России для этого есть все условия, а когда видят, что это не так, сами их создают.

— Происки Запада, понятно, — кивнул Калинин. — Нет, друзья, в психи вы не годитесь. Любой оппозиционер-коммунист вас переплюнет. Практически. Еще есть варианты?

— А давайте мы вас послушаем? — предложила Леночка. — Интересно посмотреть, насколько псих твой руководитель.

— А давайте, — легко согласился Калинин. — Итак…

Неожиданно он замолчал.

— Что? — спросила его Леночка.

Олег растерянно смотрел на нее.

— Ничего в голову не приходит, — признался он.

— Что же вы от нас хотите? — резонно спросила у него Леночка.

— У меня вопрос, — молвил вдруг Стрельцов.

— Давай! — обрадовался передышке Калинин.

— А что это за оператор? — спросил небрежно Стрельцов. — Возраст, рост, вес цвет волос? Кто еще мог его видеть, кроме вашего свидетеля? Или я что-то не то спрашиваю?

— Замечательно! — обрадовался Олег — Вот ты этим и займись вплотную. Свидетеля зовут Маргарита Гессен. Она подруга Елены Дейнеки. Знаешь такую?

— Кажется, да, — сказал Стрельцов. — Это подруга вашего друга Ивана, да?

— У тебя просто поразительная память, — усмехнулся Калинин. — Вот и займись ею. Можешь через Лену Дейнеку. Но об Иване ты ничего не знаешь, помни.

— Я и так ничего не знаю, — возразил ему Стрельцов.

— Ну так тем более, — кивнул ему Олег. — С Богом.

— Женщина — частный детектив? — недоверчиво переспросила Леночка. — Это подозрительно.

— Ничего страшного, — успокоил ее Олег. — Не страшнее, чем женщина — лейтенант Службы безопасности.

Иван не мог нарадоваться: за неделю его квартира приобрела благоустроенный вид. Теперь в ней можно было более-менее прилично отдохнуть.

Когда из милиции его привезли сюда, Алексей Михайлович ужаснулся, увидев разор и запущение.

— Кошмар! — кричал он. — Как можно здесь жить?!

Батарея бутылей красноречиво притулилась в углу.

— Разве ж можно так пить?! — продолжал возмущаться Алексей Михайлович. — Разве ж можно так относиться к себе? Это же варварство!

Человек с лицом крысы ничего не говорил, по своему обыкновению, и только с интересом оглядывался вокруг себя.

— Ужас… — сокрушался Алексей Михайлович. — Так себя довести!

— Ладно, дядя, не причитай, — сказал ему Иван. — Будешь платить — ремонт сделаю. А так — чего зря нервы трепать и мне и себе? А жить здесь неуютно, согласен.

— «Неуютно»?! — снова завопил Алексей Михайлович. — Да тут невозможно жить!

И только тут молчаливая крыса раскрыла рот.

— Даже подозрительно, — сказал человечек, — что такая личность, как вы, господин Шмелев, может довести себя до такого скотства.

— Вот еще новости, — сказал Иван. — А я-то, грешный, думал, что вы немой. А вообще-то вы правы, это подозрительно. На самом деле я все это придумал, чтобы не платить больших денег за алименты. Приходится притворяться.

— Остроумно, — кивнул старик. — Только я все равно не понимаю, как такой человек, как вы, может так опуститься.

— Я другого не понимаю, — сказал Иван. — Я никого не просил вытаскивать меня из милиции. Если вы собираетесь воспитывать, то должен вам сообщить, что это даже жене не удавалось. Так что напрасно стараетесь.

Старик устало вздохнул.

— Нет у вас никакой жены, — сказал он, — и никогда не было. Вам, кажется, сказали, что здесь серьезные люди. Мы проверили ваше досье.

— Чего-чего вы проверили?! — поразился Иван, хотя что-то в этом роде он и предполагал.

— Досье, — повторил старик и кивнул Алексею Михайловичу. — Будь добр, Леша, оставь нас.

Тот вскинул голову, поспешно кивнул и так же торопливо вышел из квартиры на лестничную площадку.

Старик подошел вплотную к Ивану, так, что тому пришлось немного попятиться. От него пахло дорогим изысканным одеколоном, и Иван кожей почувствовал, как нехорошо разит от него самого.

— Вот что, Ваня, — тихо, но достаточно внятно проговорил человек с лицом крысы. — Меня зовут Андрей Егорович. За глаза меня обычно называют Стариком, и только наиболее приближенные — в глаза. Пока что, Ваня, можешь называть меня Андреем Егоровичем. Посмотрим, как ты поведешь себя дальше.

— Честно сказать, — усмехнулся Иван, — я, очевидно, еще не один раз подумаю, принимать ли мне ваше предложение или погодить немного. Не скажу, чтобы все это мне очень нравилось. В наше время серьезные люди обычно означают опасных людей.

— Ты боишься опасности? — изогнул бровь Старик. — Это новость для меня.

Иван мотнул головой.

— Не опасности, — возразил он. — Тюрьмы.

Старик тихо рассмеялся.

— Это пусть тебя не волнует, — сказал он. — Вытащили ж мы тебя уже один раз. Я тебе другое скажу: странное у меня к тебе отношение. И нравишься ты мне, и не нравишься одновременно. Таким вот образом. Почему-то я тебе не доверяю. Уж очень ты, Ваня, лакомый кусочек.

— Это, Андрей Егорович, твои проблемы, — сказал ему Иван. — Хочешь — принимай меня на работу, а не хочешь — я, повторяю, не просил меня освобождать. Я, конечно, понимаю, что еще вполне можно меня снова, так сказать, в кутузку, но вы же сами тут мне в два голоса говорили, что вы серьезные люди. Так что я, можно сказать, спокоен, серьезные люди за слова свои отвечают.

— Хочешь жить в нормальной квартире? — неожиданно сменил Старик тему разговора.

— Хочу, — признался Иван. — Нормальную квартиру хочу, баб красивых хочу, водку «Абсолют» хочу, а не эту дрянь…

— О водке и думать забудь, — обрезал Старик. — Понял меня? Начисто забудь! Водка — не защита. Ты меня понял, спрашиваю?!

Казалось, он разъярен.

— Понял, понял, — успокаивающе проговорил Иван. — Только первое время трудно будет, сами понимаете, Андрей Егорович…

— Понимаю, — кивнул Старик. — И поэтому несколько дней поживешь в моем доме. Под присмотром, так сказать. За это время и квартирку твою приведут в порядок. — Он снова огляделся и сморщился. — Надо же, такой гадюшник устроить…

Иван пристально посмотрел на Старика. Тот встретился с ним взглядом, и его бровь снова дугой пошла вверх: на него, на Андрея Егоровича, смотрел не тот человек, которого он впервые увидел там, в милиции, а спокойный, уверенный в себе мужчина.

— А вы, Андреи Егорович, — сказал ему Иван, — сильная личность, правда?

Старику это понравилось.

— Да, — сказал он — И не дай Бог тебе почувствовать это на своей шкуре.

Через пару дней прямо на улице к Ивану подошел подтянутый молодой человек.

— Товарищ Шмелев? — осведомился он.

Иван, остановившись, смерил его с головы до ног.

— Кому товарищ, а кому и не очень, — туманно ответил он. — С кем имею честь?

— Я из Службы безопасности, — молодой человек издалека показал ему раскрытую красную книжечку. — Капитан Смирнов. Мне нужно поговорить с вами.

— Спохватились! — усмехнулся Иван. — Где вы были, когда я чуть ли не сам искал вас? Что надо?

— Поговорить, — повторил Смирнов и кивнул в сторону.

Недалеко от них стояла «Волга», припаркованная к обочине.

— О чем? — спросил Иван и, не дожидаясь ответа, зашагал к машине. Смирнов последовал за ним.

Они сели в салон: Смирнов на место водителя, Иван — рядом.

— Это хорошо, что вы сразу согласились со мной поговорить, — сказал Смирнов. — Я опасался осложнений.

— А что, у меня есть выбор? — Иван взялся за ручку двери машины. — Могу и выйти.

— Погодите, — остановил его тот. — Конечно, у вас есть выбор. Но сначала давайте все-таки поговорим.

— Давно уже пора начать наш разговор, — нетерпеливо сказал ему Иван. — А то ведь у меня времени мало.

— Давно ли? — тут же отозвался Смирнов. — Еще совсем недавно у вас было его полным-полно.

— Значит, вы наблюдали за мной со стороны? — как бы заинтересовался Иван. — То есть вы хотели посмотреть, как долго может опускаться профессионал, становясь алкашом? Кстати, может, выпьем?

— В другой раз, — покачал головой Смирнов. — Но вы не правы. К тому же вы должны понимать, что обсуждать и комментировать наши действия вам не нужно. Мы просто ожидали естественного хода событий.

— Чего вы ожидали? — недоуменно переспросил Иван.

«За кого они меня принимают? — расстроился он. — Грубо, очень грубо».

— Все идет как надо, — проговорил Смирнов. — Вас завербовали, верно? Именно этого мы и ждали.

— Что значит — завербовали?! — оскорбился Иван. — Меня просто взяли на работу. Я не шпион.

— И замечательно, — улыбнулся Смирнов. — Пусть взяли на работу, если вам так больше нравится. Но теперь мы хотим, чтобы вы вспомнили, что государство потратило на вас кое-какие деньги, чтобы выучить вас. И вы должны…

— Стоп! — сказал ему Иван. — Ты мне эту песенку не пой, дорогой товарищ. Того государства, что тратило на меня деньги, нет. Нет такого государства! А то, что есть, — выкинуло меня. Понятно?

— Не будьте ослом, Шмелев. Мы восстановим вас в органах и повысим в звании. За то, что вы будете выполнять ту работу, которую и должны выполнять, если у вас есть хоть капля патриотизма.

— Короче — чего ты хочешь? — напрямик спросил его Иван.

Смирнов улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Вот мы и добрались до сути дела. Нас немного волнует этот Старик — так его называют приближенные, верно?

— Понял, — с ходу сказал ему Иван. — И вот что я тебе хочу сказать: во-первых, повторяю для дебилов, — я не шпион. Во-вторых, именно этот, как ты выражаешься, Старик протянул мне руку, когда я подыхал, фигурально говоря. В-третьих, не какое-то там государство делает в данный момент ремонт в моей квартире, а именно этот реальный Старик. И в-четвертых, даю честное слово, что это государство сидит у меня в печенках. Я не хочу иметь с ним дела. Одно могу только сказать: вы меня выбросили, как использованный презерватив, и по вашей милости я чуть не стал алкашом, а Старик меня подобрал, и я снова почувствовал себя человеком. Понял? До свидания! — И он открыл дверцу машины.

— Погодите, Шмелев, — остановил его Смирнов, и Иван задержался.

— Ну? — сказал он. — У меня очень мало времени.

— Успеете к своему рабовладельцу, — усмехнулся Смирнов. — Вы в курсе, что в этом районе очень низкие показатели преступности? Вы не заметили, что люди в этом районе пьют меньше обычного?

Иван расширил глаза.

— Не понял, — сказал он. — При чем здесь Старик?

— Именно это мы и хотим узнать, — сказал ему Смирнов. — Вы должны нам рассказать, при чем здесь Старик.

— Вот что я тебе скажу, — тихо ответил ему Иван. — Если Старик тут ни при чем, мне разговаривать с тобой не о чем.

— А если…

— А если при чем... — перебил его Иван, — то тогда тем более я тебе ничего не скажу. Нельзя сказать, что он святой, но, честно говоря, мне он нравится больше, чем ты. И любой другой из вашей братии.

— Эта братия — и твоя тоже, — напомнил ему Смирнов.

— Ошибаешься, — покачал головой Шмелев — Будь здоров!

И, выйдя из машины, он хлопнул дверцей и, не оборачиваясь, пошел прочь.

В тот же день он рассказал о разговоре Старику. Тот слушал его внимательно, кивал головой. И… ничего ему не сказал.

Иван понял, что прошел проверку. Она не была для него слишком трудной. Калинин на их месте действовал бы тоньше…

Иван внимательно осмотрел всю квартиру. И в комнате, и на кухне, и в крошечной прихожей, и даже в туалете он обнаружил по одному «жучку». Это было не самое мощное прослушивающее устройство, но достаточное, чтобы иметь полное представление о том, что он, Иван, делает, с кем общается и тому подобное.

Ладно, подумал он. Даже это можно в конце концов использовать. Талантливый человек всегда найдет применение своим талантам.

Кстати, о талантах. Сегодня его первое, по словам Старика, боевое крещение.

Мир был юный. Еще не тронутый человеком…

Между толстыми стволами пурпурных буков, покрытых темным мхом и наростами серебристых древесных грибов, стояли вечные сумерки, но по игре солнечных пятен на листьях уже угадывалось заходящее за горизонт багровое солнце.

Великий лес затих, прислушиваясь к переменам, происходящим в природе.

Дневные птицы и звери попрятались по своим гнездам и норам, а час ночных еще не наступил…

Было тихо. Очень тихо.

Овальные карии склонялись до самой воды под тяжестью оплетавших их лиан, в прозрачной воде реликтового ручья отражались их карминовые кроны. Тихо журчала вода, подмывая корни рододендронов, высокие стебли камыша замерли, напоминая стрелы.

Древний мир готовился ко сну…

Но вот что-то тихо прошелестело в листве, с ветвей дуба на широкий, плоский камень соскользнула рыжевато-серая, с черными полосками на шкуре пардовая рысь. Она словно соткалась из воздуха, замерла. Как статуя.

По-прежнему было тихо.

Гигантская кошка долго и подозрительно принюхивалась, прежде чем опустить голову. Затем все-таки решилась — стала бесшумно лакать воду…

Вдруг зверь насторожился, кисточки на ушах нервно дернулись. Рысь фыркнула и, одним прыжком преодолевая несколько метров, растворилась в густой зелени древнего леса.

Послышались тяжелые вздохи, хлесткие удары, топот копыт и треск сухостоя. Из чащи показалось небольшое стадо диких лесных коров — впереди важно вышагивала матерая двадцатилетняя зубриха, за ней следовали самки и телята. Замыкал шествие гигантский одноглазый бык. Вид у него был сумрачный и недоверчивый…

Войдя по колено в ручей, зубры стали пить — медленно, с наслаждением отфыркиваясь и отгоняя назойливых мух, которые, казалось, только и ждали появления животных. Во все стороны летели брызги — это зубрята принялись резвиться, не обращая внимания на недовольных самок. А один из малышей, видимо, не желая пить воду, присосался к материнскому вымени.

Идиллию нарушили дикие крики и вопли:

— У-а-а-а-а-у-у-у-уа-уа-уа-уа!!!

Казалось, тишина леса была разорвана с оглушительным треском…

Вершины деревьев внезапно ожили: держась за лианы, как за канаты, сверху на животных посыпались дикари. Одетые в шкуры люди размахивали каменными топорами и огромными палицами…

Испуганное стадо кинулось вброд через ручей, на ту сторону, где виднелось начало спасительной звериной тропы. Но прямо на их пути неожиданно возникли люди — они вынырнули из воды (где находились в засаде, дыша через длинные тростинки) и бросились наперерез зубрам…

Поднялся неистовый рев, все смешалось в одно сплошное месиво, если месивом можно было назвать эту гигантскую кучу малу из животных, людей, оружия, обломков деревьев, воды и крови.

Падали в ручей оглушенные могучими ударами зубры, бились, барахтаясь и жалобно вереща, телята, запутавшиеся в невесть откуда взявшихся сетях, взлетали поддетые на рога истерзанные человеческие тела… Вода в ручье стала темно-красной.

— Стоп! — загремел чей-то невидимый голос.

«Куча мала» замерла.

— Стоп! — повторил голос. — Все снято! Спасибо!

И тотчас на съемочную площадку (все действо происходило в одном из гигантских павильонов «Мосфильма») со всех сторон бросились дрессировщики и ассистенты для того, чтобы развести по клеткам и вольерам животных…

Слегка ошалевшие от съемок зубры повиновались неохотно, телята жалобно мычали, а одноглазый бык, уперев копыта в деревянный настил, опустил голову и угрожающе выставил рога.

Руководитель каскадерской группы что-то крикнул своим людям, и те не торопясь поднялись с песка, вылезли из воды, спустились с деревьев. Каскадеры, изображавшие окровавленные тела, направились к старшему, держа под мышками «оторванные» руки и ноги…

Оператор обернулся к режиссеру и спросил:

— Ну, как? Переснимать не будем?

Режиссер издал полузадушенный вздох, показывающий, что в его душе борются бес гениальности с ангелом экономности.

— Не знаю, ничего не знаю! — наконец ответил он.

К режиссеру подбежала ассистентка, у нее в руках был большой том Брэма, — глядя на эту потрепанную книгу, можно было понять, что киношники дотошно изучили первобытную эпоху…

— Игорь Сергеевич, к вам пришли! — чуть взволнованно начала ассистентка, но режиссер ее недовольно перебил:

— Обождите! Разве вы не видите, что мы разговариваем? — И вновь, уже обращаясь к оператору, повторил: — Не знаю… Может быть, ввести в кадр еще пару взрослых самцов?.. А то какой-то матриархат получается.

Оператор что-то ответил.

— Что? — не понял режиссер, поднес мегафон ко рту и рявкнул на весь павильон: — А ну, всем тихо!

— Я говорю, мне монопенисуально, — пояснил невозмутимый оператор.

— Чего-чего?

Нагнувшись к уху режиссера, оператор пояснил более простыми словами, что именно он имел в виду.

Наконец до режиссера дошло. Он коротко хохотнул.

— Игорь Сергеевич! — умоляюще повторила ассистентка и показала глазами в сторону.

Нахмурившись, режиссер все же посмотрел, куда указывала его помощница. И тотчас выражение недовольства исчезло с его лица. Игорь Сергеевич широко улыбнулся и, сунув в руки ассистентки мегафон, быстро направился в указанном направлении. Верная помощница, повинуясь инстинкту, тенью последовала за ним…

А дело было в том, что на съемочной площадке, кроме киношников, появились еще несколько человек, чей вид явно показывал, что они не имеют ничего общего с десятой музой.

Это были хозяин и слуги. В прямом и переносном смысле.

Впереди, как и положено хозяину, шел Силантьев, рослый, представительный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Ежедневные упражнения на тренажерах, обязательный бассейн, ненавистный теннис и выездка в манеже по воскресеньям так и не смогли скрыть выпирающее брюшко. Годы брали свое, а вместе с ними — и многократно проклятый живот. С каждым днем он все сильнее нависал над брючным ремнем и, казалось, говорил Силантьеву: «Что, брат, не помогают тебе хваленые европейские диеты? Нет?.. Вот то-то! Против природы не попрешь!..»

За хозяином шествовали слуги.

Четыре раскормленных «бультерьера» в отличие от Силантьева своих животов не стеснялись. Они ими гордились. Смотрите, кричали их полуторацентнеровые туши, смотрите, какие мы здоровенные, какие мы сильные, какие мы страшные! Охранники не скрывали того, что они вооружены, — то у одного, то у другого мелькал из-под мышки пистолет…

Но самое интересное, что во всем этом шествии было что-то неуловимо комичное, что-то фарсовое.

Ни хозяин, ни его слуги не вызывали должного уважения, хотя всем своим видом явно хотели показать, что принадлежат к высшей, так сказать, расе. Все отличительные показатели «расы» были налицо — и обувь от лучших фирм Европы, и «карденовые» пиджаки, и обилие пейджеров на поясах, и «шестисотовые» (как метко окрестил их сатирик) телефоны, зажатые в лапищах «бультерьеров». Однако ожидаемого почтения гости не вызвали…

Что-то здесь было не так. Но это «что-то» не поддавалось привычному объяснению. То ли еще Россия не доросла до «новых русских», то ли хозяева жизни не вошли еще в «цивилизацию» настолько, чтобы их уважали (любили или побаивались, это уж кому как нравится) по-настоящему. Скажем, так, как подростки во всем мире уважают героев американских боевиков…

В фигурах Силантьева и его охранников чувствовалось что-то фальшивое, что-то наигранное (и надо откровенно заметить — наигранное весьма и весьма плохо), что-то от провинциальной оперетки. Ну, идут себе, казалось бы, и ладно. Но ведь нет же! И идут не так, как надо. И посматривают по сторонам не так, как положено. И несет, честно говоря, от них за версту такой дешевизной, такой убогой местечковостью, что любой, даже самый непосвященный во все эти особенности игры в «новых русских», не удержится и скажет: «Ребята, это же пошло!» И будет прав. На все сто!

Силантьев и режиссер пожали друг другу руки, и Игорь Сергеевич, угодливо улыбаясь, принялся быстрой скороговоркой объяснять, что именно они сегодня снимают…

Дело в том, что Юрий Захарович Силантьев был одним из двух спонсоров этой картины. В наше время, когда кино, казалось бы, как промышленность, умерло окончательно, нет-нет да и возникали подобные фантастические проекты. Откуда? Почему? Зачем? Непонятно.

Объяснение могло быть только одним — Россия-матушка…

Скажите, пожалуйста, ну где, кроме России, могла возникнуть гигантская даже для нормального, развитого государства пятичасовая постановка «Орестеи», как это было, например, сделано Питером Штайном в Театре Советской Армии? А замысел и воплощение «Трехгрошовой оперы» силами сатириконовцев во главе с энергичными Райкиным и Машковым? Говорят, на эту постановку было затрачено не менее полумиллиона долларов. И это в то время, когда почти вся страна не получает вовремя зарплату!

Фантастика, скажете вы.

Россия, ответят вам. И опять будут правы…

Сам Силантьев, владелец сети мебельных магазинов в столице и области, сейчас бы толком и не объяснил, как это получилось, что он стал спонсором фильма. Было в этом жесте что-то купеческое, что-то от прежних времен, когда хотелось душе праздника и в прикуривании от тысячных ассигнаций не было ничего показушного. Захотел — сделал!

А во всем был виноват Гришка Крылов по прозвищу «Туши свет!», старый институтский приятель Силантьева.

Прославившись на всю Москву (и, естественно, при этом разбогатев до неприличия) тем, что одним из первых догадался и стал штрафовать, отвозя на «кладбище» неправильно припаркованные автомобили, шустрый Крылов решил во что бы то ни стало снять собственный фильм. Прославиться, так сказать, на века. Почему именно снять фильм, а не поставить, допустим, памятник Григорию Распутину (по иронии судьбы, Гришка по матери как раз был Распутиным), «Туши свет!» никому не объяснял. Захотелось человеку, и все! Остальное — дело техники. И денег.

А вот денег-то и не хватало…

— Нет, ты мне объясни, какая в этом проекте выгода, тогда я, может быть, и подумаю.

— Ты мне друг или кто?..

— И дай полный расклад — что, куда и откуда.

— Ты мне друг?.. Или кто?..

— А главное, чтобы все документы были подтверждены.

— Ты?.. Или кто?.. — Крылов хотел пояснить, что

он имеет в виду, но язык заблудился во рту и позорным образом предал. Вместо осмысленного вопроса получился какой-то конфуз. Крылову стало стыдно, и он опустил голову, едва не разбив при этом тарелку.

Вот уже третий час они сидели с Силантьевым в ночном клубе «Д’Артаньян» и вели этот странный разговор…

Наконец Силантьев согласился — упрямый и въедливый Крылов мог переубедить кого угодно (особенно в пьяном виде). Юрий Захарович все отдал на откуп приятелю, оговорив лишь одно условие, что фильм будет посвящен его, Силантьева, жене и это обязательно должно быть в титрах.

— На остальное мне глубоко наплевать! — сказал Силантьев.

— Юрка, брат, а как же сюжет?! — вскричал обрадованный Крылов. — Смотри, какие замечательные сюжеты есть у меня на примете…

Он стал рыться в бумажках, которые были разбросаны по гигантскому столу. Вообще, гигантизм был особой отличительной чертой Григория Крылова — он любил большое, обожал и боготворил. Поэтому и жена была у него настоящей великаншей (бывший капитан баскетбольной команды завода «ЗИЛ»). И трех дочерей он раскормил до неприличия, девки были под стать своей мамаше. И машина, на которой ездил Крылов, напоминала больше грузовик, чем обычный «Ниссан-Патрол».

— Вот, смотри!..

— Отстань ты от меня.

— Нет, ты погляди, погляди, какие имена! — возбужденно продолжал Крылов. — Они все мне написали по варианту. И Мережко, и Володарский, и Черных, и Рената Богородова…

— Кто это? — вяло поинтересовался Силантьев. — Какой еще Черных там? Какая, блин, Рената?

— Та еще тварь! — воскликнул Крылов. — Пришла сюда, себя показать, естественно. Худая, гибкая, как змея. Вся в каких-то паскудных блестках. Мне, говорит, ваших долларов не нужно. Мне, говорит, выпишите разрешение, чтобы я могла оставлять свое «а-у-ды» — вот именно так и сказала, сучка! — где угодно… — Он прикрыл глаза, облизнулся. — Ей-Богу, если бы не дела, такое бы «ауды» ей поставил!..

— Откусит! — грубо пошутил Силантьев.

— Эта? Никогда! Поверь, я женскую породу хорошо знаю… Ну что, будешь смотреть сценарии?

— Нет, — отрезал Силантьев. Когда было нужно, он умел быть жестким.

— Ну, хоть на съемку-то придешь, чертяка?

— На съемку приду…

Разговор происходил год назад. Затем началась какая-то чехарда с налогами, Силантьев завертелся, забыл про наполеоновские (скорее, феллиниевские) планы приятеля. Только изредка доносились слухи — и то в основном через «желтую» прессу, — что Крылов постоянно судится с какими-то сценаристами, режиссерами и актерами…

Но вдруг все сдвинулось и пошло.

Нашелся толковый режиссер с Украины, он-то и взял на свою ответственность весь проект. И фильм начали снимать…

Это была какая-то странная картина из жизни первобытных людей, где, как обещал режиссер, не будет ни любовных треугольников, ни тупых героев с грудами мышц на загривках, ни рефлексирующей интеллигентской философии, ни глупых пародий на современное время.

— А что же там будет? — поинтересовался Силантьев, когда впервые сделал попытку прочитать режиссерский сценарий.

— Все остальное, — мягко и вкрадчиво ответил режиссер. — Все, что называется «большим кино».

Кино действительно получалось большое — это было видно по затратам. И размаху съемок. Один павильон на «Мосфильме» обошелся почти в сто тысяч долларов.

Дервиш заехал в магазин «Мелодия» на Новом Арбате и купил все имевшиеся в продаже кассеты с записями певца Александра Ягодина.

Творчество этого исполнителя никак не вписывалось в круг интересов Дервиша, и он не преувеличивал, когда сказал Силантьеву, что понятия не имеет о существовании названной поп-звезды. Сейчас, прослушивая его записи на магнитофоне в салоне автомобиля, Дервиш пришел к выводу, что, вопреки утверждениям Силантьева, Ягодин далеко не бездарен. По крайней мере, голос у него был несомненно хорош, да и репертуар подобран со вкусом — французские шансоны, рок-н-роллы пятидесятых, песни из старых кинофильмов и приятные лирические баллады. Была, правда, во всем этом некая слащавость и манерность, упоение собственными вокальными возможностями — но это уже для тонких ценителей, к каковым Дервиш себя, разумеется, не относил.

Ну что ж, среди всех этих поэтов, артистов и певцов считается высшим шиком рано уходить из жизни. Наркотики, самоубийства, СПИД. Умершего тут же обожествляют и превозносят до небес, рождается культ, которому поклоняются толпы безутешных поклонников. Охапками носят цветы на могилу, там же поют его песни, расписывают стены на Новом Арбате и кричат, что ранняя смерть — знак некой избранности и свидетельство божественной миссии умершего. Взять хотя бы того же Талькова — обычная грызня за место на сцене, криминальная разборка, смерть — и вот уже отовсюду трубят, что это убийство организовано неведомыми темными силами, ему уже придается мистический смысл, а смысла-то в этом не больше, чем в пьяной кабацкой поножовщине…

Но толпа обожает до безумия погибших героев.

Тем лучше — скоро они получат еще одного.

Певческая карьера Александра Ягодина началась около тридцати лет назад в маленьком городке Шахтинске Кемеровской области.

Саша Загузов — так звали его тогда — рано потерял родителей и воспитывался в детском доме. Среди своих сверстников он выделялся абсолютным музыкальным слухом и замечательным высоким и чистым голосом. Сколько себя помнит Саша, он всегда пел и всегда мечтал стать настоящим артистом.

И кто знает, суждено ли было бы сбыться его мечте, не встреться на его жизненном пути Николай Иванович Митрофанов — руководитель детского хора местного Дворца пионеров. Впервые увидев и услышав Сашу, он сразу же распознал в нем редкий талант и взял мальчика солистом в свой хор. Именно он обучил Сашу азам вокального мастерства и, по сути, сделал из него артиста. Но мальчик был для него больше чем просто учеником — Николай Иванович относился к нему как к сыну, и только трудности при оформлении отцовства не дозволили ему официально усыновить ребенка.

Вместе с хором Николая Ивановича Саша объездил полстраны. Гастроли хора неизменно сопровождались успехом, и главная заслуга в этом, по мнению Митрофанова, принадлежала певческому таланту Саши. В то время о нем даже была написана заметка в газете «Пионерская правда» — ее автор сравнивал Сашу с самим Робертино Лоретти и даже считал, что наш парнишка его превосходит.

Николай Иванович боялся только одного — повторения печальной участи Робертино Лоретти, но, к его великой радости, голос выросшего Саши после периода ломки лишь окреп и приобрел новые тембровые краски. Теперь можно и нужно было думать о продолжении творческой карьеры.

Митрофанов повез Сашу в Москву, где тот с первого же раза поступил в Гнесинку — такое случается крайне редко. Саша стал студентом, а Николаю Ивановичу пришлось возвращаться обратно в Шахтинск, к своему Дворцу пионеров и детскому хору. Какое-то время он получал от Саши письма, но потом они стали приходить все реже и реже, затем Саша стал ограничиваться редкими телефонными звонками, а через год прекратились и они.

Зато Саша добился заметных успехов на выбранной им стезе. В начале восьмидесятых он принял участие в конкурсе молодых исполнителей «Красная гвоздика», постоянно проводившемся в те времена в Сочи. Именно тогда, подавая заявку на участие, Саша сменил свою, как ему казалось, не слишком благозвучную фамилию Загузов на гораздо более благородную и ласкающую слух — Ягодин. Известность пришла к нему именно с этой фамилией. Александр Ягодин стал лауреатом конкурса, его имя прозвучало на всю страну. Ему предлагали сотрудничество самые именитые композиторы — Пахмутова, Добрынин, Тухманов и многие другие. Он «вошел в обойму», как называл это сам, став одним из непременных участников всех сколько-нибудь серьезных концертов, телевизионных «Весен года» и «Голубых огоньков», его песни звучали по радио, одна за другой вышли в свет четыре пластинки.

