========== Дежурство не по чину ==========

Дождь льёт с особым усердием. Капли тяжёлые, увесистые. Они мелким градом сыплются и ощущаются даже под скопом деревьев. Над кострами наскоро выстраивают навесы, чтобы солдатам было хоть что съесть на ужин, от огня то и дело идёт пар — свидетельство сомнительного успеха Моблита, что командовал установкой шатра. Погодное несчастье застало экспедицию Разведкорпуса под вечер, лишив и возможности, и перспективы сменить дислокацию, а также вынудив каждого озаботиться крышей.

Леви зябко ведёт плечами, натягивая капюшон посильнее. Воздух свеж и бодр даже внутри палатки, где Эрвин и Шадис вот уже минут двадцать рассматривали бумажки и карты под светом керосинки. Пламя играет: то разгораясь сильнее, то тускло отсвечивая, что лицо командора зловеще мерцает переливом паутинки из морщин. В полутьме не видно, но Кит уже седеет местами.

Смит сосредоточено вчитывается, хмурит брови — явно занят и погружён в перипетии тайных знаний и размышлений, так что капитан специального отряда ему без надобности. Всё же Леви выучено оглядывается на лагерь, чтобы в случае чего доложить обстановку. Цепко скользит голубо-серыми глазами за всем, что только может видеть отсюда: как стоят палатки, как солдаты перебегают из-под одного навеса в другой, как офицеры пытаются это пресечь, а затем сами идут к другу на посиделки, как Ханджи бездумно лезет над кострищем поправлять еловые ветки, а Моблит боязливо семенит внизу, страхуя…

Поодаль, правильно установив навес, стоит его специальный отряд. Петра и Оруо о чём-то спорят, Эрд и Гюнтер молча наблюдают, начищая клинки. Порядок. Леви машинально находит взглядом второй ударный, примечая, что разведчики грамотно развели у палатки огонь и заняты заданием командира: таскают ящики на общее благо — изыскание за вчерашнюю глупость.

Взгляд Леви инертно скользит дальше, к верхушкам деревьев; примечает трёх дежурных на ветках деревьев, что следят за сохранностью лагеря. Аккерман недовольно поджимает губы, замечая фигуру без плаща.

Дождь тем временем барабанит по крыше палатки, напевая ехидную песню про простуду, озноб и зябкое желание оказаться в тепле.

— Во мне есть надобность? — наконец обращается Леви, переводя взгляд на командора и командира Разведки. Смит едва хмурится, дочитывая очередное донесение, переворачивает листок и медлит. Затем оглядывается на подчинённого. Должно быть, уже и забыл, что в платке есть кто-то ещё. Как всегда в великих раздумьях. Переглядывается с Китом — командор молча кивает, мол, капитан — твой подчинённый, ты и решай. Аккерман давит желание показательно закатить глаза на такую поразительную, но показательную субординацию.

— На сегодня нет. Можешь приходить с остальными пить чай в одиннадцать, — он снова утыкается в буквы. Леви отстранённо угукает: больно надо. У него на вечер другие планы: в тепле быть, чистоте, в двойном спальнике, а не под дождём в угоду командира бегать по слякоти на кружку чая, ещё и заваренного посредственно. Капитан открывает полог палатки настежь, когда до него доносится остаток фразы. — Кáте тоже передай, пусть приходит, если хочет.

Аккерман едва оглядывается на Эрвина. Порой такой самозабвенной наглости, как у Смита, можно только позавидовать, воистину говорят: второе счастье.

— Она сегодня дежурит. По твоей милости, кстати, так что тебе ли не знать.

Эрвин давит ухмылку за беспристрастным видом, а блеск глаз — в бумаге. Дневные постовые сменяются ночным дозором, Катрина уже будет свободна к этому времени, так что вся эпопея с дежурством — лишь один большой предлог. Хотя колкость Леви тоже можно понять: тот со вчерашнего дня ходит недовольным вынесенным решением. Но Смит не давит:

— Это не моя личная прихоть, а дисциплинарное взыскание, — въедливо поправляет он, всматриваясь в сильнейшего война человечества. В треске керосина слышно, как легко усмехается Кит Шадис: старому командору лишь бы всё по букве устава было. — А про чай — я лишь предложил, Леви, это не приказ. Поступай, как знаешь. Не настаиваю…

***

Катрина всматривается в тёмную зелень леса, всё также не примечая признаков титанов. Дозор с наступлением темноты вообще казался странным, учитывая полученные исследовательским отрядом Ханджи данные о титанах. Эти огромные человекоподобные существа засыпали с заходом солнца, что давало корпусу свободу для дислокации или отдыха. Но всё же постовые всегда выставлялись — две смены, и Кате по собственной глупости довелось угодить в первую.

Она стояла на высоте около десяти метров над землёй, прижимаясь спиной к влажной древесине. Ходить по веткам после стольких лет в Разведкорпусе казалось уже не сложным делом, а вот коллеги по несчастью, пара молодых разведчиков, то и дело взрывались возмущениями. Конечно, не будь дождя, можно было бы хоть немного прогреться маневрированием, размяться — но разверзлись хляби небесные.

Катрина зябко дрожит, сбито дыша: рубашка уже покрылась мокрой крапиной, что от каждого даже несильного порыва воздушного массива спина покрывалась мурашками. Густая листва деревьев поначалу спасала, но всё же перспектива промокнуть была лишь вопросом времени. Дождь как назло и не думал становиться слабее, лил как из ведра. Кáта шмыгнула и мельком оглядела дежуривших с ней. Парни, рядовые, также топтались на месте, морозливо растирая плечи ладонями. Только вот каждый был в форменном плаще — хоть немного потеплее будет.

Бишоп досадливо поморщила нос, доставая платок и снова утирая подступившие сопли. Так и разболеться недолго, а что может быть хуже капитана, что едва слышно произносит команды и спутанно думает от температуры. Самым обидным в сложившемся фарсе для неё было то, что дождь ничего не предвещало: на небе не плыло с утра ни тучки, температура была сносной, даже не парило — вот она и сдала плащ на починку складовщику, подштопать хорошей нитью рваный в минувшем бою титаном край.

Ветер снова налетает, зубы предательски отбивают чечётку на долю секунды спазмически согревая желваки. Катрина хмурится и сжимает кулаки. Ничего, остался всего час до пересменки, и она погреется в офицерской палатке. Может даже Леви расщедрится и к её возвращению чай сготовит… Кáта медленно выдыхает, примечая призрачное облачко пара. Ладонь сама собой ложиться на грудь, подцепляет цепочку, на которой висит кольцо. Катрина сжимает его, словно старается убедиться, что не выдумала этого. Мысли медленно копошатся в томной неге будущего. Офицерская палатка, чай, никакого холода… Будет славно, если её капитан ещё и обнимет… Хотя наверняка поворчит сначала вдоволь…

Всё же под грудиной у сердца разливается некое подобие тепла, и девушка мечтательно улыбается.

Вдруг позади послышалось едва уловимое движение. Может, просто случайный порыв ветра, может, кто-то тренировался с якорями экипировки, проверяя баллоны, а может… Не желая испытывать Судьбу на благосклонность, Катрина резко поворачивается, машинально двигая регулёры на рукоятках УПМ. Реагировать в Разведке надо быстро, практически молниеносно, если хочешь жить подольше и вернуться за Стены. Смена угрюмого тёмного леса на засвеченный огнём лагеря пейзаж вынуждает её прищуриться и проморгаться. В этот же момент на её голову и плечи молнией ложится сначала тень, а затем — ткань.

— Тц, где твой плащ? — раздаётся рядом несколько устало и недовольно. Кáта слепо поправляет капюшон обретённой экипировки и, встретившись с ним взглядом, может только виновато улыбнуться. Леви бесцеремонно пальцами подцепляет её подбородок, другой ладонью касается щёк, носа и лба. Чувствуя ледяную кожу, снова раздосадовано цокает. — Заболеть мечтаешь?

— Не ворчи. Плащ у складовщика. Дождь только два часа назад начался, откуда было знать… — Кáта запинается, когда ветер снова налетает и её кожу прошибает скопом мурашек. Тело сдавливает судорога, она саккадированно вдыхает, будучи не в силах скрыть этой слабости, и хмурится. Леви лишь кисло щурится, разглядывая её какое-то мгновение. Дождь всё продолжает крапать через листву, на его серой рубахе уже вырисовывается мокрый узор. Но, наконец, капитан отступает, снова берётся за рукоятки. Катрина чувствует горечь на языке, сродни иррациональной детской обиде — лишь появился, а уже уходит… Хоть бы обнял, зараза тёплая…

— Спуститься за ним ты не думала?..

Кáта претензионно задирает подбородок, пытаясь отстоять хоть крохи самоуважения:

— Спуститься за ним, Леви, нельзя по уставу — покидаешь пост дежурства, получаешь наряд вне очереди в лучшем случае…

— Тебе бы подобающий наряд как раз бы и не повредил, — иронично замечает капитан. — Вне очереди особенно…

— Очень смешно. Но больно надо. Эрвин на меня и так зол за вчерашнее, — Бишоп зябко кутается в зелёную ткань, ощущая некое подобие тепла под плащом. — Что ещё похлеще вкатит, чем дежурство не по рангу… Или Шадису нашепчет, что командор придумает что похуже…

— Он называет это “дисциплинарным взысканием”. Хотя согласись, самовольно уходить в арьергард, когда командир, сказал отступать…

— Мой и третий отряды не успели бы отступить, ты и сам это видел. И он тоже, — выдыхает она, всё ещё отстаивая свою точку зрения, как и вчера в палатке Эрвина. Леви кивает без энтузиазма.

— Всё же, идея так себе, — вяло ухмыляется Аккерман, рассматривая, как Катрина, уже его не слушая, прячет нос в платок и вздрагивает, чихая. Сердце Леви сжимается от купажа из противоречивых чувств. Хоть такая Кáта и милая, всё же видеть её замёрзшей до боли неприятно. — Будь здорова, горе луковое… — произносит уже мягче, ловя взгляд зелёных глаз. — И никуда не уходи. Сейчас вернусь.

Он быстро цепляет якори УМП, спускаясь с высокой сосны к лагерю, пропуская мимо её вымученную острую улыбку и едва слышные слова:

— Будто тут есть выбор…

Кáта распарено чихает снова, прислоняется к дереву и упрямо глядит в чащу леса, стараясь отвлечься от мыслей о Леви, его обещании и нотках спонтанности, что он привнёс в её дежурство. Она напряжённо вслушивается в шёпот дождя, скрип сосен, шелест листвы. Кожей пытается определить дрожание земли, но ощущает лишь звенящую от капель тишину. Катрина улыбается. Её уже трясёт меньше — всё же от плаща правда есть прок, недаром входит в форменный комплект.

Проходит минута, затем — пять и десять. И Кáта, наконец, облегчённо выдыхает. От чего-то поначалу казалось, что с уходом Леви нечто обязательно должно произойти, как пить дать. Ночные сомнамбулы-титаны, ураган, внезапное нападение белок и бурундуков — что угодно. Может даже новый приступ отчитывания от Эрвина о вреде “неповиновения капитанов командиру в рамках иерархии Разведкорпуса”, кто знает. Порой Смит входил в раж — его хлебом не корми дай речи произносить — словесный умелец, может и змеем искусителем быть и великим воодушевляющим полководцем. Должно быть, не пройдёт и пары лет, как сменит Шадиса — старый командор уже совсем не справлялся с переменчивыми проблемами, что сыпались на Разведкорпус со всех сторон: экспедиции приносили не так много толка, а вот количество похоронок росло с каждым выходом за Стены.

Ветер волнует листву. Зелень податливо шуршит. Она вслушивается, окунаясь в звуки, как в озеро — дежурство было именно искусством замечать, слышать, делать выводы. И вслушиваться Бишоп умела, может не также прекрасно, как Мик — вынюхивать, но всё же неплохо. Даже годы под чином капитана, когда честь нести дозор автоматически перекладывается на подчинённых, не испортили навык. Прошлой зимой, когда в Разведке проходили соревнования, Ханджи даже в шутку объявила состязание “метать ножи на слух”.

Кáта примечает по звуку, как через пару веток Рене — парень из отряда авангарда построения — лихо достаёт лезвия из ножен и начинает размахивать, выделывая пасы руками. Коллегам по несчастью он поясняет, что это тренировка. Бишоп кисло усмехается, считая это лёгкой формой профанации для согревания. Лес перекатывается волнами шёпота. Вдалеке раздаётся уханье совы, над частоколом елей взмывает тучка спуганных птиц. Морось покрывает капюшон. Тишь да гладь… но вне Стен покой всегда обманчив — Катрина напрягается, слыша короткий, едва уловимый свист. И следом в её дерево вдруг вгрызается якорь УПМ. Кáта оглядывается прежде, чем гость залазит на ветку.

— Твой отряд закончил с ящиками и отдыхает. Так что и ты садись, титана точно не проглядишь. Нас теперь четыре глаза, — хозяйственно заявляет Леви, пихая ей свернутое полотенце. Сам он уже в плаще — стоит лишь гадать, стащил ли у кого или заглянул к складовщику. Из-под зелёной материи выуживается ещё одно полотенце, на которое Аккерман садится сам, затем — связка металлических чашек и термос. Кáта недоверчиво косится вниз, будто ожидая увидеть с такой высоты не одобряющий домик из бровей на лице Эрвина Смита, что по закону подлости должен именно в этот момент выйти из своей палатки. — Ради Стен, сядь уже наконец — ты дрожишь, как осиновый лист. Подтяни ноги и укутайся в плащ по-человечески…

— Я… Ты же знаешь, что необязательно… — начинает было она, но встретившись с Леви взглядом, умолкает. “Ты же знаешь, что необязательно столько делать для меня”, “ты же можешь идти и сидеть в тепле”. Кáта прикусывает язык, все слова разом теряют смысл. Голубо-серые омуты Аккермана красноречиво безмолвно свидетельствуют о том, что он знает, но чхать хотел. Поступает, как хочет, как правильным считает, в конце концов. В этом и кроется характер Леви — если быть с ним рядом, такое стоит лишь принять.

Катрина садится, берёт в руки предложенную чашку свежезаваренного чая, что дымком струится ввысь. Пар застенчиво оглаживает её лицо: мягко прогревает нос и щёки, задевает подбородок. Бишоп блаженно прикрывает глаза.

— Что бы я без тебя делала, милый, — тихо усмехается она. Ладони оплетают металл, от долгой изморози Кáта едва чувствует кожей рук хоть что-то кроме покалывания — отблеска чувства осязания. А вот аромат трав разливается вокруг, согревая уже только одним запахом. Горьковато-сладкий запах чая манит обещанием прогнать холод прочь.

— Морозилась бы дальше, видимо, — въедливо сбивает Леви, пожимая плечами. Переводит всё в шутку, чтобы было не так пафосно. — Бронхит, цистит бы заработала или ещё чего похлеще. А после Ханджи над тобой немыслимые эксперименты ставила бы во благо человечества…

Бишоп фыркает, перенимая это ни к чему не обязывающее непосредственное и игривое настроение, робко пьёт чай. Дрожаще сглатывает живительный огонь, что ярко следует по пищеводу — ощущается каждой заиндевевшей клеточкой. На губы снова ложиться улыбка, по телу шарится тепло. Она разглядывает сосредоточенного Аккермана, что елозит, ища удобное положение на этом дереве. Ещё немного и, должно быть, недовольно запыхтит об условиях труда Разведкорпуса. Но сейчас Бишоп занимает иное.

Её голос мягок, когда Кáта разлепляет пересохшие губы:

— Леви, спасибо тебе… Правда, мне это ценно…

Капитан на долю секунды замирает, смотря глаза в глаза, не таясь. Чуть хрипло отвечает:

— Не за что, — он наконец усаживается, степенно отпивает чаю. Кружку держит, как никто другой: будто из принципа или убеждения не берясь за ручку, а только за ободок. Ехидно щурится. — После дежурства будешь отрабатывать, Кáта. Греть меня в спальнике, обнимать, целовать и шептать, какой я у тебя замечательный.

Бишоп звонко смеётся, не сдерживаясь.

— Какое коварство. Ну да ладно, мне несложно говорить правду… — теперь они оба смеются. Леви разливает чай из термоса по кружкам снова. Ставя чашку, Кáта случайно задевает его руку, но не отдергивает, как бывало раньше. А Аккерман тоже не таится касаний, даже напротив: раскрывает ладонь, скользит пальцами по её коже. Ладони оглаживают друг друга, пальцы складываются в замок. В сумерках едва ли видно, как мужских губ касается безмятежная полуулыбка, но Катрина скорее её чувствует, чем замечает. — Надеюсь, тебе не влетит от Эрвина…

— За то, что предпочёл твою компанию его? — усмехается он в ответ. — Может локти покусать, если сумеет. Нет в уставе такого пункта, что мне положено пить чай с ним, а не с женой…

— Мы ещё не женаты. Технически, я твоя невеста, — возражает Катрина. Губы Леви растягиваются в острую ухмылку, глаза поблёскивают в темноте наступающей ночи. Он расслабленно опирается на руку, позволяя корпусу отклониться назад, а телу — принять позу, наполненной безмятежной ленцой. Её ладонь всё также не выпускает, очерчивает большим пальцем костяшки, замирает на безымянной.

— Дай-ка подумать, — медленно говорит капитан, чуть растягивая слова. Голос не скучающий, но будто бы обыденный. Привыкший. — Ещё за Стенами ты сказала мне “да”, мы носим кольца, я готов признать и говорить сколько угодно, что люблю тебя, и мы делим одну крышу уже два года. Из всего этого заключаю, что мы уже практически женаты, Кáта. Роспись после экспедиции едва ли что-то изменит. Уступишь мне эту привилегию, звать тебя жёнушкой уже сейчас, любимая?

Катрина смотрит на него и не может не улыбаться. Слишком нежно слова отдаются в сердце, слишком дорого они ценятся — Леви не столь искушённый романтик, но с каждым годом он словно делает шаг ей навстречу. Странно всё это, но нечто потихоньку связало их, что сейчас Кáте было сложно вообразить свою жизнь без Леви. Уже практически невозможно.

С первого столкновения в сердце каждого зародилось щекочущее чувство — любопытство, зов к новому, неизведанному. Интерес подталкивал познать другого. И их разговоры шли сквозь дымку искушения, интриги, в которой можно было наткнуться на прикрытые острые штыки — страх довериться кому-то вновь. Довериться, привязаться и потерять. Или быть преданным.

Но время текло своей чередой. По долгу службы лейтенанту и капитану приходилось видеться — и после каждой встречи внутри каждого расцветала ожесточённая и скрытая надежда встретиться снова. И чаще. Желание не угасало, оно порождало притяжение. И хоть разум противился, предлагая набор из тысяч «почему нет», сердце перекрывало все доводы крепкими «почему да».

Поначалу каждое сближение следовало схеме «два шага вперёд, один назад». Леви не давил, Кáта всегда оставляла пространство для манёвра. Но они тянулись друг к дружке: медленно учились в своём стремлении быть ближе обходить скрытые страхи или ломать их, открываться и не бояться казаться слабым. Где-то между этим затесался первый поцелуй, где-то — первая проведённая вместе ночь… ещё где-то произошёл переезд под одну крышу.

Кто бы мог тогда подумать, что годы спустя эти разведчики решат пожениться. Эрвин, например, был в лёгком шоке дважды: первый раз, когда случайно узнал о скрытых отношениях подчинённых, а второй — когда они объявили о помолвке и приглашении его в качестве свидетеля.

Кáта смотрит на Леви с улыбкой, что собирает в уголках глаз птичьими лапками мелкие естественные морщинки. Ей вдруг становится так просто и легко лишь от его близости: яркое спокойное тепло расплёскивается из сердца, растекаясь по мышцам. Странное чувство, пугающее её когда-то поначалу. Ещё девчонкой она вычитала определение в словаре в городской библиотеке — так именовалась «любовь».

— Думаю, я уступлю тебе эту привилегию. Хоть это звучит немного странно, — Кáта, улыбнувшись, отпивает чаю. — Мне больше нравится, когда ты зовёшь меня “любимая” или “любовь моя”…

Уголки губ Аккермана украдкой скользят вверх, он кивает, снова разливая золотисто-каштановую жидкость. Встряхивает термос, взвешивая остаток.

— Всё, это последнее, — заключает Леви. Катрина чувствует, как зябкий холодок снова украдкой проскальзывает под плащ. — Скоро уже должны появиться ваши сменщики. И мы пойдём в тепло.

Катрина рассеянно разбалтывает дымящийся чай в чашке.

— Мне нужно ещё ребят проверить… Поверить не могу, что Эрвин их заставил таскать ящики. Они вообще в этой истории не замешаны были…

— Не скажи, — он мягко оглаживает её ладошку. Нащупывает мелкий рубец — подарок битвы при реке в прошлой экспедиции. У него тоже имеются ”сувениры”: на спине и предплечье. — Твой отряд пошёл следом за своим капитаном.

— Только Александр и Фред.

— Эрвину достаточно двоих, чтобы вписать в отчёт “в деяние капитана был вовлечён весь отряд”, — Кáта досадливо вздыхает и сжимает руку Леви в ответ — инертно, но так интимно, что по предплечью вверх ползут сладкие мурашки. — Мы всё ещё можем выбрать в свидетели кого-то другого в пару Ханджи. Более сговорчивого и менее надменного. Мика или Моблита, например. Или Шадиса, чтоб уж совсем по официальной форме…

Над лагерем разносится мягкий грудной смех.

— Думаешь заставить Эрвина одуматься, лишив его билета в первые ряды свадьбы?

— Нет, просто уколоть. Слегка. Чтоб не заигрывался.

Катрина качает головой, задумчиво осушает кружку:

— Навряд ли с командирами это так работает… Я могу признать, что в отношении меня он прав. Такое самовольство — действительно проступок, но вот трогать за это весь отряд… Ладно, не будем об этом, Леви. Как прошёл твой день? — полушёпотом спрашивает она.

Капитан рассеянно вглядывается в её глаза. Странно думать, что кому-то может быть интересен его день. Но Кáта всегда спрашивает и всегда внимательно слушает. Порой просто внимает, когда ему надо высказаться, порой возмущается, когда требуется разделить эмоцию. А ещё радуется за него — искренне, что аж на сердце теплеет.

А что произошло за сегодняшний день?.. Леви чуть по лбу себя не хлопает — точно, они же не виделись с самого утра, как Кáта на дежурство пошла. А затем начался круг обыденных обязанностей: туда сходи, за этими посмотри, новеньких прогони по теории, посмотри их общие навыки, чтобы не раскисли; Ханджи убереги от взрыва чудом провезённых химикатов, “требуется проверить этот квадрант на карте — задание специальному отряду”… Словом, белка в колесе. Ни минуты покоя, чтобы хоть в туалет сходить, а не то, чтобы на какое-то время вырваться к ней…

— Столь обыденный, что говорить о нём скучно, — отмахивается он. — Лучше поведай о прелестях быть постовым дежурным.

— Инертное ответственное занятие. В сознании Эрвина, наверное, унизительное для капитанов. Так что будь осторожнее… — он хмыкает в ответ, чувствуя искрящуюся игривость в её голосе. Это предложение, которое Леви хочет принять. Катрина распарено прикрывает глаза, улыбаясь. По телу разливается мягкая тягучая жажда покоя и отдыха — она на ногах уже очень давно, а ещё с Леви всё просто и приятно. — Нет, правда, будь осторожнее. Одно неверное движение — и ты на моём месте…

— Тц, ты уже спишь, любовь моя.

— Вовсе нет… — Леви усмехается на препирания. Кáта носом клонит — того и гляди, правда уснёт на этой ветке. Кружку выронит… хоть бы сама не упала — вот, что главное. Аккерман чувствует, как инстинктивно внутренне подсобирается. Мышцы сами собой входят в тонус, готовые к быстрому рывку. Бишоп тем временем трёт глаза свободной рукой, упрямо бормоча. — Совсем нет… Совершенно точно нет…

— Ещё пара слов и я полезу душить тебя объятьями…

Кáта вдруг хитро прищуривается, в полмраке её зелёные омуты поблёскивают:

— Сколько именно слов мне сказать для этого?

Они оба смеются, когда он тут же тянет её за руку на себя. Катрина фыркает, изворачивается, пытаясь не задеть термос и опасливо отодвигается назад, к стволу дерева. Но когда Леви приподнимается, ставя кружку на древесину ветки, подходит и садится рядом, замирает. Податливо касается ладошкой его протянутой руки. И Леви обнимает её, притягивает ближе. Они оба недолго притираются, усаживаясь. Тела быстро вспоминают друг друга. Катрина прижимается к его груди, слушая стук сердца и чувствуя спокойное тепло. Выдыхает, прикрывая глаза.

Капитан переплетает их пальцы, оглаживает кожу, ворчливо замечая, что она “вся холодная”, другой рукой растирает спину, начиная гадать — а не промокли ли её сапоги…

Так и заболеть недолго…

Кáта мягко сопит, отзываясь на ласку. Скользит ладошкой по его рубахе над грудиной и замирает, когда Леви снисходительно целует в лоб:

— Обязательно было язвить и елозить? — слышит её смешок, теряющийся в обшивке плаща. — Кáта, если ты хотела меня обнять, то могла бы просто так и сказать. А не шутить, ожидая угрозы…

— Мне ещё сложно привыкнуть… — шепчет она, виновато шмыгая носом. — Извини… глупо, да?

— Тц, — цокает Аккерман в ответ, снова касаясь губами её лица. — Нет, вовсе нет. Мы уже справляемся лучше… Прогресс налицо…

— Из твоих уст это звучит действительно внушительно, — в голосе читается улыбка. Он навряд ли признается, но она заражает ею Леви. — Как думаешь, мы сможем не язвить хотя бы друг с другом?

Леви рассеянно оглядывается на лагерь, ласково оглаживая холодную спину. Дождь всё так же моросит, свет кострищ стыдливо прячется под навесами, что до капитанов едва доходит отблеск. Два других дежурных, замечая взгляд капитана, делают вид, будто смотрят куда угодно, но не на обнимающуюся парочку. Впору бы усмехнуться над таким вниманием, но Аккерман отметает это, вновь целуя невесту в лоб и растирая плечи.

— Не знаю, любовь моя. Думаю, если постараемся, то сумеем…

— Я буду очень стараться…

— О, не сомневаюсь, — улыбается Леви. Коротко скользит губами по линии бровей. — Я тоже, любимая… Я тоже…

Кáта маятно выдыхает, зарывается носом в складках плаща. Мужское дыхание ощущается в волосах, руки мягко скользят по спине. Кáта ответно сжимает его в объятьях. Леви фыркает:

— Полегче, женщина, — она смеётся. — Ты меня хочешь сломать или придушить?

— Ни то, ни другое… — Кáта неловко пытается отодвинуться, но капитан лишь крепче прижимает её к себе. — Взбодрить. Я так усну в твоих руках…

— Тц, вообще-то в этом и был весь смысл, — фыркает он, но затем тоже смеётся. Катрина бормочет часть устава о дежурствах и обязанностях постовых, елозит, шутливо изворачиваясь в объятьях и сдаваясь, когда Леви её целует. Однако вдруг взгляд Катрины сменяется на серьёзный, она замирает и настороженно оглядывается. Аккерман тоже перенимает настроение. — Что такое?

— Просто… ты ничего не слышал? Будто… — начинает было Бишоп, но тут в ветку впивается якорь УПМ и подтягивает молодого разведчика. Конопатый парень с огненно-рыжими волосами неловко салютует капитанам.

— Рядовой Хейзер Ротт на смену дежурному Катрине Бишоп прибыл, — отчитывается он, снова ударяя себя в грудь кулаком. Кáта поднимается, тоже отдаёт честь по всем правилам. Леви тем временем собирает полотенца, связывает чашки и убирает под плащ термос.

Над лагерем сгущается ночная тьма. В палатке командира Эрвина слышится бравады, собравшиеся «на чай» офицеры шутят и хорохорятся, выпивая что-то горячительное. У костерков под навесами концентрируются рядовые. Они переговариваются неуловимее, но в общей массе в купе с дождём это даёт конгломерат шуршащего шума. Леви лишь посильнее застёгивает полог, старательно цепляя крючки и верёвки, чтобы приглушить посторонние звуки.

Позади Кáта старательно возится со спальниками, подкладывая под них подстилку, чтобы не мерзнуть. Закончив с узлами Аккерман бесшумно поворачивается, рассматривая её. Невероятно, но в минуты самозабвенного увлечения Катрина казалось ему ещё красивее. И неважно было, в чём растворялась Бишоп: в стройности построения отряда, в распределениях задания, в черчении карты диспозиции, в препирательствах с командиром, в бою, в бытности или в выпечке — Леви любил этот блеск в зелёных глазах. Может статься, что он её и полюбил во многом за этот внутренний жар, за пылкость сердца. А, может статься, что он уже слишком сонный для подобных высоких изысканий.

Сейчас её омуты также поблёскивали, а волосы переливались: всё же промокли, когда она ходила к своему отряду. Локоны упрямо вились, укорачиваясь и открывая сильнее белую шею, покрытую мурашками. Кату изредка била хладная дрожь, что лишь усиливалась с осознанием обещанного грядущего тепла под одеялом — предвкушение покоя и сна.

Леви подцепляет голенище сапога, снимает и засовывает под складной стул. Затем лезет коленями на спальник. Катрина оборачивается на его прикосновения, когда мужские руки уверенно скользят на её талию и тянут, заваливая на спину.

— Что ты делаешь, я ещё… ох… — она маятно рассмеялась, когда Аккерман беспардонно ухватился за её ногу и принялся стягивать сапог. Кáта приподнялась на локтях, рассматривая его. — Леви?

— Угум? — не отвлекаясь, отзывается сильнейший воин человечества, стаскивая второй ботинок и ставя тот к своим. Когда пауза затягивается, он поднимает глаза, встречаясь с неё взглядом.

— Я люблю тебя… Я очень сильно люблю тебя, — тихо признаётся Кáта, распарено и мягко улыбаясь, падает на подушку, блаженно улыбаясь.

Леви флегматично кивает, подталкивает женские ноги, чтобы закутаться в спальник, и, потушив керосинку, следует её примеру. Одеяло холодит поначалу, но разведчики не ведутся на эту иллюзию. Перекатываются, устраиваясь лицом друг к другу. А затем его ладонь ложится на её щёку. Аккерман расслабленно всматривается в близкие черты. Пальцы нежно оглаживают кожу от уголка бровей к губам.

В глубине души ворочается мелкая пакость: страх. Вот что ещё пришло вместе с Катриной Бишоп в его жизнь. Страх снова потерять то, что дорого сердцу, то, ради чего готов не спать днями и ночами и во имя чего бросишься в бой без сомнений. Страх колкий, ехидный — точно знающий слабое место самого сильного солдата человечества. Первобытный зверь, что кутается над грудиной и пытается впиться в золотое кольцо на цепочке.

Леви медленно выдыхает, борясь с подкатившим комом в горле. Страх есть, но его не могло не быть. Обретя Кáту, он понял, что от этого чувства не убежать. Он будет бояться её потерять, как потерял когда-то мать, Изабель или Фарлана. Будет страшиться, когда их отряды вступят в бой. Будет бояться, впрочем, как и она, но такова сделка любви. Сделка, на которую Аккерман пошёл без сожалений:

— Я тоже люблю тебя, Кáта. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю эти слова, — Леви улыбается, когда она подаётся ближе, обнимая его. Мягкое теплое дыхание щекотит кожу. — Я очень сильно тебя люблю… А теперь, давай спать, моя милая жёнушка… Завтра мы опять понадобимся Эрвину и Шадису…

— И всему Разведкорпусу, — сонно усмехается Катрина. Капитан целует её в лоб и это ощущение мягкого тепла является последним, что она чувствует перед целебным и таким желанным сном.

Комментарий к Дежурство не по чину

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение) Хоть пару слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются

Хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== Ночной кошмар ==========

Комментарий к Ночной кошмар

Это комфорт при панической атаке от Леви? Да, это комфорт при панической атаке от Леви.

Просыпаться от ночного кошмара ужасно. Сродни изощрённой пытке подземного царства, что по чьей-то глупости доступно живым. Пот струится по хладной коже, одеяло, простыня, одежда — всё липнет к телу. В голове месиво образов, на языке горечь. С пересохших губ слетают хриплые обрывки слов, которые слышаться гулким эхом. Сознание, притяжение земли, прошедший морок сна — всё приходит через спутанные минуты позже. Осознание даёт облегчение, но животный страх, пробуждённый кошмаром, быстро сжирает приходящее душевное равновесие. В голове липким хаосом разливается глухой и быстрый стук сердца, а паника заполняет лёгкие вязким дымом, не давая и шанса вдохнуть. Если в этот миг остаёшься один на один с собой, то жуткая дрожь сдавливает сердце в тиски безысходности.

Катрина переживала подобное лишь после особо злополучных экспедиций, но вот с Леви это происходило чаще. Первый раз она столкнулась с этим после сближения, уже в их третью совместную ночь.

Но сейчас Леви просыпается в кромешной темноте в палатке. Сонно трёт лицо, всё тело будто бы подсобирается в единое оружие, готовое поразить любого врага. Воздух свеж, кусается морозностью. Рядом слышится возня и хныкание. Аккерман оглядывается, моргает. Взгляд медленно фокусируется.

— Пожалуйста… не уходи… Пожалуйста… пожалуйста… Виктор… братик, пожалуйста, нет…

“Кáта…”

Просыпаться от ночного кошмара действительно ужасно. Но ещё хуже — видеть, как дорогой тебе человек страдает.

Аккерман садится на спальнике, тянет Катрину на себя, вынуждая перевернуться на спину. Ловит её руки, что в сонной спутанности пытаются то ли схватить его, то ли оттолкнуть. Катрина хнычет, давясь слезами, и беспрерывно сухо и отчаянно шепча “пожалуйста”. Лицо бледное в серых сумерках палатки, всё блестит.

— Кáта, просыпайся… — чуть встряхивает за плечи. Она всхлипывает, слепо моргает, вздрагивает, глотая слёзы. Леви нежно оглаживает кожу — его и самого начинает прошибать дрожь. Мурашки опасливо расползаются по мышцам, задевая, кажется, все нервы, натягивая их до опасной остроты. Аккерман беспокойно сглатывает, снова трясёт её за плечи. — Давай, любимая, это просто сон. Просыпайся…

— Л-леви… — сдавленно выстанывает девушка, цепляясь за его руку. Они встречаются взглядами, и Катрину вдруг снова накрывает тёмное сдавливающее полотно истерики. Она вздрагивает, давится слезами и, задыхаясь, дышит быстро-быстро. Словно тёмное громоздкое и бескрайнее озеро сгущается над головой, утягивая в водоворот боли и сожаления. Сердце галопом бьётся о грудину. Это слишком. Будто неведомая сила тянет на дно, мутная вода вливается в лёгкие, необратимо заполняя альвеолы, не давая и шанса выжить. Это слишком для неё.

Катрина всхлипывает, потерянно моргая.

— Я не могу больше, я не могу… — срывается с губ хрипло. Взгляд мечется, едва останавливается на Леви снова, он что-то говорит ей, но Кáта словно уже под той тёмной водой — его родной голос отдаётся эхом и теряется в глухом вакууме паники прежде чем достигает её ушей. Катрина давится словами, не в силах ни сдержать их в себе, ни придать им форму. — Я не могу… больше… терять вас… Леви, пожалуйста… пожалуйста… не уходи…

Аккерман пыхтит — когда их тела сталкиваются, ему кажется, что Катрина ничуть ему не уступит в силе, если захочет. Сейчас, в спутанном сонном ступоре, она абсолютно не контролирует движения. Но когда слова слетают с губ, Кáта вдруг обмякает и лишь дрожит, судорожно ловя ртом воздух.

”Пожалуйста, не уходи…”

Леви чувствует, как эти слова отзываются тупой болью. Пугающе привычной болью. Отчего вся их жизнь походит на необъятное полотно красок и чувств, пронизанное бусинами потерь?

Капитан сжимает зубы до скрежета, отрезвляя себя. Надо что-то сделать: ночной кошмар перерос во что-то невероятно большее, и всё зашло слишком далеко.

Обычно в армии при такой всепоглощающей панике дают хорошую пощёчину — тыльной стороной руки, чтоб до обидного звона. Мало кто с кем церемонится. Но Леви наклоняется над ней и обнимает лицо ладонями. Пот липнет, на висках замерли мелкие бисерины, а в зелёных глазах — ужасающий сжирающий изнутри страх. Он методично запрокидывает голову Бишоп, уходя пальцами в короткие вьющиеся волосы — отвлекает. Как делала Кáта, когда он будил её своими ночными кошмарами, когда тело не слушалось, а разум не понимал, когда страх и ужас пережитого немилосердно сжимали саму душу.

— Я здесь, я рядом. Это был просто сон. Плохой сон… Кáта, я здесь, посмотри на меня, любимая, — говорит громко, твёрдо, но не отрезая из голоса просящуюся к ней нежность. Пальцы путаются в мокрых от пота локонах. И Кáта чуть заторможено моргает, смотря уже точно на него. Только на него. Леви понимает, что она вырывается из этого водоворота слепой глухоты. На его губы сама собой ложится улыбка. Блёклая, но искренняя. — Любимая, я здесь. Я никуда не уйду. Я никогда не уйду. Ты в порядке, ты здесь, всё хорошо… Ты здесь, со мной, в нашей палатке. Видишь?

Она интуитивно скользит руками, цепляется за его предплечья, словно за последнюю спасительную соломинку. Тишину палатки разрезает только сбитое, прерывистое дыхание. Её грудь ходуном ходит — Бишоп всё также рвано дышит, совершенно не чувствуя воздуха. Леви наклоняется ближе на короткий миг — в такие минуты всё человеку требуется пространство, но сейчас он не может себя сдержать — мягко касается кончиком носа её. Отстраняется.

— Кáта, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Хорошо? — она сжимает губы, когда с языка так и не слетают слова — слишком сильно её трясёт, слишком мало кислорода вокруг. Кивает. Леви рефлекторно кивает в ответ. Не спеша перемещает одну руку с её волос на живот, надавливает, чтобы чувствовалось как ощутимое касание. — Сейчас ты медленно вдохнёшь так, чтобы надулся живот и моя ладонь поднялась. Глубокий вдох, задержка, а затем очень медленный выдох, хорошо?

Катрина вновь пытается сказать, но получается лишь кивнуть сквозь дрожь. Ловит ртом воздух, сбито вдыхая: после интенсивного и поверхностного дыхания получаются только саккодированные урывки. Кáта жмурится, разочарованно выстанывая, откидывается на подушку.

— Попробуй ещё раз, любимая. Давай, ты справишься, — тихо подбадривает Леви, скользя свободной рукой в её волосах. Кáта снова вдавливает плечи в спальник, распрямляясь. На этот раз у неё получается вдохнуть поглубже. Аккерман целует её в лоб, ощущая солоноватый привкус пота и слёз на языке. — Молодец, ты такая умница. Задержи дыхание… А теперь — выдох… Да, вот так, очень хорошо…

Она сбито смеётся на похвалу, улыбается. Так уязвимо, что у Леви снова сжимается сердце. Её открытость, беззащитность с ним никак не сочетается с тем, какой он привык видеть Кáту в рядах солдат. Все капитаны носят маски, все капитаны несут ответственность за подчинённых. Но сейчас есть только он и она — муж и жена.

Если бы Леви мог взять всю её боль себе, то сделал это не раздумывая ни секунды — Аккерман с детства с болью на «ты». Но такая роскошь им не доступна, и всё, что он может сейчас: повторять мягкие команды и считать секунды, надавливая ладонью на живот.

По брезенту начинают барабанить мелкие капли. Дождь застилает лагерь, методично отделяя палатки друг от друга. Где-то вдалеке раздаётся бархатный раскат грома. Касания, взгляды, голос — всё становится интимнее и трепетнее.

Через пару минут Кáта наконец-то перестаёт дрожать, когда сердце замедляется, а вдохи становятся глубже, хоть слёзы всё также скользят по щекам. Леви с нежностью оглядывает её:

— Я рядом, любовь моя, всё хорошо, всё позади, — шепчет он, повторяя снова и снова. Катрина приподнимается и ластится в его объятья, потерянно скользя ладошками по его коже. Они перекатываются: Леви притягивает её к себе, вынуждая лечь на грудь. Кáта ерзает, задевая носом цепочку с кольцом. Аккерман с улыбкой целует в кудрявую макушку. — Плохой сон, да? — короткий кивок. — Хочешь поговорить об этом?..

Кáта отрицательно мотает головой. Вязкие, дегтевые картинки уже отступили на периферию сознания, но горечь и боль всё ещё чувствуются в каждом ударе сердца.

Во сне она снова была в Шиганшине. Когда стена пала, а люди оказались слишком беспомощны перед лицом опасности. Когда Гарнизон запоздало вспомнил о своих обязанностях. Когда Разведчики были слишком ослаблены, чтобы помочь.

Сухой ветер хлещет по щекам. Кáта смотрит на обломки некогда известного дома — раньше здесь висела вывеска с завитками — «Пекарня Бишопа». Аромат выпечки разливался на добрый квартал, колокольчик на выходной двери практически не умолкал. Следуя на экспедицию, к воротам последней Стены, Катрина всегда забегала к брату — Виктор собирал ей с собой пакет свежих булочек с корицей, на правах старшего журил и наставлял быть осторожнее, брал обещание вернуться и заглянуть к нему снова. Иногда на первый этаж спускалась и Эдда, его жена. Милая девушка, чьи нежные руки сплетали изысканные кружева.