Но потом Александр Ягодин вдруг отовсюду исчез.

С ним случилось то, что случается со многими артистами и что сгубило не один талант — Ягодин запил. Из-за его запоев отменялись концерты, срывались гастроли, начались неприятности и конфликты с Министерством культуры и телевизионным начальством. Одна за другой перед ним закрывались двери, за которыми еще вчера его встречали с распростертыми объятиями. В конце концов его уволили из штата филармонии, в которой он официально работал.

Ему грозило скорое забвение.

И тут на помощь певцу пришел все тот же Николай Иванович.

Он приехал из Шахтинска и смог уговорить Ягодина пройти курс лечения в наркологическом диспансере, а потом стал обивать пороги Минкульта и прочих учреждений культуры, используя как козырь звание народного артиста республики и свои боевые награды. Им же была написана опубликованная в «Огоньке» статья «Сорванный голос», рассказывающая о том, как бездушные чиновники от культуры травят и губят талантливого певца, обладателя уникального голоса и трепетной, легкоранимой души. Ягодин в статье сравнивался с Владимиром Высоцким, чья жизнь оборвалась так рано во многом из-за постоянных преследований чинуш.

Все это очень скоро принесло ожидаемые результаты излечившегося от алкоголизма Ягодина восстановили в филармонии, а чуть позже он нашел пристанище в Театре песни под чутким руководством и опекой Аллы Борисовны Пугачевой.

Выполнивший свою благородную миссию Николай Иванович снова возвратился в Шахтинск.

Придя в Театр песни, Ягодин поменял имидж — у него появился свисающий до середины спины хвост волос, в ухе болталась серьга, недельная небритость придавала его внешности нечто брутальное. Интересно то, что новый облик и новый репертуар принесли ему еще большую популярность, чем он имел раньше. Концерты проходили с аншлагами, нескончаемые гастроли увеличили число его поклонников, песни входили во все имеющиеся хит-парады, один за другим выходили новые диски.

Прямо пропорционально росту популярности увеличивались и доходы певца. Наступившие в России новые времена позволяли зарабатывать такие суммы, о которых раньше никто из артистов филармоний с их мизерными концертными ставками не мог и мечтать. Ягодин купил шикарную пятикомнатную квартиру на Рублевском шоссе, две машины — «Мерседес» и «Форд-Скорпио», одевался у Юдашкина, был завсегдатаем модных клубов и предпочитал отдыхать на Канарах. Иными словами, придерживался ставшего почти обязательным для поп-звезды образа жизни.

Однако в этой райской жизни не нашлось места для бывшего учителя Николая Ивановича.

Последний раз они виделись на концерте Ягодина в ГКЗ «Россия». До этого Николай Иванович, приехавший в Москву, безуспешно пытался дозвониться до своего бывшего воспитанника. Ягодин подкатил к служебному входу на своем «Мерседесе», вышел из него в сопровождении охраны и направился к дверям. Николай Иванович сделал несколько шагов ему навстречу.

— Саша!

Ягодин удивленно посмотрел на него и протянул руку:

— Здравствуйте, Николай Иванович! На концерт?

Митрофанов ждал, что Саша бросится ему на шею, поведет за собой, — ничего похожего.

— Извините, Николай Иванович, я опаздываю, заходите после концерта ко мне в гримерку.

— Но у меня нет билета, в кассе уже не осталось…

Ягодин отдал распоряжение одному из охранников, и тот выдал Митрофанову билет, после чего Ягодин ободряюще похлопал своего учителя по плечу и исчез за дверью.

После концерта охрана долго не хотела пропускать Николая Ивановича в гримерку, а чуть позже выяснилось, что Ягодин уже уехал.

От обиды у старика закололо в сердце. Он вышел из «России» и медленно побрел к метро. Переночевав в гостинице на ВДНХ, наутро он уехал из Москвы.

Возможно, эта история никогда не стала бы достоянием гласности, но дотошные газетные репортеры раскопали ее — Николай Иванович гастролировал с хором, у него брали интервью, и однажды какой-то ретивый корреспондент, неплохо знавший творческий путь Александра Ягодина, стал расспрашивать о нем Николая Ивановича и вытянул из него эту историю.

Скандалы и скандальные сведения — хлеб ушлых «акул пера», и вскоре в одной из центральных газет появилась статейка, в которой пересказывались кое-какие интересные факты из биографии певца Ягодина.

В ответ Ягодин дал интервью другой газете, где, не опровергая изложенные в статье сведения, обругал «желтую» прессу и ее представителей, готовых раздуть из мухи слона и передернуть факты, дабы стать авторами дешевой сенсации. Далее он сказал, что уже позвонил своему учителю и они выяснили, что происшедшее — не более чем досадное недоразумение и все это легко уладить.

А потом интервьюер и интервьюируемый сменили тему, заговорили об особенностях ягодинского характера, его любви к риску, азартности и смелости, и случайно речь зашла об аттракционе «Тарзан» в Парке культуры. Журналистка, что называется, «взяла на слабо» Ягодина, и он заявил, что через неделю совершит прыжок.

До этого эпохального события оставалось еще два дня.

Дервиш свернул вслед за «Фордом» Ягодина с проспекта Мира и подъехал к зданию спорткомплекса «Олимпийский».

Он следил за Ягодиным со вчерашнего вечера, но до сих пор у него не было удобного случая, чтобы поставить на его машину «жучок».

В сопровождении двух охранников Ягодин направился к входу в бассейн. Один из телохранителей нес его сумку. Машина осталась на автостоянке. Дервиш подождал, пока Ягодин зайдет в здание, вышел из машины, подошел к ягодинскому «Форду» и наклонился — для того чтобы завязать шнурок. Потом внимательно огляделся по сторонам и, прежде чем выпрямиться, просунул руку под бампер автомобиля.

На входе в бассейн Дервиш предъявил вахтеру удостоверение сотрудника Московского уголовного розыска, выданное на имя капитана милиции Владимира Михайловича Шемякина, и сказал, что должен встретиться с кем-нибудь из представителей администрации.

Через несколько минут он объяснял одному из заместителей директора, что по поступившим в МУР оперативным данным один из посетителей бассейна пронес в сумке огнестрельное оружие и взрывчатку, которую предполагается передать некоему покупателю. Дервиш сказал, что нужно срочно проверить кабинки в раздевалке.

Встревоженный заместитель даже не догадался спросить у Дервиша ордер на обыск или хотя бы позвонить в МУР с просьбой подтвердить полномочия прибывшего к нему капитана. Взяв ключи от кабинок, он прошел вместе с ним в раздевалку.

Они просмотрели десятка полтора кабинок, прежде чем Дервиш нашел то, что искал, — сумку Ягодина.

Он расстегнул на ней «молнию» и заглянул внутрь: там лежал пакет с купальными принадлежностями, полотенце, несколько флаконов — шампунь, гель для душа — и еще какая-то мелочевка.

Стоявший рядом заместитель не смог, разумеется, заметить, как Дервиш установил «жучок» в подкладке сумки. После этого он проверил еще несколько кабинок, сказал, что нужной сумки здесь нет, поблагодарил представителя администрации за оказанную помощь и обратился с просьбой — о его визите не распространяться.

Заместитель, довольный тем, что все обошлось благополучно, согласно закивал головой.

Дервиш сел в свою машину и вставил в ухо маленький наушник, похожий на те, которыми пользуются при прослушивании плейера. Подкрутив ручку настройки магнитолы, он нашел нужную волну. Сквозь шум и легкое потрескивание до него донесся голос Ягодина.

— …Проиграл полтыщи баксов на «Блэк Джеке». Сначала приходит туз, потом дама, беру еще — червонец. Перебор, мать твою! Играю дальше…

Дервиш дождался выхода Ягодина из здания. Все это время его разговор с двумя охранниками — одного из них звали Игорь — прослушивался исключительно четко.

Ягодин и его ребята сели в «Форд», и Дервиш проверил второй микрофон. Он работал так же безукоризненно.

Теперь Дервиш имел возможность слушать изумительный голос популярного певца не с эстрады или с кассеты, а, если можно так выразиться, в натуральном виде.

Охранник Игорь Забродин был трусом.

Казалось бы, разве может быть охранником, человеком, по определению, бесстрашным и готовым к любой опасности, тот, кто не обладает таким обязательным для личного телохранителя качеством, как безоглядная смелость? Эта профессия и пусть даже не трусость, а обычная робость любому представлялись бы «несовместными, как гении и злодейство».

И тем не менее факт — Игорь был трусом.

Говорят, нет на свете людей, совершенно ничего не боящихся. Но подлинные храбрецы тем и отличаются от остальных, что имеют в себе силы преодолевать свою боязнь. Игорь Забродин занимался этим всю свою недолгую двадцатидвухлетнюю жизнь.

Еще в детстве он ужасно боялся дворовых хулиганов. Игорь воспитывался в интеллигентной семье — его отец был школьным учителем географии, мама работала в Научно-исследовательском институте стран Азии и Африки, — и среди пацанов, живших в старом московском дворе недалеко от Арбата, Игорь всегда считался чужаком — «гнилая интеллигенция». С ранних лет Игорь узнал, что значит быть объектом насмешек — во дворе ему просто не давали прохода. А с первого класса родители отдали его в музыкальную школу по классу игры на скрипке, что еще больше унизило его в глазах соседей-пацанов.

Однажды, возвращаясь из ненавистной «музыкалки», Игорь увидел сидящих в беседке ребят.

Сначала Игорь хотел, как он это часто делал, спрятаться за углом соседнего дома и подождать, когда пацаны куда-нибудь уйдут, но на этот раз ничего не вышло. Они его заметили. Самый ненавистный из всех и самый страшный пацан по кличке Береза подозвал его к себе. Оставался еще один выход — бежать, бежать от них сломя голову, но страх помешал ему и это сделать — ноги не слушались.

Пацаны окружили его полукругом, стали расспрашивать, откуда он идет и не сыграет ли он им какой-нибудь «полонез Огинского». А потом Береза потребовал дать ему скрипку. Игорь покорно протянул футляр.

Береза достал инструмент, приложил скрипку к плечу и стал водить смычком по струнам. Скрипка издала ужасающий, режущий по нервам скрип, вызвавший приступ веселья у его приятелей. Береза и сам хохотал вместе с ними, но не оставлял попыток извлечь из скрипки хоть какой-нибудь сносный звук.

В конце концов, сделав вид, что это его жутко расстроило, Береза взял скрипку за гриф и сказал, что все дело в том, что инструмент никуда не годится. После чего размахнулся и ударил скрипкой об угол беседки. Она жалобно взвизгнула, полетели в стороны осколки деки, и жалкие обломки инструмента, за который родители отдали две свои месячные зарплаты, упали к ногам Игоря.

Выходка Березы вызвала у дружков дикий восторг. С воплями и криками они стали пинать обломки и принялись громко выражать свою буйную радость по поводу гибели «пиликалки».

Игорь молча, глотая слезы, собрал щепки и струны в футляр и отправился домой.

Родителям он сказал, что перебегал через дорогу, упал, футляр открылся, скрипка выпала на проезжую часть и ее переехала колесом машина.

Похоже, родители не очень поверили ему, — кажется, они подумали, что сын сломал скрипку сам, чтобы раз и навсегда закончить с обучением в проклятой «музыкалке». Тем более что он уже заявлял, что никогда больше не переступит ее порога, даже если родители решат выгнать его из дома.

С музыкальной школой отныне было покончено.

Зато прямо на следующий день Игорь пошел в детскую спортивную школу и записался в секцию бокса. Полгода он не вылезал из тренировочного зала, часами напролет молотя по боксерской груше. Все это время, возвращаясь с тренировок, он встречал во дворе ту же компанию, и почти каждый раз к нему приставали с очередными расспросами, продолжая издеваться, обзывая «ботаником» и устраивая различные экзекуции.

Но теперь он знал, что рано или поздно пробьет его час.

И вот однажды вечером он сам пришел в беседку, где его заклятые враги распевали под гитару песни про то, как «голуби летят над нашей зоной». Они очень обрадовались его появлению, предвкушая очередное развлечение.

Игорь попросил у них гитару, обещая сыграть что-нибудь «классическое».

Он взял гитару за гриф, покачал ее в руке, словно пробуя на вес, потом размахнулся и обрушил инструмент на голову ничего не подозревающего Березы.

Тот истошно завопил и схватился за разбитую голову.

Все, кто был в беседке, набросились на Игоря, но достаточно было пары-тройки апперкотов и хугов, которые он отработал до совершенства, и его противники частично попадали на землю, частично предпочли подобру-поздорову унести ноги.

Береза плакал, как ребенок, наказанный родителями, и просил у Игоря прощения. Напоследок Игорь еще пару раз дал ему по физиономии и пошел домой.

И только дома он испугался. Никакая сила не могла бы его заставить снова выйти во двор и приблизиться к беседке. Ему было страшно от мысли, что он на самом-то деле боится, безумно боится этой толпы пацанов, и все, что он сейчас сделал, произошло в каком-то кошмарном сне, а в реальности он все так же холодеет от одной мысли, что может столкнуться с ними во дворе.

И тем упорнее он стал тренироваться. Одно только предположение о грядущей встрече с его мучителями повергало его в ужас.

Он одержал победу, но не смог победить в себе страх.

После бокса он пошел в секцию карате. И здесь он буквально истязал себя бесконечными тренировками, пытаясь обрести наконец долгожданную уверенность в себе и в своих силах. Но она все не приходила. Игорь проигрывал один бой за другим из-за того, что не мог преодолеть свой страх перед противником — и сдавался, еще не успев выйти на татами.

Он стал ходить по улицам поздними вечерами, чтобы встретить хулиганов, с которыми вступит в драку, преодолевая этот мучительный, липкий и неотступный страх. Увидев в подворотне подвыпившую компанию, он шел прямо на них, подходил вплотную и спрашивал о какой-нибудь ерунде — просил прикурить или дать двухкопеечную монету для телефона, и хотя впрямую не нарывался на конфликт, но вел себя почти вызывающе. И только один раз дело закончилось дракой, из которой он, хотя и вышел победителем, не вынес никакого чувства, кроме запоздалого испуга, — у них ведь мог быть нож, они могли его зарезать…

В военкомате, из которого Игорь призывался на срочную службу, он попросил отправить его в одну из «горячих точек», благо в бывшем Советском Союзе недостатка в таковых не было. Его взяли в состав российских пограничных войск в Таджикистане, но — благодарить или проклинать судьбу? — в боевых действиях Игорю участвовать не пришлось. Если не считать одного обстрела погранзаставы, когда весь личный состав, разбуженный среди ночи стрельбой с сопредельной стороны, укрылся в окопах.

Игорь навсегда запомнил, как лежал он в окопе, вжимаясь в землю, и слышал над собой свист пуль и как молил Бога, к которому до этого никогда не обращался, избавить его от парализующего страха и не дать погибнуть на этой чужой земле.

К счастью, все обошлось. И, опять-таки к счастью, никто из ребят не заметил его промокших штанов…

Вернувшись домой, где его, парня, прошедшего Таджикистан и участвовавшего в боях, все считали героем, Игорь стал размышлять, чем он будет заниматься в гражданской жизни.

Помог ему, как ни странно, все тот же Береза. С того самого момента, когда Игорь разбил о его голову гитару, он всегда первым здоровался с бывшим скрипачом, демонстрируя свое беспредельное уважение и дружеские чувства.

Береза вернулся из армии годом раньше Игоря, в его послужном списке значились Карабах и Абхазия, и с таким боевым опытом он быстро нашел себе применение в мирной жизни. Конечно, он мог бы пополнить собою так называемые криминальные структуры, стать членом одной из многочисленных преступных бандитских группировок, но Береза неожиданно выбрал для себя более законный промысел — он стал охранником.

И теперь он предлагал сделать то же самое Игорю.

Он отвел его в спецшколу, где готовили телохранителей для банкиров, политических деятелей и прочих людей, чья жизнь могла по каким-либо причинам подвергаться опасности. Игорь прошел курс подготовки и по рекомендации одного из руководителей школы попал в штат охраны популярного эстрадного певца Александра Ягодина.

В отличие от сотрудников органов МВД Игорь не смог бы сказать о своей работе: «наша служба и опасна и трудна». Честно говоря, мало кому из знаменитых артистов грозила в жизни реальная опасность, но содержать при своей драгоценной персоне охрану считалось необходимым из соображений престижа и поддержания имиджа V.I.P. — очень важной персоны.

Поэтому вряд ли когда-нибудь могла возникнуть ситуация, в которой пришлось бы активно участвовать охране — прикрывать своим телом хозяина от пули, вступать в перестрелку и рисковать жизнью и здоровьем.

И слава Богу, думал про себя Игорь.

Ему совсем не хотелось подвергать себя опасности, защищая этого сытого, вальяжного, самодовольного певунчика, изображавшего из себя великого артиста, деятеля культуры с тончайшей душевной организацией, а по сути — обычного плебея, выбившегося из грязи в князи.

Но дело даже не в этом. Будь на месте Ягодина самый распрекрасный и выдающийся человек, Игорь и тогда не пожелал бы ради него попадать в опасный переплет.

Он боялся.

Боялся нежданной пули, боялся разборок и наездов со стороны мафии, боялся взрыва в квартире своего хозяина, боялся всего.

Но по-прежнему считал, что должен двигаться навстречу реальной угрозе, преодолевая свой страх — во всем, даже в мелочах.

Даже в том, чтобы набраться смелости и вместе со своим шефом совершить прыжок с кошмарной, непостижимой высоты — с «тарзанки».

Пари между Ягодиным и журналисткой заключалось в присутствии Игоря. И в тот момент он заключил пари с самим собой — сможет ли он сделать то же самое, решится ли прыгнуть с вышки, привязанный за ноги веревкой? От одной мысли об этом мурашки бежали по спине, но он сказал себе, что должен это сделать, должен в тысячный раз доказать себе, что он может преодолеть свой неизбывный страх.

И Игорь знал, что сегодня утром он совершит этот прыжок.

Прийти на похороны Игоря Ягодин не смог. Объяснено это было его нездоровьем и стрессом, от которого он все еще не оправился

Когда идешь к начальству, не стоит думать о том, что тебя ожидает на этот раз все равно не угадаешь. Особенно если этот вызов неожиданный. Как, например, сейчас…

Размышляя подобным образом, Стрельцов, не слишком торопясь, шел длинными коридорами управления, которое располагалось рядом со своим «старшим братом», а попросту говоря — печально известной всему миру Лубянкой.

После недавнего случая с террористами в метро, когда был угнан поезд, спецотдел «А» мгновенно переподчинили управлению. Все произошло без лишней волокиты и бумагомарательства (термин замечательной и всеми любимой Леночки).

— Могут же, когда захотят, — сказал на это Калинин.

— Или захотят, когда могут, — сострил Стрельцов.

Но шеф шутки не поддержал.

— От такого переподчинения ничего толкового не будет, — безапелляционно заявил он. — Что в лоб, что по лбу. Только бумажной волокиты прибавится…

— Это точно!

— Не перебивай. А главное, появится еще один никому не нужный «фильтр».

— Какой фильтр? — не сообразил Стрельцов, обычно схватывающий все на лету.

— Информационный, — пояснил Калинин.

Сказал, как в воду смотрел. Так оно и вышло: информация спецотдела «А» теперь шла на самый верх таким стройным и кружным путем, что некоторые оперативные сводки теряли силу и превращались в обычную макулатуру — какой, например, навалом в любом провинциальном РУОПе…

Но нет худа без добра: оперативникам клятвенно пообещали, что все проблемы с ремонтом их главного офиса будут решены в одночасье. Не может быть?! Может! Ура управлению! Гип-гип-ура!

Итак, Стрельцов шел по коридору и не слишком торопился.

Для этого у него имелось две уважительные причины, о которых он мог признаться только самому себе, и даже Леночка про них не знала.

Во-первых, когда Калинин тебя отпускает, а через час следует срочный вызов, причем слово «срочно» повторяется дважды, то спешить ни в коем случае не следовало, — кроме очередной порции «холодного душа», ничего не ожидалось. Почему? Бог его знает. Главное, шеф раздражен и следует немного повременить, чтобы он выпустил пар…

А во-вторых, Стрельцов не торопился, потому что просто физически не мог увеличить длину шага. Виной тому были новые джинсы — подарок Леночки. Хваленый «Кельвин Клайн» после первой же стирки сел настолько, что теперь бедному Стрельцову волей-неволей приходилось идти не шагами, а шажками. Встречные удивленно смотрели на него, но помалкивали. На гомосексуалиста мрачноватый и грубый Стрельцов не смахивал, в случае чего мог постоять за себя. К тому же группу Калинина знали в спецотделе «А» хорошо и за глаза называли «Бешеные».

Широкий, заросший щетиной до бровей охранник читал «Желтый экспресс». Как всегда, на шестнадцатой странице изгалялся известный в столичных журналистских кругах Зуфар Гареев. Читая его заметки, можно было легко прийти к выводу, что ничего святого для Гареева нет. Но это было не так. Зуфар любил жену, имел ребенка и даже умудрялся поддерживать хорошие отношения с тещей.

Однако его писанина при этом напоминала третью степень копрофагии…

— Во дает! — восхищенно присвистнул широкий охранник.

— Чего там? — вяло откликнулся его напарник, невысокий крепыш с набитыми до уродливости «кентасами».

— Да тут один «новый русский» начудил.

— Нашел чем удивить…

— Нет, ты послушай! — перебил его широкий. — «Вчера в районе метро «Авиамоторная» мальчишка лет двенадцати баловался с петардами китайского производства…»

— Навезли барахла, гады, — мрачно отреагировал на это крепыш. — Поставить бы этих самых китайцев к Китайской стене и из огнеметов…

— При чем здесь китайцы?

— Все они… — Крепыш махнул рукой. — Чего там дальше-то написано?

— Ты же перебиваешь!

— Больше не буду.

— Не буду… Так, где это у нас?.. Ага, вот, нашел. Слушай дальше. «Мальчишка шалил очень долго, пугая прохожих оглушительными взрывами. Его уговаривали, ругали, грозили, но все было напрасно — мальчишка был слишком увлечен своим делом. Наконец досталось и «новому русскому». Мальчишка взорвал петарду у самых его ног…»

— Так ему и надо! — не удержался с комментарием крепыш. — Развелось их, гадов…

— Хорош тебе!

— Молчу, молчу…

— Блин, где же это?.. Вот. «Но «новый русский», в отличие от старух и пенсионеров, мальчишку уговаривать не стал. И грозить не стал. А просто погнался за ним…» — Широкий усмехнулся, представив себе, как разворачивалась погоня, — «Догнал. Спустил с мальчишки штаны. И сунул ему в задницу петарду. Затем щелкнул зажигалкой, намереваясь поджечь фитиль. Но сердобольные прохожие пожалели мальчишку и отговорили «нового русского» от такой жестокой экзекуции».

Широкий замолчал. Выдержал значительную паузу, как бы давая напарнику время для осмысления сказанного. Затем спросил:

— Ну как? Круто?

Крепыш с силой провел рукой по лицу — был уже четвертый час ночи, хотелось спать.

— Как это называется? — неожиданно спросил он.

— Что?

— Ну, заметка.

— «Прохожие отстояли попку мальчика».

— А кто написал?

— Какой-то нерусский. Зуфар Гареев. А что?

— Ничего. Гад он, этот Гареев, — выдавил крепыш.

— Прямо все у тебя гады! — коротко хохотнул широкий. — Куда ни плюнь — одни гады. Как в террариуме…

— Гад, — отчетливо повторил крепыш, и в его голосе прозвучала холодная, еле сдерживаемая ярость: — Во всей этой белиберде твой Гареев и есть самый главный гад.

— Это почему?

— Потому, — отрезал крепыш.

— А все-таки? Ну, скажи, скажи…

Было видно, что широкий по-настоящему заинтересовался.

— И скажу!

— Вот и скажи…

— Скажу! — упрямо повторил крепыш. — Один м… — он грязно выругался, — бомбочки взрывает, делать ему нечего, подонку, а второй м… — он повторил ругательство, прибавив к нему еще парочку непечатных эпитетов, что, видимо, должно было лишний раз подчеркнуть возраст «нового русского», — за ним гоняется, петарды в задницу сует…

— Ну-ну?

— Заткнись! То, что они м… законченные, это ясно, и думать тут много не надо: одного в зону, второго в колонию. Но вот этот гад, Зуфар Гареев, всем гадам гад!

— Чего ты? Работает человек, веселит нас…

— Веселит?! Да пошел он со своим весельем!.. — Крепыш уточнил, куда именно он послал бы «веселого» журналиста. — Ты пойми, братишка, он ведь не просто грязь на людей льет, он еще и заставляет нас с тобой это самое дерьмо хавать… И ты, и я, и еще тысячи, нажравшись вот таких «сочинений», постепенно сами дерьмом становимся!

— Не хочешь — не читай. Тебя никто не заставляет. У нас демократия, мать ее так-растак!..

— А что читать?! Нет же ничего!

— Как нет? «Московский комсомолец», например, — не скрывая усмешки, подбросил широкий.

— Дерьмо!

— «Клюква»…

— Такое же!

— «Лимонка», «Завтра», «Новости разведки и контрразведки», «Совершенно секретно», «Труд», — начал перечислять широкий.

Но крепыш его перебил:

— Я не об этом. Мне наплевать, сколько их выходит и каких. Главное — их суть стала одинаковой. Одинаково дерьмовой. И нет на самом деле газет «левых» или «правых». Все это туфта…

— Ну да?

— Туфта, — уже спокойно повторил крепыш — Ушло чего-то, а что именно, так просто и не объяснишь Я только чувствую, что ушло, и все. И мне теперь наплевать уже стало: мальчику в задницу сунут петарду или наоборот… И всем так же наплевать. А жаль!

Широкий потрогал свой перебитый нос (он когда-то в молодости чересчур активно увлекался боксом), хотел что-то сказать, но вдруг замер.

— Ты что?

— Тихо! — прикрикнул широкий.

Мгновенно наступила тишина В тесной подсобке, где до стен, казалось, можно было дотянуться рукой, отчетливо раздалось негромкое тиканье часов.

— Слышу часы, — шепотом сказал крепыш. — И все…

— Я не об этом. Собак слышишь?

— Нет

— Это странно.

— Может быть, спят, гады?

— Какой там «спят»? Это же специальные охранные псы… А ну, пошли!

Крепыш молча кивнул.

И шагнул вслед за напарником, прихватив из специального ложа короткоствольный автомат…

Территория нового строящегося аэропорта пустовала, и само строительство больше было похоже на западное, чем на наше, родное, — нигде не было видно куч мусора, грязных рытвин, бездорожья, пустых бутылок и ругательств на заборах…

Честно говоря, самих заборов тоже не было. Просто натянули маскировочные сети на столбы, и все. А вдоль периметра обычно бегали охранные собаки. Много собак. Очень много.

Сейчас псы почему то молчали, и это показалось охранникам странным.

— Куда же они подевались, сволочи?

— Может быть, собачья свадьба?

— Какая, к лешему, свадьба? Найду, ноги переломаю!

— Найди сначала…

Переговариваясь таким образом, крепыш и широкий обошли всю территорию аэропорта — терминал с запасами топлива, багажное отделение, огромные пирамиды плит, приготовленные для взлетно-посадочной полосы.

Но собак нигде не было. Сгинули. Исчезли. Что за мистика?

Появились и другие охранники, стали высказывать свои предположения: от самых необычных и фантастических (прилет инопланетян) до вполне реальных (животные почувствовали опасность, например, землетрясение, и сбежали).

— Да откуда в Москве землетрясение?!

— От верблюда!

— Я серьезно спрашиваю!

— А я серьезно отвечаю. Забыл семьдесят седьмой год?

— Так это же в Болгарии тряхануло, чудак ты на букву «м»?

— В Болгарии тряхануло, а стулья у меня в комнате бегали, понял! В Беляеве, на шестнадцатом этаже. Вот тебе и Болгария…

— Надо сказать шефу, чтобы рыбок завел.

— Каких рыбок?

— Пираний!

— Сам ты пиранья! Обычных рыбешек, чтобы землетрясение предсказывали. Как в Японии…

— А хорошо сейчас, наверное, в Японии!

— Ох, не трави душу!

— Тихо!

— Чего там?

— Тихо, говорят!! — уже увереннее рявкнул чей-то бас. — Вон они…

И точно, со стороны терминала неожиданно показались собаки. Вид у них был виноватый и испуганный одновременно. Увидев знакомых людей, псы шумной стаей бросились к ним…

— Нечистая, — произнес отчетливо и тихо крепыш.

Широкий не ответил ему. Лишь поморщился, как от сильной зубной боли.

И поудобней перехватил свое оружие.

Дервиш вдруг почувствовал, что нужно расслабиться.

Прямо сейчас! Немедленно!

Иначе будет плохо. Очень плохо. И вновь призрачный песок на зубах напомнит о прошлом. Как это было несколько дней назад, когда он увидел горящую автомобильную покрышку на задворках какого-то двора. Резина бесшумно чадила, и черный, жирный дым долго не растворялся в сером осеннем небе. Рядом грелись нищие, протянув озябшие руки, хотя в этом году зима в Москве явно задерживалась, опровергая все предсказания весенних вещунов погоды…

Но тогда он не думал о погоде. О нищих, впрочем, тоже. Он смотрел на покрышку, и ему чудился далекий гул невидимых вертолетов, скрип тяжелых армейских ботинок, чужая гортанная речь. И тихие, такие знакомые голоса. Те самые, которые он должен был заглушить.

Он — Дервиш…

Нет, надо немедленно расслабиться!

Поехать куда-нибудь — чтобы быстро-быстро, до пронзительного ветра в ушах, до свиста, до бессмысленного мелькания деревьев… Зайти в Богом забытый «ночник» (так он называл ночные клубы, расплодившиеся в Москве, как осенние опята после теплого дождя) — и чтобы там было тихо, и чтобы лишь негромкий, мелодичный смех нарушал эту тишину… А затем снять женщину — любую, без разбора, главное, чтобы она молчала, ни о чем не спрашивала, ничего не старалась узнать, чтобы все было без этих намеков на какую-то важную и необходимую игру: «Ну, что же ты молчишь, милый?»… А потом любить ее до самого утра, чтобы не помнить, кто ты, что и откуда… И откинуться на продавленные подушки, закрыть глаза, отключить все чувства, а главное — память.