— Принесёшь Мóрану ветку из-за Стены? — улыбается Эдда, заворачивая другому покупателю парочку багетов. Кáта кивает, украдкой машет трехлетнему Мóру, что исподволь наблюдает за своей тетей с лестницы — мальчишка ещё слишком робок, чтобы попросить о традиционном ”подарке” самостоятельно. Но и также слишком одержим миром вне Стен, куда могут выходить лишь самые смелые — Разведчики, носящие на спине ”Крылья свободы”.

Теперь же под обломками и кирпичами виднеется кровь. Брата придавило осколком ворот, что выбил колоссальный титан, его жену и трехлетнего сына погрёб дом. Всё выглядит неправильно: огромный валун, Виктор, раскинувший руки — всё не так. Кáта смотрит в пустые зелёные глаза, едва понимая хоть что-либо. Позади слышится дрожь земли — поступь титанов. Киа Видáль — молодой солдат, только-только вступившая в Разведку — тормошит своего капитана за плечо, призывая отходить или сражаться, но не медлить. Катрина механически кивает, так и не двигаясь с места. Хоть им и дали крупицы времени, чтобы выйти в Шиганшину, но уходить прямо сейчас ощущается преступлением. Виктор смотрит в голубое небо. Бесконечно долго. И на его губы, кажется, вот-вот ляжет привычная улыбка. Сейчас он поднимется. Сейчас, надо просто ещё немного подождать…

— Тогда мы не будем об этом говорить, — тем временем заключает Леви, снова целуя её в лоб. Кáта всхлипывает, прижимаясь к крепкой груди. В его руках, в его объятьях, в мерном биении сердца, в хрипловатом голосе — в этих неприметных свидетельствах жизни есть особое успокоение. — Ш-ш, любовь моя, всё позади…

Катрина едва приподнимается, мягко мажет губами по его щеке, подбородку. Леви сбито усмехается, подстраивается, целуя её. Бишоп тихо выдыхает, мешая отчаянные касания со словами:

— Спасибо… Спасибо тебе… — Аккерман расслабленно скользит ладонями по её плечам. — Извини, что разбудила и…

— Тц, не говори глупостей, — сипло шепчет он. Дождь усиливается, барабаня по крыше. Ветер треплет ветки деревьев, ворчливо шумя. Леви коротко целует её в лоб, притягивая ближе. — Мне не в тягость, Кáта. Слышишь?

За её кивком следует короткая вспышка молнии, что голубо-серо отсвечивает на мгновение, озаряя палатку: спокойные глаза Леви, заплаканное лицо Катрины, сбитое одеяло спальника…

— Помнишь наши клятвы? — тихо спрашивает он, играя пальцами в кудрявых влажных волосах. Бишоп еле слышно отвечает согласием. — Помнишь, что мы обещали друг другу?

— Любить даже если Смерть разлучит нас? — Катрина вытирает щёки краем одеяла и, приподнявшись, заглядывает в его глаза. Леви на мгновение замирает, осторожно касается подушечками пальцев нежной кожи. Словно пытается удостовериться, что всё это происходит взаправду. Новая вспышка снова подсвечивает их быт. Зарница коротко очерчивает абрисы, но не проходит сквозь них, будто через призрак. Значит, живые и настоящие. А большего и не надо.

— А ещё… — медленно проговаривает Леви через шорох леса и дождя. — Ещё, что мы всегда будем возвращаться друг к другу. Из-за Стен, после выполненных поручений, после долгих одиночных миссий отрядов — я всегда буду возвращаться к тебе. А ты — ко мне. И я слишком многое потерял, чтобы иметь глупость нарушать это слово. Знаю, это не прогонит твой ночной кошмар, но я обещаю, что никогда от тебя не уйду, любовь моя. Зубами титана убью — но не уйду. Веришь?

Катрина робко кладёт ладонь на его грудь. Пальцы задевают цепочку с кольцом. Леви всматривается в её мимику, а в голове отчего-то навязчиво плещется лишь одна мысль: ”пусть она пошутит и улыбнётся”. Раз за разом, как речные волны о причал. ”Пусть-пусть-пусть…”

— Охотно, — наконец отвечает Бишоп, приподнимаясь и коротко целуя мужа. Её руки касаются его лица, когда отстранившись, девушка добавляет. — В последнее верю весьма и очень…

И Леви смеётся, видя улыбку. Смех тихий, но искренне разлитый. Он сгребает её в объятья, заваливая на спальник. Осыпает поцелуями лоб, щёки и трепещущие веки.

Люди не умеют читать мыслей, но любящим сердцам открыто большее. И в эту ночь ночной кошмар дал вновь им в этом убедиться.

Комментарий к Ночной кошмар

Упомянутая в воспоминаниях о Шиганшине Киа Видáль является героиней другого драббла (Киа/Жан) — https://ficbook.net/readfic/13626852, во второй главе которого Вас также ждёт Леви и Кáта 12 лет спустя после битвы Неба и Земли

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются))

P.S. Касаемо действенности дыхательных техник при панике/страхе/тревоге и других расшатывающих состояниях: такое имеет место быть и завязано это на нашей физиологии. В игру вступает рефлекс Геринга — рефлекторное снижение частоты сердечных сокращений при задержке дыхания на высоте глубокого вдоха, большая роль в этой цепочке отведена блуждающему нерву.

Самые распространённые схемы дыхательных техник это: вдох (5 с), пауза (2 с), выдох (8 или 10 с) или схема по квадрату: вдох (4 с), задержка (4 с), выдох (4 с) и снова задержка (4 с).

Жду ваших комментариев,

хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== (не)Правильно ==========

Комментарий к (не)Правильно

Терзания перед капитуляцией и принятием чувств?.. Почему бы и да)

Леви засыпает чай в заварник и тянется за свежим кипятком. Ударяясь о стеклянные стенки, вода перетекает в струящийся пар, что приятно пахнет: лёгкой горчинкой и терпкостью. Руки действуют без указки — машинально, а мысли плавно уплывают в далёкие дали. Раньше Аккерман таким не страдал. По крайней мере, не в такой ярко выраженной степени: в облаках не летал, о немыслимом не задумывался, песчаные замки не строил. А сейчас…

Леви раздражённо фыркает, отгоняя мысленные перипетии, и накрывает заварник полотенцем, чтобы дать чаю настояться. Жаль, в голове нельзя загнать всё лишнее под такой колпак и оставить дожидаться лучших времён, что, кажется, никогда не наступят.

Аккерман упирается руками о столешницу и, прикрыв глаза, замирает, вслушиваясь.

В такой поздний час уже не слышно шуршания бумаг, неспешного бормотания служащих, что извечно сливается в неразборчивый белый шум. Офисные помещения Разведкорпуса вне экспедиций днём кипят, однако с наступлением сумерек комнаты пустеют, и дымка неспешного спокойствия пропитывает воздух.

Однако на четвёртом этаже, что раньше именовался чердаком, всё также царит возня: офицерам ударных отрядов наконец-то выделили пространство для столов. Как водится, сами капитаны и командир группы этой работой не занимались, спихнув всё на младшие чины — уже неделю рядовые и лейтенанты уползали с чердака в одиннадцать часов, еле ноги переставляя. Работы было много, да и от бумажной волокиты их никто не освобождал — это армия, а не детский сад.

Аккерман машинально достаёт из внутреннего кармана часы. Задорно открывшаяся крышка возвещает, что сейчас уже полпервого ночи. В такой час обычно единственный полуночник в штабе — он. Леви едва хмурится: он отчётливо слышал, как последние сослуживцы из второго ударного ушли с наступлением темноты, прощаясь…

Стало быть, кто-то всё же остался вычищать помещение и заниматься бумагами.

“Кáта…”

С этой мыслью Леви вдруг почему-то становится теплее. Он готов решить, что это пар от заварника, да вот только чайная гуща за это время подостыла. Не от чая это тепло, да и не по коже оно идёт — а глубже, разливается где-то за грудиной и ползёт в стороны, предательски подчиняя себе.

Аккерман с резким недовольством втягивает воздух: от безделья все эти мыcли, надо просто заняться делом. Однако пока руки открывают шкаф в поисках посуды, а затем берутся за чайник, капитан продолжает рассматривать это теплое чувство под микроскопом, старательно, дотошно — будто Ханджи.

Потому что это чувство выбивает из привычной колеи. Оно тянет его к другому человеку, так настойчиво и упорно, что Леви неосознанно поддаётся. Поддаётся, хоть после Фарлана и Изабель дал зарок. Всё же Аккерман ловит себя на том, что выискивает её взглядом на построении и тренировках, что подспудно радуется, когда Ханджи с хитрой улыбкой зовёт среди прочих офицеров её за их стол; что в груди начинает клубится волнение за неё, когда в экспедициях Кит Шадис начинает перекраивать строй, посылая ударные отряды в арьергард; что среди его документов нет-нет да и промелькнёт заполненная её почерком бумага; что он уже знает повадки чужой строптивой лошади, потому что её наездница едва с ней справляется; что с каждой встречей невольно загадывает о новой…

Любопытство, интерес, дружба, влюблённость — любая привязанность — всё это неправильно. Когда сближаешься с кем-то, всё же стоит помнить, что ты неизменно его потеряешь. Потеря воплощается в страшные эмоции, бессердечно пронизывающие душу тысячами иголок. К тому же — они оба служат в Разведке, шансы на смерть равные. А думать о том, что кто-то будет рыдать на его сымитированных похоронах — ведь тела из-за Стен привозили редко — до тошноты неприятно.

Леви крепко повторил весь свод правил “почему нет” ещё в первый раз, когда пришёл с поручительными бумагами от Эрвина Смита на полигон, разыскивая капитана второго ударного отряда Дункана — персонажа странного и не во всём приятного. Он слыл холодным самодуром, не лишённым мастерства на поле боя; у него было чему поучиться в плане техники и тактики, но характер портил решительно даже эту ложку мёда. В тот день Дункан был в компании своего дружка из Гарнизона — безымянного капитана навеселе, который в шутку предложил поставить Леви и других солдат на полигоне, устроив дружеское состязание: два разведчика и один рядовой Гарнизона. Кажется, они тогда поспорили на офицерскую честь и ящик саке — гарнизонный солдат выбыл первым из соревнования.

Когда их взгляды встретились, клинки сошлись в ближнем бою, Леви вспомнил её — в прошлой экспедиции он в одиночку справился с тремя титанами, на него глазело много солдат. И почему-то Аккерман запомнил эти зелёные омуты: настороженные, но открытые — вот, какие глаза были у лейтенанта Катрины Бишоп.

Леви выиграл то сражение, но вот битву за спокойствие своего сердца, кажется, проиграл. С тех дней всё и пошло наперекосяк. Кáта методично, но верно захватывала пространство в его мыслях — всё больше и больше с каждой новой встречей в корпусе, с каждым столкновением в боях на экспедициях…

И самое страшное — Леви нравилась эта экспансия, она порождала щекочущее… неправильное чувство. Опасное и ненужное — Аккерман старался охлаждать голову, постоянно прокручивая доводы “против”, словно пытаясь в них уверовать. Даже сейчас, наливая чай, повторял, будто заклинание-оберег: “Неправильно-неправильно-неправильно-не…правильно-правильно…”

— Тц, — Леви морщится, понимая, что цокнул вслух на собственные мысли. А затем цокает вновь, когда видит, что сделал витая в облаках: снова заварил две чашки чая заместо привычной одной. В первый раз он, не найдя логического холодного объяснения, списал на случайность, но седьмой раз подряд — уже диагноз. Как вообще так получилось?

Как Катрина Бишоп смогла залезть ему под кожу и добраться до сердца?

На чердаке слышится возня: кажется, падает папка, и листы рассыпаются по полу. Этот шум действует на капитана отрезвляюще. Чай заварен и разлит — с этим ничего не поделаешь. Леви достаёт из шкафа припрятанное печенье и, взяв обе кружки, направляется к лестнице. Ступеньки выучено скрипят — третья и десятая снизу, на девятой есть небольшой уклон. Дверь чердака распахнута настежь, из неё потоком льётся ночной бодрящий воздух из мансардных окон.

В сумерках помещение кажется меньше, чем есть на самом деле: тени сгущаются клубками в углах, визуально стягивая стены. Чердак укутан пеленой ночи, контуры пустой необжитой мебели отливаются синевой, стулья хаотично расставлены без порядка и системы. Леви прищуривается, привыкая к смене освещения, и находит Катрину за дальним столом в гротескном окружении из стопок бумаг. Кажется, если капитан Дункан и заполнял что-то из отчётных документов, то только рисунки на полях. Её стол единственный выхвачен из темноты комнаты светом одинокой свечи, чьё пламя изредка шипит, перебивая скрип пера.

Стоит переступить порог — над кучей папок появляется макушка. Леви всё так же замирает, как и в первый день, что поднялся ночью проверить, кто продолжает вычищать заброшенные завалы, как и во все последующие дни, что вдруг стал заваривать чай на двоих.

— Добрый вечер, Леви, — раздаётся из-за груды бумаг прежде, чем Катрина отодвигает стул и поднимается, едва возвышаясь над кипами. Аккерман сдержано кивает.

— Вечер, Кáта, — подходит к дивану, что принесли вчера, ставит на столик чашки и мешочек с печеньем. — Твой отряд ушёл час назад, если не больше.

— Да, когда мы закончили с уборкой… — она отстранённо оглядывается и губы вдруг трогает смущённая улыбка, что бывает при высокой усталости, когда желание выспаться перерастает в стремление лечь хоть на пол и уснуть. Леви хмурится, усаживаясь.

— Тогда что ты тут делаешь?

Бишоп почему-то не двигается, всё также держась за спинку стула.

— То же, что и ты. Сам знаешь: конец квартала, со всех требуется отчёт… — Катрина потерянно разводит руками, указывая на весь бумажный беспорядок.

— У лейтенантов всего два отчётных табеля на неделю.

— Да, но у капитанов их больше… А у Дункана мало времени…

— Тц, у него мало желания, — перебивает Аккерман. — По уставу ты не обязана этим заниматься.

Кáта мягко смеётся, качая головой:

— Увы, я — не ты, Леви… Препирательства с начальством редко сходят с рук. Он приказывает, а я подчиняюсь. Такова мораль субординации.

— Тем не менее, эта же мораль субординации не мешает тебе открыто спорить с Китом Шадисом в обсуждении диспозиции.

Она морщится, отмахиваясь:

— Только когда он мудрит, что и слепому видно: такой план заведомо провальный. Не стоит ни времени, ни крови бойцов… Командир Эрвин говорит, что порой такая “дурость” может быть полезна…

“Дурость”. Леви чуть в голос не смеётся. Интересное, но меткое слово Смит всё же выбрал.

— Много тебе осталось? — она рассеянно кивает, затем отрицательно мотает головой и вдруг смеётся. Леви кисло щурится: кажется, так и начинается нервное истощение.

— Извини… — Катрина трёт лицо. — Кажется, я дошла до середины этого месяца… Так что, в общем, не так много, как было… А ты всё дописал?

Аккерман ворчливо цокает:

— Тц, ещё осталось. Прелесть этих бумаг, что они никогда не закончатся. Я принёс чёрный чай — он бодрит. Если ты намерена и дальше себя изводить, то хотя бы сделай перерыв… — короткий кивок. Леви закатывает глаза, усмехаясь: — Ещё немного и я решу, что ты пытаешься меня пересидеть.

— Ты себя не бережешь… — она вдруг хитро прищуривается. — А такое вообще возможно?

— Нет, — Катрина медленно наклоняет голову на бок, рассматривая его, а затем тихо смеётся, словно повторяет услышанное в мыслях. Наконец, огибает стол, садится рядом.

— Спасибо, — произносит она мягко и с улыбкой, когда берёт чашку в руки. — Я у тебя в долгу. Завтра как раз выходные, куплю чай на рынке — хоть какая-то компенсация…

“Не стоит” — чуть не слетает с языка, но Леви вовремя сжимает губы. Отчего же не стоит? Почему он хотел ответить “не стоит”? Он же свой, купленный на кровные гроши чай ей заваривал уже неделю. Даже Ханджи, навязчивая четырёхглазая, восполняет запасы, когда они вместе чаёвничают. Аккерман тупит взгляд, рассматривая игру свечи в своей чашке.

— Признателен. Бери чёрный крупнолистовой в третьей лавке после рыбного ряда, — сухо отвечает капитан.

Катрина чуть хмурится, отпивая чая:

— Я обычно покупаю в первой… Быть не может, они его размешивают?

— Именно. Учись, пока я жив, — усмехнувшись, Леви лениво, практически индифферентно подталкивает мешочек с пряниками в её сторону. Кáта с улыбкой качает головой, что-то бормочет себе под нос. Она уже почти спит: подперев лицо рукой, сонно моргает, украдкой зевая.

— Тебя дома никто не ждёт? Семья-друзья? — Катрина, вздрогнув, открывает глаза, встречаясь с острым взглядом Леви. Такой резкий вопрос от капитана застаёт врасплох, хоть в последние дни они вообще говорили о многом. — Ты всю неделю сидишь до ночи…

— Ты тоже сидишь сиднем до ночи, — остро парирует, ставя чашку на стол. Аккерман лишь усмехается, когда Бишоп сонно хмурится, уходя в мысли.

“Дома. Тебя дома никто не ждёт?”. Интересное слово Леви выбрал — знает же, что они все квартируются одинаково от корпуса, если нет семьи: рядовые — в общих казармах, офицеры — в более индивидуальном жилье. Сами себе семья. Да и два дня назад он её провожал, видел, где живёт…

Кáта трёт глаза, виновато улыбаясь:

— Извини, резко вышло, не хотела… Насчёт твоего вопроса: нет, мои соседки знают про всю эту бумажную волокиту. А семья…

Свеча резко трещит, изрядно подтаявший воск быстро скользит к подсвечнику, рисуя на нём забавные белёсые полосы. Кáта отстранённо всматривается в трепещущий огонёк и отчего-то ей хочется продолжить говорить. Словно компания смурного Леви развязывает язык.

— С семьёй я не живу, с тех пор, как смогла вступить в кадетский корпус. Решила, что уж лучше так, чем оставаться там. В первый раз нас разметало, когда мне было тринадцать — брат вырос, став совершеннолетним, ушёл из дома. Пытался и меня увести, но полиция нас нашла. Меня вернули к отцу… А Виктор в люди выбился сам: сейчас работает помощником пекаря на севере стены Роза, всё хочет на собственное дело скопить. Раз в полгода встречаемся, брат привозит вкуснейшую выпечку — этим он в нашу покойную маму пошёл. А отец… без понятия, где он и как. Хотя, наверняка не пропал — даже таким пьяницам, как он в военной полиции находится доходное дело… А ты?…

На мгновение Бишоп замирает, не решаясь поднять взгляда. Всё вдруг кажется таким неуместным: и её ответ, и её вопрос. Ощущение, будто она теперь сидит перед Леви нагая, и прикрыться больше нечем. Сердце, трепыхаясь, начинает пропускать удары.

Но вдруг тишину разрезает хриплый голос:

— Своего отца я никогда не знал. Мать работала в публичном доме, а после моего рождения пыталась зарабатывать в прачечной. Умерла, когда мне было шесть, от голода — в Подземном городе было не так много возможностей заработать, да и еда там… так себе. Солнце — именно солнце, а не отблеск — я впервые увидел в двадцать лет, когда Эрвин сделал предложение, от которого было невозможно отказаться. Я вступил в Разведку с двумя друзьями… — свеча снова трещит, фитиль почти догорает, устремляясь к основанию подсвечника. — Они погибли в первую же экспедицию…

Кáта чувствует, как что-то глубоко в её нутре ломается — лёгкая корка льда, наращённая за годы броня — нечто крепкое, защищавшее все эти годы, ограждавшее от опасного чувства, которое она боялась даже именовать. Но теперь, всматриваясь в голубо-серые омуты и потерянно моргая, Бишоп чувствует себя иначе.

Пламя свечи вздрагивает и тухнет, медленно укрывая саваном сумерек весь чердак. В такой темноте легко потеряться, поддаться страхам. Но Катрина, выдохнув, робко касается ладони Леви, что покоится на диване рядом, и практически сразу ощущает, как его пальцы сплетаются с её. Крепко и надёжно. Так правильно.

В ночной тьме не видно ни зги, но синева очерчивает абрисы их лиц, и Леви готов поклясться, что она улыбается. И он улыбается…

Проходят минуты, а, быть может часы, и их руки расстаются. Ката отходит к столу, достаёт новую свечу, коробок спичек. Мрак чердачной мглы снова отступает, и в выхваченном островке золотисто-мандаринового отблеска они сидят до рассвета, дописывая документы друг друга, распивая не один заварник. Утром Эрвин Смит удивится, когда, просматривая бумаги, снова найдет отчётные Леви, написанные явно не его почерком, и отчёты капитана Дункана, что точно заполнял Аккерман. Командир группы будет долго всматриваться в чернила, но те не изменят своей формы.