Все, поехали! Куда?

Куда глаза глядят…

Жертва нашлась сразу.

Она удобно расположилась на перевернутом деревянном ящике. Рядом в большом эмалированном ведре пламенели букеты цветов. Гвоздики, розы, иверии, тюльпаны…

Сама жертва спокойно курила и имела вид сорокалетнего усталого мужчины, небритого, с грубыми чертами лица, с явно выраженной принадлежностью к народам Кавказа.

Последние два года, время войн и конфликтов, так и не уменьшили количество ЛКН («лиц кавказской национальности») в столице. Даже неоднократные предупреждения мэра не могли отпугнуть «черных» от сладкого московского пирога. И этот самый пирог, казалось, можно было делить вечно…

Итак, мужчина сидел на ящике и думал о чем-то своем, не подозревая, что уже несколько минут является потенциальной жертвой. Со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами.

Охотников за жертвой было четверо.

И люди, надо заметить, подобрались веселые. В смысле — навеселе.

— Мужики, а сколько мы сегодня на грудь приняли? — спросил приятелей высокий, плечистый, скандинавского типа блондин по прозвищу Насос.

«Мужики» напряглись, вспоминая. Но так и не вспомнили. Хотя попытки были…

— По полторы? — высказал предположение Суслик.

— По литру? — увеличил дозу Рюмин.

А маленький, скромного вида Дима лишь негромко икнул, что могло означать только одно — доза спиртного была настолько велика, что не вмещалась в такие простые понятия, как «бутылка» или «литр».

Редкие прохожие, еще издали завидев чуть покачивающиеся фигуры подростков (ребята были из одного ПТУ — Суслик, Рюмин и Дима одногруппники, а великан Насос — на курс старше), решительно сворачивали в сторону, стараясь обойти пьяных стороной. Северный район столицы, в отличие, например, от Крылатского, занимал первое место именно по подростковой преступности. Соперничать с ним мог только подмосковный Зеленоград, где основное население старалось не выходить из своих квартир после наступления темноты.

— А я счас как спою! — угрожающе крикнул Дима.

— Хи-хи-хи! — поддержал его Рюмин.

— Пой, — разрешил Суслик.

Но упрямый Насос не разрешил. Вновь вернулся на привычные рельсы винно-водочного разговора.

— Хорош, братва, я же серьезно спрашиваю, сколько мы выпили?

— А хрен его знает?..

— Насос, кончай!..

— Хватит тебе, лучше послушай, как Димыч споет!..

— Ша! — вдруг рявкнул Насос.

И тотчас все заткнулись.

Потому что Насос. А против Насоса не попрешь. У него, у Насоса, на все вопросы один ответ — нож в левом потайном кармане. Почему в левом? Потому что левша… Надо было как-то разрядить ситуацию, и хитрый Рюмин тотчас нашелся. Ткнул пальцем в сидящего недалеко кавказца, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А чего он здесь сидит?

— Торгует, — не сразу понял простодушный Суслик.

Дима промолчал. На него вновь напала икота. Да и какое ему дело до какого-то кавказца. Мало ли их в Москве развелось в последние годы! Иногда казалось, что весь юг России, окончательно сбрендив, ринулся торговать в столицу.

Но Рюмин продолжал гнуть свое. А уж если что в голову ему придет, то все, пиши пропало — пока не добьется своего, не отстанет. За это его даже Насос уважал. Хотя, с другой стороны, хитрость Рюмина была ему не по нутру.

— Вот я и спрашиваю, чего он здесь торгует?

— Да пошел он!..

— Нет, мужики, это дело принципа!

— Хорош тебе, Рюмин, отстань ты от черномазого!..

— Насос! — Упрямый Рюмин посмотрел главарю прямо в глаза. — А ведь эта сука нам должна. Сечешь?

Тут до Насоса стало доходить.

Дело, конечно, не количестве выпитого. Ну, приняли на грудь и приняли — дело нехитрое. А вот душе хочется погулять — это точно! Это Рюмин верно, собака, заметил! Что же, можно и «оторваться» маленько. Это даже хорошо, что «черный» попался. Совесть потом душить не будет.

Совесть, конечно, и после так называемого «белого человека» не проснется. Какая тут может быть совесть, когда такие славные времена наступили! Но все же приятно перед самим собой оправдаться. Даже если в этом нет никакой необходимости.

— А ну пошли! — приказал Насос.

И шагнул первым.

Твердо шагнул, не качаясь…

Со стороны все происходящее напоминало театральное представление. Смесь театра теней и театра абсурда. Гремучую смесь…

Вот Ло.

А вот — эти.

Тени, тени. Может быть, она их знакомая, подумал Дервиш, но тут же отогнал эту глупую мысль. Нет, какая, к черту, знакомая!

На знакомую не бросаются с таким сладострастным животным криком. Знакомую не лапают за грудь сразу в четыре руки. От знакомой не получают таких сокрушительных затрещин…

Надо было вмешаться, но Дервиш медлил.

Снова перед глазами мелькнула знакомая до боли картинка: каменная гряда, тяжелый подъем, быстрый взгляд назад — не видит ли кто? — и очередь. Тяжелая, как многопудовая лавина. Которая погребает всех. От первого пацана до последнего…

Лишь бы никто не обернулся!

Никто не успел. Никто. Спасибо, Господи, хоть в этот раз ты доказал, что есть. Спасибо еще раз…

До Дервиша донесся взбешенный крик Рюмина. Ло царапнула его по лицу.

Пора!

Шмелев стал настолько своим человеком у Старика, что это начинало нешуточно его утомлять.

Он окончательно поселился в доме Андрея Егоровича и с тоской порой вспоминал свою грязную квартирку, которая, впрочем, уже давно имела вполне приличный вид. Ремонт пошел на пользу стенам, но не принес никаких зримых выгод самому хозяину. Иван всерьез и надолго поселился у Старика.

За день до того, как взрыв потряс всю эту шарагу до основания, Иван стал свидетелем такого, чего он никак не ожидал от Андрея Егоровича.

В пятикомнатной квартире Старика жили две молоденькие девушки. Андрей Егорович представил их Ивану как своих племянниц, и не верить этому у Ивана до поры не было оснований.

В тот день основания не доверять Старику в этом щекотливом вопросе появились.

Несмотря на то что Иван жил здесь, своего ключа у него не было — всегда открывала дверь какая-нибудь из племянниц. Или Юля, блондинка, или Неля, брюнетка. На этот раз дверь была почему-то открыта, и Иван, толкнув ее, вошел в квартиру.

Сначала он не понял, в чем дело. Какие-то крики, стоны. Голос кричавшего был тонким, визгливым, на самой высокой ноте. Девушки? Нет, голос один и не может принадлежать ни одной из этих изящных особ. Старик? Но если он имеет одну из своих «племянниц», то чего орет, как будто его плетью избивают? Впрочем, кто его знает, может, он таковой вот в любви. Немолодой ведь уже человек.

Тут Иван услышал голос одной из девушек, Нели:

— Куда ползешь, пес?! А ну, тварь, раздвинь ноги?!

Интересно, удивился Иван. К кому это обращаются? К мужчине или женщине? Если к женщине — то почему «пес»?! Если к мужчине — то почему «раздвинь ноги»?!

В следующее мгновение он услышал крик, полный боли, но какой-то странный крик, какой-то странной боли: в этом безумном крике слышалось наслаждение. И Иван был уверен, что кричит Старик.

— Тебе мало, скотина?! — слышал Иван голос другой девушки, Юли. — Получи!

Подойдя ближе к двери, за которой творилось непонятное, Иван явственно услышал какой-то свист, а потом противный звук, который получается, когда ремнем бьют по голой спине.

За дверью плакал Старик!

— Пощадите меня, умоляю вас, пощадите! Прошу вас, пожалуйста!

— Ты еще вякаешь, урод! — закричала Юля. — Заткнись, подстилка собачья!

И снова — свист, и снова — удар. И снова — вскрики и всхлипывания Старика.

Его держат, понял Иван. Какие-то бугаи держат, а девочки почему-то изгаляются. Бежать за помощью? Сколько их? Рисковать жизнью из-за Старика? У тебя с головой все в порядке, Иван?!

Но он уже с пистолетом в руке вламывался в комнату.

— Стоять! — что было сил заорал он, ломая дверь.

И в изумлении остановился, словно ему с размаху врезали прямо в челюсть.

Девушки были одеты своеобразно. Обе — в черных чулках и кожаных трусиках. Неля была в черном бюстгальтере, а грудь Юли была полностью обнажена. Обе держали в руках плети. И обе испуганно смотрели на Ивана.

У Старика руки были сзади скованы наручниками, и он был абсолютно голый, только на шее почему-то болтался галстук. Когда Иван ворвался, он

стоял на коленях, но при появлении своего телохранителя резво вскочил на ноги и бешено засверкал глазами.

— Ты что?! — зарычал он на Ивана. — Ты… Кто тебе позволил?! Как ты… Как ты посмел?!

— Старик, — отступая на шаг назад, проговорил Иван, — ты уверен, что ты в порядке?

— Вон!!! — заорал Старик. — Немедленно вон!

Иван пожал плечами

— Я же не знал, что у тебя такие проблемы, — сказал он. — Мог бы и не скрывать, кстати. Я такие вещи вполне понимаю. Пока.

Он повернулся, чтобы уйти, и услышал за спиной голос Старика:

— Обожди там. Я сейчас выйду.

Иван кивнул и закрыл за собой дверь. Почти тут же он услышал, как в комнате, которую он только что покинул, заверещали девушки. Они заплакали, закричали в голос, запросили пощады:

— Андрей Егорович, миленький, пожалейте!

Иван сплюнул от омерзения. Совсем сбрендил старик…

Старик вышел из комнаты раскрасневшийся, но чем-то неуловимо довольный. В руке он сжимал плеть, которую, как только вышел, тут же отбросил прочь.

— О том, что видел, ни слова, — предупредил он Ивана.

Тот кивнул в знак согласия — могила, мол. Старик внимательно на него посмотрел, а потом, вздохнув, сказал:

— Ты молодец, Ваня. Правильно себя ведешь. Если бы ты не произнес тех слов там, в комнате, не быть бы тебе живому. Можно сказать, тебе грозила смертельная опасность, но ты с честью вышел из того испытания. Потом мы с тобой поговорим о сексуальных извращениях, а пока забудь обо всем, что видел. Если хоть слово кто-то от тебя услышит — я тебя по столу размажу. Понял?

— Понял, — кивнул Иван.

— Вот и молодец, — удовлетворенно сказал ему Старик.

Реакция — великое дело. Иван похвалил себя за то, что молниеносно нашел именно те слова, которые успокоили Старика.

До поры до времени его лучше не дразнить. А то, что время это близко, Иван не сомневался.

И оно грянуло уже на следующий день И как грянуло — на всю Москву!

Глеб Сергеевич был в ярости.

До этого Иван видел его только один раз. Старик не мог не представить единственному человеку, который имел на него влияние, своего лучшего бойца. Но на Дроздова Иван не произвел впечатления, и Старик с облегчением заявил своему начальнику, что Шмелев будет его личным телохранителем. Глеб Сергеевич пожал тогда плечами:

— Бери его, если надо. — И разговор на этом был закончен

Сегодня же на Дроздова было больно смотреть.

— Они что?! — бушевал он с пеной у рта. — Не понимают, с кем связались? Пугать меня собрались?! Не знают, с кем имеют дело?

— Кого ты имеешь в виду, Глеб^? — спросил его Старик. — Это не братва, и ты хорошо это знаешь

— Вот именно! — не мог успокоиться Дроздов. — Вот именно, что не братва. Братва на такие вещи не пойдет. Ты что, не понял?! Это же показательный взрыв!

— Показательный? — переспросил Старик.

Дроздов уставился на него в недоумении. Вздохнув, он устало проговорил:

— Кажется, ты теряешь квалификацию, Старик. Пораскинь мозгами

— Почему ты решил, что это показательный взрыв? — упрямо повторил свой вопрос Старик.

— Потому что! — заорал на него Дроздов — Пугают они меня, вот что! Чего они добились этим взрывом, кроме того, что пожгли мое горючее? Что я, горючего себе больше не достану?! А?!

— Действительно, — пробормотал Старик. — Странно все это.

— Давят они на меня, понимаешь? — поспокойней заговорил Дроздов. — Как бы намекают: гляди, Дроздов, не блатуй, живо успокоим.

— Кто?

— ФСБ, — совсем уже спокойно отвечал Старику Дроздов. — ФАПСИ, Служба безопасности Президента. Мало ли кто?! Тебе мало?

— Зачем?

Дроздов даже растерялся.

— То есть как зачем? — проговорил он, не спуская со Старика цепких глаз. — Ты что, издеваешься?! Я же говорю — пугают они меня!

Старик покачал головой.

— Нет, — пробормотал он. — Что-то не то здесь. Если бы это ОНИ пугали — нашли бы методы другие. Не они это. Чувствую, что не они.

— Да? — недоверчиво смотрел на него Дроздов. — А кто же тогда? Братья уголовники?

— Нет, — покачал головой Старик. — Подумать тут надо. Пораскинуть мозгами.

— Ну вот ты и пораскинь, — сказал ему Дроздов. — А иначе зачем ты мне тут нужен? Ты сюда для того и приставлен, чтобы мозгами раскидывать.

Старик кивнул.

— Ладно. — Он показал Ивану глазами на выход. — Пошли, Ваня.

— Нет! — сказал вдруг Дроздов. — Шмелев останется со мной. Он мне нужен.

— Как? — растерялся Старик.

— А что? — удивился Дроздов. — Зачем он тебе сейчас? А у меня к нему дело есть.

Старик с тревогой посмотрел на Ивана. Тот успокаивающе прикрыл веки: не беспокойся, мол, Старик, не выдам я твои садомазохистские наклонности.

Андрей Егорович пожал плечами и вышел.

Первое время после его ухода Дроздов внимательно изучал лицо Ивана.

— Много слышал о тебе хорошего, — сказал он наконец. — Ты действительно такой отличный боец, как о тебе говорят? Или преувеличивают? А?

— А ты испытай меня, — спокойно посоветовал ему Иван.

Дроздов вдруг широко улыбнулся.

— А что? — сказал он. — Это хорошая мысль. Что поставишь на кон?

Иван пожал плечами.

— Ну, пара штук долларов у меня найдется, — ответил он.

Дроздов засмеялся.

— Пара тысяч?! — переспросил он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Большая цифра. Только мне деньги не нужны. Вот ведь какое дело.

— Чего же ты хочешь?

Дроздов подошел к нему вплотную.

— Тебя, — сказал он. — Победишь — проси чего хочешь. Хоть миллион. Долларов, естественно. Проиграешь — будешь моим рабом. Согласен?

Свихнулись они тут все на садомазохизме, подумал Иван. Что Старик, что этот.

— И против кого же я буду драться? — спросил он. — Против паровоза?

Дроздов захохотал.

— Конечно! — воскликнул он. — Конечно, против паровоза, против кого же еще! Кто еще сможет тебе противостоять? А?

Он вплотную приблизил свое лицо к лицу Ивана и внятно ответил:

— Против меня.

Иван удивленно на него посмотрел. Лет Дроздову было где-то за сорок. Движения у него, конечно, легкие не по годам, но чтобы идти против профессионала… Дроздов не мог не знать, откуда Иван в конце концов пришел к нему.

Он ничего не понимал.

— Без оружия? — уточнил он. — Голыми руками?

— И ногами, — кивнул Дроздов. — Ну, как? Согласен?

Иван колебался. Здесь был явно какой-то подвох. Но он никак не мог понять, что именно задумал этот Дроздов. В любом случае выбор у него был небольшой.

— Согласен, — сказал он.

— Отлично! — обрадовался Дроздов. — Просто здорово!

Иван не разделял его радости, но ничем не выдавал своего состояния.

— Слово мое крепкое, — сказал Дроздов. — Но, чтобы ты не сомневался, напишем по записке. Ты пишешь, что с этой минуты принадлежишь мне душой и телом. А я пишу расписку в том, что взял у тебя миллион долларов, который обязуюсь тебе отдать в любое время, удобное для тебя. Кто побеждает, тот становится обладателем обеих записок.

— Хорошо, — кивнул Иван. — Каждый пишет и оставляет записку у себя. Кто побеждает — берет ее у поверженного. Нормально?

— Более чем, — улыбался Дроздов. — С тобой приятно иметь дело, Ваня. Приступим?

— Приступим, — согласился Иван.

Они взяли со стола Дроздова листы бумаги, ручки и быстро написали то, что было нужно. Потом каждый дал противнику прочитать написанное и, сложив листок, положил в карман.

Они освободили место в комнате, в которой, кроме них, не было больше никого. Все было готово к бою.

Дроздов сказал:

— Начнем, пожалуй.

Иван внимательно посмотрел на него и поразился перемене, случившейся с его противником.

Перед ним стоял совсем другой человек: сильный, волевой, жестокий.

Даже больше, подумал Иван.

Перед ним стояло живое воплощение Смерти.

Этот бой Иван будет вспоминать всю свою жизнь…

В самом начале ему пришлось очень плохо. Он едва успевал ставить блоки, перехватывать удары, которые сыпались на него, казалось, со всех сторон. Он вертелся вокруг своей оси со скоростью бешено вращающейся юлы и ошеломленно понимал, что такого противника ему не удавалось встречать никогда. Этот Дроздов умел все. И было такое ощущение, что он умел не просто все, а абсолютно все! И это было так непонятно, так поразительно, что первое время Иван и не помышлял об атаке, а только отчаянно оборонялся, призывая на помощь все свое умение и мастерство.

Это было очень сложно — выдержать напор Дроздова.

А тот не без удивления повторял время от времени:

— Неплохо! Совсем неплохо! Ты хорошо учился, Ваня! Очень неплохо!

И с новой силой возобновлял атаки.

Иван понял, что мало что может противопоставить Дроздову. Главное — не пропустить, не позволить тому нанести решающий удар. Дроздов пьет и много курит, и Иван надеялся, что рано или поздно тот встанет. И тогда…

Но надежды Ивана не оправдывались. Дроздов был неутомим. Он работал словно машина, и Шмелев с отчаянием подумал о том, что вот и на него нашелся человек. И вдруг…

Вдруг Дроздов отпрыгнул в сторону и с ходу крикнул:

— Предлагаю ничью!

Это было так неожиданно, что Иван почти что опешил. Быстро взяв себя в руки, не спуская с Дроздова глаз, он осторожно спросил:

— Это ловушка?

Вместо ответа Дроздов сел на пол и невинно посмотрел на Ивана:

— Ты же не будешь бить сидячего? Можешь разорвать свою записку.

Иван сделал шаг назад, вынул из кармана записку и, разорвав ее на мельчайшие, не восстанавливаемые кусочки, развеял их по сторонам. Дроздов тем временем свою просто сжег в огне зажигалки.

Иван подошел к Глебу Сергеевичу и сел напротив него. Он смотрел на Дроздова совершенно круглыми глазами.

— Ты откуда все это умеешь? — спросил он.

Дроздов погрозил ему пальцем.

— Хамите, мальчиша, — певуче проговорил он. — Могут же быть у босса от подчиненного маленькие тайны, а? Соблюдай субординацию, приятель.

Иван как бы понял свою ошибку и резво вскочил на ноги.

— Прошу прощения, босс, — быстро проговорил он.

— Да ладно, — махнул тот рукой. — Я же все понимаю. — Он тоже встал на ноги. — С сегодняшнего дня ты у меня в подчинении. На Старика наплюй. Бедняга доживает последние дни. К сожалению.

— Как так? — не понял Иван. — Болен он, что ли?

Дроздов кивнул.

— Болен, — согласился он. — И очень тяжело болен. Я тебя предупредил.

— Понял, — сказал Иван.

До этого дня Иван только урывками слышал что-то о Дроздове. Старик, как правило, не говорил ничего, а сам Иван не пытался расспрашивать его.

Все, с кем ему приходилось иметь дело, практически каждый, хоть раз, но упомянул в разговоре с ним это имя, похожее на кличку, — Дрозд. И все называли себя почти гордо — дроздовцы.

Дроздовцы гремели в Алтуфьеве, но Иван голову давал на отсечение, что в остальной Москве о них мало кто слышал.

Ну разве что те, кому на своей шкуре довелось испытать, кто такой Дроздов и его команда.

Команда…

Чем больше Иван оглядывался вокруг себя, тем больше убеждался в том, как мало он, в сущности, знает. Вот уж и в голову ему никогда бы не пришло, что в наше время живут современные гайдаровские «тимуровцы». Эти молодые люди, дроздовцы, как они сами себя называли, помогали совсем уж нищим старикам, причем помогали без дураков — те были им искренне благодарны.

Они искореняли пьянство, и этим тоже недалеко ушли от своих литературных прототипов. Но в отличие от Тимура и его команды делали это со всей жестокостью, на которую способна современная молодежь. Замеченных на улице пьяных избивали до полусмерти, до тех пор, пока на губах у них не выступала кровавая пена; кстати, тот самый алкаш, в квартиру которого переехал Иван, не в последнюю очередь съехал именно из-за террора, который учинили ему и остальным любителям «зеленого змия» дроздовцы.

Они ходили парами, тройками и в любую погоду носили куртки, сшитые по особому крою из джинсовой ткани зеленоватого цвета. Это была своеобразная дружина. Самое поразительное, что отличал в них Иван, — это их лица. Они никогда не улыбались, эти парни. Они словно были озабочены судьбами всего человечества и каждого человека в отдельности — так они были серьезны. Прохожие в Алтуфьеве вообще стали редкостью, и когда какой-нибудь припозднившийся человек сталкивался с таким «патрулем», он старался как можно быстрей и незаметней пройти мимо него.

Но все эти двойки, тройки, все эти патрули были не самой основной ударной силой человека с птичьей фамилией Дроздов. Немалое количество молодых людей трудились на строительстве личного, как думал Иван, аэродрома Дроздова: они строили взлетно-посадочную полосу, терминалы, склады — все, что нужно для современного аэродрома. И делали это, казалось, не за деньги, а во имя какой-то только им известной идеи.

Иван пробовал вызвать на откровенность Старика, но тот отвечал уклончиво.

— Ты, Ваня, не лезь пока в это дело, — говорил он, — оно от тебя никуда не уйдет. Когда понадобится, мы тебе все расскажем и покажем, а до той поры ты делай то, что тебе говорят, и никуда не суйся. Понял?

— Но как же так? — удивлялся Иван. — А может, я им помочь хочу? А?

— Каждый хорош на своем месте, — нравоучительно отвечал Старик. — Поверь, если мы решим, что тебе будет лучше на другом месте, мы тебя туда обязательно направим. И вообще — у нас, если ты понял, дисциплина. А это значит, что твоим мнением, конечно, интересуются, но главным и определяющим остается наше мнение. Понял, спрашиваю?

— Понял…

Больше он вопросов Старику не задавал. Но чем больше Иван присматривался к тому, что делается в этом районе, тем больше было его недоумение. Однако он всегда помнил совет Калинина: ничего не пытаться понять до конца, все равно выводы могут быть ошибочными. Нужно только собирать информацию, думать, вникать. А выводы будут делать другие люди. Сам Олег, например.

Впервые за много дней Иван оказался в своей квартире. Он понимал, что его прослушивают, понимал, что он весь как на ладони, но сейчас он радовался тому, что мог хоть немного побыть в одиночестве.

И подумать.

Он лег на матрац и достал из кармана капсулу, которую забрал у убийцы Эдика. Аккуратная штучка…

Металл как будто редкий, хотя, разумеется, это не золото. Похож на небольшой патрон, но это, конечно, не патрон.

Иван повертел ее в руках и обнаружил, что капсула как бы состоит из двух частей, которые отвинчиваются. Отвинтив верхнюю часть, он обнаружил в капсуле полое пространство, в котором находилась небольшая пластинка. Иван вытряхнул ее себе на ладонь.

На пластинке были выгравированы буквы, причем не русские, а латинские. Иван прочитал:

«Spartak-1984. К-2».

Что это означало, он понятия не имел. Спартак какой-то…

Калинин разберется, решил он. Нечего сейчас забивать себе этим голову. Должен же Олег хоть что-то делать.

А сейчас — спать, спать, спать.

Слишком много впечатлений. Спи, Иван.

Интересно, а что все-таки случилось со Стариком? Почему Дроздов решил его убрать? И почему так спокойно говорит об этом ему, Ивану?

А может быть, это ловушка? Хочет посмотреть, побежит ли он, Иван, к Старику с этим сообщением?

Нет, глупость какая-то. Все, что связано с этим Дроздовым и его командой, будь они неладны, — все странно и не поддается обычной логике. Или я устал?

Устал…

Спи, Ваня. Они прослушивают тебя? Ну так захрапи во всю мощь своих легких! Пусть слушают!

Спи, Ваня.

Спи…

— Итак, все ясно, — сказал Калинин. — Ясно, что ничего не ясно. Работы предстоит непочатый край. Так что попрошу не расслабляться.

Стрельцов и Леночка только кивнули в знак согласия. И без слов Калинина было ясно, что работы им предстоит не много, а очень много.

Стрельцов прокашлялся и сказал:

— Ваш друг основательно копает, Олег Романович. Прямо землю роет.

— Это ты о ком? — подозрительно посмотрел на него Калинин.

— Так об Иване же, — пожал плечами Стрельцов. — Вы делаете из него суперагента, а сами только и делаете, что проговариваетесь.

— Я?! — неприятно поразился Калинин.

— Конечно, — беспечно ответил ему заместитель. — Вот вы передаете Леночке капсулу и говорите: «Друзья передали нам капсулу, займитесь ею, пожалуйста». А в голосе вашем столько гордости, столько нежности, словно вы сами добывали эту штуку. Вот я и подумал: что же это за друзья такие? А теперь этот Дроздов Глеб Сергеевич, прописанный на улице Каргопольской, что около Алтуфьевского шоссе. Вы опять говорите: друзья попросили выяснить, кто это. А в голосе вашем опять же тревога какая-то. Не за Дроздова же этого, правда? Вот я и задумываюсь опять: что это за друзья такие? И что это вашего Ивана не видать совсем?

Калинин осуждающе покачал головой.

— Ох, майор, — сказал он. — Попадете вы когда-нибудь в неприятную для себя ситуацию. Проницательный вы наш.

— Он такой! — с гордостью подтвердила Леночка слова Калинина. — Он у меня жутко проницательный!

— Ох! — вздохнул Олег. — Чувствую, что эта семья объединяется против меня. Непросто мне с вами будет, ребята, ох непросто…

— А кому сейчас легко? — резонно спросила его Леночка.

Калинин выставил руки вперед ладонями.

— Всё! — сказал он. — Слушать сюда! Приказываю! Вы, — он повернулся к Леночке, — занимаетесь этой капсулой. Мы уже выяснили, что она сделана из титанового материала, и это не настраивает на мирный лад. Штука эта может означать все, что угодно. Выясните, что могут значить эти буквы. Если это не спартаковский фанат, то мне интересно все, в том числе кто был чемпионом страны по футболу в 1984 году.

— Это еще зачем? — удивилась Леночка.

— Там написано латинскими буквами: «Спартак-1984». Так? Может, это просто памятка болельщика.

— А если это по хоккею? — спросил Стрельцов. — Или, к примеру, по баскетболу?

— Все проверяйте! — огрызнулся Калинин. — Вам все ясно, Леночка?

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — кивнул головой Калинин, но Леночка почему-то осталась

Калинин повернулся к Стрельцову

— Вы, майор, — сказал он, — выясните все по этому Дроздову. Кто такой, откуда взялся, чем дышит, чем в молодости занимался — все, что сможете раскопать. Не нравится мне, что раньше мы ничего о нем не слышали. Может, вы нам поведаете со временем много интересных вещей о нем.

— Есть, — кивнул Стрельцов.

Калинин с удивлением обнаружил, что Леночка до сих пор находится в кабинете.

— Вы еще здесь? — спросил он, в упор глядя на нее.

— Никак нет! — четко ответила она. — Я уже в пути! — И действительно, через мгновение ее уже не было — только запах духов остался.

Глядя на закрывшуюся за Леночкой дверь, Калинин задумчиво произнес.

— Хорошая девушка. Берегитесь, майор, отобью я ее у вас.

Стрельцов рассмеялся.

— Олег Романович, вы в квартире убираться любите? — несколько неожиданно спросил он.

Калинин даже поморщился:

— Ненавижу. А в чем, собственно…

— А в том, — улыбаясь, ответил ему Стрельцов. — Леночка работник-то, может быть, и хороший, но после нее у меня дома такой бардак остается… Как это у нее получается — ума не приложу. Она как-то сказала, что в ее квартиру лучше вообще постороннему не заходить. Обязательно ноги сломает, кроме нее, говорит, там вообще никто существовать не может. Я был там, это соответствует истине. После нее мне всегда приходится час убивать только на уборку.

— Неужели так плохо? — не поверил Калинин.

— Не то слово, — кивнул Стрельцов.

— А зачем ты мне все это рассказываешь? — подозрительно глядя на подчиненного, спросил Калинин. — А, майор? Или испугался, что и впрямь отобью?!

— Да нет! — махнул рукой Стрельцов. — Просто жалуюсь. Могу я кому-то пожаловаться?

— Так, может, подумаешь? — предложил Калинин. — Не жениться пока, может быть?

— Как?! — выставился на него Стрельцов. — Я же люблю ее!

— А-а-а! — протянул Калинин. — Ну, раз так… Тогда конечно.

— Кстати, — сказал Стрельцов. — Я думаю, что знаю, куда она сейчас направилась.

— Да? — заинтересовался Олег. — И куда же?

— В Министерство обороны.

— Куда-куда?!

— В Министерство обороны, — кивнул головой Стрельцов. — Мы тут без вас прикидывали, что это может быть за капсула. Она высказала предположение, что эта штучка похожа на ту, которые выдаются солдатам при ведении боевых действий.

— О черт! — воскликнул Калинин. — Ну конечно! Но почему вы мне ничего не сказали?! И что это она туда поперлась пешком? Позвонить нельзя, запрос сделать? Что за самодеятельность?!

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил его Стрельцов — Мы все обдумали, а вы же нам разрешаете действовать самостоятельно, даже поощряете это. Мы все обдумали, — повторил он. — Она скажет, что журналистка. Расскажет им трогательную историю о любимом человеке читательницы их газеты. И попросит прокомментировать эту капсулу.

— Вы офигели, оба! — застонал Калинин. — Верните ее немедленно!

Стрельцов пожал плечами и быстро вышел из кабинета. Калинин некоторое время постоял, а потом вдруг сорвался с места и тоже выбежал. Вдвоем больше шансов, подумал он. Только бы успеть!

Но какой же он все-таки дурак!!!

Разумеется, ее уже нигде не было. Они запрыгнули в машину и помчались к зданию Министерства обороны.

За рулем сидел Стрельцов, Калинин рядом молча наливался злобой.

Стрельцов тоже молчал, понимая, что они с Леночкой на этот раз дали маху.

Бесконечные пробки мешали им, и Калинин беззвучно матерился.

Наконец они застряли так, что стало ясно: никуда они не успеют.

— Нужно было сесть на вертолет, — сказал Калинин. — Но из-за вашей невесты мне бы его сегодня не дали.

Стрельцов молчал. Он чувствовал себя виноватым.

Но Калинин вдруг заявил:

— Не казнитесь, майор. Это я виноват. Я должен был понять, что это вовсе не спартаковская заморочка, а нечто совсем другое. Что-то, как вы правильно поняли, военное. Или секретное. Или и то и другое одновременно. Вы понимаете меня?

— Да, — глухо отозвался Стрельцов. — Нет, я виноват. Мы должны были доложить вам. Мы вели себя, как школяры.

— Вы, кажется, боитесь за ее безопасность? — спросил Калинин Стрельцова. — Не бойтесь. Самое неприятное, что может произойти, — это то, что они наглухо перекроют нам каналы и выяснить все потом будет непросто. А они это делать умеют, стервецы.

— А генерал? — сказал Стрельцов. — Неужели и генерал на них не сможет подействовать?

— В том-то и дело, — вздохнул Калинин. — Не хочется мне пока его к этому делу подключать. Во многом из-за этого я и бросился за вашей невестой.

Стрельцов кивнул.

— Понятно, — сказал он.

В голосе его совсем не было оптимизма, но Калинин на этот раз не стал успокаивать подчиненного. Пусть помучается. В следующий раз будет докладывать начальству обо всем, что знает. Слишком они со своей невестой распустились. Пусть переживает.

Ехать дальше не имело смысла.

— Поворачивай, — приказал Калинин. — Едем в контору.

Стрельцов беспрекословно подчинился.

Калинин сидел за своим столом в полном одиночестве и размышлял, сжав голову обеими руками.

Итак, что мы имеем? Странную таинственную капсулу. Будем надеяться, что тайна ее происхождения очень скоро разъяснится.

Этот взрыв в Алтуфьеве наделал немало переполоха. Что он мог прояснить? Какой основной вывод можно сделать из этой истории? То есть что можно сказать с полной уверенностью?

Шмелев утверждает, что эта капсула каким-то образом связана со взрывом. Шампанское Дроздов пьет каждый день — и всегда из одного и того же бокала. На первый взгляд совершенно абсурдное предположение имеет тем не менее под собой логическое обоснование, пусть даже такое же абсурдное. Мы же только рассуждаем, правда?

Иван уверен, что капсулы этой до взрыва не было в бокале. И что после взрыва она в нем появилась. Он настаивает на своей интуиции. Похоже, лавры Маргариты Гессен не дают ему спать спокойно. Ну что ж, если он так просит, примем это как данность. Тем более что Иван, что бы Олег там ни говорил, тоже обладает схожим чувством.

Итак, начнем все сначала.

Капсула была у кого-то, кто взорвал зачем-то бочки, а потом каким-то образом проник к Дроздову и подкинул ее в любимую кружку последнего. Вот ведь бред какой… «Проник», «подкинул»…

Погоди-ка, Олег, погоди, а что не бред?

Разве этот взрыв не идиотизм? Это может быть что угодно, но только не террористический акт — никаких требований, насколько мне известно — а мне известно многое, — не выдвигалось. Значит, повторимся, это не террористический акт. И это не диверсия. Хулиганство? Шалунишки-мальчишки? Маловероятно. Хотя какая-то доля вероятности есть. Собрались ребята, решили устроить себе развлечение, достали взрывчатку и устроили своими собственными руками себе зрелище. Смотрят и радуются. Девочек пригласили, орешки кушают…

Стоп!

О, черт! Нет, быть не может! Нет, это слишком, слишком невероятно!

И все-таки, все-таки…

И все-таки это может быть.

Даже больше: скорее всего так оно и есть. Но тогда…

Тогда это черт знает что!

— Стрельцов?! — заорал Калинин.

И выбежал из кабинета. Зачем, куда? Он не думал об этом. Он почему-то был уверен, что если выбежит из кабинета, то в коридоре встретит своего заместителя, а если не выбежит, то будет ждать его до скончания века. Глупость, конечно, но иногда в нас живут ясные или неясные предчувствия, которым мы не всегда можем найти обоснования.

Так и получилось. Майор Стрельцов шел по коридору в направлении кабинета, из которого Калинин только что выбежал.

Увидев своего начальника с безумными глазами, он опешил и споткнулся на ровном месте. Через секунду он во весь рост растянулся на полу.

Калинин даже не улыбнулся. Мистика, подумал он. Это дело соткано из мистики.

— Встаньте, майор, — приказал он. — Прошу прощения, что напугал. У меня есть к вам разговор.

Стрельцов поднялся и сказал:

— У меня тоже.

Вид у него был при этом зловещим.

Офицер Службы безопасности Елена Соколова, которую сотрудники спецотдела «А» называли просто Леночкой, пребывала в полной растерянности.

Когда она представилась журналисткой из газеты, с ней разговаривали не слишком охотно. До начальника нужного отдела и вовсе не допустили. Но это, впрочем, было вполне понятно. Серьезные люди не очень-то доверяют газетчикам, и в большинстве случаев правильно делают, что не доверяют.

Но не уходить же ни с чем!

И она вытащила свое настоящее удостоверение, в котором черным по белому было написано, что предъявителю сего разрешены любые следственные действия во всех государственных учреждениях Российской Федерации. Леночка привыкла к всесильности своего удостоверения и была уверена в том, что ее немедленно свяжут с тем, с кем встречи она добивалась.

Не тут-то было.

Рано поседевший капитан устроил ей настоящий допрос с пристрастием:

— Почему вы сразу не показали удостоверение?

— Не видела в этом необходимости, — спокойно ответила ему Леночка.

— А почему вы решили сейчас его показать?

— Увидела, — так же ровно отвечала Леночка.

— Что увидели?

— Необходимость, — объяснила ему Леночка.

— Полковник Арсеньев не может вас принять.

— Скажите полковнику Арсеньеву, — посоветовала ему Леночка, — что в таком случае ему придется ответить не на мои вопросы, и тогда их будет побольше.

— Вы угрожаете?

— Вовсе нет, — пожала плечами она. — Просто ему могут задать помимо прочих и такие вопросы: почему он препятствует расследованию органов Службы безопасности и, например, почему в своей приемной держит хама?

— Это кто хам? — медленно спросил капитан. — Я?! Вы ответите за это. Я старше вас по званию. В вашем удостоверении сказано, что вы лейтенант.

— Вы не представились даже после того, как ознакомились с моими документами, — сказала ему Леночка. — Это хамство.

Капитан долго на нее смотрел, а потом, сделав над собой видимое усилие, проговорил:

— Извините. Моя фамилия Карпин. Лейтенант Карпин.

— Очень приятно, — сказала Леночка. — Лейтенант Соколова.

— Подождите немного, — попросил ее Карпин. — Я доложу о вас полковнику.

Он встал из-за своего стола и скрылся в кабинете.

Леночка осталась в приемной. Она уже жалела, что пришла сюда. Что-то подсказывало ей, что они поторопились. Но отступать было некуда.

Полковник Арсеньев был начальником отдела координации. Что это значило, Леночка представляла себе смутно, но именно сюда посоветовал ей обратиться не кто иной, как Стрельцов.

В приемную вошел Карпин и четко произнес:

— Полковник Арсеньев ждет вас. В вашем распоряжении пятнадцать минут.

Леночка ослепительно улыбнулась.

— Ну вот видите, — сказала она. — Ничего страшного не произошло. А насчет минут — это вы погорячились.

Карпин покраснел, но ничего не сказал. Леночка прошла мимо него и вошла в кабинет.

Полковник Арсеньев встретил ее, стоя около стола.

— Полковник Арсеньев, — представился он. — Кто вы такая, мне уже доложили. Не могли бы мы сразу перейти к делу? Очень много работы.

Леночка села за стол напротив его кресла. Арсеньев тоже сел и нетерпеливо посмотрел на посетительницу.

Леночка открыла свою сумочку, достала из нее капсулу и положила на стол перед полковником.

— Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь об этой штуке? — спросила она.

Полковник взял капсулу в руки. Леночка внимательно следила за ним. Лицо полковника Арсеньева едва уловимо изменилось.

— Откуда это у вас? — небрежно спросил он.

Леночка молча на него смотрела — то, что ответа не будет, было очевидно.

— Ах, ну да, — сказал полковник, осторожно кладя капсулу обратно на стол. — Понимаю. Говорить вы можете не все. Понимаю, — и замолчал.

— Итак, — повторила Леночка. — Что вы можете сказать об этой капсуле?

— Ничего, — после паузы ответил полковник.

Леночка опешила.

— Ничего?! — переспросила она.

— Ничего, — подтвердил полковник. — Знаете, что? Мне кажется знакомой эта штучка, но полностью я не уверен, а о том, в чем я не уверен, я не рассказываю. Знаете, что мы сделаем? Вы, пожалуй, оставьте эту вещицу мне на экспертизу, ладно? А через недельку приходите за ответом.

— Через недельку? — уточнила Леночка, думая, что ослышалась.

— Так точно, — кивнул полковник, — через недельку, самое большое — через десять дней.

Леночка покачала головой.

— Боюсь, что у меня нет столько времени, — сказала она.

И встала.

— Извините, что оторвала вас от работы.

Она поняла, что сделала ошибку, придя сюда.

Они со Стрельцовым сделали ошибку, недооценив эту, как выражается полковник, «вещицу». Она положила капсулу в сумочку и обратила внимание, что полковник проводил ее взглядом до самого финиша.

— Простите, лейтенант, — сказал полковник, — не могли бы вы еще раз показать мне эту капсулу?

— Нет, — решительно ответила Леночка. — Извините, полковник, но не могу.

— Я только хотел посмотреть, что там внутри, — объяснил он.

Леночка внимательно на него посмотрела.

— Там, внутри, — проговорила она медленно, — лежит пластинка. На ней латинскими буквами написано: «Спартак». И все.

Полковник недоверчиво на нее посмотрел.

— Все? — переспросил он.

— Все, — не моргнув глазом соврала Леночка. — А что вас удивляет?

Полковник замотал головой.

— Да нет, ничего, — быстро сказал он. — Только я вам настоятельно рекомендую оставить это мне на экспертизу. Для вашего же блага.

Леночка смотрела на него как-то по-новому.

— Кажется, вы намекаете мне, полковник, — сказала она чуть насмешливо, — что можете отобрать у меня насильно то, что впервые в жизни видите. Откуда такая заинтересованность? Или вы все-таки что-то знаете?

— Вы говорите чепуху, — зло огрызнулся Арсеньев. — Я вас больше не задерживаю.

— Я вас тоже, — гордо ответила Леночка и направилась к выходу.

Калинин уже несколько дней ночевал в кабинете. Возвращаться в пустую квартиру было свыше его сил.

Так было не всегда. Но холостяцкая жизнь вполне устраивала Олега, и квартирку свою, неожиданно уютную для холостяка, он любил и рассматривал как нормальную берлогу, то есть надежное укрытие от житейских бурь и невзгод.

Но теперь находиться дома для Калинина было все равно что находиться под пыткой.

Несколько недель бушевал его роман с Верой — бывшим бухгалтером банка, которой он помог не обанкротиться. Встретившись с этой потрясающей женщиной, он на какое-то время даже забыл о своих незыблемых холостяцких принципах и начал всерьез задумываться о женитьбе. Но любовь закончилась так же быстро, как и началась. Вера ушла и ничего не стала объяснять. Да тут и объяснять нечего. Он слишком много времени отдает работе. Женщины в его жизни всегда занимали место где-то на периферии и, как правило, это чувствовали. А такой женщине, как Вера, нужно было постоянное, перманентное непрекращающееся преклонение. И соответственно обожание. Ничего этого Калинин дать не мог ни одной женщине мира. Ее уход был столь же естествен, как и болезнен. В любом случае он состоялся, этот чертов уход.

Он понимал, что все, что закончилось, — закончилось. Навсегда. Он никогда не станет таким, каким хотела бы его видеть Вера, а она никогда его таким не примет, — и здесь ничего не попишешь. Объективность. Данность. Константа.

Если нельзя избежать боли, можно ее уменьшить — немного. Или просто стараться об этом не думать. Пока Олег на работе, он застрахован от всяких дурацких личных переживаний. Дома он не гарантирует себе душевное спокойствие. Раз так — не надо ходить домой, хотя бы некоторое время.

Но и в кабинете, едва он только гасил свет, чтобы попробовать поспать несколько часов, на него наваливалась такая тоска, что он начинал злиться на самого себя: что это за мелодраматические заморочки?! Спи, Калинин, спи, мать твою растак! Спи!!!

Но сон не шел, только под утро ему удавалось вздремнуть час-другой. Хотя, к его удивлению, ему и этого хватало для того, чтобы чувствовать себя отдохнувшим.

Звонок заставил подскочить его на месте. Звонил телефон на его столе. «Кто это среди ночи?» — с удивлением подумал Калинин.

Это был Стрельцов.

— Олег Романович! — Голос его заместителя был как-то слишком уж спокоен. — Извините, что беспокою.

— Ничего, майор, — сказал ему Олег. — Вы все-таки на работу звоните себе, а не ко мне домой.

— Я звонил к вам домой, — сообщил ему Стрельцов. — Там никто не поднимал трубку, и я вспомнил, что иногда вы…

Калинин перебил его:

— Понятно. Что у вас, Стрельцов?

— Олег Романович! — снова слишком спокойно проговорил Стрельцов. — Когда вы в последний раз видели Леночку?

— А что случилось? — насторожился Калинин.

— Я прождал ее весь вечер, — объяснил ему заместитель. — В последнее время мы живем у меня.

— Понимаю.

— Ну вот. Дома ее тоже нет, я звонил. Она не могла задержаться где-нибудь так, чтобы не предупредить меня. Но ее нет, она меня, как вы поняли, не предупредила, и я волнуюсь за нее.

И все это он говорил невыносимо спокойным голосом. Робот какой-то. Калинин медленно ответил:

— В последний раз я видел ее в кабинете, Юра. Вместе с тобой.

— Понятно. — Голос Стрельцова звучал по-прежнему ровно. — Извините, Олег Романович. Спокойной ночи!

Калинин взъярился.

— Погоди трубку бросать! — заорал он на подчиненного. — Ты что думаешь — это твое личное дело? Невеста потерялась, да?!

— Олег Романович…

— Молчать! Слушать!

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Так-то лучше, — медленно остывал Калинин. — Итак, мы не смогли остановить ее, и она ушла… — Он запнулся. — Ушла туда, куда ушла. Домой она не приходила, к тебе тоже, на работу тем более. Матери ее звонил?

— Бесполезно, Олег Романович. Она не могла к ней поехать.

— Почему это? — удивился Калинин.

— Нет, она могла, конечно, — исправился Стрельцов. — Но она не могла от нее мне не позвонить. Звонить Надежде Семеновне — значит, необоснованно пугать ее. Надежда Семеновна — это мать Елены.

— Ясно, — проговорил Калинин. — А Елена — это Леночка, понятно. Думаешь, необоснованно?

— Не знаю, Олег Романович, — признался Стрельцов. — Я не знаю, что думать.

— Раньше надо было думать, — проворчал Калинин. — Советоваться с начальством нужно почаще. Глядишь, оно тебя от неприятностей убережет.

Стрельцов молчал. Калинин выругал себя. Человек переживает, а ты к нему с нравоучениями, когда ты, Калинин, человеком станешь?

— Сиди дома и жди звонка, — приказал он подчиненному. — А я, извини, сводку по городу проверю.

— Хорошо, — сказал коротко Стрельцов и повесил трубку. Мужчина, с невольным уважением подумал Калинин о своем заместителе. Настоящий.

Сводка ничего определенного не дала. Женщина с данными Елены Соколовой ни по каким сводкам не проходила.

Ну, хоть это слава Богу, подумал Олег. Но где же она может быть?

Он посмотрел на часы. Восемь! Ничего себе время бежит! Калинин снял с телефона трубку и набрал номер Стрельцова. Тот ответил сразу — ждал.

— Алло! Юра? Выезжаю за тобой. Вместе поедем к Леночке домой.

— Вы уверены, что это необходимо? — спросил его Стрельцов.

— Приказы начальства не обсуждаются, — напомнил ему Калинин. — А выполняются. Так что жди.

— Есть, — сказал Стрельцов и повесил трубку.

Дверь в квартиру Леночки была закрыта, и пришлось воспользоваться услугами дворника. Тот пришел с топором, бормоча непонятные татарские слова, и с ходу, как будто только этим и занимался все время, без труда открыл ее.

— Английский замок, — сказал он Калинину и вздохнул. — Эх, худо!

Ударение он сделал на последнем слоге. Калинин машинально это отметил и вошел в квартиру.

Стрельцов пока оставался около Леночки, никого не подпуская к телу невесты. Люди гурьбой столпились в отдалении и, слава Богу, не решались подойти поближе.

Калинин сразу прошел в ту комнату, окна которой были распахнуты настежь. На подоконнике стоял тазик с мыльной водой, Леночка мыла окна, и это почему-то бесило Калинина.

Он просто не мог совладать с собой от ярости и изо всех сил сдерживался.

— Постойте пока здесь, — попросил он дворника, — когда вы мне понадобитесь, я вас позову.

Тот часто-часто закивал головой и остался в прихожей. Калинин прошелся по квартире. Нормальная однокомнатная квартира одинокой молодой женщины. На столах — календари с портретами популярных артистов, кошечки какие-то с собачками. Все аккуратно прибрано. На полках в строгом порядке стояли книжки, большинство из которых были обычными дамскими романами. По тому, что читает женщина, подумал Калинин, нельзя определить ее наклонности и внутренний мир в отличие от мужчин. Парадоксально, но факт.

О чем это я думаю, размышлял Калинин, оглядываясь по сторонам. Что это я здесь ищу? Что я надеюсь найти? Предсмертную записку? Она собиралась нам со Стрельцовым что-то сообщить, написала послание, а потом решила помыть окна — так, что ли? Кажется, ты стареешь, Калинин, безнадежно теряешь квалификацию. Что ты все-таки надеешься здесь найти, придурок ты наш гэбэшный?

Как много сделано ошибок, подумал он, как мало в этом деле пройдено дорог. Какие-то дороги в никуда. Ты слишком увлекся безумием в своих версиях. А может, и нет никаких преступлений, нет никакого организатора зрелищных ублюдочных деяний, а есть глупые сотрудники спецотдела «А», которым в голову ударила моча неизвестного происхождения, и они с жиру бесятся, отыскивая преступления там, где ими и не пахнет. Может, так все и есть?

Леночка, Леночка, что же ты натворила, милая, на кого же ты оставила и Юру Стрельцова, и меня, и…

Внезапно он одернул себя. Не о том думаешь, Олег, сказал он себе, совсем не о том ты думаешь. Не о том надо думать.

Что-то его смущало. Он никак не мог понять, что конкретно смущало его во всей этой обстановке в квартире Леночки, в которой он был впервые Что-то такое неуловимое, а что — он никак, никак не мог понять. Но что-то было определенно.

Поискать капсулу? Да, надо поискать. Понятые нужны. Или не нужны? Совсем у тебя что-то с головой, Калинин.

Оперативно-следственная группа, которая должна была зафиксировать факт несчастного случая, уже прибыла, и Стрельцов, поднявшись в квартиру, появился перед Калининым как привидение. Лицо его было белым как мел.

— Приехали, — сказал он. — Сейчас поднимутся и снимут показания. Допрашивать нас будут.

Калинин внимательно смотрел на своего заместителя. Стрельцов разговаривал, как механический робот, да и двигался он словно зомби.

Нужно было хоть как-то отвлечь его, и поэтому Калинин попросил майора:

— Посмотри вокруг, Юра. Ты бывал здесь когда-нибудь?

— Конечно, — так же механически ответил ему Стрельцов и осмотрелся по сторонам.

Лицо его, к удивлению Калинина, стало приобретать осмысленное выражение.

— Что с тобой? — внимательно наблюдал за ним Калинин.

Тот явно приходил в себя. Было нечто такое, что потрясало его воображение, на время заслонив своей важностью воспоминание о Леночке.

— Не понимаю, — пробормотал Стрельцов.

— Что ты не понимаешь? — быстро спросил его Калинин.

— Черт знает что! — Стрельцов оглядывался по сторонам, и Калинин видел, как удивление его заместителя все растет.

Калинин понял, что должен говорить с ним чуть жестче, и требовательно спросил:

— Что такое, майор? Что вы видите такого, что могло бы стоить нашего внимании?

Стрельцов сглотнул слюну и потрясенно заговорил. Правда, вымолвил он только одно слово:

— Порядок…

— Что порядок? — переспросил Калинин и замолчал, сраженный внезапной догадкой.

Вот что его мучило, вот что не давало ему покоя, когда он один тут ходил по квартире.

Он вспомнил, что говорил Стрельцов: что Леночка принадлежала к той не такой уж редкой категории женщин, которая органически не переносит нормальный домашний порядок. Леночка принадлежала к тем безалаберным женщинам, для которых строгий академический стиль невыносим и которые убираются только по очень большим праздникам, и то так, для видимости, чтобы потом сказать: «Я убиралась». Бывают такие женщины, надо признаться, и Леночка была именно из них. Совершенно точно.

А сейчас в квартире был наведен идеальный порядок, никто бы не смог заподозрить ее хозяев в том, что они убираются в ней нечасто.

Ну просто сияло все чистотой вокруг Калинина и Стрельцова!

— Она никогда не убирала, — подтвердил Стрельцов мысли Калинина. — Здесь постоянно царил бардак. Книги никогда не стояли на полках, они просто лежали на полу, по всей квартире. Пыль вытиралась не чаще одного раза в месяц. Она не была неряхой, вы не подумайте, Олег Романович, все это в ней как-то очень уживалось, это так шло ей, понимаете? Это придавало ей… — Он запнулся, подбирая слова, пытаясь поточнее высказать свою мысль.

— Понимаю, понимаю, — успокоил его Калинин. — Я прекрасно знаю, что она была кем угодно, только не неряхой. Ты не волнуйся, дальше рассказывай.

— Ну вот, — кивнул Стрельцов. — А эти окна? Глупость какая-то, нелепость полная! Она никогда бы их не стала мыть по доброй воле, а тут, когда она знает, что я волнуюсь, когда она не позвонила даже, не предупредила, когда, в конце концов, на работу надо элементарно идти, она решает мыть окна! Идиотизм какой-то! Бред! Бред, бред, бред сивой кобылы! Я ничего не понимаю, Олег Романович!

— Как ты сказал? — задумчиво спросил его Калинин. — Она не стала бы мыть окна по доброй воле — так?

— Я, конечно, фигурально сказал, но… — И Стрельцов, тоже пораженный догадкой, которая до него посетила Калинина, замолчал, во все глаза глядя на своего начальника.

— Да, Юра, — сказал ему Калинин, — именно так.

Тот все еще ошеломленно смотрел на него и качал головой из стороны в сторону.

— Но как? — спросил он одними губами. — Мы же все видели! Это случайная, нелепая смерть, мы никого же с вами не видели, Олег Романович.

— Случайная? — переспросил его Калинин. — Значит, ты действительно считаешь, что Леночка ни с того ни с сего затеяла в доме уборку, что она просто так, с бухты-барахты стала мыть окна, и это в то самое время, когда ты с ума сходил, почему твоя любимая не предупреждает тебя о том, что задерживается… Потому что, видите ли, ей пришло в голову навести наконец в своей квартире порядок. Так, да?

— Здравствуйте, — услышали они голос рядом с собой и повернулись на него.

Перед ними стоял незнакомый молодой мужчина с аккуратно подстриженными усиками, за спиной которого виднелись еще несколько человек.

— Что такое?! — недовольно спросил у него Калинин, — Что вам?!

— Это из милиции, — ровным голосом сообщил Стрельцов Калинину.

Молодой человек кивнул.

— Совершенно верно, — сказал он. — Давайте знакомиться. Лейтенант Савельев. Можно поинтересоваться вашими документами?

Калинин удивленно посмотрел на Стрельцова:

— Ты что, не представился?

Савельев вмешался.

— Почему же, представился, — ответил он вместо Стрельцова. — Он сообщил нам, что он жених пострадавшей по фамилии Стрельцов. Но документы не предъявил, и теперь мы исправляем эту оплошность.

— И они тебя отпустили в квартиру? — усмехнулся Калинин, продолжая разговаривать со Стрельцовым и игнорировать Савельева. — Да, Юра, ошибки не только мы с тобой делаем.

Савельев покраснел.

— Попрошу ваши документы, — напомнил он требовательно.

— Да-да, — легко откликнулся Калинин.

Вместе со Стрельцовым они вынули свои удостоверения и издалека показали их лейтенанту.

— А теперь, лейтенант, — попросил Калинин, — выйдите-ка на минутку. Нам еще надо кое-что обсудить с товарищем, ладно?

— Нам нужно все осмотреть! — Савельев наливался яркой краской от унижения и возмущения.

Калинин открыл было рот, но Стрельцов неожиданно проговорил:

— Он прав, товарищ подполковник. Им нужно осмотреть, и эксперты опять же…

Калинин понял, что совершает очередную ошибку, и согласился:

— Конечно, лейтенант, приступайте. Если мы понадобимся, мы будем на лестничной площадке.

— Мне нужно вас допросить, — осмелел Савельев.

— Вы уже допросили меня, — возразил ему Стрельцов. — Там, внизу, около… — Он запнулся и замолчал.

Калинин поддержал его.

— Больше того, что рассказал вам мой заместитель, я вам сообщить не могу, — сказал он, в упор глядя на Савельева. — Но, повторяю, если вы захотите услышать что-то вновь, мы на лестничной площадке.

И он пошел к выходу. Стрельцов без слов отправился за ним.

Включив сирену и мигалку, Калинин гнал свою машину по улицам Москвы, не обращая внимания ни на светофоры, ни на встречный поток машин. Ему нужен был человек, который, как ему казалось, был единственным, кто мог ему помочь: генерал Уваров.

Нет в современной политической жизни таких тайн, из-за которых кто-то осмелился бы убить сотрудника спецотдела «А». Нет. Все эти компроматы, которые время от времени возникают в печати и на телевидении, — всего лишь продуманная тактика, игра большой политики. Кого-то убрать, кого-то поставить на должность — вот и все, вот и вся роль компроматов вообще. Убивать? Нет, это можно, конечно, допустить. Но самое большее, кого в таких случаях убирают, — это журналисты и любимцы публики, телеведущие. Да и то, по самому большому счету, думал Калинин, их убивают не из за того, что они что-то раскопали, а потому, что они начинают мешать кому-то. И уж во всяком случае, огромную роль здесь обычно играют деньги.

Леночка прикоснулась к чему-то такому, что вызвало ярость — у кого?! У кого?!

Если это убийство, а мы со Стрельцовым договорились, что это именно убийство, то совершили его профессионалы высокой подготовки. Слишком убедительно все было подстроено под несчастный случай. О наглости, которую они проявили, говорить пока не будем. Наглость эта заключается в том, что проделали они все на глазах у непосредственных коллег своей жертвы, и эти коллеги не инженеры — сотрудники спецотдела «А». Это был, конечно, вызов, но Калинин старался сейчас не думать об этом, не забивать себе этим голову, у него будет еще время подумать об этом, и будь он проклят, если со временем не вернется к этому. А пока — о Леночке.

Итак, Леночка…

Она подошла к чему-то такому, что вызвало ярость спецслужб, это ясно. Потому что только в этих органах работают такие мастера по ликвидации нежелательных свидетелей, которые «поработали» с нашей Леночкой. «Поработали»… Слово нехорошее, но, к сожалению, точное. Итак убили Леночку профессионалы. Но они не стали бы убивать сотрудника спецотдела «А», сколько же раз можно повторять? Достаточно было сказать: не вмешивайся! Это государственное дело! А если это не государственное? Но убивали профессионалы, то есть люди государственные. Сколько бы ни говорили о том, что люди из органов уходят в криминальные структуры, все это полная чепуха, ложь, сказка для читателей и телезрителей. Именно в государственных структурах можно заработать такие деньги, которые и не снились никаким криминальным структурам. Имеются в виду люди, которые зарабатывают своим умением выживать.

Что-то ты гонишь, Олег, подумал Калинин. Что это за мысли такие интересные? Если то, о чем ты думаешь, возможно, ты вместе со своим другом Ваней давно был бы миллионером.

И все-таки, возразил он самому себе, то, что профессионалы ушли в бандиты, — по большей части миф. Нет этого. Потому что и быть не может. Никакой дурак, даже если он, будучи председателем КГБ, отдает схему прослушивающих устройств тем, против кого эти устройства работают, даже такой непроходимый болван не станет избавляться от профессионалов-личностей. Можно развалить целую организацию, но нельзя отпускать от себя людей, которые составляют тайную и явную гордость этой организации, пусть даже и разваленной. Вот так…

Запутался ты, Олег, запутался. С одной стороны,

Леночку убили профессионалы, твои коллеги из какого-то параллельного ведомства. Это очевидно. Но очевидно и другое: люди из такого параллельного ведомства не могут позволить себе убивать своего коллегу. Потому что, наверное, только они и понимают, что в этом случае все теряет смысл, а если кто и сможет спасти эту несчастную страну, — то вовсе не рыночная экономика по западным образцам, а крепкая демократическая власть, основу которой они, эти профессионалы, и составляют. И если они начнут убивать друг друга… Это будет началом конца. И все мы это прекрасно понимаем.

Иначе нам просто нечего делать на наших местах.

Что ты мечешься, Калинин? Что ты мучаешься: убили или не убили? Вы же обо всем со Стрельцовым договорились: убили! Профессионалы? Да, потому что больше некому. Что ты тут душещипательством занимаешься? «Не могли они!» «Неэтично это!» Убийство, чтоб ты знал, всегда неэтично. Так что исходи только из того, что Леночку убили, и сделали это, как ни противно тебе так думать, твои коллеги-профессионалы. А иначе почему ты спешишь не к кому-нибудь, а именно к генералу Уварову?