И хоть касание рук — единственное, что произошло в ту ночь, именно тогда и Леви, и Кáта перестают убегать от опасного, страшного, необъяснимого, болезненного, но прекрасного чувства, даря ему имя.

“Любовь”.

Комментарий к (не)Правильно

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются))

хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== Лезвие бритвы ==========

Комментарий к Лезвие бритвы

Немного бытовых мелочей никогда не повредит)

Походный фонарь, подвешенный между палатками, едва поскрипывает на ветру. Мягкое пламя свечи мерцающе трепещет, защищённое полумутным стеклом — даже внутри Стен мало кто заботится о беспрекословной чистоте, апеллируя в оправдание к быстротечности быта лагеря. Смит усмехается про себя: стал бы он примечать мутные разводы и пятна, не будь в его жизни перманентных колких замечаний Леви о чистоте.

Ели уходят в безоблачное небо мохнатыми стрелами, окружая лагерь от лунного света. Примятая трава и хвоя не шуршат под сапогами, когда командир группы обходит свой участок. Плечи затекли, мышцы робко, но навязчиво ноют, требуя заслуженного отдыха — обычная вечерняя история. Эрвин чуть раздражённо разминает шею, оглядывая изредка снующих рядовых. В основном сейчас все собираются у костерков: обсудить прошедший день, пошутить и посплетничать, пока рядом нет старших чинов. А, быть может, посплетничать и со своими офицерами. Такие тренировочные походы, проводились Китом Шадисом более охотно, чем экспедиции за Стены. Минимальный риск отправки похоронок, следовательно — никакой социальной опасности для Разведкорпуса, хоть и польза на благо Человечества стремится к нулю…

Компромисс, на который идёт двенадцатый Главнокомандующий разведки, но с которым Эрвин не согласен со всей пылкостью своего сердца.

Неосознанно взгляд Смита упирается в палатку капитанов. Он едва хмурится, недовольно вспоминая препирательства, предшествовавшие распределению спальных мест. Хоть нравы разведчиков и слыли притчей во языцех, всё же Эрвину, как командиру, не особо нравилось потакать распущенности солдат, однако когда перед разбитием лагеря к нему подступали эти двое — будто что-то в голове щёлкало — разговор превращался в целое заседание. Посылать их отряды на совместные задания — бюрократически завуалировано, а вот открыто давать карт-бланш на одну палатку — совершенно другое. Несмотря на то, что исход оставался неизменным, Смит всё равно упирался, и Леви с Кáтой приходилось перебрасываться с ним аргументами с полчаса. Но вчерашний диалог ввёл его в безмолвный ступор, выбив почву из-под ног.

— Нет. Как командир группы я несу за подчинённых ответственность во всех смыслах. Потому, распределяя палатки, не стану попустительствовать нарушению моральных устоев и…

Леви ехидно щурится, перебивая:

— При всём уважении к тебе, ко-ман-дир, однако я не вижу ничего аморального в том, чтобы делить спальник со своей законной женой…

Теперь эта палатка как красная тряпка Эрвину. Видимо, когда-то ему всё же придётся подумать об отпускных: забыть, что был свидетелем на свадьбе, и гнуть линию прошлого…

Да, отпуск командиру не повредит…

Зелёная ткань старательно натянута между крепежами каркаса. Внутри теплится мягкий огонёк, отсвечивающий на западную стену палатки. Тамбур не закрыт, поэтому Смит, чуть пригнувшись, проходит вперёд. Вечер, когда практически все освобождены от каких-либо обязанностей чина, накладывает определённую лёгкость общения и обращения, потому, условно постучавшись о балку, Эрвин тут же открывает полу.

А следом — флегматично замирает, выдыхая:

— Вы совсем стыд потеряли?

Кáта хмыкает, мешая это смешком — по-лисьи щурится на командира, отводя сосредоточенный взгляд от намыленного лица Леви. Она откидывается на спинку невысокого стула и индифферентно вытирает лезвие бритвы о платок.

Напротив неё, рядом, на разложенном спальнике, сидит Леви. Из-за походных миниатюр, Катрина в такой позиции выше его всего на пару сантиметров. При наклоне их лица становятся опасно близки — по крайней мере, взгляд Эрвина это резко выцепляет из общей картины. А ещё он видит даже сквозь пену, что губы Леви ехидно расплываются в ухмылке. И это не игра теней от подвешенного в центре фонаря: смех скользит в голубо-серых глазах, что смотрят на Эрвина с открытой иронией.

— Это не мы врываемся в палатку без ответа на стук, — пожимает Катрина плечами, едко добавляя по слогам: — Ко-ман-дир.

— Ка-пи-тан, отставить язвительный тон, — отрезает Смит, всё также стоя в проёме. Кáта тем временем подаётся вперёд и, нежно коснувшись пальцами мужского подбородка, аккуратно проводит лезвием по намыленной щеке. Пена счищается, обнажая бледную кожу Аккермана. Леви снова смотрит на неё, практически не мигая. Пауза затягивается, что Эрвин откашливается, чувствуя себя лишним. — Мне зайти позже? Слишком уж интимно вы выглядите…

Катрина снова вытирает лезвие. Едва склонив голову, прячет лицо в коротких вьющихся прядях, что Эрвину остаётся гадать: смеётся ли она или краснеет. Леви, пользуясь моментом, остро улыбается, щурясь на Смита:

— Что тебя смущает в бритье?

Эрвин сжимает губы, понимая, что над ним открыто насмехаются. “Сильнейший воин человечества”, чтоб его.

— Вы двое, — цедит командир и входит в палатку, смачно захлопывая за собой полог. Кáта вновь подцепляет подбородок мужа длинными пальцами, нежно отводит голову в сторону, подставляя щёку под более яркий свет. Леви тем временем следит за Смитом, ухмыляясь.

— Зависть тебе не к лицу, — колко пускает он шпильку. Смит садится за разложенный походный стол, упирая взгляд в лучшего солдата разведки, в отчаянном желании бессловесно присмирить.

— Было бы чему… — с напускным безразличием отмахивается Эрвин.

Аккерман копирует его тон:

— Есть чему…

— Леви, не двигайся, — вкрадчиво предупреждает Кáта, ведя лезвием. Капитан подавляет острое щекочущее желание улыбнуться ей в ответ.

— Вот именно, а то ещё губы порежутся, — подзуживает Смит, исподволь следя за её движениями.

Кáта, не оборачиваясь, острит:

— Эрвин, ты вообще-то в гостях, так что молчи.

— Очень гостеприимно, но я также всё ещё ваш командир, ка-пи-тан, — пресекает Смит в ответ, замечая блеск в зелёных глазах.

— Простите, сэр, я исправлюсь, — девушка с шумным выдохом отклоняется назад, вновь вытирая лезвие. В словах скользит дружественная насмешка. — Молчите, когда приходите в этот дом без приглашения, с-э-р. Так лучше? — Леви с нахальным самодовольством щурится. Перепалка его явно забавляет.

Эрвин поджимает губы, сосредоточенно рассматривая эту парочку, что непринуждённо возвращается к началу. Себе Смит готов признаться: он не столь сердится, сколь давит улыбку. Что Леви, что Кáта ему порой кажутся собственными детьми. Интересный набор: неугомонная и упёртая дочь и острый, хищный и сильный сын. Потому совместная жизнь этих двух, объединение таких разных душ, сопоставимых и верных, отчего-то всё же кажется правильным. Эрвин прячет улыбку, сцеживая её в кулак и маскируя под кашель.

— Не отвлекайся, Бишоп, — наконец выдаёт Смит. — Доделывай дело, есть разговор. У командора большие планы на завтра. Ваши отряды должны провести соревновательные учения.

Кáта смеётся, снова подцепляя Аккермана за подбородок, когда Леви въедливо ворчит:

— Он бы лучше о финансировании думал, а не о “весёлых стартах”…

Эрвин подпирает лицо кулаком, устало выдыхая: он и сам уже не раз про это думал. Ситуация не радовала, как на неё ни посмотри. Если никто не остановит этот снежный ком и их корпус получит урезанное снабжение, то Разведчики скоро и на учения не смогут выезжать. В последние года и так гайки затянуты прочнее некуда: дешёвые походные наборы, мясо — только в особые праздники, редкая смена амуниции, благо хоть пока на УПМ не экономят…

— Лучше поразмышляйте, как завтра будете под моим началом гонять солдат по кольцам, поворотам и засадам манекенов титанов. Вам и самим придётся участвовать, — переводит командир тему. — Или думайте о чём другом насущном. Вот, например, с чего ты сам не бреешься, Леви? У тебя отказали руки?

— Посмотри на фонарь, а затем на невероятный свет в нашей палатке, — в тон, язвительно говорит Аккерман. Бишоп старательно вытирает лезвие и смачивает тряпку водой из фляги. Её плечи мелко вздрагивают.

Эрвин же хмыкает, следя за тем, как бритва в женской руке счищает последнюю белую полосу:

— Можно побриться и утром.

— Точно, мы и забыли, что эти свечи горят ярче в предрассветное время, — встревает Кáта, иронично оглядывая коптящий огрызок в фонаре — качество оставляло желать лучшего. Собранный бритвенный набор мелко брякает, когда она тянется за полотенцем. — А ещё Шадис услужливо ввёл опись личных вещей и добавил свод запрещённых, в том числе и зеркала. Он не хочет видеть, что уже седеет?

— Водная гладь в помощь, — отозвался Эрвин, пропуская шутку о Главнокомандующем мимо ушей. — Вот я, например, бреюсь сам.

Леви пожимает плечами:

— Могу тебе только посочувствовать…

Катрина громко хлопает в ладоши, призывая к порядку:

— Мальчики, не будем ссорится, — всё же в её по-капитански строгом голосе скользит лёгкая улыбка. Она неосознанно сжимает в руках чистое полотенце, словно боится что-то упустить: жизнь разведчиков недлинна, каждый миг ценен. И то, что сейчас они могут сидеть и расслабленно шутить, перебрасываясь шпильками, смеяться и напыщенно дуть губы, изображая деланную обиду — подарок Судьбы.

Мокрое полотенце приятно холодит кожу. Леви перехватывает ткань из ладоней жены, задевая пальцами нежные руки. На мгновение, когда Кáта встречается с ним взглядом, присутствие Эрвина забывается. И есть только он и она.

Аккерман прикрывает глаза, когда Катрина мимолётно подаётся вперёд и мажет губами по его лбу, приговаривая что-то вроде “вот и готово”, а затем с мягкой улыбкой поднимается со стула.

Эрвин, сидящий за столом, осуждающе цокает:

— Имейте совесть, голубки… — Кáта задорно оглядывается на Леви, замечая несносное самодовольное выражение на родном лице. На её же щёки ложится лёгкий румянец, и Бишоп отчаянно пытается скрыть смущение, начиная разбирать посуду к чаепитию.

— Ничего, как показывает практика, тебе полезно напоминать, что мы женаты…

Сумерки медленно перетекают в ночную мглу. Постовые сменяются, Кит Шадис проходит с последней формальной проверкой по всем закоулкам, разгоняя милующиеся украдкой парочки и наводя порядок, согласованный уставом. Офицерскую палатку участь критики минует. Капитаны и командир всё также сидят втроём, с вечерней инертностью ведя бессмысленно-приятный разговор. На столе покоятся дымящиеся кружки с чаем. Издали слышно, как в чаще ельника зазывающее ухает сова, и пульсируют сверчки.

Быть может, завтра, после “весёлых стартов” им всем придётся спешно сняться с места и часами скакать на лошадях в другую точку на карте. Быть может, завтра Шадис решит, что его лентяям требуется дополнительные наряды. Многое способно измениться до восхода солнца. Но всё это будет завтра, а пока Эрвин делает вид, что не видит, как Леви и Кáта сплетают пальцы под столом, смеётся над шутками и лениво припоминает неудобные казусы.

И этого им троим вполне достаточно.

Комментарий к Лезвие бритвы

“…Здесь время гуляет по лезвию бритвы

И все мы гуляем по лезвию бритвы

По лезвию бритвы…”

– “Счастье?”

Король и Шут

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются))

хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== Песня о селезёнке ==========

Комментарий к Песня о селезёнке

Любите ваши селезёнки, господа и дамы)

А то придёт Эрвин Смит и будет кричать “Отдадим наши селезёнки” заместо “Отдадим наши сердца”:)

Когда жёлтая дымовая шашка взлетает над полем где-то далеко впереди, Леви даже не удивляется: Кит Шадис завёл корпус в такие дебри, без предварительной разведки, что иного было бы странно ожидать. Дым въедливо рассеивается в смурных облаках, следом небо рассекает зелёная линия, указывающая на Восток.

Мгновения спустя мимо в обратном направлении скачет посыльный.

— Специальный отряд, следуйте за зелёным дымовым сигналом! Приказ командора! — на ходу кричит юноша, сильнее кутаясь в плащ и пуская своего коня скакать дальше. Леви кивает, оглядывается, сверяясь с состоянием своих бойцов и количеством титанов на горизонте. Картина невдохновляющая, но такова реальность.

— Как они хотят организовать отступление без должного прикрытия? — хмурится Оруо, хлёстко руля поводьями, когда чуть не прикусывает язык. Слышно, как грустно усмехается Петра, следующая в построении рядом с Боззетом: хоть какие-то вещи в этом мире неизменны.

— Арьергард если не разбит, то знатно поредел, — отзывается Эрд. — Отряды, сопровождающие повозки, нельзя кинуть на защиту, исследовательский отряд имеет приоритет…

Леви сосредоточенно поджимает губы, всматриваясь вдаль. Не так далеко виднеется добротный лес, в котором разведка может укрыться и залатать раны с наступлением темноты, но до безопасного места надо ещё успеть добраться. Сейчас командованию нужно быстро решить, как прикрыть поджатый хвост и не потерять ещё больше людей. И хоть Леви до болезненного отчаяния не хочется думать, что Шадис решится на перестановку, однако сейчас, кажется, все понимали: иного выхода нет.

Аккерман просто проговаривает итог вслух:

— Если ударные отряды авангарда целы, скорей всего Шадис пошлёт их прикрывать отступление…

— Хорошо бы все успели отойти… — вкрадчиво бормочет Петра. Леви слышит по звукам амуниции, что Эрд и Гюнтер переглядываются. Оруо привычно затягивает браваду, считая количество своих подвигов в эту экспедицию и пространно рассуждая о предложении Эрвина Смита ввести боевое построение-радар. А позади до продроги привычно раздаётся рёв титанов.

Равнина плавно перетекает в пригорок. С высотой открывается новый вид: можно заметить, как поредела разведка, а ещё впереди начинает ещё более заманчиво маячить кромка леса, как смутное обещание покоя. Однако сейчас важнее всего диспозиция: какие перемены в расстановке предпримет командование. Леви жадно скользит взглядом за происходящей перетасовкой, чуть приподнимается в седле. Даже заранее понимая перспективы и следствия, Аккерману всё же хочется ошибиться.

Знающий глаз быстро выцеляет среди мельтешащих на ветру плащей нужную группу, и капитан давит желание щелкнуть языком: с передних флангов, обходя отступающих по бокам, курсируют два ударных отряда.

Впереди слышится стук копыт лошади очередного посыльного, но Леви всё также следит за потоком, что огибает их справа и следует в хвост колонны. На мгновение центральный всадник поправляет капюшон и оглядывается на специальный отряд. Даже с такого расстояния Катрина словно чувствует мужа и быстро ловит его взгляд. Это длится долю секунды, но её губы складываются в мягкую улыбку прежде, чем группы успевают разминуться. Леви чувствует растущее внутри недовольство и клубящееся опасение: улыбается, будто не её отряду в компании прикрывать всё отступление.

— Капитан Леви, разрешите обратиться! — Леви хмуро оглядывается на голос и резко дергает поводьями, чтобы не столкнуться с посыльным. Юноша — видимо, новобранец — неловко правит лошадью, что та подбрыкивает, грозя вышвырнуть всадника из седла. Но конопатый посыльный, сжав губы, выравнивается. Аккерман давит неуместное желание усмехнуться и молча кивает в ответ: вообще, во время отступлений посыльные имели право говорить всё «в лоб», без витиеватых условностей. — Спасибо… У меня послание от командира Эрвина Смита…

***

Тучи, затянувшие небо, чернеют на глазах. Даже кажется, что вся природа затихает: ветер, развивающий плащи, нежданно робко отстраняется, птицы, галдящие в глубине леса, умолкают. Остаётся только монотонный шум подкованных лошадей, чеканящих шаг на тракте, и жалобный скрип повозок. Земля изредка вздрагивает от далёкой поступи титанов.

Но тишь за Стенами обманчива. Это ловушка, что усыпляет внимание и реакцию — Леви на такое уже натаскан жизнью. Потому, когда дождь хлёстко обрушивается завесой, Аккерман лишь флегматично натягивает капюшон и коротко чешет лошадь, чтобы та не волновалась и продолжала неспешно трусить против хода колонны. После того, как разведка вошла в лес, а вечерние сумерки стали плясать тенями, Шадис распорядился на новую перестановку: специальный отряд принимал контроль за отступлением, замыкая процессию после возвращающихся ударных.

Потому сейчас Леви медленно скользит глазами по потрёпанным солдатам, что пытаются нагнать корпус. А затем его сердце вдруг пропускает удар.

За сегодня сердце Леви вообще пропускает слишком много ударов. А потом бьётся немыслимо часто. Разведкорпус и его жена точно сгонят Аккермана в могилу раньше времени.

В этот раз сердце колко замирает, наливаясь холодом, когда Леви в общем потоке отступления, в самом хвосте, видит коня по кличке Бурун — своевольную ретивую особь, которую Аккерман знает не понаслышке. Однако поводья Буруна держит вовсе не Катрина, а два тяжело дышащих солдата. Едва ли не зелёные, напуганные и загнанные. Один ранен: на голову спешно намотан бинт, пропитавшийся кровью у виска. Боец, прикрыв глаза, едва держится в седле, облокотившись на спину товарища, что дрожит осиновым листом.

— Почему вы на этом коне? — Леви резко вклинивается перед ними. Бурун недовольно фыркает, гарцует и топает, желая встать на дыбы — Леви это дело резко пресекает, кладя ладонь поверх морды. Животное, чувствуя знакомый запах, кажется, успокаивается. Солдаты же вздрагивают и испуганно замирают, рассматривая подъехавшего. Аккерман хмурится: — Где капитан Бишоп?

— К-капитан нас с-спасла… — выщелкивает сквозь трясучку нераненый. Нервно сглатывает, придерживая товарища. — Она д-дала нам коня — наши погибли, а титаны были…

— Где она? — раненый слабо кивает в сторону дороги, а затем снова прикрывает глаза. Леви сжимает поводья.

— Она осталась? — Аккерман прилагает громадное усилие, чтобы не сорваться на крик. Он готов рвать и метать. Руки чешутся. — Одна?

— Д-да…

— Скáжите командиру Смиту, где я, — холодно чеканит Леви и отпускает Буруна. Резко шпорит свою лошадь, уводит с тропы и гонит вдоль процессии назад.

Дождь навязчиво барабанит по капюшону, капли то и дело затекают за ворот, а вода застилает глаза. Мысли путаются в клубок, затягиваясь безнадёжной раздражённостью. Одна. Она там одна. Без коня. Героиня хренова, он её придушит за такое мужество и упёртость.

Лошадь Аккермана скачет быстро, буквально летит, несмотря на усталость под конец дня. Леви всё же пришпоривает, от какого-то гложущего отчаяния. Не успеть. Не успеть, как было в тот раз, когда он потерял Изабель и Фарлана, когда тоже ушёл слишком далеко вперёд.

“Кáта…” — её имя его талисман, надежда и защита. Она — всё, что у него есть, всё, чем заполнено сердце. Потерять её будет значить лишиться последнего островка света. Последней зацепки за жизнь.

Леви пересекает тракт, когда людей больше нет на дороге. Все уже отступили. Он на мгновение теряется, прикидывая, где её искать. Эти два дрожащих листа едва ли обозначили картину. Ему выпустить ракету? Как её найти?

Неожиданно вдалеке слышатся грозные завывания титанов, громоздкая поступь особей и шумные рыки. Леви тянет поводья, заставляя лошадь сбавить шаг, и жадно вслушивается, пытаясь выявить направление. Шелест проливного дождя перекрывает детали, но внезапно Аккерман отчётливо различает рубящие удары, звон якорей и шум газовых баллонов. Леви приободряется. Шпоры идут в ход, и он выводит лошадь на тропку, ведущую напрямую по звуку. Слышится дрожание земли — титаны падают.