Калинин прибавил газу. «Скоро я узнаю, что это такое — титановая капсула, — подумал он. — Гад буду».

Открыл рот Уваров только тогда, когда они подъехали к Пахре.

Он коротко приказал водителю:

— Останови!

Машина остановилась около мостика через реку. Уваров посмотрел на Калинина и кивком головы показал наружу: мол, пошли.

Они вышли из салона. Калинин подождал, чтобы посмотреть, куда захочет пойти генерал. Тот решил пойти вдоль Пахры, по берегу.

Осень в этом году была на удивление теплой, и грязи еще не было, поэтому обувь генерала не страдала. Калинин пошел рядом с Уваровым, держась на полшага сзади.

Вода в Пахре была мутно-зеленоватого цвета. Калинин смотрел на нее и ждал, когда Уваров, наконец начнет говорить.

— Знаешь, почему я привез тебя сюда? — спросил Уваров.

Калинин пожал плечами:

— Мне трудно в это поверить, но, по-моему, вы боитесь прослушивающих устройств.

— Да, — сказал генерал. — Странно, не правда ли? Уж, наверное, меня они могли бы не прослушивать.

— Да бросьте вы, — сказал Калинин. — Они всех прослушивают.

— А кого ты, собственно, имеешь в виду? — посмотрел на него снизу вверх Уваров.

— А вы, товарищ генерал? — спокойно спросил его Олег.

Тот согласно кивнул головой.

— Да, — сказал он. — Ты прав. Не будем пока об этом. Есть и другие темы.

— Зачем вы привезли меня сюда, Константин Григорьевич? — спросил его Олег

Тот помолчал, словно собирался с мыслями.

Если он тянет время, подумал Калинин, то зачем вообще он привез меня сюда? Зачем нужно было начинать эти странные игры? Что он — пристрелить меня сюда привез?

Генерал Уваров вплотную подошел к подполковнику и тихо, но довольно внятно и внушительно, по-военному четко проговорил:

— Полковник Арсеньев застрелился сегодня ночью.

Калинин опешил:

— Как?!

— Обычно, — так же тихо ответил Уваров. — Из именного оружия.

— Не может быть. Это точная информация?

Уваров ничего не ответил. Калинин ругнул себя: а почему, собственно, не может быть? Что ты знаешь о полковнике Арсеньеве такого, что позволило бы тебе усомниться в словах генерала?

— Как странно, — задумчиво проговорил Калинин.

— Странно? — внимательно посмотрел на него Уваров. — И что именно — странно?!

— Да вот это, — ответил ему Олег. — Леночка была у него на приеме вчера. В смысле, лейтенант Соколова.

— Я понял, — кивнул Уваров. — И что же?

— Ну и вот, — продолжил Калинин свою мысль. — Что-то там между ними происходило, разговор какой-то. Так? И не проходит суток… да что там — через несколько часов после этого оба кончают жизнь самоубийством. Во всяком случае, нас в этом хотят убедить.

Уваров поправил его:

— Лейтенант Соколова в любом случае не кончала жизнь самоубийством, — напомнил он Калинину. — Или, по-вашему, она выпрыгнула из окна?

— Нет, конечно, нет, — поправился тут же Калинин. — Но вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Оба гибнут. Причем смерти обоих странны, если не сказать больше.

— А что странного в самоубийстве Арсеньева? — спросил его Уваров. — Кого это удивляет в наше время?

— Константин Григорьевич! — Калинин твердо смотрел на своего начальника. — Вы отлично знаете, что я имею в виду. Смерть обоих закрывает нам дорогу к титановой капсуле. Неужели вы так не думаете?

— Думаю! — так же твердо ответил ему Уваров. — И именно поэтому я тебя сюда и привез.

— Вы опасаетесь лишних ушей?

— Да.

— Слушаю вас, товарищ генерал.

Уваров прокашлялся, словно прочищая горло:

— Капсула у тебя?

— Никак нет, товарищ генерал. Она оставалась у Леночки. Боюсь, что ее изъяли. Хотя квартиру в настоящий момент осматривают, и есть надежда, что…

Качая головой, Уваров перебил его.

— Не обольщайся. Если дело обстоит так, как ты говоришь, капсулы уже нет. Они не дилетанты, и не мне это тебе рассказывать.

— И что это значит?

— А то и значит, — проговорил Уваров. — Нет капсулы — нет доказательств.

— Есть Леночка!

— Это был несчастный случай. И доказать ты ничего не сможешь. Порядок в квартире? Не смеши.

— Но вы же знаете, что это именно так, Константин Григорьевич? Вы же знаете!

— Я знаю, — кивнул головой Уваров. — И что с того? Кого это сможет убедить?

— Они могли оставить следы в квартире, — не сдавался Калинин. — А она сейчас осматривается. И Стрельцов там. Если обнаружится хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь зацепка, мы с ним все перевернем! Вот увидите!

— Ты сам прекрасно знаешь, что ничего там не обнаружится, — устало ответил ему генерал. — Сколько раз повторять? Там работали профессионалы.

— То есть у вас в этом нет сомнений, Константин Григорьевич?

— Если честно — ни малейших.

— Так в чем же дело? Почему вы не хотите нам помочь?

Калинин подумал о том, что ему уже трудно сдерживаться. Еще немного — и он заорет.

Уваров тяжело вздохнул и спросил его:

— Как, по-твоему, я могу вам помочь?

— То есть как это — «как»?! — поразился Олег. — Расскажите мне все, что вы знаете об этой чертовой капсуле, и я оставлю вас в покое. Навсегда, если хотите!

— Знаешь, какая твоя главная ошибка? — неожиданно спросил его Уваров.

— Знаю, — ответил ему Олег. — Но вам не скажу. Я лучше вас послушаю.

— Главная твоя ошибка — это то, что ты игнорируешь свое начальство, — сообщил ему генерал. — Почему ты сразу не пришел ко мне с этой капсулой? Может быть, Соколова была бы сейчас жива.

Удар был справедлив. Хотя и ниже пояса Такие парадоксы встречаются иногда даже у боксеров.

Калинин проглотил этот упрек

— Согласен, — сказал он. — А теперь, может быть, вы все-таки начнете свой рассказ?

— Мало тебе трупов? — спросил его Уваров.

— В каком смысле?

— Скажи спасибо, — сказал ему генерал, — что сам еще жив. Ты понял меня?

— Не понял, — спокойно ответил Калинин. — Константин Григорьевич, вы мне угрожаете?

Тот посмотрел на него ошарашенно и некоторое время был не в силах вымолвить ни слова.

Наконец он издал короткий смешок и сказал:

— Ты что — думаешь, я стою за всем этим?

Калинин покачал головой.

— Упаси меня Господь, — сказал он, в упор глядя на генерала. — Я просто не привык к такого рода текстам.

Уваров почти в отчаянии покачал головой:

— Ты даже не представляешь себе, куда ты лезешь. Не представляешь!

— Товарищ генерал! Уверяю вас, что я ясно отдаю себе отчет во всех своих действиях.

— Нет, Олег, — назвал Уваров его по имени. — Извини. Не могу.

Калинин молчал. Он подбирал такие слова, которые могли бы убедить этого генерала-перестраховщика изменить свое решение

Наконец он сказал:

— Черт с вами! Мне порядком надоело убеждать мое начальство в том, что дело это необходимо не только продолжать, но и раскрывать, чтобы вывести негодяев на чистую воду. Серьезно. Больше я ни слова не скажу про эту капсулу. Но вам мне есть что сказать, и касается это вас непосредственно.

Уваров молчал. Он даже опустил голову, и со стороны могло бы показаться, что начальник Калинин что-то гневно выговаривает своему подчиненному Уварову и тот безропотно выслушивает все, что ему говорят, мечтая как бы только об одном: чтобы все это поскорее закончилось.

— Вы говорите, что Леночку убили профессионалы, — продолжал Калинин. — Согласен. Более чем согласен. Дело свое они знают. К сожалению. Но вы забываете, что убили они, как ни страшно это говорить, своего коллегу, причем тогда, когда она выполняла свой служебный долг. Они профессионалы, но мне они не коллеги, это вы должны знать совершенно четко. Скажу больше: я думаю, что скорее всего они не мои коллеги, а ваши. Вы точно такой же, как они. У вас такая же логика, Константин Григорьевич. Не думаю, что очень вас этим обижаю. Если мои рассуждения верны, то в глубине души вы должны быть польщены таким сравнением, — беспощадно говорил Калинин. — Повторюсь: вы точно такой же, как они. И поэтому я ухожу. Работать с вами дальше, Константин Григорьевич, я не буду, потому что не вижу в этом смысла. Извините за резкость.

Он посмотрел на Уварова и удивился: на губах того зазмеилась презрительная усмешка. Поняв причину ее появления, он усмехнулся и сказал:

— Не обольщайтесь, Константин Григорьевич. Не считайте, что испугали меня до такой степени, что я наложил в штаны. Это дело я закончу. Но, как вы понимаете, не из-за того, чтобы повысить процент раскрываемости во вверенном вам отделе, тем более что такими категориями мы не руководствуемся. И, честно говоря, то есть по самом большому счету, мне эта капсула — до одного места. Я закончу это дело только из-за Леночки. Я найду эту сволочь, чего бы мне это ни стоило. Если вы переварили все, что я вам сказал, то попрошу подбросить меня до конторы. Впрочем, если вы оставите меня здесь, я пойму это. Точнее, я пойму причины такого поступка.

Уваров некоторое время молчал — переваривал услышанное. Калинин с удивлением заметил, что он как-то странно посмеивается.

Что это с ним, подумал он, как бы глупостей не натворил мужик…

Уваров вскинул голову и заливисто засмеялся. У Калинина с каждой секундой этого хохота все больше и больше теплело на сердце.

— Ну и речь! — проговорил Уваров, вытирая выступившие на глазах слезы. — Черчилль! Вылитый Черчилль! Цицерон! — Он внезапно посуровел. — Только это речь не мужа, а мальчика-несмышленыша. Уйдет он, видите ли. Да кто ему даст уйти?!

— Константин Григорьевич…

— Молчать! — прикрикнул на него Уваров. — Мальчишка… Условия он ставит, видите ли… Ты на кого тянешь, босяк?!

Это было так неожиданно, что Калинин не выдержал и сам расхохотался.

— Смейся, смейся, паяц, — приговаривал генерал. — Дальше будет еще смешнее — обхохочешься! Я, если хочешь знать, о тебе заботился.

Калинин промолчал. Об этом можно говорить много, но теперь он видел, что лед тронулся. Генерал Уваров — не совсем пропащий человек.

Все еще может закончиться не так плохо, как это виделось совсем недавно.

— Знаешь, — признался Уваров, — извиняться я не буду, но в качестве объяснения могу сообщить тебе, что испугался. Да-да, испугался, не делай больших глаз. Точно. Извещение о смерти Леночки повлияло на меня как-то… странно. А когда ты рассказал об этой проклятой капсуле там, в кабинете, где стены могут уши иметь, подумал: все, не жилец Калинин на этом свете.

— Понятно, — думая о своем, произнес Калинин.

— Что тебе понятно?

Олег объяснил:

— Понятно, почему вы так громко и навязчиво сказали мне там: надеюсь, мол, образумить тебя. И так далее.

— Точно, — кивнул Уваров. — Молодец, сыщик, сечешь. Ладно, хватит об этом. Кстати, посмотри на это с такой стороны: я боялся, что лишусь такого ценного работника, как Олег Калинин, и именно поэтому ничего ему не рассказал, опасаясь за его жизнь. Но когда он пригрозил мне своим уходом, я понял, что в любом случае теряю ценного работника. И мне ничего не оставалось, как расколоться.

Калинин улыбнулся.

— Думаю, что так все и было, — сказал он.

— Ну вот, — усмехнулся генерал. — А теперь слушай. Полковник Арсеньев — офицер ГРУ и всю жизнь там работал. В годы Советской власти занимался секретными разработками операций, которые проводились вне территории Советского Союза. От подробностей уволь, я тебе не Виктор Суворов. Короче, он был суперсекретным работником. После девяносто первого года, после того как КГБ почил в бозе, его направили в Министерство обороны.

— При чем тут КГБ? — не понял Калинин. — Вы сказали, что он был офицером ГРУ.

— Ох, да! — спохватился Уваров. — Извини, забыл предупредить. При генсеке Андропове КГБ решил, что может вмешиваться в дела ГРУ. Разумеется, ничего из этого не вышло, но волна осталась. Чтобы успокоить и тех и других, Политбюро ЦК решило, под давлением Андропова, естественно, что эти два партийных отряда обменяются несколькими офицерами — в порядке передачи опыта, так сказать.

— Что за бред? — удивился Калинин.

— Конечно, бред, — охотно откликнулся Уваров. — Короче, они шпионили, и никакой пользы от всего этого, если честно, не было. Но! Арсеньев прижился. Через некоторое время ему стали даже доверять в КГБ. Он выдал им такую оперативную информацию, что сначала те не поверили, гэбисты в смысле. Но когда проверили, поняли, что Арсеньев не врет. Со временем он стал ярым гэбистом и в негласной войне ГРУ и КГБ поддерживал последних. Только считанным людям было известно, что Арсеньев проводит операцию по своему внедрению, и операция эта была настолько важна для армейской разведки, что она поступилась очень многим, чтобы поддержать авторитет Арсеньева.

— Глупость какая-то, — проговорил Калинин. — Чего они делили вечно — ГРУ, КГБ?

— Не пытайся понять, — закачал головой Уваров. — После того как КГБ почил в бозе, Арсеньева, как я уже сказал, перебросили в Минобороны.

— В отдел координации, — кивнул Калинин. — Ну и что это нам дает?

— К этому я и перехожу, — вздохнул Уваров. — Про Арсеньева я знал в силу своих профессиональных обязанностей, о которых я тебе не расскажу, хоть ты трижды увольняйся с работы.

— Да и не надо! — широко улыбнулся Калинин.

— Короче, — сказал Уваров. — Про Арсеньева я знал твердо: это был ценнейший кадр. И в свое время, при старом Политбюро, он занимался, как я уже говорил, секретными разработками операций, проводимых вне территории Советского Союза. Эта капсула могла иметь отношение к одной из таких операций. Понятия не имею, как она могла всплыть сейчас. Арсеньев перепугался и совершил ошибку: доложил тому, кто к этому давнему делу имеет самое прямое отношение. Подозреваю, что человек этот сидит сейчас очень высоко. И он решил обрубить все концы. Если он убил и Арсеньева, и Леночку, то, по его мнению, он обезопасил себя от смертельно опасного компромата.

— Но как? — покачал головой Калинин. — Как обезопасил? Он убил Арсеньева, хорошо. Но ведь Леночка ничего не знала! Ее-то зачем?

— У нее была капсула, — пожал плечами Уваров. — А теперь она исчезла. Нет капсулы — нет доказательств. Вот и вся логика. Одно могу сказать… Это прошлое дело, видимо, очень гнусно пахнет. И будет страшно, если оно снова выползет. Хотя что это такое — я не знаю.

— Ничего, — проговорил Калинин. — Узнаем…

Эта шифрограмма легла на рабочий стол подполковника Киселева в 14.05.

До этого она прошла обычный путь, какой проходят документы, помеченные кодом «А-02». Именно так обозначалась информация, полученная оперативным способом со Старой площади…

Документ «А-02» был прошит в четырех местах специальными нитками. Как-то заинтригованный Киселев попытался узнать, откуда берутся эти нитки, — его поразили их свойства: они не размокали в воде, очень плохо горели (точнее, тлели), были невесомы и прочны, словно сделаны из спецстали. Узнать удалось лишь то, что это — один из вариантов волокнистых материалов, применяемых в космической промышленности. Услышав про космос, а докладывал шефу помощник, Киселев шутливо поднял руки и сказал:

— Ну, раз это от Бога, сдаюсь!

Итак, документ «А-02» лежал на столе Киселева, пройдя обычный путь — отдел проверки на подлинность информации, отдел расшифровки, отдел спецкопирования и отдел утверждения, где и решали, кому можно показывать документ, а кому — нет…

Подполковник Киселев обладал таким правом. Потому что был одним из двух заместителей начальника Центра стратегического анализа ГРУ.

Центр стратегического анализа ГРУ (сокращенно — ЦСА) впрямую не подчинялся верхушке ГРУ, и это особенно ценилось при всевозможных проверках. Будучи организацией за семью печатями, ГРУ не любило распространяться о своей работе. А о деятельности, функциях и возможностях ЦСА и вовсе знали единицы. Это было предметом особой гордости Киселева. Он с детства мечтал стать контрразведчиком, но никогда не предполагал, что главным его оружием станут обычные очки, а профессиональной болезнью — геморрой…

И вот теперь перед ним лежал очередной «документ», с которым Киселев по долгу службы (та самая, которая «опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна») должен был ознакомиться.

Но едва подполковник раскрыл «А-02», он тут же понял, что жизнь дала ему шанс. Шанс! Тот самый — один из миллиона…

— Меня ни для кого нет, — коротко приказал Киселев по селектору.

— Даже для жены? — вежливо уточнил помощник, выдержав положенную почтительную паузу.

— Да.

— Слушаюсь!

— И еще… — Киселев забарабанил костяшками пальцев по столу. Стол был очень дорогой, как и все остальное в его кабинете. Подполковник обожал роскошь и не скрывал этого. По ЦСА ходили анекдоты, что Киселев вывез свою обстановку из Кремля, когда рассвирепевший в очередной раз Президент приказал вышвырнуть «кабинет Ленина» на улицу:

— И чтобы духу его здесь не было!

— Борис Николаевич, а вдруг народ… — начал было робко комендант Кремля, но окающий рык властно перебил его:

— Россияне меня поймут! Развели тут, понимаешь!

Все эти разговоры, естественно, в кратчайшие сроки легли на стол Киселева («документ А-001» согласно общему регистру ЦСА). Но перехватить ленинское «наследие» не удалось — бойкие коммунисты свезли казенную мебель в Горки. А брать оттуда было как-то неловко…

Однако слухи о всемогуществе Киселева ходили, и он их старательно поддерживал.

Услышав про команду «Спартак», Шахов действительно включил систему АПУ, которая находилась в избранных кабинетах Старой площади. А кабинет Шахова был избранным. Вернее, он сам его таким сделал.

Некоторое время они сидели молча.

Слишком много скрывалось за этими простыми словами. Шахов и Дроздов могли вообще больше не говорить ни слова — все было ясно.

Ясно, что у Дроздова есть серьезный компромат. Очень серьезный. Может быть, самый серьезный. И еще ясно то, что он знает, кому именно направить его в том случае, если что-нибудь будет угрожать его жизни...

Шахов это понимал.

Как ясно и отчетливо представлял себе, что вот и настал тот самый день, когда его, Шахова, гения подковерной борьбы, одного из самых одаренных учеников «гнезда Чубайсова», загнали в угол. И кто загнал?

А главное — за что?!

Ну не взрывал он этот трижды неладный терминал, не желал он ничего дурного Дроздову. Не же-лал!

Психическое напряжение достигло пика, и неожиданно на ум пришли какие-то дикие дворовые куплеты из того самого детства, которое принято называть «счастливым и босоногим»:

Странно, но эти бредовые строчки неожиданно помогли ему собраться — Шахов почувствовал, как ему становится лучше…

— Что?

— Ты что-то сказал? — повторил Дроздов.

— А… Нет.

— Мне послышалось. Похоже на стихи.

— Здесь акустика такая. Наверное, Пономарев поет, — усмехнулся Шахов.

— Кто это?

— Один кретин… Знаешь что, я не знаю, чем тебе поклясться, что моей вины во взрыве нет… — Шахов говорил с долгими паузами, как будто тщательно подбирал слова. — Давай мы сейчас спокойно разойдемся, а через некоторое время — оно мне нужно для того, чтобы я провел собственное расследование по твоей проблеме… — Шахов намеренно подчеркнул слово «твоей». — К тому же я плохо себя чувствую. Договорились?

Дроздов посмотрел на собеседника. Нехорошо посмотрел.

Со скрытой угрозой…

Наконец, выдавил:

— Помни, что я сказал насчет твоей жены.

— Оставь ее в покое! — взорвался Шахов и, вскочив, стал мерить кабинет длинными нервными шагами.

Дроздов усмехнулся.

Что же, можно считать, что основная цель визита была достигнута!

— Компромат остается в тайнике, пока я в целости и сохранности, — сказал Дроздов и вышел, не прощаясь…

Дервиш остановил свою машину возле обычного дома из красного кирпича. За последние годы в Москве в основном строили только такие, и было непонятно — то ли это дань моде, то ли действительно мэр заботился о своих подопечных. Дервиш, например, считал, что такие дома воздвигают по одной причине: легче украсть кирпич на дачи…

В этом доме жил старый приятель Дервиша, которого все называли только по прозвищу — Гамлет.

Потому что он был вор в законе.

Старый вор в законе Гамлет уже ничему не удивлялся. За последние десять лет случилось столько всего, что скажи сейчас Гамлету: «Эй, брат, слышал, Президент от СПИДа умер?», он спокойно воспринял бы и эту новость, пожал плечами и вновь уткнулся в телевизор…

Больше всего в Москве Гамлета поразил именно телевизор. Не сам по себе и не своей маркой — таких «Сони» и у них на зоне было навалом (один даже был в БУРе[2]). Нет, телевизор поразил другим — обилием программ.

Десяток каналов, включая кабельный и спутниковые, каждый день выдавали гигантскую порцию информации. И выдавали так лихо, что невозможно было оторваться. Целыми днями Гамлет валялся на продавленном диване и щелкал кнопками. До тех пор, пока не нужно было заниматься «делами»…

И вот сейчас, когда ему передали, что его ждет какой-то странный человек, назвавшийся Дервишем, Гамлет лишь кивнул и вновь уставился в экран.

Показывали какой-то документальный фильм, названия которого Гамлет не знал (включил поздно). Известный на всю страну режиссер, который последний понял, что так жить нельзя, и за последние годы менял «окраску», как хамелеон, беседовал с пацанами в детском приемнике.

«…— Ребята, какие профессии вам нравятся? Кто кем хочет быть?

— Кооператором!

— Кооператором!

— А ты?

— Нет, я кооператором не буду.

— А кем ты хочешь стать?

— Коммерсантом.

— Почему?

— Ну… денег много…

— А ты думаешь, коммерсанты — это те, которые в ларьках работают?

— Нет, почему, можно магазин открыть… Одежду всякую продавать…

— А я уже работал в ларьке. У брата. Два «лимона» стырил и убежал…»

Не выдержав, Гамлет криво усмехнулся.

«…— И что ты с ними сделал? 

— Пропил, проел…

— Как тебя зовут?

— Антон

— Разве может человек с таким именем быть бандитом?

— Может!

— Знаешь, был писатель с таким, как у тебя, именем, Антон… Кто подскажет?

— Пушкин!

— Нет, не Пушкин, Антон Павлович Чехов. Кто из вас хочет стать писателем?

— Писателем неинтересно.

— А космонавтом?

— Чего?!

— Шофером?

— Я! Я хочу быть шофером.

— Почему?

— Там «шару» всегда можно сделать!..

— Ты воруешь?

— Ага.

— Тебе что, в тюрьму хочется?

— Не, на воле лучше…»

За спиной Гамлета раздался осторожный шорох. Он обернулся, уже зная, кого увидит. Это был Немой. Слуга. Телохранитель. Левая и правая рука дьявола. Тот, кому Гамлет мог доверить свою жизнь. И даже жизнь дочерей…

«Вас ждут», — показал Немой.

— Знаю.

«Он волнуется»

— Ничего страшного.

«Это не простой человек».

— Ступай! — чуть раздраженно приказал Гамлет. И вновь уставился в экран телевизора, где режиссер «пытал» ребятишек дальше:

«…— Ты думаешь, можно воровать и не попасть в тюрьму?

— Можно!..

— Можно!..

— Можно, но только осторожно!..

— А если попадешь, что ты там будешь делать?

— Перстаки.

— Перстаки? Что это такое?

— Наколки на пальцах.

— А потом, когда выйдешь из тюрьмы?

— Можно в Китай поехать.

— Там что будешь делать?

— Китайцев «бомбить», что еще!

— Китайцы богатые?

— Богатые…

— Поднимите руки — кто курит?

— Тут все курят, дядя.

— А ты, Леночка?

— Я с семи лет курю…»

Гамлет резко нажал на кнопку, экран послушно умер и стал черным. Некоторое время старый вор сидел, бессильно уронив руки и опустив голову. Так обычно сидят раскаявшиеся преступники в добротно сделанных фильмах. Но так никогда не бывает на самом деле. По крайней мере, Гамлет не видел…

Надо было идти. В соседней комнате его ждали.

Гамлет знал, кто его ждет. А главное — зачем ждет. И поэтому всячески оттягивал эту встречу. Нет, он, конечно же, не боялся. Чего может бояться человек его ранга? По большому счету — ничего.

А остальных «счетов» Гамлет не признавал…

Резко выдохнув, как будто шел на большую глубину, Гамлет поднялся и направился в гостиную, где его ждали.

Над ухом затрещало так неожиданно, что Иван подскочил на месте, мгновенно просыпаясь.

Не сразу понял, что произошло. Спустя полминуты он сообразил, что это звонил обыкновенный телефон.

Аппарат зазвонил впервые с того момента, как он переступил порог этой квартиры, так что ничего удивительного в его растерянности не было. За это время Иван просто забыл, что у него дома может существовать такая штука, как телефон.

Который в эту минуту разрывался на части, требуя к себе внимания. Иван снял трубку и сказал в нее:

— Алло!

И услышал голос Старика:

— Ваня? Будь добр, приди ко мне сегодня. Часикам к пяти вечера. Договорились?

Дроздов сказал ему, чтобы он не появлялся больше в доме Старика. Нужно было как-то выиграть время, чтобы попробовать выйти из щекотливой ситуации, и он не очень уверенно произнес:

— Андрей Егорович? — будто бы не узнал по голосу, впервые слышит его по телефону.

Но Старик его перебил:

— Вот и хорошо, милый.

И положил трубку.

Иван озадаченно уставился на свой аппарат. Он даже не стал его слушать, этот старый хрыч, он даже не поинтересовался его мнением! Что за наглость?!

Иван усмехнулся. А чего ты хотел, спросил он себя. Ты думаешь, их интересует твое мнение? И почему это ты возмущаешься? Почувствовал надежную защиту в лице Дроздова? Быстро ты ориентируешься…

Идти или не идти? Дроздов заявил, что Старик не жилец на этом свете. Не знаю, что он имел в виду, но похоже, что грядут грандиозные разборки. Старик не последний человек в этой организации, его слово много значит. А вдруг он почувствовал? Вдруг он призывает Ивана на помощь? Тогда как? Встать на его защиту? Победить в бою Дроздова? Нереально. А даже если это и получится ни с того ни с сего, что это даст? Кто такой этот Дроздов? Чего хочет? Разобрались там с капсулой или нет?

Снова зазвонил телефон, и снова Иван вздрогнул. Ну вот, то молчал, то остановиться не может. Не было ни гроша и вдруг алтын.

Он снял трубку:

— Алло!

— Иван? — Это был Дроздов.

— Долго жить будете, Глеб Сергеевич. Только вот про вас думал.

— Что так? Решал, докладывать мне о звонке Старика или погодить немного? А?

Вот стервец, восхищенно покрутил головой Иван и ответил:

— Точно.

Дроздов хохотнул.

— Высоко сижу, далеко гляжу, — насмешливо вспомнил он сказку своего детства. — Не боишься прогадать, Ваня?

— Чего мне гадать? — как бы нехотя ответил ему Иван. — Если мне придется драться, Старика я за спиной своей не поставлю.

— Браво! — похвалил его Дроздов. — Лучшего ответа быть не могло.

— Просто другого ответа быть не могло, — поправил его Иван.

— Еще раз браво, — откликнулся Дроздов. — Разговорчик-то я ваш прослушал, конечно. Не печалься, я в отличие от него услышал в твоем голосе сомнения. Так что все в порядке. Не тушуйся.

— Не приучен, — небрежно отозвался Иван. — А что, наш разговорчик-то он тоже слышит?

Дроздов захохотал. Весельчак просто, подумал про него Иван.

— Соображаешь, Ваня, — сказал ему, отсмеявшись, Дроздов. — Просто молодец. Его человек, конечно, сидит на магнитофоне, но это уже мой человек.

— Понятно.

— А ты сходи к нему, как он тебя просил, Ваня. Сходи, правда. Только помни, — голос его стал жестче, — я тебя предупреждал. Только от тебя зависит, как ты дальше жить будешь. И будешь ли вообще.

— Обождите минуточку, Глеб Сергеевич, — попросил его Иван. — Я тут в штаны наложил, подотрусь и переоденусь.

Дроздов захохотал так, словно его черти щекотали.

— Ах-ха-ха-ха! — гремел он в трубку. — Я, Ваня, сейчас сам от смеха наложу. Да ты Жванецкий просто, хоть и не люблю я всю эту братию.

— Это за что же? — поинтересовался Шмелев.

— За пятый пункт в анкете, — чистосердечно признался Дроздов. — Такая я сволочь, понимаешь, что, как только еврея увижу, тошнить меня начинает.

А ведь он хочет чего-то, подумал Иван. Чего это он мне по телефону еврейский вопрос поднимает? Нашел, понимаешь, время!

— Глеб Сергеевич! — немного развязно сказал он в трубку. — Хочешь что?

Это было сказано с той небрежной ленцой, которая отличает тех, кого называют «новыми русскими», когда они интересуются у собеседника, чего тот, собственно, хочет.

— Ах-ха-ха-ха! — снова загрохотал Дроздов. — Ну, ты юморист, Ваня. Ладно, короче! Иди, как просил Старик. Одна только просьба.

— Слушаю, Глеб Сергеевич.

— То представление, которое ты там увидишь, не должно толкать тебя на подвиги. Держи нейтралитет — этого будет вполне достаточно.

— Понял.

— Вот и хорошо, что понял, — удовлетворенно проговорил Дроздов — Радует меня, что ты понятливый такой.

Иван подтвердил:

— Я такой. Понятливый.

— Ну-ну, — сказал Дроздов. — До вечера, Ваня.

— До вечера, Глеб Сергеевич.

В трубке послышались короткие гудки, и Иван швырнул ее на аппарат.

Что-то будет, подумал он.

Что-то будет…

Днем он прошелся во улицам Алтуфьева. Пешком, просто так, без всякой определенной цели.

Он хотел что-то понять. Нехорошие предчувствия не давали ему покоя. Он всегда чувствовал приближение чего-то опасного, темного, но до сей поры думал, что это с ним происходит только тогда, когда дерется. Когда ему угрожает реальная физическая опасность. Эта невероятная, звериная интуиция не раз выручала его, порой спасая от увечий, если не говорить о большем.