— Победи их. Победи их всех и выживи, — сквозь зубы шипит он, пригибаясь к гриве, чтобы не упасть из седла из-за веток. Сокращает путь через бурелом. — Победи и выживи…

Дрожь повторяется снова и снова, уже ближе. Дождь укутывает лес завесой, что Леви едва различает, где пень, а где можно проскочить через стволы. Аккерман просто отчаянно спешит, полагаясь на чутьё Эквус — она его никогда не подводила.

Наконец после череды оврагов, деревья расступаются, и Леви выруливает на поляну. Останавливается. Лошадь шипит и встаёт на дыбы от резкости натянутых поводьев. Аккерман едва сглатывает, ощущая внутри холодную пустоту. И тут сердце снова пропускает удар.

Он посреди побоища. По поляне раскиданы огромные туши, от которых идёт пар; небо щедро поливает их водой. Живых титанов уже не видно. Леви наскоро пересчитывает. Десять. Десять, мать его, титанов валяются мертвыми.

Поляна пропитана звонкой тишиной. Только дождь и шёпот пара — более ничего. Эта тишь предательски напоминает кладбище. Душа Леви скручивается в узлы, вытягивается в тончайшие струны, который того и гляди порвутся в этом зябком вакууме.

— Кáта! — он едва узнаёт свой голос: слишком выправленный, готовый вот-вот сломаться, будто бы чужой. — Кáта!

Дождь не даёт эху разлететься. Леви быстро пускает лошадь рысцой, петляя между телами, а глаза отчаянно пытаются заметить хоть что-то.

— Ну же… не смей тоже уходить… — цедит он, жадно всматриваясь, как вдруг его сердце замирает в третий раз.

Он видит её. Катрина лежит на спине. Клинки сложены, рукоятки на месте. Глаза закрыты, умиротворённо закрыты, что издали можно даже решить, будто она спит. Леви всем телом подаётся вперёд, перекидывает ноги через седло, спрыгивает и мчится к ней. Падает на колени рядом: трава обманчиво проминается, что Аккерман тут же пачкается в размягчённой дождем грязи. Его движения, доселе рваные, приобретают выдержанную чёткость. Он кладёт пальцы на шею, ниже угла челюсти, и надавливает. Поначалу кожа едва что-то различает, но затем чувствуется пульс — слабый, натянутый. Будто её сердце трепыхается бабочкой, а не стучит.

Леви шумно выдыхает. Живая. Живая.

Он нервно улыбается, чувствуя, как щиплет глаза. Ладони оглаживают лицо, убирают прилипшие влажные волосы с лица, поправляют плащ. И тут его рука, что шла по её спине, напирается на тугой узел: затянутый ремень или просто тряпка, повязанная поверх рубахи. Аккерман рассеянно подцепляет ткань, и на пальцы попадает что-то липкое. Не просто влага дождя. Леви резко отдёргивает руку. Кровь.

Её смывает проливной дождь. И только сейчас капитан оглядывает траву под женой. Все фиалки, все травинки окрашены тёмным вишневым отблеском. Леви сдавливает челюсть, что кажется, будто зубы сейчас сломаются.

“Слева…” — только и успевает понять он. Что там у людей слева? Чёрт его знает, вроде опаснее, если рана справа. Леви хмурится, пытаясь упомнить. Кишечник, почка, селезёнка… Но крови слишком много.

Выругавшись, Аккерман резко дёргает головой, откидывая прилипшую ко лбу чёлку. Быстро приказывает самому себе собраться. Он не может её потерять. Только не её.

Дождь ехидно поливает поляну, когда Леви поднимает Кáту. Он свистит лошади, неловко забирается в седло. Одна рука дрожаще сжимает поводья, вторая — прижимает жену к груди, ощущая слабое биение сердца.

Леви шпорит лошадь, заставляя ту вновь пуститься вскачь и понестись напролом назад.

— Не смей умирать, Кáта, — Леви натягивает плащ на её холодные плечи, целует в макушку. На каждом ухабе её и его трясет, но сейчас важно время, а не элегантность. Бишоп хмурится, выдыхает, видимо, от боли. Леви снова повторяет мантру. Заклинание. Просьбу и мольбу. — Не. Смей. Умирать. Это приказ. Ты слышишь?

Эквус быстро скользит в буреломе, шестым чувством угадывая заместо всадника, где проскочить, а где сократить путь. Леви направляет её по памяти на тракт, когда замечает движение. Катрина заторможено моргает. Едва-едва.

— Да, да, Кáта, умница… — заплошно шепчет он, пытаясь поймать родной взгляд. Но Бишоп вдруг бледнеет, и её веки снова прикрываются. Леви цокает языком, чувствуя горечь на кончике. — Кáта? Нет-нет-нет, открой глаза. Открой глаза, вернись ко мне, любовь моя….

На очередной кочке их снова встряхивает. Катрина всхлипывает, хмурится, болезненно поджимая губы. Леви бросает в жар:

— Пожалуйста, открой глаза… Ты сильная, ты можешь. Не притворяйся, ты можешь, я знаю, — Аккерман чувствует, как уголок рта дёргается в улыбке, когда её ресницы трепещут, и Бишоп потеряно смотрит на него. — Да, да. Молодец, ты отлично справляешься. Продолжай смотреть на меня…

Дождь чертит водные узоры на её лице. На щеке шипит испаряющаяся кровь титана. Катрина вся бледная. Взгляд зелёных глаз едва ловит его, но веки тут же наливаются свинцом.

— Кáта… — Леви жмёт её ближе к своей груди. — Пожалуйста, слушай мой голос, будь со мной. Помнишь нашу первую встречу? Не когда мы увиделись на поле боя, а когда я пришёл с бумагой для твоего капитана, — Леви решает говорить. Катрина всегда его слушает, пусть только попробует не послушать сейчас. — Когда нас заставили драться. Когда я впервые увидел, что мой стиль боя сочетается с твоим. Ты очень сильная. В тебе много воли. Ты уже тогда была сильнее многих. А ещё ты упёртая… Упорная… И именно поэтому ты не можешь взять и умереть сейчас. Ну, давай же, открой глаза… Открой глаза, любимая…

Его сердце колотится слишком быстро. Кажется того и гляди проломит рёбра и грудину, выскочит наружу под проливной дождь.

— Помнишь, что ты сказала, когда мы были на крыше, после ужина — перед первой экспедицией, первой разлукой — помнишь, что ты сказала? Ты обещала мне быть в безопасности за стенами. Ты обещала. Ну же, Кáта… Любовь моя… Не уходи, не оставляй меня…

Она едва моргает, открывает глаза. Ладонь слабо цепляется за его плащ, сжимает. Леви улыбается.

— Молодец, — девушка морщиться от боли. Лошадь, выбравшись на тракт, летит как стрела. — Ты такая умница, Кáта. Говори со мной. Можешь назвать своё имя?

Капитан разлепляет сухие губы, хрипит:

— Кат…Катрина… Бишоп…

— Молодец, — Аккерман от счастья, что она смотрит на него — снова смотрит на него — готов на что угодно. — Ты умница, любовь моя… — Леви правит поводьями, пригибается ближе к холке коня, прячась от веток, и прижимая Кáту ближе к себе. — Как меня зовут?

Катрина сжимает его зелёный плащ и едва улыбается — уголки губ подрагивают:

— Л-леви… Капитан Леви… Мой Леви…

— Хорошо, — выдыхает он. — Очень хорошо.

Кáта сонно хмурится, шипит, когда лошадь перескакивает препятствие и их снова встряхивает. Боясь, что сейчас она закроет глаза и перестанет ему отвечать, Леви спрашивает снова:

— Сколько же ты убила на той поляне? — он отчаянно хочет развязать её язык и слышать голос, который чуть было не потерял. Что ещё может потерять — его рубаха на животе и плащ уже пропитались от её крови. А она бледная. Очень бледная.

— Одиннадцать… кажется… — слабо отвечает девушка. Леви прижимает её ещё ближе.

— Не смей умирать. Обещай мне, что не умрёшь, — цедит он, целуя её в холодный лоб. — Это приказ. Ты должна следовать приказам, капитан второго ударного. Обещай мне, Кáта, обещай мне…

— Да… — едва слышно говорит Бишоп, медленно моргая. — Обещаю…

— Хорошо, родная, — Леви улыбается, но быстро поджимает губы. Рано радоваться. Она всё ещё истекает кровью. Капитан шпорит лошадь в последний раз, выезжая к разбитому палаточному лагерю и едет напрямую к лазарету — двойному шатру. Успеть. Только бы успеть.

Эквус быстро доезжает прямо до входа. Один медбрат быстро подбегает, замечая нашивки капитана.

— Она ранена, в живот слева — как давно не знаю, но крови вышло много, — коротко докладывает Леви, идя ко входу, неся Кáту на руках. В свете огня он внутренне боязно содрогается: какая же она бледная. Сердце снова пропускает удар.

”Выживи. Выживи”, — заклинает он её. Если слова материальны, если они могут ей помочь, он будет самозабвенно бормотать всю ночь.

Медбрат что-то спешно кричит другому коллеге. В палатке всё приходит в спутанное оживление. Полы в дальнем углу раздвигаются, и в палатку выходит врач — один из шести, что служит в Разведкорпусе. Леви скептически вглядывается в этого нового персонажа: высокий, ещё и в очках, край халата заляпан мелкими красными пятнами. Молодой и новенький, хоть держится на удивление свободно.

Подойдя ближе, он оглядывает Катрину, быстро говорит:

— В операционную её, Джефри. Быстро. А вы остаётесь тут. Там всё стерильное, а вы и не врач и, уж извините… — хирург многозначительно кивает вниз, указывая на сапоги Леви. Капитан инертно опускает взгляд: весь замаран грязью. Точно — когда на поляне садился, не задумывался.

— Я… Через сколько она будет в палате? — сдерживаясь, выдавливает Аккерман. Хирург флегматично пожимает плечами.

— Может через час, а может через полтора. Надо разрезать и оценить, что повреждено, а что — нет. Ждите, — доктор небрежно поправляет очки и снова окидывает капитана взглядом. — Вы её начальник?

Леви готов осклабиться:

— Муж.

— Тогда в палату точно пустят, — смягчается хирург. Серые глаза даже чуть теплеют, в них крупицами блестит сочувствие. “Циник”,— решает Аккерман, — “такой молодой, а уже циник”.— Ждите. И молитесь, если верите в милость Стен, — врач вдруг скабрёзно улыбается, явно довольный своим юмором, — или что там нынче проповедают?

Леви давит желание недовольно цокнуть языком ему в спину и, запахивая плащ, наполовину пропитанный кровью жены, выходит из лазарета к офицерской палатке. Сумерки расползаются по разбитому лагерю, дождь не стихает.

Капитан не хочет впадать в круг беспокойного самотерзания, но рука сама собою сжимает кольцо на цепочке, а с губ безмолвно слетает мольба:

”Выживи…”

***

Тело кажется абсолютно чужеродным. Мышцы бездумно приходят в тонус и ослабевают, будто она пустышка, перевязанная нитями, за которые вкрадчиво дёргает невидимый кукловод. Сердце бешено трепещет, отдаваясь гулким эхом в голове, а простой вдох кажется непосильной работой. Катрина едва находит силы разлепить глаза: веки словно из свинца вылиты — давят неимоверно. Следом настигает резь: приглушённый свет помещения кажется солнцем в зените. Кáта, сглатывает — горло саднит от сухости. Всё ощущается, как затянувшийся сон, беспросветное болото грёз и кошмаров. Девушка старается дышать спокойнее, но сбивается, когда ватные руки с трудом поддаются указке подняться к лицу. Бишоп потеряно жмурится, морща нос. Пытается подняться, но тут же падает обратно и с шипением стонет — левый бок и весь живот горько саднит.

— Скажите врачу, что она очнулась, — раздаётся рядом холодный приказ. Кáта коситься, выхватывая из темноты голубо-серые глаза.

— Л-леви… — сипло выдыхает. Слова царапают горло. Аккерман сидит на полу рядом, по-чуднóму сложив ноги крест-накрест.

Катрина слепо тянется к нему, чувствуя, как Леви обеими руками касается её ладони в ответ. Он подносит получившийся замок к губам, целуя кожу.

— Как ты себя чувствуешь? — Бишоп хило бодрится, улыбается, мол, бывало и хуже. Леви тихо цокает, сжимая её ладонь. — Ты не представляешь, как сильно меня напугала. Я думал, что придушу тебя, если ты умрёшь, — также тихо отзывается Аккерман, целуя её руку вновь. Кáта давится смешком, но от движений плеч и груди по телу разливается болезненность. Леви оглаживает её запястье. — Этот хирург, Клей, сказал, что шансы невелики и ты едва сможешь выкарабкаться… Но он дурак, и не знает, что ты боец… — в его голосе проскальзывает квёлая мягкость. — Ты жива и это главное…

— Извини, я не хотела… — шепчет Бишоп. Леви мотает головой, глухо выдыхая.

— Я приму извинения объяснениями. Скажи мне точно, что там произошло. Те два трепещущих листа едва ли пару слов могли сложить… Шадис посылал вас всех в хвост колонны, как ты вообще так далеко оказалась?

Бишоп сипло кашляет. Аккерман спохватывается, достаёт заготовленную флягу и, осторожно придерживая, даёт ей пить. Кáта вздрагивает, ощущая, как часть воды ползёт струйками на шею. Она заторможено хмурится, прикидывая, где они сейчас и где её платок, когда Леви бесцеремонно утирает её лицо тем, что носит во внутреннем кармане.

— Спасибо… — неловко бормочет Бишоп. Аккерман в ответ лишь целует её руку и подбадривающе кивает. Катрина откашливается, начиная рассказ: — Я… мы уже почти вышли к первому отряду, когда Мик сказал, что не досчитался двоих. Было уже мало времени, хоть мы и перебили большую часть преследовавших титанов, были особи, что пришли позже. Я дошла до хвоста колонны, пересчитывая, но двух человек так и не было. Мы уже были на выступе, на холме и оттуда… я увидела их. Титаны были близко, а Хью — это лейтенант, — уточняет она, кашляя снова. — Он всё пытался поднять лошадь. Рядом был ещё один, раненый — Вилл. Я… Я отдала командование Алексу и поехала назад. Не могла допустить… Думала, успею — один титан и потом назад вместе. Но пока доехала, всё стало совсем плохо: их лошадь была подбита, титанов было уже пять. Я на ходу спрыгнула и приказала им ехать. Они бы не успели, оставшись. А пять титанов… Решила, что справлюсь. Но после пяти были ещё… и ещё… под дождём было едва видно, куда цепляются якори. Одному — самому высокому — удалось меня сбить, я приложилась боком по дереву, плащ и рубаху порвало. Я едва поднялась. А когда убила последнего, поняла, что порвалась не только одежда. Но меня шатало… я села затянуть ремень, а потом… потом помню, что рядом с лицом была трава и фиалки… Не заметила эти фиалки раньше, когда мы проезжали ту поляну… А потом… потом уже был ты — моё имя спрашивал…

Она снова кашляет, Леви даёт воды. Теперь пазл в её голове складывается: полуосвещённая палатка оказывается лазаретной, где солдат укладывали на спальники — поэтому Аккерман сидел рядом на полу. То и дело слышится поодаль неровное дыхание, приглушённые стоны — другие раненые, которые скрыты небольшой ширмой, разделяющей офицерскую часть. Бишоп рассеянно скользит свободной ладонью по животу, нащупывая марлевую повязку, закреплённую по ходу белой линии{?}[Белая линия живота — сухожильная структура передней брюшной стенки живота, расположенная по срединной линии. Образована переплетением мышечных апоневрозов. Именно белая линия разрезается при произведении срединной лапаротомии — вид доступа при операциях разного толка, но особенно — при кровотечениях.].

Однако даже ощутив болезненный шов, большей горечью Катрине даётся осознание. Сейчас, видя напряжённое измученное лицо мужа, представляя, через что он прошёл, ей невыносимо стыдно за себя. Сколько раз она проходила через подобное, когда Аккерману накладывали глубокие швы после битв, когда он также просыпался после наркоза, когда она боялась сомкнуть глаза хоть на пару минут, боясь потерять его…

В такие минуты боль родного человека будто передаётся и тебе.

— Не молчи, Леви, пожалуйста… — сипло просит Катрина. — Скажи хоть слово…

— Ты поступила храбро, но глупо. — Аккерман на секунду умолкает, смотря ей в глаза. Такие зелёные и живые. Господь свидетель, как же он счастлив, что она жива. — Но я поступил бы также, так что мы квиты. Твой отряд отступил без потерь — есть раненные, но это не критично, пока ты тут — Эрвин поручил их мне. А ты, Кáта… Просто сосредоточься на себе сейчас, хорошо? Тебе надо хорошо есть, пить, отдыхать… Клей говорит, ты потеряла много крови…

Кáта слабо, но старательно сжимает его ладонь в ответ, словно пытаясь вобрать в себя всё терзающее Леви. Бессмысленно и отчаянно.

— Я люблю тебя. Мне жаль, что всё так вышло…

— И я тебя люблю. Сегодня я это почувствовал ярче, чем раньше, — тихо отзывается Аккерман, смотря прямо, глаза в глаза. — Знаю, мы всегда будем рисковать собой, это неизбежно в разведке. И наш брак… согласись, это странная вещь. Обещать себя тебе до конца моих дней, хотя сегодня мы есть, а завтра раз — неудачная вылазка — и одного может и не стать. Но никто не знал, что так случится, и мы с тобой не оракулы, чтобы предусмотреть всё возможное. От этого ничто не меняется. Я твой муж, ты моя жена. Я люблю тебя и готов сделать ради тебя что угодно — это всё что имеет смысл, Кáта. Просто обещай оставаться смелой, но осторожной, хорошо?

Она кивает, хрипло шепчет:

— Да… обещай мне то же…

Леви кивает в ответ. Растирает холодную ладонь руками, и снова, в который раз, целует, пытаясь окончательно уверовать, что она жива:

— Держи меня и не отпускай….

Катрина улыбается:

— Пока жива, буду тебя держать. Мёртвой хваткой.

Леви закатывает глаза, а затем строго хмурится:

— Очень смешно. Что б я такого больше не слышал, — он подаётся вперёд, наклоняется над ней и коротко целует в губы — горько как-то, но сладко одновременно. Кáта сбито выдыхает, пытается подтянуться ближе, когда вдруг коротко всхлипывает, откидываясь на подушку. Морщиться. Глаза блестят от накативших слёз. Леви поджимает губы. Самое ужасное, что он не может ей помочь. Не может забрать её боль: он бы впитал все долы{?}[Дол — единица измерения интенсивной боли] полностью, едва ли моргнув глазом. Но нет такого чуда. И капитан делает то, что остаётся: держать её за руку, целовать в лоб, успокаивать и быть рядом. — Клей сказал, что есть морфин, если будет больно. Кáта?

— Нет, всё… всё нормально… — цедит через зубы она, жмурясь.

— Это очень хорошо, — звучит нежданный жизнерадостный голос. Протиснувшись через зазор в ширме, к ним подходит Клей. Хирург в заляпаном кровью халате поправляет очки, просто и неуместно улыбаясь. — Мне доводилось оперировать одного Бишопа, из военной полиции: на нём все раны затянулись, как на доброй собаке. Уж не родственник?

Катрина прищуривается, придирчиво рассматривая врача.

— Не имеет значения.

Клей кивает:

— Понял, — он молча указывает Леви отойти и опускается на пол рядом с импровизированной походной постелью. Капитан нехотя, но подчиняется — в конце концов, они все в царстве врачей, а Клей его жене вроде как жизнь спас… Леви всё же испытывает к нему больше благодарности, чем негодования. Хирург тем временем даёт указки: — Ляг ровно, ноги не подтягивай к животу, выпрямленными держи. Будет больно — говори, есть морфин. Пока есть, — вкрадчиво уточняет.

Кáта покладисто выравнивается. Клей бесцеремонно и бесстыдно задирает одеяло: её пронзает контрастный промозглый холод, вынуждая поморщится. Стекла очков беспристрастно блестят в приглушённом теплом сумраке палатки, когда хирург, не обращая внимания и не теряя времени, снимает стерильную марлевую повязку, осматривая свою работу:

— Швы ровные, это хорошо… Если будешь следовать указаниям, то и шрама почти не останется… — он придирчиво вглядывается в её глаза, щурится и мнёт живот. — Больно?

— Неприятно, — в тон отзывается она. Клей фыркает, укладывая повязку обратно.

— Жить будешь, — ухмыльнувшись, он поднимается. — Пока придётся полежать тут, дней семь… Командор правда на завтра-послезавтра перемещения лагеря планирует… — Клей хмурится, смотря куда-то в сторону, будто витая мыслями уже на очередной операции. Затем механически лезет в карман, вынимая записную книжку и грифель. — Тебе со швами в седло нельзя, я выпишу место в повозке. Когда отпустим из лазарета, всё равно будешь приходить каждый день — в три часа — на обработку и ревизию шва. Утром, вечером и по мере загрязнения либо сама, либо попросишь кого смекалистого обрабатывать рану антисептиком — его я выдам. Доступно, капитан?

Катрина вдумчиво кивает:

— Более чем.

— У вас есть человек, который вам поможет? — Клэй с ухмылкой рассматривает свой блокнот, вписывая что-то. Бишоп оглядывается на Леви, но не успевает поймать его взгляд — Аккерман говорит быстрее неё.

— Есть. Уж не беспокойтесь.

Клей расслабленно смеётся:

— Значит, точно жить будете. Я ещё приду перед отбоем, с обходом. Приятного вам вечера… — врач кивает поочерёдно сначала пациентке, потом Леви перед тем, как выйти за ширму. — Капитаны.

Катрина говорит вслед «спасибо», но Клей уже не слышит, вливаясь в перипетии лазарета.

Приглушённый золотистый свет прикрытых керосинок окутывает обоих. Извилистые тени пляшут по стенам, растекаясь и собираясь вновь призрачной дымкой. Леви медленно ведёт пальцами по её волосам, перебирает волнистые прядки, едва улыбаясь. Как мало оказывается нужно для счастья: просто быть рядом. Снова быть рядом.

Но когда Бишоп пытается приподняться его голос наливается наигранной строгостью:

— Тц, не елозь. Клей сказал, что тебе только с завтра можно вставать. — Замечая, как Катрина уязвлённо насупилась, Аккерман уступчиво делает поблажку, мягко целуя её в висок: — Извини… Просто побереги себя, хорошо? Если захочешь чего — говори, я принесу…

Его неторопливый голос, близость, тёплые объятья, извинения — Кáта не знает, от чего распарено млеет больше. Сердиться на Леви оказывается вдруг невыносимо тяжко, практически невозможно: на душе становится так легко, будто никаких кошмаров дня не было и в помине. Женские ладошки потеряно скользят по его грудине, ласкают шею и останавливаются на щеках.

Она всматривается в голубо-серые омуты, словно пытаясь навеки запомнить этот блеск. Кáта разлепляет пересохшие губы и едва слышно выдыхает:

— У тебя такие нежные глаза… — Аккерман замирает, на мгновение переставая дышать. Голос ли, интонация или открытая уязвимая улыбка, появляющаяся на её лице, но это выбивает из колеи.

И Леви улыбается в ответ:

— Воруешь мои реплики?

— Совсем немного… — он наклоняется ближе и будто в забытье целует лоб, брови, трепещущие веки, кончик носа и щёки и уголки губ. Отчаянно, но с радостной горечью, будто сердце заискивает, напоминая о дождевом мороке и поле, крови и загнанной лошади. Однако короткий болезненный выдох действует отрезвляюще. Леви отстраняется, мысленно приказывая себе унять неуместный пыл, и осторожно всматривается в родное лицо. Есть более насущные дела, намиловаться с ней он всегда успеет после.

— Доверишь мне ухаживать за твоими швами? — Катрина чуть морщится, поджимая губы. Полумраку не удаётся скрыть от Леви, как зелёные глаза поблёскивают от пелены слёз. — Кáта?

Она сдавленно выдыхает, жалея, что не может провалиться под землю:

— Знаю, мы говорили об этом, но когда всё доходит до дела… Леви… неужели тебе не будет противно?

— Что?

— Или неприятно, — поспешно исправляется Бишоп. — Видеть шрамы на моей коже… То есть, да, они были и раньше на спине, руках, бёдрах, но то мелкие, а теперь ведь прямо на животе, это же…

— Кáта, — она невольно вздрагивает от того, как проникновенен его голос в этот миг. По шее, воровато разливаясь по телу, скользит трепетный фриссон. Аккерман заботливо касается ладонями её лица, оглаживая шершавыми мозолистыми пальцами кожу. — Прекрати молоть чушь. В болезни и здравии, в горе и в радости, со шрамами и с ещё большими шрамами — я полюбил тебя не за чистую кожу, Кáта, а за то, какая ты на самом деле. И если в моих силах хотя бы немного позаботиться о тебе, любовь моя… — он осторожно зацеловывает влажную дорожку, что чертят слёзы, чувствуя, как отчаянно Катрина цепляется за его ладони и как потерянно, но радостно улыбается. — То я буду самым счастливым человеком на этом свете…

Дождь медленно поёт свою песню лесу, щедро укрывает саваном тишины ночной лагерь разведчиков за Стенами. Но даже в такой промозглый холод где-то там в лазарете бьются в такт два горячих сердца. Любящих сердца, что счастливы друг с другом.

Комментарий к Песня о селезёнке

Пояснения по наркозному делу: в «классическом» эфирном мононаркозе (а в комбинированном наркозе во вселенной АТ я сомневаюсь) есть 4 стадии: Анальгезия — возбуждение — хирургический наркоз (4 уровня «глубины») — пробуждение/передозировка;

Современные варианты медикации позволяют практически пропустить 2 стадию + серьёзно уменьшить её выраженность. Вторая стадия проявляется угнетением сознания — коры головного мозга, которая имеет во многом тормозное значение; угнетение этой функции в свою очередь даёт волю спинномозговым рефлексам, и проявляется это следующими явлениями: увеличением частоты дыхания, частоты сердечных сокращений+их нерегулярностью, могут наблюдаться неконтролируемые движения, рвота, остановка дыхания, расширение зрачков.

Смысл выхода из наркоза — это постепенное восстановление функций в обратном порядке, т. е. при выходе из наркоза человек также проходит 2 и 1 стадию.

В данной работе описаны явления ингаляционного мононаркоза (диэтиловый эфир), который более известен в привязке к такому деятелю, как Н.И. Пирогов. Но не так много людей знают, что Николай Иванович вовсе не «первый» человек, применивший эфирный наркоз в России. Он вошел в историю как первый врач, применивший эфирный наркоз на поле сражения — их количество исчислялось тысячами. Однако, думаю, справедливо заметить, что первый в России эфирный наркоз выполнил хирург Фёдор Иванович Иноземцев

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно.

Всех люблю,

Цирцея ♡

========== Милые бранятся… ==========

Комментарий к Милые бранятся…

Итак, мотив “ничто не вечно под луной”. Надо вспомнить: практически нет долгоиграющих пар, в которых не было ссор или конфликтов

Собственно, вы прочитали название главы, вы поняли, о чём тут будет речь, так что приготовьтесь к эмоциональным качелям, Господа. Наш аттракцион начинается…

Лёгкий ветерок ненавязчиво касался тюля: кружевная занавеска то и дело колыхалась. Леви заторможено следил за игрой штор и слепо перелистывал вчерашнюю газету. Изредка отпивал терпкого чая, заваренного чудом: в мешке едва оставалось пара листков, хотя Катрина обещала зайти в лавку ещё позавчера. Напиток уже подостыл, но это было последнее, что волновало Аккермана.

Предрассветные сумерки медленно отступали, тени утекали, страшась солнца, но цепкая хватка сна ещё бурлила в мышцах; Леви зевнул и потёр глаза. Судьба явно испытывала его на прочность: вчерашний день с постоянными разъездами и ухищрёнными ночными схемами Эрвина забрал чуть ли не все силы, худо бедно оставшиеся с прошлой тренировочной недели. Если так пойдёт и дальше, на одной воле и желании Леви уже не сумеет пройти все лестницы штаба и доползти до дома — так и уснёт в кресле, прикрывшись кителем. Особенно, если ему до кучи снова придётся после работы ехать в полицейское отделение, чтобы писать там поручительство за Бишоп, натворившей дел…

Дверные петли досадливо взвизгнули, будто подпевая мыслям — в кухню, растирая щёки ладонями, вошла Катрина. Будь Аккерман менее вялым от недосыпа, он бы усмехнулся: легка на помине.

— Доброе утро, Леви, — она сонно улыбнулась, коротко клюнув его в губы, и отошла к столешнице.

— Утро, Кáта, — вкрадчиво отозвался капитан, следя за тем, как Бишоп берётся хозяйничать. Несмотря на ранний час, она уже успела переодеться в рабочую форму. Даже крепления для УПМ натянула: кожаные ремни выучено сдавливали одежду от плеч до стоп, пояс обхватывал бёдра.

— Как твоя ночная смена? — спрашивает Катрина, зажигая газовые горелки: большую для готовки и отдельную под чайником.

Леви лишь плечами пожимает. Бессонные ночи — вот как надо называть дежурства.

— Бывало и лучше, — исчерпывающе бросает он, наблюдая, как Кáта принимается возиться, ища сковородку в шкафу. Кожаные ремни крепления УПМ украдкой поскрипывали от каждого движения. Леви досадливо поморщился: звук казался немелодично раздражающим, особенно монотонностью.

— Ты уже позавтракал? — оглянувшись на него и уловив жестовый ответ, Кáта усмехалась. — Как насчёт яичницы?

— Было бы славно, — Аккерман сонно подпёр кулаком щёку и бессмысленно стал листать газету с конца. Масло на разогретой сковороде зашкварчило.

— Как будет время, надо смазать дверные петли — скрипят, — мимоходом заметила Бишоп, разбивая яйца. Бытовые мелочи мелко заворошились в её руках: банка с приправами, склянка с солью, шуршащая связка чеснока, столовые приборы.

Леви смурно хмыкнул:

— Да. А тебе бы ремни смазать.

— Точно, я хотела, но забыла… Ладно, завтра смажу, а то сегодня на полигоне отдуваться с зари, — она кривит губы, переворачивая получившийся яичный блин. — Дункан так отчаянно хочет выиграть эти соревновательные игрища отрядов, что времени на красоту нет…

— Смазанные ремни больше про безопасность, — между её бровей ложится лёгкая складочка недовольства. Иногда периодичную дотошность Аккермана было трудно выносить.

Шея заныла, вынуждая Катрину отвлечься и, приподняв плечи, размяться наклонами головы. Тепло упражнений дало мимолётный эффект, потому что, вдруг упомнив, сколько предстоит переделать, мышцы предательски зажились снова. От рассвета до заката плясать под дудку капитана, снова и снова проходя с ребятами дистанции и манёвренные квадраты, а затем беспросветно сидеть за отчётными… Или наоборот. Бишоп выдохнула, чувствуя мрачность, застрявшую в гортани. Служба в разведке порой умела не удивлять и выматывать на тонкую грань, когда непонятно: барахтаешься ли ты в кошмаре уже неделю или он только начался. На что-то сверх того сил совершенно не оставалось: даже их с Леви совместное проживание скатилось в бытовую рутину. Нежные прозвища, поцелуй перед сном и утром, перед завтраком — вот и всё. Только съехались, а вся радость этого съелась работой за жалкие три недели.

В такие застойно-трудовые периоды практически любая вещь была немила, а малая искра порождала пожар. Может, оттого Катрина и ввязалась в драку с солдатами Гарнизона, когда те почему-то решили остановить двух зелёных кадетов и заставить дрожащих подростков вывернуть карманы… Не самый дипломатичный поступок, однако благо, что он не вызвал ни резонанса среди горожан и военных, ни свежих синяков у лейтенанта.

А, быть может, то происшествие лишь доказательство её прошлых травм и неумения держать язык за зубами…

Яичница приподнялась, пузырясь золотистой коркой, вынуждая вынырнуть из мыслей и вернуться к действительности. Совместный завтрак — вот, на чём лучше сконцентрироваться. Кáта, открыв шкаф, слепо потянулась за тарелками, когда рука наткнулась на звенящую тонкую чашку. Хрупкую, в содружестве с её сёстрами и братьями-блюдцами.

Бишоп хмуро повернула голову, будто от взгляда призрак мог рассеяться, но нет: сервиз снова стоял на первой полке, а остальная утварь по большей части была сгружена на вторую.

— Леви, милый, мы же договаривались про посуду, — расстроенно поджав губы, Бишоп оглянулась на возлюбленного. — Это же вроде не сложнее твоей техники вращающего удара…

Аккерман рассеянно кивает, читая газетные заголовки:

— А что такое?

— Сервиз опять на первой полке.

— Что поделать, — пожимает он плечами, — видимо старый пёс и правда всегда находит свою конуру.

Катрина недовольно хмурится:

— Ты же согласился, когда я расставляла вещи при переезде, что он будет стоять на второй. Так ведь замечательно получается и порядок…

Голубо-серые омуты блеснули, когда Леви, прищурившись, напомнил:

— Кто-то тоже согласился позавчера зайти за чаем. Причём ведь даже настаивал…

— Вообще-то, я правда собиралась, — резко возражает Бишоп, чувствуя вскипающее внутри раздражение на несправедливые обвинения. — И была почти у рынка, но…

— Да-да, — ехидно перебивает Леви, с каким-то энтузиазмом откидываясь на спинку стула. — Но злые солдаты Гарнизона подшофе заставили тебя с ними обменяться боевыми навыками.

— Они обворовывали кадетов — ты бы сам прошёл мимо?

— Я бы не полез в драку очертя голову, а словами бы разъяснил. — Кáта закатывает глаза, хмыкая: уж Леви-то как раз первый, кто полез бы защищать мальцов. “Словами бы разъяснил” — сказочник. Запугал бы, что солдаты тут же дёру дали, только пятки сверкали. — И главное ведь, что это не впервые. Сколько раз говорить: не кидайся ты в омут с головой…

— Хорошо, что тебе не надо говорить об уговоренном, ты же сразу запоминаешь и выполняешь, — ехидно вторит ему она, упирая руки в бока и надменно задирая нос, копируя этим Аккермана. — Ах, нет, подожди, сервиз же опять стоит внизу!

— Кáта, сервиз и драка — вещи разные, — въедливо шипит он.

— Конечно, только результат один: оба неуместны, — отвечает Катрина в тон. — Как же ты раньше был в отношениях, если ты настолько мелочный!?

— Уж был как-то в отличие от некоторых, — огрызается Леви, вставая со стула — чайник почти закипает; как и он, собственно. — И в отличие от этих же некоторых те мимолётные интрижки не пытались влезть мне под кожу и плести из меня верёвки!

— Значит, я тебе под кожу лезу? — возмущенно задыхаясь, вспыхивает Катрина. — И верёвки из тебя плету? А ты…

— Ну, давай, — подбадривает капитан, с наигранной ленцой в голосе, отчего Кáту ещё больше бросает в праведный жар. — Давай, что я?

— Да ты словно пытаешься меня вытолкнуть из своей жизни. Что этот сервиз, что… — Бишоп останавливается, перехватывая дыхание, а затем гневно бросает: — Просто скажи уже честно: я тебе приелась!

Леви нарочито помпезно закатывает глаза: только этих драм ему не хватало.

— Тц, не пытайся говорить от моего имени о себе. И прекращай вести себя, как невоспитанный ребёнок.

— Ах, а кто это тогда у нас взрослый? Ты что ли? — шипит Кáта в ответ. — Не смей называть меня ребёнком!

— Так веди себя по-взрослому! — чайник вскипает, свисток отчаянно заходится в песне.

— Это не я не могу поставить сервиз на место! — перекрикивает чайник Бишоп и остервенело дёргает за рычажок горелки, выключая её.

— Сервиз стоит на месте, — голос Леви чуть ли не ядом наливается. — Он на этом месте стоит уже больше, чем ты вообще находишься в этом доме!

— Я не вовремя? — вкрадчивый голос Эрвина заставляет Кáту вздрогнуть, а Леви ещё больше нахмурится.

Командир вклинивается чужеродным объектом в их маленький мир спора, что вдруг оба офицера, как один, кричат в ответ:

— Нет!

Чайник остаточно бурлит, украдкой разбавляя неловкую тишину. Смит в удивлении переводит взгляд с капитана на лейтенанта и обратно, пытаясь вычленить, что тут произошло; два талантливых солдата после словестной перепалки видимо пытаются убить друг друга неким метафизическим образом через гляделки. Катрина тяжело дышит, да так, что грудная клетка ходуном ходит. Впившись в Аккермана зелёными глазами и не моргая, она задыхается в возмущении, она тонет в праведном гневе. Её щёки пылают отчаянным румянцем. Леви испытывает схожие чувства, сжимая губы до тонкой бледной полосы. Его голубо-серые радужки жгут холодом, а от позы веет надменной стойкостью. Воздух между ними густеет, почти что в кисель заворачивается.

— Где будет стоять этот чёртов сервиз? — разбивает повисшую тишину Бишоп, с напором продавливая каждое слово.

Леви задирает подбородок, его глаза остро блестят чем-то хищным:

— На своём месте. Там, где он стоял всё это время, что я тут живу, — чеканит он, проталкивая слова сквозь зубы. И капля рушит покой водной глади. Кáта щурится. Отступает на полшажка.

— Хорошо, — хлёстко бросает она, явно вкладывая обратный смысл, и тут же разворачивается, выходя из кухни. Эрвину приходится посторониться с ноткой испуга, когда они чуть не сталкиваются в проходе.

Леви хмуро следит за ней, а когда через мгновение хлопает дверь, морщится и устало трёт глаза. Что ж за утро такое?

— На правах не командира, но друга… — Смит смущённо оглядывается. — Что тут случилось?

Капитан открывает было рот, но, вспоминая всё произошедшее, тут же хмуро отворачивается. Глупо вышло. Глупо, что она ушла. Глупо, что Эрвин заявился в самый неподходящий момент. А с другой стороны, не явись командир, до какой точки накала они бы дошли с Катриной?..

Аккерман начинает греметь посудой, накладывая завтрак и наливая себе чаю. Вода ужасно горячая: бортики так прогреваются, что Леви не удаётся привычно взять кружку — пальцы жжёт. Будь тут Кáта, наверняка съехидничала бы в духе: “Что, не получается покрасоваться?”. Аккерман отмахивается от морока и ругается себе под нос, мысленно сказав “спасибо” Судьбе-злодейке. Сварливо берётся за ручку.

Эрвин говорит громче:

— На правах командира, я приказываю тебе ответить. Что тут случилось?

Леви раздражённо оглядывается, давая понять, что обсуждать произошедшее прямо сейчас и как можно быстрее он не намерен даже если Смит его в клетку с титаном без оружия кинет или разжалует до рядовых, или лично заставит скатиться по лестницам Подземного города и бросит там, лишив права жить под солнцем.

— Дверные петли скрипели, — сухо говорит капитан и, усевшись за стол, разрезает яичницу. — Будешь? Тут на двоих.

Эрвин качает головой и садится напротив, рассеянно морща лоб, будто анализируя доклады разведчиков о квадрате на карте и составляя оперативный план. Леви по невнятной для него самого причине избегает смотреть на друга и с какой-то злобой пихает в рот большие куски, смачно запивая их чаем. Глуша горечь, которой отдаёт завтрак, приготовленный её руками.

Только вот горечь никуда не девается.

***

Ветер шумит в ушах, хлёстко касаясь кожи. Рукоятки даже теплеют от скорости переключения, а газовые баллоны пусты на две трети. Якорь срывается, но, вывернувшись, она успевает срубить у манекена шестиметрового титана загривок. Вираж выходит не таким жёстким, и, быстро отрегулировав направление газовой струи, Катрине удаётся приземлиться на песчаную подстилку, правда, упав под конец и покатившись кубарем. Однако по большей части это мягко и почти безболезненно. Всяко лучше, чем врезаться в дерево.

— Титан тебя подери, дай другим потренироваться, неугомонная! — заходится смехом капитан Дункан с наблюдательных подмостков. — Бишоп, на сегодня свободна.

Катрина обиженно сжимает губы и, отдышавшись, поднимается, отряхиваясь от песка. Со звоном убирает клинки в ножны. Движения становятся рваными от раздражённого огонька за грудиной, что щекочет рёбра и напрягает мышцы — нет ей с утра покоя.

— Вчерашнего дня вы утверждали, что без пятичасовых тренировок отряду не выиграть, — остро замечает она, подходя к наблюдательному пункту. Дункан, оперевшись локтями на деревянные перила, наблюдает за манёврами. С такой высоты, они для него все как на ладони. Благо, хоть акустика площадки позволяет не волочится по лестнице вверх, чтобы получить распоряжение.

— Что вчера было, остаётся во вчера, — пресекает капитан, присматриваясь к двум солдатам, что нашли пятый манекен. И первый, что срубили сами. — Значится так. На сегодня ты штабная, бумага на тебе. Завтра с рассвета также сюда, будем отрабатывать двойной разворот. А вообще, победа на соревнованиях у нас почти что в кармане…

Катрина щурится от осеннего солнца, рассматривая горделивого начальника, что муштрует отряд то ли ради эффективности за Стенами, а то ли ради награды. Дункан был слишком противоречивым: давал выходной, если у подчинённых были малейшие дрязги, но не отпускал, если те являлись полубольными. Что им двигало и к чему он стремился…

— У вас что, было много братьев? — спрашивает она, подставляя руку козырьком от слепящих лучей. Если его разозлить, то наверняка даст штрафной круг. А это то, чего Катрине требовалось чуть ли не по рецепту доктора: выпустить скопившуюся ярость в движениях клинков. — Откуда такой фанатичный соревновательный дух?