Что-то висело в воздухе… Какая-то тревога.

Внимание Ивана привлек мужичонка, который как-то нетвердо шел по тротуару. Не нужно было быть ясновидящим или семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что мужчина был элементарно пьян. Споткнувшись о бордюр, он потерял равновесие, инерция протащила его еще несколько метров, он замахал руками, как ветряная мельница, и из внутреннего его кармана выпала бутылка.

Иван так задумался, что не сразу заметил приближение «патруля». Окна стали почему-то со стуком захлопываться, и этот звук одновременно закрывающихся ставен вывел его из задумчивого состояния.

Три молодых человека в куртках из джинсовой ткани уже подходили к сидевшему на асфальте мужчине.

Иван подошел поближе, чтобы не упустить ни слова.

Молодые люди обступили мужчину

— Эй! — сказал один из них — А ну-ка, вставай.

Если будет нужно — вступлюсь, решил про себя Иван. Нравится мне этот мужчина.

А то, что пьет… Как говорит Олег Калинин — а кому сейчас легко?

Только сейчас он понял, что мужчина до того, как к нему обратились, попросту игнорировал этих парней. Он не мог не заметить, что они подходили к нему, не мог не видеть, что у них по отношению к нему самые конкретные намерения, но не обращал на них ни малейшего внимания! Это порядком заинтриговало Ивана.

Мужчина поднял голову и посмотрел на каждого из членов «патруля» по отдельности медленно, с неожиданным для него достоинством.

— А! — сказал он. — Давно не виделись. Чего надо, господа хорошие?

— Вставай, — повторил тот же самый юноша.

— А зачем? — спросил его сидевший на асфальте. — Мне и тут вполне удобно. Так что идите себе на здоровье. Не волнуйтесь, не простужусь.

Один из парней взял его за подмышки и встряхнул.

— Вставай, пьянь! — сказал он.

Мужчина сощурился, как бы узнавая его.

— Слушай! — сказал он. — Мы с тобой что, пили? Не помню я, извини. Напомни, земляк. Когда мы с тобой пили-то^?

Парень изменился в лице и злобно ответил:

— Я с тобой, пьянь, в одном поле рядом не сяду, не то что пить с тобой. А ну, вставай, кому говорят!

Мужчина вроде бы удивился.

— Да? — сказал он, — А что ж ты тогда мне «тычешь»? А? Знакомы мы разве? Сам говоришь, нет. Да и помладше ты меня будешь годков эдак на двадцать. Вот и не пойму я: чего ты «тычешь»-то мне? Не понимаю!

— Щас поймешь, — пообещал парень.

— А что касается поля, — продолжал мужчина, — так с тобой рядом и садиться не надо. За версту разит.

— От кого разит? — не понял парень.

— Так от тебя же! — объяснил ему мужчина.

И от души захохотал. Да так задиристо и искренне, что молодые люди недоуменно переглядывались — и ничего больше им в голову не приходило.

Наконец тот, кто разговаривал с мужчиной, стал вникать, что над ними элементарно издеваются. Он уже занес над беднягой руку, и Иван приготовился защищать мужчину, как тот стал кричать на всю улицу, не стесняясь более никого и ничего.

— Ох, не могу! — корчился он от душившего его смеха. — Ох, санитары улиц задрипанные. Сами смердят, а туда же — чистоту нравов им подавай! В души свои загляните, ублюдки! Что там? Грязь, мрак и ничего человеческого! Куда кино дели? «Джентльменов удачи» хочу! Аэродромы они строят, самолеты! Куда парк культуры дели? Шахматишки хочу, домино, на девочек смотреть хочу! А вы! Не пей, не верь, проси и бойся! Вот и вся недолга ваша! Плюю я на вас! Слышите?! Плюю!

И он смачно плюнул под ноги молодым людям. По странному совпадению плевок пришелся на ботинок того самого парня, который больше всего и приставал к нему.

— Ах, ты! — замахнулся он на мужчину, но был остановлен Иваном.

— Не трогать! — повелительным голосом крикнул он, и рука остановилась на полдороге.

Парни обернулись на голос. Иван дружелюбно им улыбался самой сердечной улыбкой, на которую только был способен!

Парни в ответ не улыбались. Они не привыкли к тому, что их останавливают.

— Ты кто? — хмуро спросили у него.

— Иван, — весело ответил он и так ж сердечно добавил: — Ваня…

Один из парней узнал его.

— Шмель это, — быстро проговорил он своим товарищам.

Ну вот, подумал Иван. Уже и кличку дали. И какие-то они неоригинальные. Фамилию задействовали. Хотя трудно от них ждать полета фантазии. Это тебе не Олег Калинин. Только он мог дать Ване такую романтичную агентурную кличку — Клен.

— Точно, — подтвердил Иван. — Я — Шмель. Так что мотайте отсюда по-быстрому.

— Мы дежурим, — возразил ему тот, кто хотел разобраться с пьяницей.

— Вижу, вижу, — успокоил его Иван. — Можете считать, что я принял у вас дежурство А теперь сделайте так, чтобы я вас искал, живо!

— А с этим что? — кивнул на мужчину тот, кто узнал Ивана. — Его нельзя так оставлять. Устав говорит…

— Ну ты, щенок! — сквозь зубы проговорил Иван. — Ты будешь меня уставам учить?! Лекции мне читать?! Про устав он вспомнил, сопля. Автомат-то знаешь, с какой стороны держать?!

Он действительно кипел от переполнявшей его злобы. Знал бы этот салага, что такое настоящий устав!

— Ладно, Шмель, — примирительно проговорил парень. — Мы уходим, если ты приказываешь.

— Не вижу! — отрезал Иван.

Не говоря больше ни слова, молодые люди поспешно удалились. Иван проводил их взглядом и только после этого подошел к сидевшему на земле мужчине.

— Вставай, — приветливо попросил он его. — А то простудишься.

— Руку дай! — протянул ему свою руку тот.

Иван ухватился за протянутую руку и не без труда поднял его.

— Черт! — пожаловался мужчина. — Весь зад отморозил. Не жарко, мать его…

— А что не вставал? — улыбнулся Иван.

Он знал, почему этот странный человек не вставал, но хотел услышать его версию.

— Ага, что я — дурак? Они же дисциплинированные, мать их так… И благородны, в рот им хвост! Они сидячего не бьют. Устав им это запрещает. Они его поднимают, родимого, и калечат за милую душу.

Для Ивана это было новостью. Мало он успел узнать, ох мало. А сколько еще предстоит узнать?

Мужчина вдруг хитро посмотрел на него:

— А тебе чего от меня надо? А, Иван? Или как тебя там? Шмель?

— Иваном меня зовут, — ответил он. — С чего ты решил, что мне от тебя что-то надо?

— А разве ты не из их компании? — удивился тот. — С чего это они тебя так слушаются?

— Меня трудно не послушать, — уклончиво ответил Иван. — Деньги-то есть на другую бутылку?

— А у тебя разве нет? — снова удивился мужчина.

Иван от души расхохотался.

— Как зовут-то тебя? — смеясь, спросил он.

— Николай.

— Иван.

— Известно уже.

— Ничего, что я на «ты»? — продолжал смеяться Иван.

Николай опять удивился.

— Так ты же угощаешь, — сказал он. — Какие тут «вы» могут быть?!

Полбутылки водки, недавние переживания и задушевная беседа с Иваном сделали свое дело: Николай не выдержал всего пережитого, рухнул на кровать и моментально захрапел, неожиданно мощно для своего тщедушного тела.

Иван посмотрел на часы. Пора было идти к Старику. Как не хотелось сейчас никуда идти! Разговор с законченным, казалось бы, алкашом был для него гораздо приятнее, чем серьезные разговоры со Стариком и полусерьезные беседы с Дроздовым.

Потом он не раз вспомнит то, о чем они говорили с Николаем, а сейчас надо идти. Дело есть дело.

Плевал он на сухой закон, объявленный Стариком и поддержанный Дроздовым, — вот что он им скажет.

Иван подумал просто, что сейчас можно для правдоподобия образа, так сказать, для поддержания его «легенды», как говорят разведчики, совершить «рецидив». Дескать, извините, господа-товарищи, не удержался, увидел на улице симпатичного человека, заступился за него и не мог не выпить, просто душа требовала! Я же не железный — столько терпеть! Мне же и выпить когда-нибудь надо.

И они его как бы поймут. Снисходительнее будут. Ну, пожурят немного, а в душе порадуются: не подставной этот парень, настоящий. А что с недостатками, так это бывает. Кому сейчас легко? — как говорит Николай. Или Олег? Или оба?

Иван понял, что голова его соображает не так, как хотелось бы. Отвратительную все-таки здесь продают водку. Ну да ладно.

Пора собираться.

Он прошел в ванную, которая выглядела на удивление чисто, сунул голову под кран с холодной водой. Обтеревшись полотенцем, он почувствовал себя значительно лучше.

Запах пусть остается, подумал он, не стану закусывать заваркой, унизительно все это. Переживут запах.

Кому сейчас легко?

Дроздов появился ровно в восемнадцать ноль-ноль. За минуту до того, как прозвенел звонок в прихожей. Старик почему-то побледнел и схватился за сердце.

— Что с вами, Андрей Егорович? — спросил его с тревогой Иван.

— Ничего, — прошептал тот. — Сейчас пройдет. Кажется, идет. Предчувствие у меня, Ваня.

Вот оно как, подумал Иван. У него тоже предчувствия. Сам он не чувствовал ничего. Ощущение опасности почему-то прошло. То ли водка на него подействовала, то ли вид огромных денег… Соберись, сказал себе Иван. Еще ничего не закончилось. Все начинается только.

Интересно, почему это он так настроен? Что за легкомысленность? Усилием воли Иван заставил себя собраться, а в причинах внезапно нахлынувшей на него легкомысленности он разберется потом. Потом он сделает выводы, потом все тщательно проанализирует, а сейчас…

Сейчас — Дроздов и его команда.

Друзья пригласили Силантьева в сауну, и он с радостью согласился — захотелось вдруг расслабиться, понежиться под опытными руками банщика. Или банщиц?..

Когда Силантьев поинтересовался, какого именно пола будут банные «жрецы», его заверили, что все о’кей, что все давно схвачено, что все заметано и отлажено.

Вот и славно, подумал Силантьев.

Но случилось несколько иначе…

Что-то было не так.

Дроздов чувствовал кожей. Но объяснить не мог, оттого и злился…

Наорал на молодого парня — «вестового», как его называл Дроздов, — затем остыл, постепенно пришел в себя, но извиняться не думал. Чувство дискомфорта не оставляло его. Словно кто-то из близких тайно предал его.

Близких?

Где они, близкие… Иных уж нет, а те далече. Или как там? Впрочем, неважно. Главное — разобраться, что происходит. События последнего времени складывались в какой-то один зловещий узор. Очень знакомый. Очень.

Узор, узор… Может быть, здесь разгадка?

Нет, не получается.

Тогда — отставить!

Но… береженого Бог бережет. И перед тем как отправиться в тир, Дроздов решил зайти в магазин, чтобы оттуда тайком понаблюдать — не следит ли за ним кто.

За Дроздовым следили. Тщательно и профессионально. «Наружка» — группа наружного наблюдения за объектом — работала четко и слаженно, и если бы простой прохожий вдруг и обратил на нее внимание, то в лучшем случае счел бы все увиденное за обычное совпадение…

Следившая за Дроздовым «наружка» состояла из двух пар — ведущей и страхующей.

Первый из ведущей пары — молодой человек лет двадцати трех, не больше, серый и безликий, среди такой же серой и безликой толпы (осень!), — отставал от «объекта» ровно на двадцать положенных по инструкции шагов.

Молодой человек жевал спичку, передвигался легкой птичьей походкой, сунув руки глубоко в карманы легкой, не по сезону куртки. Он изредка демонстративно зевал, делая вид, что больше интересуется однообразием окон панельных высоток, чем Дроздовым. И надо заметить, получалось у него довольно естественно…

Его напарник вел себя несколько иначе, скажем так — не столь легкомысленно. Возможно, в этом был виноват его внешний вид: рубец на щеке, прижатые к черепу уши, черная застегнутая на глухую «молнию» кожаная куртка и крепкие пальцы, схватившие стальными клещами руль видавшего виды «жигуленка».

Он ехал на машине не таясь, всем своим презрительным видом показывая, что следит, и это — вот ведь парадокс! — было для него лучшей маскировкой…

Страхующая пара двигалась за ведущей, в точности копируя ее ритм.

Дроздов, припарковав свою машину возле магазина, отправился за покупками, и тотчас молодой человек бесшумной тенью скользнул в магазин.

Автомобили ведущей и страхующей пар замерли в укромном месте. Напарник молодого человека со скучающим видом развернул газету — мгновенно шелест ее листов раздался во второй машине: там была установлена специальная связь.

Страхующая пара состояла из двух мужчин, похожих друг на друга, как плохие киногерои. Они были в одинаковых серых плащах, под которыми угадывалось оружие, в одинаковых серых шляпах, под которыми так же можно было уловить одинаковые казенные стрижки…

Услышав шелест, один из мужчин поморщился.

— Что, нервы? — спросил его другой.

— Нет…

— Я же вижу.

— А ты отвернись…

Они синхронно повернули головы — точь-в-точь как две заведенные куклы! — посмотрели друг на друга. Нехорошо посмотрели, надо заметить. Скверно. Как пара змей.

Затем вновь отвернулись. Чтобы продолжить наблюдение…

«Наружка» не предполагала, что в данный момент сама является объектом пристального наблюдения. И наблюдал за ними всего один человек. Тот самый, что велел следить за Дроздовым.

Это был Моисей.

Нет, не то чтобы он не доверял своим людям — проколов обычно не было, а если вдруг и случались, то в редких (редчайших!) случаях. Но все же именно сегодня Моисей почувствовал — иррационально, интуитивно, шестым чувством, как хотите! — что необходимо самому присутствовать. И поэтому поехал сам.

Не мог не поехать…

Гамлет прикрыл глаза.

Не хотелось смотреть на этот поганый мир, где из-за честного слова приходится идти на такие подлости, что и думать противно…

Но думалось.

И эти думы не могли заглушить ни далекие, за толстыми стеклами «БМВ», звуки улицы, ни бьющая по ушам музыка, которую любил ставить водитель, ни что-либо другое.

Гамлету казалось, что его самого везут на «толковище», на воровской суд, где встанет кто-нибудь из «коронованных» и поставит на нем, на «законнике» Гамлете, крест.

Не хочу!

Старый вор замотал головой, но словно растревожил мысли — одна за другой они стали возникать в воспаленном от переживаний мозгу, и казалось, не будет им конца…

В бараке обычный «шмон», блатные прячутся в котельной. Котельщик, хилый зек с корявой наколкой на лбу «Раб КПСС», «корил» под придурка и, надо заметить, довольно удачно. А чего же не «косить», когда все «лепилы» у него куплены!

Глядя на сухую, словно всю перекрученную фигуру котельщика, никто бы не сказал, что это один из самых опасных налетчиков довоенного Иркутска. Был. Все мы когда-то были…

В кругу воров и Гамлет. Он на своем, на достойном месте. Рядом — легендарный Лимон, настоящий «батя» молодого тогда еще Гамлета. Чего только не видел Лимон, кого он только не знал!

И самого Ваську Бриллианта, авторитетного «короля» преступного мира, который дожил до семидесяти и пал непристойной, как говорили господа воры, смертью. Случилось это в ИТК-6, в небольшом Соликамске, когда наемный убийца задушил Бриллианта…

— А знаешь, что толковал Васька Бриллиант перед своей смертью? — спрашивал Лимон.

Молчал Гамлет. Ну откуда ему знать?

Лимон «держал» паузу — он был прирожденным артистом, — затем негромко, со значением произносил:

— «Мы несем свой крест чистоты воровской жизни…» Вот что говорил он, господа воры.

И переживали «господа воры». И сокрушенно крутили головами. И кто-нибудь обязательно цедил сквозь зубы:

— «Белый лебедь», мать его…

Именно так называлась «сучья» колония, где по-страшному резались воровские «масти», где и погиб, не сломившись, гордый Васька Бриллиант.

А Лимон тем временем рассказывал дальше…

И про медвежатника Лешего, вора в законе первого призыва, который, чтобы вырваться с Колымы, «закосил» под психа и стал есть дерьмо. А со временем и в самом деле сошел с ума.

И про красавчика Девку, ангельской красоты парня, который за четверть века сумел «нагрести» себе судимостей больше чем на восемьдесят лет.

И про карманника Есенина…

И про бандеру Арину…

И про золотого цыганского барона Ласло Ковача…

Про всех знал Лимон, и, казалось, его неторопливым рассказам не будет конца и края. Было в этих немудреных повествованиях что-то такое, что делало их похожими на легенды, на мифы. И превращались фигуры убийц и насильников, воров и грабителей, кидал и мошенников, садистов и психов в романтических героев. Да что там в романтических! В былинных!

Именно в былинных!

И были это самые настоящие сказочные персонажи — вечные, мудрые и справедливые. А если им и приходилось творить зло, то только в ответ на деяния власть имущих…

Гамлет верил этому. Свято верил.

Хотел и сейчас верить.

Но не мог…

Конечно же, то, что сейчас происходило на Ваганьковском кладбище, нельзя было назвать «воровской сходкой», или «толковищем»…

Гамлет был решительно против этих определений.

— Давайте просто встретимся, господа воры. По одному делу…

Узнав, о чем пойдет речь, авторитеты (а Гамлет специально обратился к самым старым, к людям его поколения, которых он не только хорошо знал, но и по-звериному чувствовал) удивились.

Но, подумав, согласились.

Такой старый «законник», как Гамлет, просто так «порожняк гнать» не будет…

Собралось шесть «законников», хотя Гамлет вызывал больше десяти. Он это сразу же отметил про себя, но виду не подал. Это право каждого — участвовать или нет, принимать приглашение или отказываться…

Конечно, это были не такие «короли», как Дед Хасан или Япончик. Но все же не последние люди. А это главное. К тому же, если разобраться, требовался пустяк — пожертвовать десятком-другим «быков».

А вот этого «господа воры» понять не могли.

— Гамлет, ты меня хорошо знаешь, — горячо говорил невысокий, лысоватый авторитет Щука из Текстильщиков. — Я тебя не подводил, и ты меня, слава Богу… Но! Честно тебе скажу, брат, не понимаю!

— Я тоже! — проблеял Конго из Митина.

— И я…

— И я…

Раздалось сразу несколько голосов, показывая, что они согласны с Щукой и Конго. И только мудрый, хотя и самый молодой (всего сорок восемь лет), пахан по прозвищу Броня промолчал.

К нему и обратился Гамлет:

— Ты тоже не понимаешь?

Броня, здоровенный бугай весом намного больше центнера, не торопился. Во всяком деле есть как минимум две правды, считал он. И редко ошибался. А вдруг и в словах Гамлета что-то есть…

— Ну? — заторопил его старый вор.

— Еще мой дед кандалы обгадил, — медленно произнес Броня на фене, затем перешел на обычный, как бы показывая, что имеет право говорить именно так по родовому признаку: — Вот что, господа воры, я сначала повторю, что нам толковал Гамлет, а уж вы потом, если что, меня поправите. Согласны?

— Толкуй!

— Давай, Броня!

— Только поспешай, а то до ночи не закончим!..

— А было нам сказано следующее, — начал Броня гамлетовский «повтор». — Так как вся Москва давно поделена и всем, надо полагать, живется неплохо, случился в воровских рядах небольшой застой. Верно?

— Не совсем, — возразил Гамлет.

— Поясни…

— Я говорил о том, что подросли молодые, которые рвутся на «горячее». И что пусть лучше они здесь «краску» друг дружке пускают — но за свое дело! — чем, например, едут мародерствовать в Чечню или Югославию.

— Не возражаю, — согласился Броня. — Суть-то та же самая… Идем дальше. Есть в Москве кусок, куда братва не суется… Вернее, таких кусков — пара. Это, конечно же, Крылатское, там наш главный пахан дедушка Боря проживает, это законно, да туда и не сунешься: под каждой песочницей сексот… А второй кусман — небезызвестное всем господам ворам паскудное Алтуфьево… — Здесь Броня не удержался и выругался, хотя всячески презирал тех, кто матерится, беря пример с каких-то немыслимых, старинных воров.

«Господа воры», услышав про Алтуфьево, тихо взвыли. Что верно, то верно! Есть такое родимое пятно коммунизма на светлом лике нашей дорогой Родины! И никак его не выведешь. А пробовали…

Черт их разберет, что там творится, в этом стервозном Алтуфьеве! Органы не органы, банды не банды, словом, самая настоящая нечистая сила. Ну их к лешему!

— Я продолжаю, — важно произнес Броня, было видно, что ему нравится, когда его слушают. — Гамлет предложил кинуть в Алтуфьево «быков», навести там наш «порядок» и, как сказал, все справедливо поделить…

— Как, как? — переспросил кто-то. — По-честному или по справедливости?

Бандиты заулыбались — шутка, хоть и бородатая, легла к месту и как-то всех размягчила.

— «Быки», конечно, погибнут, — невозмутимо закончил Броня. — Нет, не все, но, скажем так, немало… Пока все.

— Все?

— Все. Или я опять не прав, Гамлет?

— Ты не сказал, что мы будем иметь.

— Ах, да… Виноват. Гамлет утверждает, что мы будем иметь контроль над новым аэропортом. Вот теперь все!

— А зачем нам аэропорт? — наивно спросил старый Щука.

Все засмеялись над таким провинциальным мышлением. Деревня, она и есть деревня, что с нее возьмешь. Не понимает чудак человек, что плывет ему в руки.

Гамлет, видя, что настроение у бандитов улучшилось, уже стал надеяться, что удалось «проскочить», но тут вылез Раджа.

Раджа был стройной личностью: коренной русак, он тем не менее имел гигантские скулы, прищуренные бегающие глаза и крючковатый нос. Сколько было лет Радже, не знал никто…

— Гамлет, ты умный человек, — проворковал Раджа, он всегда ворковал, а не говорил, — но и я умный, и Щука умный, и Броня… — Бандит перечислил всех, никого не пропуская, и тем самым постепенно приковал к себе внимание.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Только то, что сказал — мы все достаточно умные. Так?

— Дураком никто не хочет быть. Верно, господа воры?

Но Гамлета на этот раз никто не поддержал, и он нахмурился…

— А если мы такие умные, то зачем нам воевать?

Вопрос был прост.

И страшен своей очевидностью.

Действительно, зачем?..

Гамлет опустил голову. Он ждал чего-то подобного.

— Зачем воевать, когда можно договориться… — Хитрый Раджа теперь полностью владел обстановкой. — Мы не «крестные отцы», и Москва не Нью-Йорк 30-х годов. Зачем нам устраивать лишнее кровопролитие?

Щука согласно кивнул.

— Пусть алтуфьевские «отморозки» строят свои терминалы, свои поганые аэропорты и прочую дребедень. Это их проблемы. Все равно мы хозяева в городе. И в стране, кстати, тоже… У кого есть деньги, у того есть все остальное Что это за средневековье?! Идти, «мочить» кого-то… Фигня! Все это полная фигня, господа воры, — дважды выругался Раджа. — Какие «быки», чего «застоялись»?! Да им начхать на все!

«Господ воров» словно прорвало:

— А ведь он прав!

— Им на все теперь начхать!

— Ни уважения, ничего не признают!

— На «закон» наплевать!

— А ко мне вчера подбегает один псенок и орет: я вор, мол, батя, вор, разреши «корону», как у Японца, наколоть! — пожаловался Щука.

— А ты? — поинтересовались у него.

— Что я? Наколол… На заду две сиськи. Ему, псу, на зоне устроят «дырявую» жизнь.

Некоторое время паханы еще ругали молодое непослушное поколение, затем постепенно стихли. Где-то далеко-далеко чисто и звонко ударили в колокол: легкий медный звук поднялся к грязным облакам и тихо там умер. Это настроило бандитов на лирический лад. Их лица просветлели, разгладились…

И тогда слово взял Броня.

— Я вот что скажу, господа воры, Раджа, конечно, прав, что «быки» распустились, — это верно, и крыть тут нечем…

— Нечем, — эхом подхватил Раджа.

— Но вот что пришло мне в голову, — продолжал Броня. — Если «быки» распускаются с каждым днем все больше и больше, то ведь недалек тот час, и нас, старых господ воров, будут попрекать «воровским куском» хлеба. Что, не так?

Раджа поморщился, а Гамлет, напротив, встрепенулся — ай да Броня, ай да голова! Как же он сам до этого не додумался!..

— Учить их надо, — жестко сказал Броня, подводя невидимую черту. — И все! Хорош болтать, как «марехи»… Что «бык», что «мужик» — земля, песок… По нему ходить надо. А то тебя им же и засыплют. Ясно?

В самую точку попал Броня.

Кто же захочет, чтобы тебя завтра твои же братки «посерповали»? Никто! Железный закон — «умри ты сегодня, а я — завтра» — еще никто не отменял. Да и вряд ли кто отменит. В России, по крайней мере…

— Я поддерживаю Гамлета, — объявил Броня. — Кто еще?..

Один за другим изъявили такое же желание и остальные. И лишь хитрый Раджа, покивав, сказал, что еще посоветуется с авторитетами (он сильно зависел от «лунной» группировки), но обязательно сегодня вечером разыщет Гамлета и все с ним детально обсудит.

Старый вор не ожидал такого скорого решения проблемы. На его глазах едва не выступили слезы. Как и все деспоты, он был необычайно сентиментален…

Внезапно вспыхнул свет, и на Шмелева из-за укрытий стали выскакивать люди. Все они были вооружены. Кто пистолетом, кто гранатометом. Двое, с перекошенными злобными лицами, держали наперевес «шмайссеры». Они нагло стояли в полный рост и, казалось, не боялись бывшего телохранителя, вооруженного одним пистолетом.

В «Макарове» была полная обойма.

И противников было ровно столько же — каждому по пуле. Если ни разу не промахнуться.

Вот только с кого начать?..

Времени думать не было.

Шмелев, инстинктивно догадываясь, что первым начнет автоматчик с простреленной насквозь рожей, бросился вперед и влево, успев вскинуть пистолет и нажать на курок.

Попал!

Мишень автоматчика, брызнув вхолостую краской (у каждой мишени была своя, чтобы потом, при разборе, было понятно, кто тебя «подстрелил»), упала, сраженная метким выстрелом Ивана.

«Получи, фашист, подарок!» — подумал он.

И вновь прыгнул, стараясь миновать обстреливаемый сектор как можно быстрее…

Попал!

Прыжок…

Попал!

Прыжок…

Мимо?! О, черт! Не думать! Темп, темп, темп…

Попал!

Прыжок…

Свет несколько раз мигнул, потух, погрузив пространство гигантского тира в кромешную тьму, затем неожиданно вспыхнули люминесцентные лампы.

Шмелев поднялся, отряхнул джинсы — как все, он теперь носил джинсовый костюм — и посмотрел на Дроздова. Тот улыбался, не скрывая того, что доволен.

Но доволен Дроздов был вовсе не тем, что Шмелев хорошо отстрелялся (всего лишь один промах — для первого раза отличный результат). Наоборот, Дроздов был доволен, что Шмелев промахнулся, а он, Дроздов, только что поразил все мишени по самому высокому уровню скорости. Молодец!

— Неплохо, — заметил Дроздов, помечая результат Шмелева в блокноте.

— Да ну! — махнул рукой Шмелев, он выглядел разочарованным.

Дроздов улыбнулся еще шире. Еще бы! Перестрелять самого охранника Президента!

— Ты нормально стрелял, Иван. После такого перерыва… — Дроздов явно намекал на запой. — И всего лишь один раз промазать. Гордись!

— Надо было вправо уходить… — начал было объяснять Шмелев, но, вдруг смутившись, махнул рукой. — Плохо! Никуда не годится!..

— Ничего, ничего. Еще восстановишь форму! — Дроздов одобрительно похлопал Шмелева по испачканному желтой краской плечу. — Вот, берите пример с Вани! — обратился он к остальным. — Твердая рука, правильно выбранное направление прыжка, скорость.

Дроздов еще долго распространялся по поводу стрелковых качеств Шмелева, так долго, что Иван в конце концов даже смутился, но то, что его хвалили, было приятно.

Следующим на рубеж вышел молодой парень.

Он встал, опустив руки, — оружие было в левой, потому что левша, — приготовился…

— Пошел! — резко скомандовал Дроздов.

И тотчас раздались выстрелы.

От мишеней полетели щепки — в этом специальном тире стреляли только боевыми…

— Вот

На рабочий стол Киселева легла пачка фотографий.

— Хорошее качество, — невозмутимо заметил он, уже зная, что сейчас ему покажет Моисей. — Это и есть их тир?

— Да.

— Где он находится?

Моисей объяснил, что под тир Дроздов и его люди используют замороженное строительство высотного дома. Когда-то на этом месте хотели возвести гигантскую высотку, но что-то не сладилось с финансированием, и строительство было брошено. Дроздов в очень короткие сроки переоборудовал котлован и часть подземного гаража (это то немногое, что успели сделать) под подземный тир.

— Молодец! — похвалил Дроздова подполковник. — Умеет работать. Где он, интересно, деньги взял, а?

Моисей тактично промолчал.

— План тира помнишь?

— Так точно.

— Восстановить сможешь? В масштабе.

— Смогу.

— Обязательно сделай. И сдай в восьмой отдел. Этот тир нам самим потом пригодится… — Киселев сделал паузу, рассматривая фотографии. — Забавно. Очень забавно.

Моисей не решился спросить, что забавного нашел его начальник в напряженных фигурах стрелков, в разбитых мишенях, в общем строю дроздовцев…

— Это мне напоминает стрельбище «девятки», — подумал вслух Киселев — Тебе так не кажется?

— Похоже…

— Такое же расположение грудных мишеней. Это старый ГОСТ, года, по-моему, семьдесят второго, если не ошибаюсь.

— Семьдесят четвертого, — поправил Моисей.

— Точно!

— Только должно быть четыре грудных справа и два такие же слева… А у них почему-то меньше.

— Не догадываешься?

— Нет, товарищ подполковник.

— Очень просто. — Киселев с удовольствием откинулся на спинку кресла, у него был легкий остеохондроз. — Из чего они стреляли?

— Четверо стреляли из «Макарова», один — из «стечкина», а последний… — Моисей замялся. — Простите, товарищ подполковник, не расслышал. Кажется, малый «люгер».