Дункан снисходительно машет рукой, мол, уходи давай с площадки:

— Не твоё дело, Бишоп.

— С собственным лейтенантом можно и повежливее быть, — ответно парирует она.

— В армии, а особенно — в Разведкорпусе, всё не на вежливости держится, а на уставе. Заруби себе на носу, — Катрина выдыхает, понимая, что у Дункана сегодня настроение хорошее. Он ей скорей отпускной выдаст, чем наряд вне очереди. — Не задерживай. Тебя ждет увлекательная бюрократия.

Вода в бочках, что стоят подле склада, холодная и приятно бодрит. Умывшись, Бишоп опирается о бортики: ждёт, пока взволнованная вода уляжется. Есть что-то непостижимо магическое в том, как рябь волн накатами сменяет друг друга. Однажды Катрине в руки попалась ветхая книга, что едва сохраняла свой переплёт. Бишоп достала её в библиотеке, случайно в потёмках перепутав полки. Она было собиралась поставить фолиант обратно, но что-то в обложке смущало и… завораживало. Будто шептало: “прочти меня, и я открою тебе тайну”. Потакая любопытству, Кáта всё же уселась в читальном зале и раскрыла том. Наверное, это был один из тех поступков, о которых она впоследствии не жалела до конца своих дней. В той книге был описан чарующий мир, что скрывали Стены: реки огня, ледяные земли, поля из белого песка и море. Огромный водоём, как озеро, только конца и края ему нет: оно больше суши и вдобавок ещё и солёное… Глупая сказка, но книга заявляла, будто берег моря ласкают волны — такие же, как сейчас в бочке — иногда мягкие, едва видимые, а иногда бушующие.

Хотелось бы ей хоть глазком увидеть эту выдумку воочию: в голове не укладывалось.

Катрина улыбнулась, различая искажённое, пляшущее отражения себя в воде. Когда они с Леви сидели перед первой экспедицией на крыше, украдкой держась за руки, и рассматривали звёзды, она рассказала Аккерману о море. Леви улыбнулся и скептично отозвался, мол, будь такое чудо реальным и солёным, его б давно вычерпали торговцы, выпарили соль и продали её с бешеной наценкой…

Кáта заметила, как отражение вдруг потерянно моргнуло, улыбка соскользнула с лица, а в груди — в её груди, не в воде, не в мираже — разлилась тупая сжимающая боль. Леви…

Бишоп хлёстко бьёт по водной глади, давая себе пощёчину. Как же нелепо всё получилось: рассориться из-за сервиза!

Отойдя от бочки, она быстро выходит на тракт и, идя по жухлой осенней траве, чтобы не запылить сапоги, направляется к штабу, шмыгая носом. На сердце с новой силой заскребли кошки. Тоска узлом завязывает все органы внутри, а по телу разливается тягучая продрога. Кáта понимала, откуда шёл этот мандраж, хоть самой себе научилась не лгать: она боялась. Боялась, что доверилась человеку, найдя крупицы смелости, а теперь он может её предать. Оттолкнуть.

Уязвимое положение. Неприятное. Будто она снова в родном “доме”, а тот, кто был призван её защищать, кто был назван родным отцом, отвернулся от собственной дочери, выбрав бутылку…

Переживания сгущаются, словно тёмная вода, готовая схлестнуться над головой. Катрине вдруг отчаянно захотелось излить кому-то душу. Попросить совета, помощи или утешения — чего угодно, даже осуждения, лишь бы не оставаться одной в этом топком чувстве самокопания.

Можно было поддаться искушению и выплеснуть чувства на бумагу, а потом отправить по почте Виктору… Кáта усмехнулась, качая головой: когда она в последний раз писала брату прямо и честно, тот приехал в штаб и устроил цирк, возмущаясь, что его сестру повысили до лейтенанта. Для него это звучало почему-то оскорбительно. С тех пор Катрина ему всё сообщала в общих чертах, без большой конкретики. Особенно, когда дело дошло до Леви, здесь ей пришлось надеть маску заправского дипломата: есть мужчина, которому она нравится, а он нравится ей. Всё хорошо. В ответ Виктор прислал письмо: “Передай ухажёру, что я набью ему рожу, если он тебя обидит”. Будто Леви таким напугаешь…

А теперь они с Аккерманом ещё и съехались. Узнай это Виктор, его бы хватил удар. Наверняка бы примчался освидетельствовать избранника по собственным критериям, не забыв расспросить про умение готовить: пекарь везде остаётся пекарем. Будь Кáта дамочкой из высокопарных любовных романов, которые Бишоп всё же изредка почитывала в городской библиотеке, она бы наверное тоже вздыхала и упиралась, говоря о переезде к возлюбленному, не имея на руках ни документа о браке, ни кольца, ни осязаемых планов на такое. Однако нравы в разведке специфичны и более свободны: когда жизнь длится в Стенах от экспедиции до экспедиции, а на вылазках высчитывается до появления титана на горизонте, невольно начинаешь думать иными категориями. Ничего предосудительного в их с Леви связи Кáта не видела. А в переезде — тем паче. Смущал только сервиз, что рассорил её с любимым человеком.

Так что Виктор, как участливое сердце, выбывал из домыслов. Идти к Эрвину Кáте не хотелось. К Ханджи тоже: та конечно наверняка внимательно выслушает, примет сторону Бишоп, а потом отчаянно начнёт строить планы, как мирить её с Аккерманом. Но Катрине такой вариант был в столь уязвимом состоянии неприятен. Непонятно, зачем Зое это сделает: как друг и посол Мира или как учёный, что ужасно хочет увидеть их детей и на что те будут способны…

Бишоп вздохнула, подходя к штабному дому. Можно было пойти к Нанабе — они были знакомы с кадетского училища… Кáта толкнула тяжёлую дверь и удручённо поморщилась, заходя в коридор. Должно быть, сейчас ей лучше побыть одной…

— Посыльный с час назад явился, на ваш отряд тоже есть накладные, — голос Мика Закариаса раздался будто бы из ниоткуда, заставив Катрину, вынырнув из мыслей, рефлекторно выставить руки в боевую позицию. Мик смеётся, поднимая безоружные ладони. — Поспокойнее, Кáта, ты чего?

Бишоп рассеянно моргает, осознавая, как глупо выглядит со стороны. Щёки наливаются теплом, ей остаётся лишь надеется, что кожа не сразу порозовеет.

— Извини, задумалась. Спасибо.

Закариас удовлетворённо кивает, прикрывая глаза, а затем привычно принюхивается, что Кáта возмущенно пихает его в плечо:

— Тебе не говорили, что нюхать людей неприлично? — Мик смотрит на неё с секунду, а затем, прыская, искренне смеётся, хватаясь за соседний стол рукой, чтобы не упасть.

— Прилично-неприлично. А если без морали, я слышу, будто что-то явно случилось: вы сегодня оба въедливые.

— Мы?.. — Кáта прикусила язык, понимая, кого Мик имел в виду. Леви. Опять Леви. В её жизни его стало слишком много, а если упомнить утренний концерт, то к хорошему это может не привести… Бишоп качает головой. — Мик, пожалуйста, не надо.

Она всё же внутренне собралась, ожидая выпада со стороны капитана, но тот вдруг расслабленно качнулся назад и отсалютовал:

— Почта, лейтенант. Не забудь.

Лестница скрипит, когда Катрина поднимается на третий этаж и поворачивает к шкафчикам. Массивные, они занимали целую стену штаба. Каждый шкафчик выкрашен бирюзово-зелёной краской, а на крышке красуется цифра отряда с именем командира группы, к которой тот относился. Имена капитанов не писали: слишком часто бы пришлось перекрашивать. Найдя “Э.С. — 23”, Кáта достала ворох документов, без удовольствия представляя, как будет возиться с ними до голодных колик в животе.

Однако служба есть служба, и если имеешь наглость получать жалование — изволь и поработать. Усмехнувшись этой мысли, Бишоп снова пошла к лестнице, чтобы подняться дальше, к их чердачным кабинетам, как вдруг слева хлопнула дверь. Кáта непроизвольно оглянулась. И вздрогнула. В безлюдном коридоре она встретилась взглядом с тем, кого видеть не хотела. Но и кого отчаянно боялась потерять.

Волна оскорблённой справедливости удушливо поднимается от диафрагмы, прогревая лёгкие и заставляя щёки снова вспыхнуть; прежде чем она успевает подумать, с языка уже слетает едкое словцо:

— Надеюсь, твой сервиз стоит на правильном месте! — нарушив субординацию без свидетелей, Кáта деланно мягко, но быстро перепрыгивает через ступеньки, скрываясь этажом выше. Быть может, однажды она дослужится до капитанского чина и сможет сделать что похлеще.

***

Леви закрыл дверь, забыв, почему хотел выйти. Отдать распоряжение? Уточнить расписание тренировок на полигонах? Отнести готовые бумаги?..

Зачем-то он хотел выйти. Однако столкновение с Катриной заставило отступить в кабинет и запереться, будто он малолетний слюнтяй, а не капитан специального отряда. Но по-другому сейчас Аккерман не мог: в каком-то смысле избегание стало для него рабочим планом на день.

Он снова уселся за стол. Взялся было за перо, но, поразмыслив, решил переждать. За окном бравадно пели птицы, должно быть, предвещая скорые осенние холода. Из расшторенного окна лился золотой свет, окрашивающий и без того желтеющие листы в благородные солнечные оттенки.

Леви откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, рассеянно беря в руки кружку.

Одна ссора. Одна ссора может всё перечеркнуть. Это как с чайной молью, от которой нужно денно и нощно защищать плантации чая: она питается молодыми побегами, копошась в сердцевине, а листья, собранные с такого древа спортят весь урожай. Вся партия будет погублена лишь из-за одного больного куста. Для Леви это метафорично казалось применимым к их с Кáтой жизни.

Или как четырёхглазая Ханджи любит восхищаться мелкими бактериями: если в рану попадёт загрязнённая земля с одним микробом, то будет гангрена и пиши пропало: придётся оттяпать ногу. Леви опасливо покосился на голенища вычищенных сапогов. Ногу терять он не хотел. А Катрина опасно вплелась под кожу и влилась в нервы — выдирать её оттуда будет жутко проблематичным. Аккерман кисло поморщился, отпивая крепкого чаю: может статься, что эта операция для него уже перешла в разряд невозможных. Такой расклад настораживал, учитывая минувшие события. Терять людей Леви — что в жизни, что в разведке — не впервой, но он предпочёл бы не доходить до той черты, когда теряешь кого-то родного. А сейчас и отыграть назад уже не получиться…

И ведь всё же было прекрасно! Сдался ей этот дурацкий сервиз. Да и сдался он ему! Переставил бы молча, если б чёрт не дернул огрызнуться. Да и не огрызнулся бы, если б Кáта не начала эту песню про порядок. Уж у кого у кого, а у Леви-то как раз в доме всегда царит порядок, это она дом Мика Закариаса или лабораторию Ханджи не видела, вероятно. А жаль, в сравнении с ними…

Аккерман устало поморщился, потирая переносицу, пытаясь отогнать ворочающийся клубок возмущения и оскорблённой чести. Это просто был неверный день, чтобы начинать говорить о переменах или делать друг другу замечания… Это просто был неверный день…

Мысли продолжали с особой изобретательностью перетекать одна в другую, наслаиваясь в неимоверную плиту, которая того и гляди грозила придавить своим массивом, если не заняться делом. Капитан мрачно оглядел свой стол, заваленный высоченными стопками самых разнообразных документов, которые ещё требовалось просмотреть. Солнце всё также играло светом, отбрасывая на кипы бумаг причудливые тени от деревьев. Леви медлительно передвинул одну стопку ближе, начал раскладывать по тематике, привычно пробегаясь глазами по буквам, как вдруг замер с листком в руке.

“Разве бывают верные дни для ссоры?”

***

Остаток дня протекает инертно. Когда Леви гасит последний огарок свечи, чтобы идти домой, в штабе уже никого нет. Он натягивает китель и невольно оглядывается на кресло, в котором не раз засыпал. В кабинете есть и диван, но до него нужно дойти. Трата времени.

Улицы пахнут осенней свежестью, дождём и терпкостью листьев. Дороги мокрые от недавней мороси, но сейчас небо совершенно чистое. Военный район укрыт иссиним саваном мрака и озарён лунными лучами. Леви идёт скоро, но нехотя. Он специально засиделся дольше всех возможных рамок, чтобы придя в спальню не столкнуться с бодрствующей Катриной. Чтобы избежать ещё более непоправимого.

Одеяло привычно накрывает ухо, а нижняя часть зажата между голенями: Кáта любит заворачиваться в кокон. Но сквозь полудрёму Бишоп различает его поступь и напрягается. Она делано замирает, продолжая размерено дышать, притворяясь спящей, а сама жадно вслушивается, цепляясь за каждый шорох. Кáта слышит, как открывается дверь в спальню, как Леви крадётся к своей половине, наверняка рассматривая её спину.

Матрас чуть прогибается. Шуршит одеяло. Катрина чувствует, как её неумолимо тянет к нему. Кажется, будто если сейчас она перекатится, повернувшись на другой бок, и, приподнявшись, поцелует его в щёку или в уголок губ, то, как в сказках, злые чары и проклятье, напавшие на их безмятежную жизнь — всё падёт, и настанет долго и счастливо…

Это не будет капитуляцией или уступкой, они просто помирятся и забудут утреннее. Сейчас она повернётся. Сейчас…

Но оцепенение инеем прорастает в мышцы, что пошевелиться кажется невозможным. Катрина отчаянно жмурится, пытаясь заставить себя сдвинуться, но ничего не происходит. Даже пальцы, сжимающие край ночной рубашки — ни один не слушается. Тело, словно чужеродное, отказывается подчиниться.

Возня на другой половине кровати стихает. Она на мгновение перестаёт дышать, гадая, может сейчас его ладонь коснётся её плеча, и они забудут глупое недоразумение, как страшный сон. Но Леви, сложив своё одеяло и захватив подушку, вдруг поднимается и уходит спать в гостиную. Дверь осторожно закрывается. Кáта тут же, сгорая от стыда и злости, закусывает край одеяла. По щекам побежали холодные слёзы. В горле комом стояла гордость. Катрина утыкается лицом в подушку, чтобы не застонать в голос от безысходной тоски и обиды на себя, на него и на весь мир. А сон, вдруг расправив объятья, прикрывает её глаза, ласково убаюкивая беспокойными миражами.

На следующий день это становится невыносимым. Проснувшись, она находит лишь аккуратно собранное постельное бельё на диване и остывший чай на кухне: Аккерман уже давно ушёл, хотя сумерки только-только стали спадать. Готовя завтрак без энтузиазма, Бишоп открывает шкаф и снова сталкивается с злополучным сервизом.

Каолин{?}[Белая или светлоокрашенная огнеупорная глина высокого качества, используемая для изготовления фарфоровых и фаянсовых изделий, в бумажном производстве и т. д.; фарфоровая глина или более распространённое название — белая глина], замешанный с кварцем и полевым шпатом, когда-то был заточен в изящную форму момента — белые фарфоровые чашки имели тонкие стенки, округлые формы донышка и элегантные витые ручки, за которые их хозяин никогда не брался. По бортикам мягкими лучами шла позолота. А, может статься, это было и настоящее золото: Катрина никогда не спрашивала Леви об этом. Сервиз был куплен Аккерманом на первое жалование, полученное в разведке. Наверное, потому от чайного набора веяло чем-то чрезмерно хрупким и отчасти печальным — первая покупка после смерти Изабель и Фарлана. Кáта помнила эту историю…

Сервиз звенел аристократической утончённостью. И не скажешь, что именно эти фарфоровые чашки с блюдцами и заварником безжалостно рассорили офицерскую пару. Катрине кажется, будто только подуй на сервиз и он рассыпется в прах: настолько воздушным он видится. Она робко протягивает руку и замирает в сущих крохах от искусства.

А если он и правда рассыпется?

Бишоп резко подаётся назад, прижимая ладони к груди. Её сердце бешено колотится.

Служебная рутина приятно утягивает в водоворот заданий и распоряжений, позволяя Кáте ощутить блаженно пустую голову, лишённую на короткий миг беспокойных мыслей. Порой служба в Разведкорпусе была ей приятна именно ультимативностью: сказано — сделано, за тебя уже подумали вышестоящие чины.

Долгая бумажная волокита сменяется разъездами по отделениям, а под вечер наступает очередь полигона. Рукоятки УПМ ложатся в руки, пальцы переключают контролёры, инстинкты бессознательного улавливают нюансы воздуха, а мышцы наливаются тонусом. Отряд снуёт по полигону, отрабатывая манёвры и сценарии боя. Капитан Дункан муштрует их добрых шесть часов, давая почти не ощутимые перерывы. Под конец тренировок, весь отряд в закатных лучах едва переставляет ноги, пытаясь поспеть за энергичным капитаном, заявляющим: “На переодевание и сборы у вас семь минут. Лейтенанту — пять”.

Катрина утирает пот со лба рукавом рабочей рубахи, провожая Дункана пилящим взглядом. Их игры в “каслалки” были хороши только в благоприятные дни, а не когда всё шло наперекосяк. Однако отряд всё же принимается выполнять. Тщательно обмывшись холодной водой, Бишоп наспех растирается, а затем торопясь влазит в свежую форму, не дожидаясь, пока кожа досохнет. Светло-оливковая рубаха липнет к груди, животу, неприятно пристаёт к лопаткам, белые брюки нехотя ложатся на тело, но выбора нет: пять минут на исходе. Сказав остальным выходить на построение, она вылетает из коморки, где переодевался женский состав. К тому времени Дункан уже “обрастает” компанией начальников отрядов, что также привели своих людей на тренировки.

Для отчёта требуется подойти напрямую к капитану, но оглядев окружение, Бишоп невольно поджимает губы: справа от командира Ханджи стоит не кто иной, как Леви; с флегматичным выражением лица слушает очередную байку от Дункана. Ханджи, напротив, смеётся, подпихивая Аккермана в плечо, будто пытаясь расшевелить друга.

Кáта на мгновение замирает. Глубоко в душе маятник, отвечающий за решения, колеблется и трагически замирает. Одна чаша весов взлетает вверх, оставляя её лицом к лицу с окончательным выбором. Рефлекторно оправив складки мокрой ткани, Катрина направляется к офицерскому собранию. Хоть Зое и командир, но всё же отряд Дункана относится к группе Смита, поэтому общий церемониал Кáта решает опустить и, хлёстко стукнув каблуками, прижимает кулак к сердцу, отдавая честь:

— Капитан Дункан, по вашему приказу отряд готов к дальнейшим распоряжениям.

— Вольно, Бишоп, — отмахивается капитан. Он небрежно шарится по карманам и наконец вручает ей бумагу на их тренировочное обмундирование. — Веди всех к снабженцам и проследи за сдачей УПМ. После — все свободны. — Дункан вдруг хитро косится на Леви. — Может быть, вам есть что добавить, капитан?

Аккерман отвечает сухо:

— Нет. Нечего, — Кáта встречается с ним взглядом и внутренне вздрагивает, замечая то же холодное выражение, что с минуту назад было адресовано Дункану и Ханджи.

“Стало быть, вот так это происходит?” — невольно спрашивает она себя. Кажется, будто бы он в её сторону добровольно смотреть не хочет больше, одну кровать делить отказывается и завтракает один, избегая её. Катрина чувствует, будто их отношения ускользают из её пальцев, словно песок полигона. Голова полнится не прошенными вопросами. Как так получилось, что они отдалились так быстро? Может, лейтенант сама себе всё выдумала и додумала, а его слова о любви не были искренни? Неужели возможно разлюбить только из-за сервиза? И разве ей действительно так важен этот сервиз?..

Слюна предательски становится вязче, а во рту пересыхает — отчаянно хочется сглотнуть; Катрина напрягает ладони, не позволяя себе сжать их в кулаки и сбросить напряжение — всё это равносильно вывешенному белому флагу. Такого удовольствия она ему не предоставит.

Дункан тем временем упорствует, явно положив целью вогнать хоть кого-нибудь в краску. После их с Леви раскрытия перед корпусом почему-то многие считали своим долгом пустить в них шпильку.

— Быть может, хотите сообщить своей ненаглядной, когда вернётесь в гнездышко?

Аккерман даже в лице не меняется. И безразличие ранит сильнее презрения.