— Вот! — Киселев радостно засмеялся. — Не кажется, а совершенно точно — малый «люгер». В обойме восемь патронов. Так называемый «шведский вариант».

Моисей недоверчиво усмехнулся. Такая проницательность шефа показалась ему наигранной.

— У них всего восемь мишеней. Восемь! Поэтому они и оружие подбирают соответственное. И ГОСТ семьдесят четвертого года нарушили!

— Вот это да!

— А ты как думал… Все как в детской задачке.

И вывод можно сделать… предварительный вывод, конечно, что из оружия у этих молодцев — пока что только пистолеты.

— Похоже…

— А это, значит, они сами. — Киселев стал вглядываться в лица дроздовцев. — Хорошие лица. Ни грамма интеллекта. Шутка. А этот вообще на Лебедя похож…

Моисей усмехнулся. Он знал неприязнь шефа к отставному генералу.

— Чего усмехаешься?

— Да так… Этот, кстати, стреляет неплохо.

— Как его зовут?

— Ваня. Иван. А вот фамилию не знаю. Но можно узнать…

— Иван, говоришь… — Киселев задумался, было видно, что ему что-то пришло в голову. — А кто лучше всех стреляет?

— Дроздов.

Теперь настал черед Киселева изобразить подобие улыбки.

— Дроздов… — протянул он странным тоном. — Ну, этот просто обязан хорошо стрелять.

И он надолго замолчал, уйдя в свои мысли.

Моисей спросил разрешения и покинул кабинет начальника, а Киселев продолжал раскладывать перед собой небольшие, специального формата, фотографии, словно пытался увидеть в них законы пасьянса. Наконец это ему надоело, он смешал снимки в кучу, отшвырнул от себя — они разлетелись веером, и на самом верху оказалась фотография Ивана.

— Так вот ты какой, Иван Шмелев, — негромко произнес Киселев. — Ну что же, посмотрим, кого раньше подбирали в телохранители Президента…

Когда Калинин вернулся в свой кабинет, Стрельцов уже был там.

— Ну? — сказал Олег, едва завидев своего заместителя — Что?

Стрельцов покачал головой.

— Капсулу они не нашли.

— Я так и думал.

Калинин подошел к Стрельцову и сказал:

— Юра! Я не знаю, как это сказать, но… Просто прими мои соболезнования.

Стрельцов кивнул:

— Спасибо, Олег.

Он впервые назвал Олега по имени. Но тут же вроде как исправился:

— Будут ли указания, товарищ подполковник?

— Будут, — ответил Калинин. — Езжайте к матери Леночки и помогите ей.

Стрельцов поднял на него удивленные глаза:

— Разве я вам не нужен?

— Ей ты нужнее! — ответил Калинин. — Езжай. Если ты мне понадобишься, я скину тебе информацию на пейджер. Честное слово.

Стрельцов снова кивнул и пошел к выходу. Около двери он остановился и посмотрел на Калинина:

— Спасибо, Олег.

Тот махнул рукой:

— Иди, иди, Юра. Если мы из-за этих гадов не можем… — Он замолчал, не зная, как продолжить. И добавил: — Иди, короче…

Стрельцов вышел и аккуратно закрыл за собой дверь

Калинин поднял трубку:

— Дежурный? Калинин. Машину к подъезду!

Это было невероятно.

Рита Гессен и Лена Дейнека зашли в кафе, чтобы пообедать, и уже отдали заказ, когда Рита толкнула Лену ногой под столом.

— Не шевелись! — прошипела она.

Та посмотрела на нее с удивлением.

— Я и не шевелюсь. Это ты размахалась ножками. Что случилось-то?!

— Это он!

— Кто?

— Оператор!

— Кто?!

— Оператор!!!

Несмотря на предостережение, сама она чуть ли не кричала.

Лена взяла подругу за руку и крепко сжала. От боли та слегка поморщилась, но пришла в себя.

— Рита, — тихо, но твердо проговорила Лена. — Все нормально. Я сейчас медленно повернусь, но сначала ты скажи, где он сидит и как выглядит. Только тихо. Ты спокойна?

Та ответила:

— Да. Он сидит около колонны. Белый шарф у него.

Лена кивнула, давая понять, что все поняла. А потом медленно повернулась, как бы заинтересованно оглядывая людей вокруг себя. Около колонны сидел довольно интересный мужчина в черной кожаной куртке и с длинным белым шарфом. Больше ни у кого таких шарфов не было. Он что-то оживленно рассказывал своему товарищу, сидевшему с ним за одним столом. Впрочем, почему товарищи должны сидеть за разными столами, невпопад подумала Лена.

Она снова повернулась к Рите:

— Он тебя видел? Тогда, во время аварии?

— Нет, конечно.

— Отлично. Я пошла звонить Калинину. А ты делай что хочешь, но чтобы он не выходил отсюда. Хоть прямо здесь отдавайся. Поняла?

— Да.

— Вот и хорошо. И спокойней, Рита. Теперь он от нас никуда не денется.

Она встала и пошла к выходу.

Рита осталась.

Что делать? — думала она. Не обращать внимания? А если они встанут и пойдут отсюда? С чего я стану к ним приставать? Проституток на улицах столько, что спасу нет. Примут не за ту — и привет. До свидания.

Значит, так получается, что эту сволочь надо есть глазами. Но улыбаться надо так, чтобы не приняли опять же за проститутку. Черт возьми, целое искусство. Нельзя сказать, что я владею им в полной мере. Хотя, если им не владеть — какая ты женщина? Если у шлюх получается, почему у тебя не может получиться? Забудь, что он подонок. Он хороший. Он талантливый. Он оператор. Он кино снимает. Он с разными артистами знаком. Он тебе красивую жизнь показать может. Хочешь познакомиться с богемой? Он тебе в этом поможет. Он все может! Он такой… Мечта! И шарф у него такой красивый, такой белоснежный…

Долго это продолжаться не могло. Он не мог не почувствовать, что за ним следят. То есть, поправилась про себя Рита, — смотрят на него. И как смотрят! Не может устоять мужчина против такого взгляда, если он не импотент и не голубой. Не в состоянии!

И он не устоял.

Когда он первый раз встретился с ней взглядом, то сразу отвел глаза. Поговорил с товарищем и где-то через полминуты снова посмотрел на Риту.

Теперь глаза отвела она. Нужно помнить, говорила она себе, что я порядочная женщина. И красивая, черт возьми! Просто он меня… заинтересовал.

Она посмотрела на него снова. Он смотрел на нее в упор. Очень хорошо. Крючок проглочен. Теперь главное — чтоб рыбка не сорвалась.

И в это время подошла Лена:

— Ну, как дела?

— Он мой, — небрежно бросила Рита.

— Да? — Улыбаясь, Лена открыто повернулась к столику, за которым сидел оператор с товарищем, и увидела, что оба они с интересом разглядывают их — ее и Риту.

Она смущенно отвернулась, села за столик и сказала подруге:

— Ну ты молодец. Умеешь.

— Дурное дело нехитрое, — небрежно ответила ей Рита. — Ну, что?

— Что?

— Что Калинин?

— На работе его нет. Скинула информацию на пейджер.

— Приедет?

— Кто, Калинин? Должен, если жив.

— А что с ним может случиться? — расширила глаза Рита.

— Кирпич может на голову упасть. Не задавай идиотских вопросов. Что они делают?

— Кто?

— Рита!

— Улыбаются нам.

— Замечательно.

— К себе приглашают. Ручонками машут. Пойдем?

— Зачем? Раз пригласили, значит, рано или поздно сами подойдут. Лучше поздно, чем рано.

— Почему?

— Ты спать с ними собираешься или время тянешь до приезда Олега?

— А! Тьфу!

— Вот именно.

— Идут.

— Спокойно, Рита.

— Господи, помоги!

Мужчины подошли и, улыбаясь, спросили:

— Что делают такие красивые женщины в одиночестве?

Спрашивал, впрочем, оператор, и это было понятно. Именно он получал авансы от Риты.

Он к тому же и глуп, подумала Лена. Это хорошо. 

— О, одиночество — сказала она. — Как ты перенаселено!

— Что? — спросил оператор.

— Обедаем мы, — ответила ему Лена. — Не заслоняйте свет, пожалуйста.

— В каком смысле?

— В смысле сядьте! — объяснила ему Лена.

Оператор просиял:

— С удовольствием! Сядем, Миша. Девочки приглашают.

— У нас денег нет, — предупредила его Лена.

— Будут, — заверил ее оператор.

Господи, подумала Лена. Где ты, Олег?

Киселев был лаконичен:

— Если хотите, я могу убрать Дрозда. Так будет спокойней.

— Нет! — вскрикнул Шахов. — Ни в коем случае!

Киселев пожал плечами:

— Воля ваша.

Они сидели в полупустом зале ресторана «Бомбей» под рассеянным светом лампы со специальным абажуром в одной из кабинок и пили: Шахов — «Чинзано», а Киселев — морковный сок.

— Вы и так уже наворотили дел, — поспокойнее произнес Шахов. — Понятия не имею, чем все это может закончиться.

Он сделал большой глоток из бокала. Киселев внимательно пригляделся к нему.

— Вы слишком много пьете, — сказал он. — У вас что — проблемы?

Шахов посмотрел на него круглыми глазами.

— А у вас, вы считаете, все в порядке? — спросил он. — Вы зачем мне встречу здесь назначили? Чтобы сообщить, что можете убрать Дрозда?

Киселев не спускал с него глаз.

— Вы в курсе: Дрозд будет молчать. Какие у вас проблемы? Чего вы боитесь постоянно? Как вы вообще работаете? Не понимаю.

Шахов вдруг на глазах изменился. Теперь это был уверенный в себе человек, который занимает важный правительственный пост. То есть внешность его стала адекватна должности.

— Илья Михайлович! — сказал он. — Я настоятельно советую вам изложить действительную причину нашей встречи. У меня очень мало времени, и вы это знаете.

Киселев кивнул. Он не удивился столь внезапной перемене в поведении и внешности Шахова. Именно эта невероятная способность держать себя в руках и позволила когда-то ему сделать головокружительную карьеру. Правда, ныне Шахов сдал. Только для непосвященных он представлял величину. Киселев же прекрасно знает ему цену. Не так уж она и велика.

Ему не хотелось сбивать с него спесь. Но он знал, что это произойдет неизбежно.

— Я спрашиваю, есть ли у вас проблемы, — начал он, вздохнув, — потому что знаю, что могу их решить — имеется в виду Дрозд. Других проблем у вас, видимо, нет, и это радует. Но Дрозд должен быть ликвидирован.

Настойчивость Киселева по поводу Дроздова насторожила Шахова. Дрозд — величина серьезная, и решиться на его устранение непросто. Значит, что-то есть такое, что не дает покоя Киселеву.

— Я слушаю вас, — сказал он.

Киселев кивнул.

— Вы сказали, что мы уже натворили дел, намекая на смерть Соколовой и Арсеньева. Там все чисто, и выйти на нас не представляется никакой возможности абсолютно. Во многом потому, что капсула, которая каким-то образом попала к Соколовой, находится уже у нас. Капсула и послужила причиной устранения обоих. Мы вынуждены были это сделать, хотя они и являлись нашими коллегами.

— Мне интересно: кого это вы подразумеваете под этим «мы»? — отпивая из бокала, спросил Шахов.

Киселев разозлился. Что он из себя строит?! Ладно, посмотрим, что ты дальше запоешь. И как будешь при этом выглядеть…

И оставил вопрос без ответа.

— Эта капсула, — продолжал он, — представляет собой соединение двух частей. Внутри ее находилась пластинка, на которой латинскими буквами было написано: «Спартак-1984. К-2». И всё.

— И что же? — непонятливо спрашивал его Шахов.

— Да, конечно, — усмехнулся Киселев. — Этой маленькой подробности вы можете не знать. Такая капсула была у каждого бойца, который в составе небольшого отряда проводил кое-какие операции на территории Афганистана. Если вы помните, то операцию под кодовым названием «Спартак» разрабатывали…

— Замолчите! — быстро проговорил Шахов.

Он сильно побледнел, и Киселев с удовлетворением это отметил. То ли еще будет, подумал он, наблюдая, как его собеседник безуспешно пытается скрыть страх.

— Дрозд был в этой команде под номером один, — не спуская глаз с Шахова, говорил он. — И его опознавательный знак был — «К-1».

— Да, — машинально согласился Шахов.

И вдруг с ужасом посмотрел на Киселева.

— Но…

— Точно? — сказал Киселев. — Это знак другого человека.

Глядя на него круглыми от ужаса глазами, Шахов качал головой и приговаривал помертвевшими губами:

— Но этого не может быть! Этого просто не может быть, понимаете?!

— И все-таки это так. «К-2» — жив, и с этим приходится считаться.

— Кто он?

— Некий Монахов Игорь Николаевич. Второй номер он получил номинально, он был ничем не хуже Дроздова. Но именно на Дрозда выпал выбор при разработке операции. Именно он должен был…

— Я знаю! — снова перебил Шахов Киселева. — И где он сейчас? Этот Монахов?

Илья Михайлович пожал плечами.

— Этого никто не знает.

— А Соколова? Почему вы не узнали у нее?

— Мы ввели ей сыворотку. Она рассказала, что капсулу передал некий Иван Шмелев. Кажется, он бывший товарищ ее руководителя. Внедрился к Дроздову.

— Что?! — вскрикнул Шахов.

— Что слышите.

— Кто еще знает о капсуле?

— Работники ее отдела. Стрельцов и Калинин.

— Вы уже работали с ними?

— Вы хотите еще пару несчастных случаев? — поинтересовался Киселев. — Не вы ли только что говорили мне, что мы и так натворили дел. Соколову и Арсеньева мы убрали только потому, что они знали о нас. Теперь, когда их нет и капсула у нас, связи прерваны. До нас они не доберутся. Но осталась опасность от этого Монахова. Шмелев внедрен к Дрозду. С какой целью — сказать не могу, очевидно, их заинтересовал феномен Алтуфьева. Пока ничего страшного в этом нет, ситуация контролируется. Но этот Монахов, как я подозреваю, взорвал бочки с горючим у Дрозда.

— Он?

— Больше некому, — подтвердил Киселев. — Как я понимаю, это было предупреждением Дрозду. Они, бойцы тех времен, все были романтиками. Он оставил свою капсулу как предупреждение и как визитную карточку, сопроводив все это взрывом — для эффекта.

— До Дрозда эта, с позволения сказать, визитная карточка не дошла! Он приходил ко мне, выяснял, кто его взрывал, угрожал!

— Правильно, — согласился Киселев. — Потому что она попала, по-видимому, к Шмелеву. А тот передал ее в спецотдел «А».

Шахов замолчал. Надолго. Киселев открыто наблюдал за ним. Что-то скажет заместитель руководителя Администрации Президента? Положение аховое. Но поправимое.

Шахов поднял голову и сухо проговорил:

— Вы должны найти этого Монахова.

— И что с ним делать? — небрежно откликнулся Киселев.

Он знал, что с ним делать. Но пусть скажет.

— Он должен исчезнуть, — твердо ответил ему Шахов.

— Как — исчезнуть? — настаивал на формулировке Киселев.

— Черт! — сказал Шахов. — У вас на меня столько компромата, что еще один ничего не прибавит, не убавит. Я же знаю, что вы записываете этот разговор. Убейте этого Монахова, Илья Михайлович. Четвертуйте его. Живым в землю закапывайте. Только чтобы больше он никогда не воскресал.

— Обещаю, — спокойно смотрел на него Киселев. — А что делать прикажете с Дроздом?

— Как — что? — устало удивился Шахов. — Мочите! Век воли не видать!! Вы ждете, когда я начну по фене ботать?

— Ради Бога! — сказал Киселев.

— А эти? — спросил неожиданно Шахов.

— Кто?

— Стрельцов? Калинин?

Киселев усмехнулся.

— Вот уж не думал, что вы настольно кровожадны, — сказал он. — Не бойтесь. Они нам уже не страшны. Достаточно одного Шмелева.

— Действуйте по обстановке, — сказал Шахов.

Он не приедет, с тоской подумала Лена. Не приедет.

Олег, видимо, так занят, что не в состоянии спасти их от этого беспредела, от этого нескончаемого хамства, от этой пошлости, от которой уши вянут со скоростью необычайной.

Нужно было обо всем рассказать его заместителю. Но она не решилась. Во-первых, незнакомый человек. Во-вторых, голос у него был, будто кто-то умер. Мрачный такой голос. Не решилась, дура.

И вот теперь пожинает плоды.

Нужно уходить. Это становится нестерпимым. Так и до смертоубийства довести можно.

Оператор, которого, разумеется, звали мерзким именем Альберт, хватал за руки Риту, а Миша был немного посмелее. Он хватал Лену под столом за коленки. Нужно было или улыбаться, или давать пощечину.

Влепить оплеуху она всегда успеет. Нужно тянуть время. Но как это делать, если от этих слов, взглядов, прикосновений хочется блевануть прямо на скатерть?

Альберт тянул губы в направлении Риты, а та смеялась, как последняя институтка. Как это у нее получается?

— Почему вы такая грустная? — приставал к ней Миша. — Посмотрите на меня. Мы запросто можем с вами подружиться! Гожусь я вам в друзья, как вы думаете?

Ненавидя себя, она улыбнулась ему.

— Друзьями становятся со временем, — ответила она ему.

— Это миф! — замотал он головой. — Браки заключаются на небесах! Может быть, наши души давно уже помолвлены, а мы просто не знаем об этом!

— Может быть, — улыбалась она.

Он сильней сжал под столом ее коленку.

— Так давайте познакомимся поближе!

— В каком смысле?

— Во всех, — интимно прошептал он ей. — Понимаете меня?

— О да! — сказала она.

— Ты не пожалеешь, — проговорил он.

Он чуть пригнулся над столом, зато рука его поползла выше по ноге Лены.

— Знаешь, что общего между женской ножкой и Эйфелевой башней? И там, и там: чем выше — тем больше дух захватывает.

Она почувствовала, что ее сейчас все-таки стошнит прямо на стол, но тут услышала наконец голос Олега:

— Здравствуйте! Можно посмотреть на ваши документы?

Миша встал и пошел на Олега:

— Ты кто такой? — грозно смотрел он на Калинина.

Лена встала из-за стола, встретилась глазами с Олегом и укоризненно покачала головой: как ты долго, мол, ехал сюда…

Она оказалась между Калининым и Мишей. Повернулась к своему «ухажеру». Внятно сказала ему:

— Это. Мой. Друг.

И с наслаждением влепила Мише пощечину.

По дороге в кафе «Белый медведь» Калинин заприметил двух муниципалов, стражей порядка, на боку у каждого из которых висело по автомату Калашникова — картинка для современной Москвы вполне привычная. Решение он принял сразу же, как только их увидел.

Остановившись около них, он предъявил свое удостоверение и попросил помощи. Уговаривать грозных муниципалов не пришлось, и без лишних разговоров они сели в салон машины Калинина.

По дороге Олег вкратце объяснил им, что он от них хочет, и встретил полное понимание. Лишние вопросы не задавались. Калинин подумал, что во всех правоохранительных ведомствах работают порядочные люди (в смысле, профессионалы) и только иногда руководители этих всесильных ведомств ведут себя по-идиотски, разыгрывая между собой непонятную войну за сферы влияния.

Ну, да сейчас не об этом.

С помощью двух «подобранных» им милиционеров Калинин препроводил Мишу и Альберта в ближайшее отделение милиции. В родную контору он не стал их везти — на то были кое-какие причины, о которых можно поговорить немного позже…

Объяснив дежурному офицеру, кто он такой и что, собственно, хочет проделать во вверенном тому отделении милиции, Калинин попросил у него отдельный кабинет и помощи в виде простого присутствия рядового милиционера. С муниципалами к тому времени он расстался, искренне поблагодарив их за содействие.

И снова, почти без колебаний, ему согласились помочь. Конечно, дежурный офицер не имел слишком большого выбора после настоятельной просьбы Калинина, больше похожей на завуалированный приказ, но он мог бы выполнять все так формально, что Калинину не было бы к чему придраться, хотя и по-настоящему эффективной помощи он тоже бы не дождался.

Но все получилось как нельзя лучше, то есть нормально — как и должно быть.

Оставив Мишу в комнате наедине со стенами, Калинин приказал привести к нему на допрос Альберта.

Кабинет для него освободили самый обычный. Оператор вошел, огляделся, поморщился, повел носом и, посмотрев на Калинина, грязно выругался.

— Это, конечно, не церковь, — спокойно заметил ему Олег, — но выражаться не советую. Запросто можно по морде схлопотать.

— Слушай, ты, — сказал ему Альберт, — откуда я знал, что у этой девки мент в дружках? Ты знаешь, как она вела себя? Она просто трахнула меня своими глазищами.

— Мне это неинтересно, — сказал ему Калинин. — Точнее — мне интересно не это.

— Так это не из-за телки этой?

— Нет.

— Короче! — воскликнул Альберт. — Я понятия не имею, чего ты от меня хочешь, но предупреждаю: у тебя могут быть крупные неприятности.

— Мне уже страшно, — кивнул головой Калинин. — Теперь слушай меня: если ты не ответишь мне на мои вопросы, у тебя тоже будут неприятности. И мои проблемы покажутся тебе лучшей долей из всего, что может придумать себе человечество. Понял меня?

Альберт смотрел на него с недоумением:

— Чего тебе надо-то от меня, мент?

— Помнишь аварию? Бензовоз с троллейбусом?

— Ну?

— Мне нужна кассета. — Калинин решил идти издалека.

— Видел? — ухмыльнулся тот. — А у меня ее нет. Отдал.

— Кому?

— Гришке, — пожал плечами Альберт. — Он заказал, он заплатил. Мне эти страхи не нужны. Слушай!!!

Он посмотрел на Калинина ошалелыми глазами:

— А ты откуда знаешь, что я снимал там?

— Мы многое знаем, — уклончиво ответил ему Калинин. — Так что за Гришка?

— Воропаев, — удивленно отвечал тот. — Знаешь ты его, наверное. На товарно-сырьевой бирже он второй человек. Слушай, что происходит?!

— Беседуем мы с тобой, — объяснил ему Калинин.

— Это допрос? — не понимал Альберт. — Ты даже фамилию мою не спросил!

— Я же говорю тебе — мы просто беседуем, — еще раз повторил ему Калинин. — Расскажи, как заказал тебе Гришка эту съемку. Давно вы знаете друг друга?

— Одноклассники мы. — Калинин чувствовал, что этот Альберт рассказывает ему всю правду. — Сказал — хочешь подработать? Кто же не хочет? Ну, он мне и рассказал все. И попросил поснимать немного.

— Он знал заранее, что будет авария?

Альберт оживился.

— Я так думаю, что да. Он, сука, всегда со мной что хотел, то и делал.

— Ты по существу говори.

— Я и говорю! — уставился на него Альберт. — Вообще я на свадьбах работаю, свадебные кассеты при загсах, понимаешь? Денег нет катастрофически. А Гришка — как в гору ушел, так всех нас, одноклассников, и забыл. А тут я как-то случайно узнал номер его сотового. Ну, набрался наглости, позвонил. Подсоби, мол, деньгами-то по старой памяти. А он мне говорит, что, мол, принципиально никому не отстегивает, но может дать мне заработать. И встречу назначил. Прихожу к нему, а он меня и спрашивает: «Ты говорил, с камерой работаешь?» А сам смеется. «Да», — говорю. «Ну вот ты это и снимешь. А то я сваливаю». — «Что снимать?» Он и отвечает: «Через три дня, восемнадцатого, на Дмитровском шоссе, в двенадцать сорок троллейбус без проводов поедет. Поспорили мы. А ты снимешь это. Если получится — я тебе пятьсот долларов плачу. Согласен?» А чего мне не согласиться?

Калинин внимательно его слушал. Когда Альберт замолчал и вопросительно на него посмотрел, он спросил:

— Воропаев?

— Да. Я думаю, что он не знал, что там такое несчастье случится, — важно произнес он с видом знающего человека.

— Да? — быстро посмотрел на него Калинин. — А почему ты так думаешь?

— Да кто ж такое знать заранее может? — искренне удивился Альберт.

— Что еще можешь рассказать?

— А что рассказывать? — пожал плечами тот. — Спрашивай. У меня братвы знакомой нет, заложить никого не могу, так что не боюсь я никого и ничего. Про новых этих русских все тебе могу сказать. Кто с кем спит — но тебе же это не нужно?

— Ты думаешь, что среди «новых русских» нет братвы? — усмехнулся Калинин.

— Есть, наверное, — согласился Альберт, — только мне интереснее с интеллигентными общаться.

Интересно, подумал Олег, что ты считаешь интеллигентностью?

— И что интересного вскоре можно ожидать у буржуев? — наугад спросил Калинин, просто так спросил, но потом хвалил себя за этот вопрос неоднократно.

Альберт пожал плечами — в который уже раз. Плечи его словно ходуном ходили.

— А что ожидать? Воропаев недавно приехал, значит, скоро в «Метелице» будет петь Александр Ягодин. Слышали про такого? У него еще телохранитель сорвался с «тарзанки». Недавно.

— Слышал.

— Ну вот. Не то любят они друг друга, не то еще что — не знаю, уж больно часто навещаются. Что еще? Силантьев в «Дубраве», в кабаке, значит, юбилей отцу устраивать собирается. С гладиаторскими боями.

— С какими?!

— Гладиаторскими. Понятия не имею, что это такое. Но я так думаю, что они наймут каратистов там всяких и показательные бои будут устраивать. Кушать-то всем хочется, не только операторам, каратистам тоже.

— Понятно. Все?

— Гришка ничего такого не говорил, — наморщил лоб Альберт. — Черт его знает… А! Вспомнил. Валерия Мизандари знаете? Тоже певец.

— Ну?

— Свадьба у него.

— Все?

— Да вроде все.

— Немного же ты знаешь.

Альберт развел руками:

— Чем богаты, как говорится…

Калинин вдруг понял, что должен очень торопиться. С чем было связано это понимание, почему конкретно он чувствовал, что должен заканчивать этот разговор и отпускать к чертовой матери и этого Альберта, и его друга Мишу, который и так уже пострадал, бедняга, от Лены? Ни за что получить оплеуху от женщины, которая, можно сказать, строит тебе глазки, да еще в присутствии ментов, при которых руки распускать не рекомендуется вообще, а в этом случае в частности, — это, знаете, не большое удовольствие.

— А зря ты фамилию у меня не спросил, — сказал ему неожиданно Альберт. — Вот бы удивился!

— Чем же ты так знаменит?

— Я-то? Да ничем. А вот фамилия моя — знаменита. Только с ним, — он поднял вверх указательный палец, — не родственники. К сожалению. А так его все знают.

Калинин неожиданно развеселился:

— Ленин, что ли?

— Почти, — серьезно смотрел на него Альберт. — Чубайс.

Дроздов готовился к бою.

Подготовка шла нешуточная. На поверку вызывались все, кто мог противостоять хотя бы одному сопернику. Проверялись по многу раз списки, проводились тренировки, в которых сам Дроздов и Иван часами занимались с молодыми «бойцами», обучая их всему, чему можно научить в то короткое время, которое осталось у них до самого «последнего и решительного боя».

Глеб Сергеевич выглядел серьезным и целеустремленным лидером, который твердо знает, что хочет и от себя самого, и от своих людей. Глядя на него, Иван в очередной раз убеждался, что был прав, когда решил, что этот сильный и по-своему интересный человек был подготовлен не в районной школе подпольных каратистов, а по меньшей мере в соответствующих подразделениях, если только речь не идет об элитарных школах, где выращивают не просто профессионалов, а роботов-убийц на благо Родины и так далее.

Ивана поразил настрой молодых людей, которые готовились биться «за идею». Это не были игрушки, и каждый, кто проходил перед глазами Шмелева, понимал это. И Иван это видел.

Неожиданно для себя он выяснил, что не все эти молодые дроздовцы, как они сами себя называли, жили здесь же, в Алтуфьеве. Подавляющее их число были прописаны совсем в других местах, но сюда они или приезжали каждый день и проводили его здесь с утра до вечера, или просто переселялись, снимая квартиры целыми группами.

Когда Иван спросил Дроздова, зачем ему выходцы из других районов, тот ответил:

— Ваня! Каждый человек хочет реализовать себя, правда? Ты, я, все. Эти парни не знают, куда приложить руки свои и головы. Мы помогаем им определиться в этой жизни, выбрать себе настоящую цель. Мы воспитываем их, а они в конце концов будут воспитывать других — доступными им методами. И так далее, и тому подобное. Почему мы должны ограничивать их деятельность местом прописки, если они сами тянутся к нам — причем всей душой? Ты эти коммунистические идеи оставь на потом.

— На какое «потом»? — переспросил его Иван.

— Всегда есть какое-нибудь «потом», — туманно ответил ему Дроздов. — К тому же, Ваня, есть еще одна причина, по которой мы не можем ограничивать себя в этом вопросе.

— Какая же?

— Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы полностью реализовать себя, — сказал ему Дроздов. — Может быть, ценой своей жизни спасти Первого человека в государстве. Понятия не имею, честное слово. Зато я знаю про себя.

Иван молчал, ничего не спрашивая. Он понимал, что раз уж Дроздов заговорил про себя, то не остановится. Не потому, что был слишком честолюбив, хотя это тоже присутствовало, иначе Дроздов не был бы Дроздовым. А потому, что он, Дроздов, не может не закончить свою мысль — это было бы слишком на него не похоже.

И Дроздов сказал:

— Мне, Ваня, нужна власть. Для тебя это — секрет полишинеля. И когда-нибудь я обязательно приду к ней. А время сейчас такое, что нужно придумывать новые формы борьбы. Я своевременно понял, что драться нужно не за места в Госдуме. Нужно кое-что другое.

— Что? — заинтересованно спросил его Шмелев.

Дроздов пристально на него посмотрел и ответил:

— Нужно готовить избирателей, Ваня. Заблаговременно. Вот и все.

Работы было навалом. Иван уставал и с тревогой думал о том, что он не сможет найти время, чтобы встретиться с Калининым и во всех подробностях рассказать своему другу и начальнику о своих открытиях.

Четверо помощников Дроздова, которые присутствовали на последней встрече со Стариком, тоже работали не покладая рук. Иван успел поближе познакомиться с ними. При этом совершенно точно о них он знал только одно — имена: Максим, Сергей, Степан и Аркадий. Впрочем, ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с подобными людьми, — даже в том, что знаешь их настоящие имена.

Каждый из них имел свой участок работы. И работали все до изнеможения — до битвы оставалось совсем мало времени.

Наконец Ивану удалось урвать несколько часов для отдыха — так он объяснил свое возможное отсутствие. Ему позарез нужно было встретиться с Калининым.

Ефим Крянев и Сергей Воронин парились в сауне. Пот заливал глаза, но обоим было хорошо. Они любили сауну.

— А я верю Гамлету, — проговорил Ефим, переворачиваясь с боку на спину. — Хватит терпеть этот беспредел. Где это видано, чтобы целый кусок в Москве пропадал, словно где-то в Костроме.

— В Костроме тоже пацаны работают, — кряхтя, заметил Воронин. — И неплохо работают, можно положить руку на одно место…

— Так тем более! — осклабился Крянев. — Там они могут позволить себе разбрасываться целыми кусками? Целыми районами. Знаешь, сколько людей живет в Алтуфьеве? Чертова куча! Банков там знаешь, сколько? И все пропадает!

— Я узнавал, — сказал Воронин, — дела у них идут совсем не плохо!

— Ну! — откликнулся Крянев. — Работают люди! Бабки гребут. И не отстегивают. Честно работают, мать их… Ты слышал, что новый министр финансов заявил?

— Что?

— «Делиться надо!»

— Он что — из братвы?

— Черт его знает… Если и так, то уж из очень центровых. Но дело не в этом, не о том базар, чувствуешь? Наши наверху уже, не надо прятаться, не нужно уже башки морочить фраерам, можно говорить чё хочешь, всю фигню. На всю Расею, по ящику! Свои поймут, а кто не врубится — поможем. Ты представь: министр финансов, а что базарит? «Делиться надо!» Это же нам знак: чуваки, мол, все на мази, я тут, и вы рылом тоже не торгуйте.

Воронин восхищенно покрутил головой:

— Так и сказал — делиться надо?!

— Ну… Еврей, а с понятием.

— Они все с понятием.

— Это ладно, не о том базар. Что с Дроздом-то делать будем?

— Ты слыхал — Старика-то, базарят, он замочил?

— Это каждый пацан знает. Ты меня слушать будешь или нет?

— Ну…

— Короче, правильно Гамлет говорит. Брать надо этот аэродром.

— На черта он тебе? Там такие бабки вкладывать надо… Я как услышал об этой фигне, думаю: ну, вообще крыша поехала у чудака. Чё удумал, а? Хочешь самолет — арендуй полосу в Домодедове.

Ефим усмехнулся:

— Ты когда тачки из-за бугра возишь, таможенникам платишь?

— С чего это? — удивился Воронин. — Других путей нет в России, что ли?

— А есть такие, кто платит. И их — тысячи, а скоро миллионы будут. Сечешь?

— Что?

— Он же, помимо всего прочего, и таможню там откроет! Ну? Чего смотришь?

Воронин вздохнул:

— И получится это у него? Позволят? Хотя что я спрашиваю?! Замазать кого надо — и греби!.. Твою мать! Ну и прохвост!

— Ну вот, — сказал ему Крянев. — А ты говоришь… Кончать его надо.

— А чего зря пацанов поднимать? Пару надежных людей в подъезд — и до свидания! Гуляй, Вася!

Крянев покачал головой.

— Пытались уже. Волк тот еще.

— Ты что, Фима? Если приговор вынести — кто выживет?

— Этот! — твердо ответил ему Крянев. — Ты просто не при делах. Вообще…

Воронин замолчал, пытаясь переварить услышанное.

— Зяма! — крикнул Крянев. — Пару поддай!

— Я сдохну сейчас, — пожаловался Воронин.

— Терпи. Что-то ты в последнее время странный какой-то, Серёга. Постоянно не догоняешь чего-то. Вроде умный такой.

— Ты на что намекаешь?

— Я просто ответ услышать хочу: идешь ты на Дрозда или нет?

— Думаю я.

— Тут и думать нечего. Надо идти и брать то, что плохо лежит. Ты при социализме родился или где?

Воронин возразил:

— У него как раз хорошо лежит все, у Дрозда. Просто темнит он что-то. А что — понять не могу.

— А тут и понимать нечего, — сказал Крянев. — И незачем. На фиг тебе его понимать? Вломил, взял все то, что тебе надо, — отвали! На фиг тебе понимать его?

— Интересно…

— Интересно в театре девочек за коленки хватать. А здесь дело делать надо.

— А что остальная братва говорит?

— Остальная братва в разброде, но в основном мнение едино: дальше Дрозда терпеть нельзя. Хрен его знает, откуда взялся, непонятно, что делает. Братва недоумевает — слышал про такое слово?

— Не умничай, Фима…

— Ладно, — вздохнул Крянев. — Короче, братва в непонятке полной. И это положение вещей надо кончать.

— Так, знаешь, кто говорит? Политики.

— Город и деревня должны сближаться, Серёга..

— Это ты о чем?

— Все о том же. Последний раз спрашиваю: поддерживаешь ты меня? Или так и будешь девочку из себя строить?

— Фима, — сказал ему Воронин, — базар-то фильтруй.

— А чё ты жмешься? Говори: да или нет?

— А братва тоже поднимется?

— Уф! — опять вздохнул Крянев. — Ну ты и упертый. Скажу честно: не все, но поднимутся. Народ будет. Мы их сделаем, Серёга.

— Отвечаешь?

— Когда я туфту гнал?! — обиделся Крянев.

— Ну смотри, Фима. Все сделаю. Но слова свои помни.

— Достал ты меня, Серёга.

— Я сказал.

— Я тоже.

Разговор с Калининым состоялся в квартире Лены. Шмелев понимал, что рисковал, но по зрелом размышлении понял, что это наилучший вариант. Слежки за ним не было — или тот, кто следил, был невидимым призраком. Иван тщательно проверил, нет ли за ним «хвоста», — все, по его мнению, было чисто. На всякий случай он проделал несколько трюков, которые могли бы запутать филеров, если бы они были, но, как он считал, все это было напрасно — никто за ним не следил.

Что касается квартиры Лены, то это действительно был наилучший вариант. Если бы даже кто из нежелательных знакомых и увидел, можно было бы объяснить тем, что здесь живет его женщина. Хотя даже и в этом случае он не стал бы что-то объяснять. Слишком много чести.

А встречаться где-то на нейтральной территории — вызов.

Не поймут. Ну, и еще была одна причина…

И причина эта — Лена.

Что странного, что мужчина скучает по женщине, которую любит? Правда, объяснить это он никому не сумел бы.

И не захотел бы. Это только их дело — его и Лены.

Когда Иван вошел в квартиру, Калинин уже ждал его.

Гости приходили почти без опозданий. Начало празднования юбилея было назначено на необычно раннее время, но опоздавших почти не было. Да не почти — просто не было, и все.

Зал кафе «Дубрава» дышал чистотой, убранством и торжественностью. Сам именинник сидел во главе стола, который был ближе всего к окну, занимавшему почти всю стену.

Там, за стенами трехэтажного здания, на последнем этаже которого и расположилась «Дубрава», раскинулись поля — Москва здесь заканчивалась.

Еще далее виднелась грандиозная стройка. Если кто спрашивал, что там строят, ему отвечали — какой-то сумасшедший хочет иметь собственную взлетно-посадочную полосу. Пусть с ума сходит, раз нравится. На том спрашивающий и успокаивался.

Сын юбиляра, Юрий Силантьев, ходил между гостями и радушно осведомлялся, все ли в порядке, все ли так, как надо, не нужно ли гостям что-нибудь еще, пусть не стесняются, говорят, ни в чем отказа не будет.

Официанты бесплотными тенями перемещались между столиками, появляясь именно там и в то время, когда это было нужнее всего.

— Внимание, господа! — крикнул Юрий Силантьев. — Валерий Ильич хочет произнести несколько слов!

Недалеко от столика юбиляра стоял другой стол, за которым сидели представители коллег виновника торжества из северной столицы — Санкт-Петербурга. Во главе этого стола сидел седоватый грузный мужчина. Он и поднялся.

— Господа! — сказал он, поднимая вверх бокал на высокой ножке. — Не мне вам говорить, насколько бессилен наш язык, чтобы передать адекватно те чувства, которые переполняют всех присутствующих и которые трудно высказать так, чтобы наш дорогой юбиляр понял, насколько сильно мы его любим, ценим и уважаем. Наш вечер только начинается, и здесь вообще будет сказано много теплых слов в адрес уважаемого Алексея Юрьевича. Семьдесят лет, господа! И посмотрите на него! Он просто юноша! А почему? Потому что правильно относится к жизни. Одно из главных достоинств человека, к которому мы сегодня пришли, — уважение. Уважение к себе, к своему слову, то самое уважение к собственной личности, которое неизбежно порождает и уважение к нему окружающих. А вместе с ним — остальное, что нам так сильно нужно в жизни, — любовь, здоровье, ну и, конечно же, деньги. Как говорилось в старом и добром фильме «Берегись автомобиля», деньги еще никто не отменял. И вряд ли отменят, добавлю я! Алексей Юрьевич знает цену деньгам и знает, как можно ими распоряжаться.

Валерий Ильич внимательно оглядел зал, словно хотел взглянуть в глаза каждому.

— Вот посмотрите, господа, что делается, — продолжал он. — Деньги… Никто из присутствующих не станет со мной спорить, что они являются определяющим фактором в нашей жизни. Через несколько минут вы получите живое подтверждение этой мысли. Вы собственными глазами сможете убедиться, на что способны деньги. Вы видели когда-нибудь, как разбираются между собой уголовные и полууголовные банды? В газетах вы об этом читали, конечно, но видели ли вы это собственными глазами? Уверен, что нет. Сын Алексея Юрьевича, Юра, рассказал мне подоплеку этого события, и меня просто восхитило все это. В подарок своему отцу он приносит сегодня целое представление, и мы с вами тоже станем его зрителями. Видите это окно? Видите? А эти поля вы видите? На них никого сейчас нет, но это только пока, уважаемые господа. Стоит нашему юбиляру только дать сигнал, как эта арена наполнится людьми, бойцами, которые бросятся друг на друга и станут уничтожать каждого, кто встанет у них на пути. Жестоко? Наверное. Жизнь вообще — жестокая штука. Это не к сожалению и не к счастью — это простая объективность. Такая же, каковой объективностью является такая вещь, как деньги. Сейчас, господа, вы увидите нечто такое, что может потрясти ваше воображение. И потрясет, будьте уверены. После того как все закончится, у нас будет время переварить увиденное и высказаться. А теперь я хочу вас попросить, господа, чтобы вы, в свою очередь, попросили нашего сегодняшнего юбиляра дать этот долгожданный знак. Гладиаторы наготове. Осталось только пустить их на арену.

Дрозд нашел такое место, с которого ему было бы видно все, что будет твориться на поле битвы.

— Ну что, Ваня, — спросил он Шмелева, — дадим уголовникам то, что они просят?

— Они просят территорию, — усмехнулся Иван. — Отдашь, что ли?

Они были уже на «ты».

— Ну, нет, — покачал головой Дроздов. — Они просят, чтобы их проучили. А спрашиваю я тебя только потому, что хочу убедиться, насколько уверен ты в наших ребятках. Ты сам их готовил, должен знать.

Иван пожал плечами.

— Во-первых, у меня не было достаточно времени, чтобы научить их тому, что знаю сам. Во-вторых, я не готовил братву. Если бы я их готовил, я бы имел представление об обеих сторонах. Пока я более-менее знаю только наших. Так что ничего определенного сказать тебе не могу.

— Что-то ты осторожничаешь, Ваня.

— Я всегда осторожен.

— И то верно.

— Ты уверен, что правильно делаешь, что сам сюда явился? Может быть, было бы благоразумнее укрыться пока где-нибудь?

— Э, нет, Ваня. Я хочу своими глазами увидеть, как мои ребята будут давить эту погань.

Иван развел руками:

— Вольному — воля.

— Итак, Ваня, сигнал — белая ракета И после нее — помоги нам Бог.

Бурные аплодисменты потрясли стены кафе «Дубрава». Поначалу было непонятно, то ли аплодируют речи, которую произнес Валерий Ильич, то ли все присутствующие действительно просят юбиляра произвести сигнал, за которым последует долгожданное действо…

Аплодисменты не стихали. Взгляды неистово хлопающих гостей были устремлены на Силантьева-старшего. Алексей Юрьевич улыбнулся и поднялся.

— Давай, папа! — улыбаясь, сказал ему сын. — Вперед, отец!

И щелкнул пальцами.

К юбиляру, неслышно ступая, подошел официант, неся в вытянутых руках поднос, на котором лежало нечто, закрытое покрывалом. Торжественным жестом Силантьев-сын сорвал его. На подносе лежала ракетница.

Старик юбиляр взял ее в правую руку и подошел к окну. Высунув руку в щель окна, которое предусмотрительно полуоткрыли услужливые официанты, он закрыл глаза, поднял дуло ракетницы по направлению к мрачному, в тучах, небу и нажал на спусковой крючок.

Белая ракета взлетела ввысь и, описав дугу, стала приближаться к земле, но не долетела, погасла, умерла…

Все гости, сбивая друг друга, устремились к окну, стараясь занять выгодное место, чтобы увидеть все и ничего не пропустить.

На огромной площадке появились люди.

Пока они находились на противоположных сторонах — две огромных толпы. Но даже отсюда можно было разглядеть, что это были молодые люди, вооруженные дубинками, цепями, железными прутьями. Что не мог увидеть глаз, помогало дополнить воображение. А у подавляющего большинства гостей оно работало без перебоев.

Молодые люди шли друг на друга. Они шли пока медленно, словно настраиваясь на что-то ужасное для других и жизненно важное для себя. Даже отсюда было видно, что они шли на бой.

На самую настоящую битву.

Да. Они были похожи на гладиаторов.

— Господи! — тихо проговорил кто-то из гостей. — Они же поубивают друг друга!

На него зашикали.

Он мешал смотреть — отвлекал идиотскими, по их мнению, комментариями.

— Откройте окна! — прокричал кто-то. — Ничего не слышно!

Подскочившие официанты открыли окна. Холодный ветер ворвался в помещение, но не остудил горячие головы. И вдруг…

Дикий крик, истошный, зовущий вопль пронесся над полем. И как по команде обе стороны ускорили шаг, пошли быстрее, быстрее, еще быстрее, и вот уже обе толпы неудержимо устремились навстречу друг другу, пытаясь исступленным ревом поддержать себя и ошеломить врага. Поле огласилось сплошным истошным воплем, в котором не было ничего человеческого.

Гости замерли, не в силах оторваться от того, что наблюдали.

И вдруг…

Еще мгновение назад казалось, что нет ничего страшнее этого звериного крика сотен голосов на поле. Но звуки, которые налетели на толпы людей, ошеломили и тех, кто только что орал, и тех, кто смотрел.

Сначала раздался оглушительный взрыв, и сразу за ним — второй. Толпы, которые вот-вот должны были смешаться и начать крушить, бить, убивать, остановились, потрясенные этими взрывами. А за двумя взрывами подряд раздался еще один, и вслед за ним застрочили автоматные очереди. Кто-то из тех, кто собирался драться, бросился на землю, закрывая голову руками, но подавляющая часть противников кинулась врассыпную. Смерть была слишком зримой, чтобы что-либо соображать, слишком внезапным было ее появление на поле брани, чтобы не верить в реальность происходящего, когда нервы напряжены до предела, когда знаешь, что идешь если не убивать, то уж крушить и ломать кости — точно. Слишком страшно было все это, чтобы попробовать хоть как-то противостоять безжалостной стихии.

— Ааа-а-а-а-а-а!!!!!!! — закричал кто-то из гостей истошным криком, и большинство из них бросились на пол.

А те, кто остался на ногах, наблюдали удивительную картину и слышали не менее удивительные вещи.

По всей округе гремел голос, усиленный мощными динамиками:

— Внимание! — Ужасающий голос перекрывал даже автоматные очереди. Мурашки пробегали по коже, холодный пот выступал. — Всем гражданам на поляне — стоять на месте, кто будет передвигаться — будет расстрелян при попытке к бегству! — Это был блеф, но кто об этом знал? — Всем лечь на землю и закрыть голову руками! Немедленно!

Сотни людей на поляне медленно опускались на землю.

— Руки на голову! — гремел голос.

«Бойцы» выполняли все команды: кому хочется нарываться на пули?

А голос продолжал:

— Всем зрителям в кафе — то же самое. Лечь на пол и руки на голову! Выполнять!

— Что это такое?! — завизжал кто-то из гостей. — Что это за шутки?! Я ухожу отсюда! Немедленно!

В это время в зал ворвались люди в форме и с масками на лицах — только прорези для глаз и губ.

— На пол! — закричали они. — Всем, быстро! На пол, суки!

Гости сухой поленницей посыпались на пол.

— Руки на голову!

Гости выполнили и это. А кто возмущался — получал неопасный для здоровья, но очень болезненный удар и все равно вынужден был подчиниться.

Голос, усиленный динамиками, продолжал греметь над округой:

— Внимание! Дроздов и Монахов! Предлагаю сдаться. Сопротивление бессмысленно. Сложить оружие! Прекратить бессмыслицу! Все может закончиться хорошо. Дроздов! Монахов! Сдавайтесь немедленно. Говорю специально для вас обоих: самое чистое небо — над Россией! Прекращайте бесполезную борьбу! Самое чистое небо — над Россией!

— Чтоб я сдох! — сказал Дроздов.

Иван никогда не видел его в таком состоянии. Как только раздалась фонограмма взрывов и автоматных очередей, Дроздов только удивленно приподнял брови. Это было неожиданно для него, но отличить фонограмму от настоящих боевых выстрелов он мог — это не пацаны, которые пороху не нюхали, на которых, собственно, и строился расчет. Дрозда этим не обманешь. Он и не обманулся — только удивился в первое мгновение.

А потом пошел этот голос, и Дроздов помрачнел, но не настолько, чтоб желать себе скорой смерти. Он только сказал:

— Жаль. Сделать мне они ничего не могут, да и пацанам тоже, но жаль, что такую потеху попортили.

Но когда голос начал перечислять фамилии — его и Монахова, он сильно побледнел и замер. Как в соляной столб превратился, машинально подумал Шмелев.

Когда же прозвучали эти странные слова, про Россию и про небо, слова, больше похожие на пароль, чем на поэтическую строчку, он выговорил, шевеля одними губами:

— Чтоб я сдох!

Медленно приходя в себя, он вдруг стал осматриваться по сторонам, а потом, дико глянув на Ивана, крикнул ему:

— В машину, Ваня! Быстро!

И бросился к машине. Бежал он так быстро, что Иван, кинувшийся за ним сразу после того, как Дроздов сделал только первый шаг, так и не догнал его до самого автомобиля, который стоял в пятидесяти метрах от места, откуда Дроздов собирался следить за побоищем.

Водителя не было, и Дроздов сам сел за баранку! Точнее, не сел, а бросил с размаху свое тело на место водителя, завел мотор, одновременно открывая дверцу рядом с собой для Ивана, который влетел в салон «Мерседеса» уже на ходу.

«Мерседес» сразу же набрал скорость и помчался прочь от этой поляны, где только что чуть не развернулось смертоубийство.

Дроздов уверенно вел машину, не обращая внимания на мелкие препятствия в виде встречных машин и обгоняя те, что закрывали ему обзор.

Он мог дать сто очков форы любому профессиональному гонщику. Иван искоса поглядывал на него. Лицо Дроздова было смертельно-бледно, и Иван с удивлением констатировал про себя, что его «шеф» элементарно перепуган.

Иван молчал в надежде, что Дроздов сам начнет разговор, но тот молчал еще убедительнее. Он, казалось, был лишен дара речи.

— Что это было? — спросил его Иван, надеясь постепенно выведать у Дроздова все, о чем тот думал. — Откуда эти взрывы?

— Да понты все это! — заорал Дроздов. — Неужели не понял? Раздухарились, чурки…

О чем это он? Иван не понял. Кто перед кем понты распускал?

— Сами не знают, чего творят, — бормотал Дроздов, не сводя с дороги глаз.

Только Ивану казалось, что не видит он дороги — по наитию ведет.

— Ты о чем? — спросил он.

Дроздов вдруг повернул голову и посмотрел на него так, будто только что увидел.

— А? — сказал Дрозд.

Да он ничего не слышит, подумал Иван.

— Что за «понты»? — спросил он. — Кто раздухарился?

— Да эти, — мотнул головой Дрозд. — Менты. С понтом, они все про меня знают. Что они могут знать про меня?! Специально Монахова придумали. Чтоб я вышел, значит, да? И потом, они знают так много, что могут в любое время повязать. Они не знают, с кем дело имеют. Я же говорю — сами не знают, чего творят.

— А кто это — Монахов? — небрежно спросил Иван.

— Шмель! — сказал он. — Не суйся туда, куда не просят. Эта тема закрыта для всех, понял? Ты не исключение. Здесь нет исключений. Это такое правило, в котором исключений нет и быть не может. Ты понял меня, Шмель?!

— Меня Иваном зовут.

— Я тебя спрашиваю: понял?!

— Да понял, понял, Глеб. На дорогу смотри.

Дроздов нехотя отвернулся от него и стал следить за дорогой повнимательней Но Иван не мог отделаться от ощущения, что для Дрозда это было лишним — так хорошо он вел машину.

— Я спросил тебя, — напомнил Иван. — Что это за взрывы были?

Дрозд отмахнулся.

— А! — презрительно ответил он. — Радио.

— Как радио? — как бы не понял Иван.

— Фонограмма.

— Зачем?

— Ты видел, как эти чурки упали? На то и расчет был. Ты что — только на свет родился?

— Понятно.

— Помолчи немного, Ваня, — попросил его Дроздов.

Иван пожал плечами и замолчал. Дроздов думал о чем-то своем и, к удивлению Ивана, время от времени протяжно вздыхал. Казалось, его мучила какая-то мысль.

Наконец он не выдержал:

— Да что с тобой?! Что ты вздыхаешь все время?!

Дрозд снова повернул к нему свое лицо и тихо, но внятно проговорил:

— Если ты не заткнешься, Иван, я заставлю тебя проглотить свой собственный язык. Ты понял меня?! Отвечай!

И тут они услышали голос позади себя:

— Как же он тебе ответит? Ты же сам приказал ему заткнуться; какой ты коварный, Дрозд.

Только неслыханное умение Дрозда обращаться с машиной не дало им перевернуться. Обеими ногами Дроздов нажал на тормоза, и «Мерседес» остановился.

Иван и Дроздов медленно обернулись. На заднем сиденье сидел худощавый мужчина с разноцветными глазами и улыбался им. В руках он держал пистолет.

— Здравствуйте, друзья, — сказал он. — Как вам понравилось представление?

— Монах! — выдохнул Дроздов — Откуда ты взялся?!

— С того света, — ответил ему Дервиш.

— Прошу всех встать, господа, — громко, во весь голос попросил Калинин

Пол кафе «Дубрава» был «усеян» гостями. После предложения Олега испуганные люди, проклиная все на свете, начали подниматься.

Калинин долго смотрел на всех присутствующих. И сказал:

— Господа, не волнуйтесь. Ничего страшного не произошло. Всего лишь отменилось представление, на которое вы все были настроены. Масштаб задуманного зрелища адекватен силе его предотвращения, так что все справедливо. После выпитого всегда болит голова, и чем больше выпьешь, тем сильнее она болит. Мысль банальная, но точная. После простой формальности — проверки документов — всех вас отпустят по домам, к родным и близким, а также к телевизорам. Представления, господа, нужно смотреть по телевизору. В крайнем случае — в кино или театре, если вы знаете, конечно, что это такое. Чтобы не было недоразумений, могу всех успокоить: никто не стрелял и ничего не взрывалось Мы просто прокрутили вам звуковое сопровождение кинофильма «Освобождение» по радио. Обыкновенная фонограмма, господа, так что все живы. Просто вместо одного спектакля вы увидели другой, вот и все. А теперь я хочу видеть господина Силантьева. И отца, и сына. Святым духом, как я понимаю, здесь и не пахнет.

Калинин уже увидел юбиляра и понял, что именно этот сильно пожилой мужчина, с испугом смотревший на него, и есть виновник торжества. Мужчина, стоявший рядом с юбиляром, был очень сильно похож на него, и Калинин догадался, что это и есть Силантьев-сын. Он подошел к ним вплотную:

— У нас еще будет время поговорить с вами о ваших морально-нравственных качествах и дать им соответствующую правовую оценку. Пока же меня интересует другое: где он?

Младший Силантьев сразу понял, что имеет в виду Калинин.

— Я не знаю, — смотрел он на Олега круглыми от страха глазами. — Я не знаю, где он. Он как тень. Он может быть даже здесь, но его никто может не увидеть, понимаете? Я не знаю.

Калинин знал, что он говорит правду.

— Езжай, Дрозд, — скомандовал Дервиш. — И смотри на дорогу.

Дроздов подчинился. Машина снова помчалась по шоссе.

— Свернешь на Каширку, — бросил Дервиш.

Дроздов молча кивнул; крепко сжав губы, он чуть пригнул голову и исподлобья следил за дорогой.

Дервиш некоторое время тоже не раскрывал рта. Иван тем более не мог позволить себе нарушить тишину, установившуюся в салоне. Тихий голос Дервиша прозвучал в этой тишине громом:

— Как они нас с тобой, а, Дрозд? «Самое чистое небо — над Россией»! Ну не подонки ли?

— А что такое? — поинтересовался Иван. — Нормальная фраза. Не соответствует истине, правда, но мне нравится.

Дервиш насмешливо посмотрел на Дроздова.

— Что ж ты не заставишь его проглотить собственный язык, Дрозд? Обещал же…

Дроздов не отвечал. Казалось, он был поглощен дорогой. Дервиш повернулся к Ивану и сказал:

— Видите ли, молодой человек, у нас с Глебом есть на этот счет кое-какие общие воспоминания. Не правда ли, Дрозд?

Дроздов по-прежнему молчал.

— Молчишь? — усмехнулся Дервиш. — Правильно, Дрозд. Молчи. Тебе мне пока нечего сказать. То есть ты не знаешь, что мне сказать. Но я тебе подскажу. Потом. Ты поймешь, что мне нужно, и заговоришь. Обязательно заговоришь. Как вас зовут, молодой человек?

— Иван.

— Очень приятно. Меня когда-то называли Монахом, но с тех пор я сменил конфессию и стал Дервишем. Чувствуете разницу?

— Да.

— Замечательно. Вы спрашиваете, что это за слова такие странные? Я скажу вам…

— Монах! — попробовал вмешаться Дрозд, но тот его остановил:

— Молчи, Дрозд, — с угрозой проговорил он. — Я, может быть, в последний раз говорю с нормальным русским парнем. Не тебя же считать нормальным, а? — Дроздов молчал. — Ну вот. Так вот, Ваня, слова эти — не что иное, как пароль. Когда-то, когда мы были молоды и так романтично глупы, нам сказали: как только кто-то произнесет эти магические слова, мы должны понять, что перед нами — чуть ли не посланник Божий, и отложить в сторону все, что можно: оружие, злость, ненависть — и не только протянуть руку этому человеку, но и постараться всячески ему помочь. Эти слова стоили миллиона долларов. Дрозд это может подтвердить. Правда, Дрозд?

Но тот молчал.

— Ну что ж, — усмехнулся Дервиш. — Молчание — знак согласия. Вы хотите знать, молодой человек, откуда мы с Дроздом знаем друг друга?

— Монах!

— Я не Монах, сколько повторять?! — заорал на него Дервиш. — И не встревай, понял? Слишком долго это было только между нами. Да мне и плевать, слушает этот салага нас или нет. Я тебе говорю, понял?! Чтоб ты вспомнил все, скотина! Я столько лет с этим жил, а ты пять минут потерпеть не можешь?! Ты как там сделал свое дело, забыл сразу же об этом, а я… Я только и жил мыслями о той минуте, когда всажу в тебя пулю. Сначала я только и мог, что вспоминать, вспоминать. Потом понял, что схожу с ума. Если не сошел. А потом я стал думать только об одном — как мы с тобой встретимся. Я столько вариантов встречи придумал — не сосчитать! И только этот, наверное, не просчитывал.

— Что тебе нужно? — почти спокойно спросил Дрозд. — Смерти моей? Так стреляй, что ты языком, как баба, молотишь? Квалификацию потерял?

— Э, нет, — засмеялся Дервиш. — Чего нет, того нет. Просто поменял профиль.

— Это как же?

— Просто, Дрозд. Я стал массовиком-затейником. Устраиваю представления для богатых.

— Новогодние елки, что ли?

— Что-то вроде этого. Пожар в гостинице. Обрыв «тарзанки». Обрушившийся вертолет — прямо на поселок. Взрыв двухсот бочек горючего на строящемся аэродроме.

Дрозд ошеломленно повернул к нему голову.

— Взрыв?! Ты?!

— Ага, — кивнул ему Дервиш. — А ты что — не получил моего послания? Капсулу? Мою личную капсулу? «Спартак. К-2»?! Я ее тебе в твою любимую кружку опустил — чтоб не взял кто ненароком.

На Дрозда было больно смотреть. Он еле осмысливал то, что слышал.

— Ничего себе, — выговорил наконец он, — даже про кружку любимую знаешь. Что же раньше-то не убил?

— Есть причина, — ответил ему Дервиш. — Уважительная. Даже две. Первая — пока промолчу, она важная. А вторая — деньги. Я на тебе заработать хотел.

— На мне? — удивился Дрозд.

— Ну да, — кивнул Дервиш. — Я же говорил про представления, помнишь? Сегодняшнюю твою «разборку» собрались посмотреть много лучших людей Москвы. В смысле богатых. Там, из кафе, хороший обзор, хороший мог получиться спектакль. Жалко, сорвалось. Но денежки получены.

— Это ты?! Ты хочешь сказать, что ты все это организовал?! Но как?!

Дервиш покачал головой.

— Ай-я-яй! — сказал он. — Ты хочешь выведать у меня мои профессиональные секреты. Не стыдно?

Дроздов молчал, потрясенный известием. Вдруг в голову ему пришла мысль, которая заставила его снова нажать на тормоз. Взвизгнув тормозами, машина остановилась как вкопанная.

— Не стреляй! — крикнул он и припал головой к баранке.

— Спокойно, Дрозд, — предупредил его Дервиш, наставляя на него свой пистолет, — ты меня знаешь…

Дрозд замотал головой. Глядя перед собой остекленевшим взглядом, он почти неслышно выговорил:

— Ваня… Теперь мне понятно, почему ты замочил Эдика. На него работаешь, Ваня?

Иван понял, что ему пришел конец. Против двоих он не выстоит.