— Сегодня у меня сверхурочные, полагаю, я буду сидеть за бумагами до сна в кресле кабинета…

Ханджи снова пихает его в плечо:

— Ну, Леви, что ты как безэмоциональная кукла на шарнирах, во-первых, ненормированный, урывистый и короткий сон — это невероятно вредно, а во-вторых…

Кáта перестаёт слышать, что говорит командир, указывая в её сторону. Быть может, говорит о важности эмоционального интеллекта, а, быть может, уже рассказывает весёлую и познавательную историю, как на прошлой экспедиции они пытались поймать титана живьём. Воздух давит и нещадно холодеет, отгораживая некогда милующихся пропастью, что будто и не пересечёшь.

Катрина почти что раскрывает губы, в отчаянном желании сказать Леви хоть что-то, но выражение его голубо-серых глаз сбивает с неё смелость. Сглотнув, она оглядывается на Дункана:

— Капитан, разрешите идти.

Это становится последней каплей для шаткого равновесия. Бишоп презирала трусость, а сейчас отступила. Хвост поджала, побежала. Весь путь до склада она хмурится, внутренне коря, что не высказала всё накипевшее прямо Леви в лицо. Пусть бы это стало сценой, учитывая людность полигона, присутствие Ханджи и Дункана, но хотя бы сейчас Кáта не терзалась бы от разочарования в себе.

Складовщик отстранённо расписывается в бланке, принимает всё снаряжение и мимоходом прощается. Катрина машинально отвечает, как позже отвечает на прощание сослуживцев. Мысленно она снова прокручивает слова Леви. Раз за разом…

“Может быть, вам есть что добавить, капитан?”

“Нет. Нечего.”

Нечего ему ей сказать. Не-че-го. Чаша внутри неё переполняется от эмоций. На бессчётный раз Кáта вспыхивает, будто спичка. Её вдруг заколотило от осознания, что сейчас она может снова совершить что-то, о чем потом будет жалеть. Однако на момент, когда Бишоп вошла в дом, где квартировал Леви, и влетела в кухню, выбор был уже сделан.

Кáта резко распахнула шкаф, вглядываясь в содержимое.

Она ему покажет. Сегодня она ему ещё покажет…

***

Штаб пустеет с первых намёков на сумерки. Все разведчики, отчитавшись перед начальством, ускользают, разбегаясь по служебным квартирам и жилым домам — кому как повезло.

Леви же мрачно складывает бумаги в стопки, равномерно распределяя по столу. За последнюю неделю это уже двадцатая партия, но вчера и сегодня Аккерман лишь рад был задержаться в кабинете: отчасти оттого, что не желал идти в свой дом, отчасти — чтобы не давать себе и Катрине повода ссориться снова. Он ещё злился, кипел и отчаянно хотел остыть, дабы взглянуть на ситуацию хоть немного рациональнее. Однако Кáта будто назло являлась там, где он выбирал прятаться. В безлюдном коридоре его этажа, на полигоне, когда по расписанию её отряда там не должно было быть и в помине. Катрина словно пыталась взять его на абордаж, придавить заставить довысказать всё, что ещё вертелось на остром, как лезвие, языке.

Каков был соблазн хищно оскалиться на глазах Ханджи и Дункана, Леви буквально распирало от возмущения, когда они с Бишоп столкнулись взглядами: она себя виноватой уж точно не считала. Аккерман столь крепко сжал зубы, унимая пыл, что опасался сломать челюсть ненароком.

Часы в коридоре бьют десятый час — детское время для капитана специального отряда — однако с лестницы слышатся шаги. Аккерман рассеянно хмурится, а затем, уловив такт ходьбы, недовольно кривит губы: явилась, не запылилась. Если сейчас она с новым запалом примется язвить…

В дверь стучат. Леви бросает пробный крючок, говоря: “открыто”, и в кабинет заходит Бишоп.

Аккерман вскользь отмечает, что она переоделась в гражданское, стало быть, была у них дома… Он хмурится, исправляясь: “В его доме”. В руках — льняной вещевой мешок. В таком можно и картошку с рынка тащить и амуницию перемещать.

— Добрый вечер, Леви.

Не уловив эмоционального оттенка в тоне и не найдя конкретики в зелёных глазах, Аккерман решает идти в наступление, ограждаясь:

— Вечер, — отзывается он, опасливо наблюдая, как она подходит к его столу и кладёт мешок аккурат рядом с документами. Отблеск свечи не выцепляет каких-то складок на лице — хмурости или гнева — и Леви гнёт дальше. Небрежно раскрывает папку и утыкается в слова рапорта: — Если ты пришла продолжить перепалку, вынужден огорчить — я занят.

“Обними её”, — говорит сердце, заискивающе пульсируя за грудиной, а разум отчаянно возражает, приводя кучу доводов “против”, заглушая пульсацию, шепчущую: — “Отбрось всё и обними…”

Леви давит это желание. Не сдаться он ей: в соревнованиях на выносливость ему равных нет. Кáта из него верёвки уже пытается вить, Аккерман в такие игры играть не намерен.

Бишоп — Леви почти уверен, хоть и не видит — сжимает губы и, выдыхая, смотрит на него. Он чувствует этот давящий взгляд, бросающий ему вызов: поднять голову из бумаг и схлестнуться в схватке. Но как только капитан решает посмотреть на неё, то Кáта вдруг вздрагивает. По её лицу проскальзывает тень, и она отступает на полшага.

— Я подожду, пока ты закончишь? — Бишоп цепляет руки в замок за спиной; кивает на диван: — Не возражаешь?

— Ты не собака, а я не твой хозяин, — глухо констатирует Леви, вновь старательно вчитываясь в буквы, что шли поверх документов, отправленных на сортировку. Кáта неслышной поступью отходит за его спину.

“Еще сейчас стукнет чем-нибудь, а затем придушит. Или нож в бок всадит. С неё станется…” — машинально и угрюмо прикидывает Аккерман, внутренне подсобираясь.

Зачем он сказал эту чепуху про собаку?

Леви хмурится и с напором на перо дописывает цифры в графы. Выходит жирновато, но, пробежавшись по получившемуся рапорту, он остаётся удовлетворён и начинает перекладывать готовые бланки в отдельную стопку. Однако теперь это не так просто. Леви злобно оглядывает мешок Катрины, что сдвинул третью стопку бумаг. Будто бы специально…

— Нельзя было положить на стул возле стола? — раздражённо бросает он через плечо, хмурясь. Однако кабинет продолжает звенеть тишиной: Катрина ничего не отвечает, что сердит его ещё больше — когда не надо она не умолкает.

Аккерман резким движением подцепляет узел, развязывает и раскрывает ткань, заглядывая внутрь. И вдруг замирает.

Тарелка. Глубокая тарелка, аккуратно закрытая полотенцем. Леви осторожно приподнимает покрывало: внутри ещё горячий рис, нарезанные овощи и даже поджаренные ломтики мяса, что нынче в дефиците — за него на рынке чуть ли не дерутся.

Она принесла ему ужин. Она приготовила ему ужин. А он сейчас взял и… додавил…

Леви чувствует, как в груди становится до противного пусто. Внутри что-то резко ухает, будто склянка, в которой Аккерман удерживал в узде все свои эмоции, бьётся, и боль разливается, въедаясь в каждый нерв. Чванливое чувство собственной важности, принципиальность… разве это имеет значение, когда родной человек делает отчаянную попытку извиниться.

Леви приподнимается, осторожно укладывает мешок на стол поверх бумаг, будто это древнее сокровище. Дыхание перехватывает от тягучего сожаления. Он оглядывается на Катрину, сидящую в дальнем углу на диване, терзаясь.

Кáта, чувствуя его взгляд, поднимает голову. Замешательство длится сущий миг, и она вдруг вскакивает:

— Леви, я подумала… — запальчиво начинает тараторить, будто гордость проглатывая. — Я подумала, если это действительно тебе важно, пусть сервиз стоит на первой полке. Это… это может даже и лучше. Пусть будет там. Просто я не ставила его на первую, чтобы беря со второй тарелки не задеть ненароком эти чашки. Они же такие… хрупкие. Тонкие. И ты их так любишь… Леви… прости, прости, пожалуйста! — Аккерман резко срывается с места, огибает стол, ещё она не успевает договорить: — Если чтобы не потерять тебя, мне надо смириться с расстановкой посуды на кухне — я пойду на это…

Он оказывается так близко к ней в одно мгновение. Кáта робко тянется ладонями, и прерывисто выдыхает, когда Леви касается ещё рук своими. Сжимает и подносит к лицу, зацеловывая.

Катрина маятно смеётся, улыбается, чувствуя себя бессильной перед бурей эмоций. Порочный круг ломается. Наконец-то ломается. И ничто больше не стоит меж ними. Аккерман заботливо оглаживает кожу запястий, а затем смотрит в зелёные глаза. И в этом взгляде разом читается столь многое: и сожаление о произошедшем, и плещущаяся неописуемая нежность, что Бишоп вдруг всхлипывает и, поджав дрожащие губы, заходится в плаче.

— Кáта… Прости меня, пожалуйста, — она подаётся ближе, прижимаясь к его груди. Леви заполошно касается ладонями её лица, стирая солёные дорожки. Её дрожь передаётся ему, усиливаясь во сто крат. Аккерман, будто в забытьи, целует её лоб, нос и щёки, только и делая, что бормоча извинения. Она, смеясь и плача, цепляется за его рубашку, чувствуя, как волнение переходит в головокружительное чувство. Катрина теряет равновесие, и Леви быстро подхватывает её, придерживая за талию. Осторожно помогает сесть на диван, взволнованно оглядывает. — Тише, тише, ты в порядке? Кáта, ты вся дрожишь, любовь моя…

Бишоп молча кивает, потому что теперь всё самое страшное кажется пройденным. Она снова льнёт к нему, утыкаясь в грудь, ближе к сердцу, быстро, рвано — словно в горячке очнувшись от кошмара. Леви нежно касается её в ответ, осторожно гладит плечи, целует в макушку.

— Знаешь, до сих пор не могу понять, как ты меня терпишь… — Аккерман сглатывает, вспоминая эти дни. Прикидывает, что если вести счёт в их маленькой игре — он явно побил все рекорды по отвратительному поведению. — Тц, веду себя порой, как идиот…

Кáта шмыгает носом:

— Не говори так…

Аккерман цокает, не соглашаясь; заботливо лезет в карман и достаёт чистый платок. Катрина перенимает ткань, отстранившись, вытирает заплаканное лицо. И всматривается в своего капитана. Её глаза блестят в сизом сумраке кабинета, так уязвимо, что у Леви перехватывает дыхание: она сбросила почти все доспехи, что сковала, пытаясь защититься от жизни, а он так с ней поступил.

— Из-за чего мы вообще поссорились? — хрипло шепчет.

Бишоп грустно улыбается на вопрос.

— Из-за сервиза…

— Разве? — она чуть вопросительно наклоняет голову. Аккерман осторожно касается её лица, скользя мозолистыми пальцами по коже. Видя её снова близко не может нарадоваться, рассматривая мелочи: родинка под правым глазом, мелкий рубец на щеке, тонкие брови и зелёные омуты. — Нас рассорила глупость. Мы оба заработались и не общались, как следует. Только работа-работа-работа. Я не знаю, как в тот день встал с постели…

— Ты был с дежурства, Леви. И наверняка не ложился спать…

— И вместо того, чтобы сказать тебе, как взрослый самодостаточный человек, что я вымотан, хочу упасть и не двигаться хотя бы пару часов, я взъелся на замечание про сервиз. Про обговоренное, заверенное место этого сервиза… А потом ещё тебя ребёнком назвал.

— Я ведь правда поступила, как ребёнок, — слабо парирует она. Леви цокает в ответ.

— Тц, нет, просто ты тоже устала… Дункан вас уже добрых три недели гонял, как зайцев с утра до ночи. А потом ещё давал бумаги. Кто угодно бы вымотался с такой нагрузкой…

— Не оправдывай.

— Я смотрю в корень проблемы. Озвучивая причину, я не пытаюсь оправдывать тебя, Кáта, или себя. Я хочу понять. — Она морщит нос и, шумно выдыхая, снова подаётся ближе, обнимая его. Леви сипло смеётся, мягко целуя её в висок. — Прости меня, пожалуйста…

— Извини, что тоже не сдержалась…

— Это будет нам уроком… — Аккерман крепче прижимает Катрину, ласково зарываясь пальцами во вьющиеся волосы, играясь с прядями. И впервые за эти дни, Леви чувствует, что он наконец-то счастлив. И лишь благодаря ей.

— Кáта? — тихо спрашивает капитан, осторожно мажа губами по её коже. Бишоп отзывается: распарено мычит в его плечо. На её губах играет блаженная улыбка. — У меня есть восхитительная идея… Мы напишем ультимативное заявление на пять дней отпускных. Экспедиция будет ещё не скоро, у Шадиса не будет причин ссылаться на абсолютный пункт отказа два-точка-один. А Эрвина я запугаю, если потребуется…

Катрина отстраняется и лукаво щурится; касается ладошкой руки Леви, переплетая их пальцы.

— Звучит хорошо… но иногда меня настораживает твое коварство…

— Что-то ещё тебя беспокоит? — мягко спрашивает Аккерман, нежно сжимая её руку. Сумрак кабинета сгущается, когда на столе догорает предпоследняя свеча. И Бишоп, к своему удивлению, в этой тьме раскрывает последние карты.

— Ты здесь… — выдыхает она. — Но ты никогда не со мной полностью… Будто ты ещё терзаешься: хочешь этого или нет… Я люблю тебя и не желаю требовать невозможного, Леви… Однако я не выдержу, если однажды ты просто меня оттолкнёшь. Без слов, без изъяснений. Мне хочется понимать наши отношения и куда они идут…

Полумрак кабинета делает слова ещё более интимными. Леви чувствует, как тяжело ей даётся признание, и когда высказанное повисает в воздухе, он бархатно улыбается своей смелой женщине.

— Прости… Я правда должен извиниться за это… — Леви на мгновение замолкает подносит её руку к губам. Его кожа привычно холодная, и чувствовать чужое тепло, чужие касания ещё странно. Но ему отчаянно хочется держать ту, что любит, за руку. Быть ближе. Ближе к ней. — Мне ещё нелегко даётся близость, переплетённая с привязанностью… Но я хочу дать тебе всё, Кáта. И быть может не сразу, но я действительно хочу быть с тобой полностью. Открыться тебе без утайки…

Катрина выдыхает и тянет на себя их замок из рук. Девичье сердце мягко поёт в ответном желании отдать ему всё — положить на алтарь любви, даже если гарантий нет — всё и даже больше. Страшно, но страшнее — отступить от мечты, в которую веришь. И Бишоп обхватывает второй ладошкой зябкие руки Леви, растирает, заставляя кровь быстрее скользить по его сосудам.

— Моё сердце — твоё. Моя душа — уже твоя, — сокровенно тихо говорит Аккерман, наблюдая за её касаниями. — Немного времени, и мой упрямый разум тоже капитулирует перед тобой, сдав знамя…

— Леви, мы не на войне, — морщится она. — Пожалуйста…

— Знаю, просто термины привычны… — капитан выдыхает, рассматривая её и вдруг улыбается. — Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой во всех смыслах. С тобой и только с тобой. Знаю, это много, но подождёшь, пока я оттаю?

Кáта тихо смеётся:

— По сегодняшнему ты ещё не понял, каков мой ответ?

Он наигранно закатывает глаза, однако голос сочится мягкостью:

— Платишь мне той же монетой, да? — зелёные глаза вдруг вспыхивают искорками ехидства. — Когда я подарил нож для бумаги через день после чердачных посиделок?

Кáта улыбается, вновь прижимается к его груди и выдыхает, припоминая эту занятную беседу.

После вечера, когда Аккерман в очередной раз просидел с ней ночь на чердаке, а Эрвин удивлённо заметил разные почерки в их документах, когда они впервые коснулись друг друга, Леви вдруг заявился с футляром, в котором был нож. Небольшой, подходящий для бумажных дел.

— Не боишься, что я всажу его тебе в спину? — ехидно спрашивает она, пробно держа оружие в руке.

— Тц, я быстрей тебя, Бишоп, — парирует Леви. — Не зазнавайся.

Кáта прищуривается, рассматривая, как свет играет на острие.

— И что этот жест значит?

Леви замирает. Его подарок действительно для него самого многое значит. Но он будто не хочет открыто это признать.

— Может, что-то и значит, — уклончиво отвечает капитан, отводя взгляд.

— Как это понимать? — хмурится. — Можешь конкретизировать?

— Да. — Пояснительные слова почему-то проглатываются, застревают в горле. Катрина вздыхает, щёлкает футляром и отворачиваясь к бумагам. И Леви, всматриваясь в кучерявый затылок, сглатывает.

— Это знак внимания, — говорит он, наконец, сжимая губы.

— Подхалимство? — ехидно подзуживает Катрина, начиная заполнять шапку для рапорта.

Леви смущенно трёт шею:

— Ухаживание. — Слово звучит мягко, но всё же уверенно. Это заставляет Бишоп удивлённо оглянуться: она не ожидала, что Аккерман пойдёт напрямик; признаться, не ждала, что он вообще захочет решиться на такое. Леви тем временем поднимает подбородок и говорит твёрдо: — Вчерашнее я воспринял как такой же жест…

— Твой чай… — медленно выговаривает девушка. — Твой чай тоже входил в ухаживание?

На удивление Леви вдруг смеётся:

— Да. Так что не покупай…

— Нет, я куплю, — Катрина с улыбкой наклоняет голову и вдруг подмигивает. — Это тоже будет ухаживание. С моей стороны…

Леви выныривает из водоворота воспоминаний, когда последний огарок в кабинете уже почти что тлеет струйкой дыма. Ночь приветливо призывает ко сну, и капитан чувствует, как его дыхание становится медленнее, будто перед дрёмой; а Кáта уже сопит.

День выдался действительно долгим и сложным в спектре эмоций. Аккерман выдыхает, заботливо оглаживая ровную спину, баюкает, как может. Им действительно не повредит отдохнуть — а оставшиеся бумаги Леви сунет начальству вместе с заявлением завтра утром.

Он осторожно приподнимается, тянясь за пледом, когда Кáта, уловив движение, распахивает глаза и цепляется за его серую рубаху сильнее.

— Не уходи… — шепчет она во тьму, внезапно спросонья боясь до леденящего трепета такого исхода. Но рядом чувствуется тёплое дыхание, и вдруг её лоб, щеки и губы покрывают мягкие поцелуи.

Леви улыбается, ласково прижимая Кáту к себе. Ближе. К сердцу. Он уже всё решил. И от своего выбора отныне не отступится.

— Я никогда от тебя не уйду, — тихо доносится ответ. — Я никогда от тебя не уйду, любовь моя…

Комментарий к Милые бранятся…

А из-за чего самого простого и глупого ссорились Вы со своими близкими? Я так однажды из-за пирога угодила в переплёт…

Собственно как-то так

Надеюсь, для Вас, как и для меня, вопрос ссор и кто пойдёт на примирение первым (по крайней мере, в начале отношений) закрыт. Тут Леви ещё танцует так, что есть полшажка запаса на манёвр, но не волнуйтесь, он обучаемый, ахах)

Если говорить про конфликты, что произойдут позже (а без этого никуда, ура, бытовухе и капитанским характерам), вариантов уже два: если они всё же доведут всё до накала страстей, вероятности, что мириться придёт Кáта или Леви, равны. Как говорится, а ларчик просто открывался. Если Вас, как и меня, интересует описание их конфликтов в более “зрелом” возрасте, то милости прошу в комментарии — дайте мне знать)

P.S. я знаю, что слова “будь море настоящим, его бы вычерпали торговцы” принадлежат Эрену, но согласитесь, это же буквально циничный подход Леви:)

P.Р.S. насчёт ножа как подарка, я нахожу этот жест впитанным Леви в Подземном городе: если доверяешь человеку, ты даёшь ему в руки нож, зная, что тот не воткнёт его тебе в спину. У Леви есть проблема, но это проблема зовётся страхом потери, а вот у Кáты иное: она боится довериться и быть преданной.

P.P.Р.S. Я очень хочу посвятить эту часть Ришельё — вдохновителю и слушателю — наверное, если бы не Ты, я бы в жизнь не задумалась писать главу про ссору этих двух ♥

https://ficbook.net/authors/8464516/blog/169774#content

========== Снежные хлопья ==========

Комментарий к Снежные хлопья

У человечка скоро экзамен, так что захотелось некий soft-контент)

Леви сидит в самом отдалённом кресле, скрываясь в полумраке кабинета, в руке — чашка свежего чая, который Аккерман берёт с собой даже в экспедиции. Капитан расслабленно греется у камина, стараясь не слишком втягиваться в односторонний диалог. А Гилберт — одичавший станционный смотритель дорожного постоялого двора за Стенами, что уже пятый месяц на службе — с бравадой рассказывает по второму кругу свои вахтовые истории. Аккерман лишь рад, что в доме тепло: за окном бушует и скалит зубы зимняя природа. Снег валит во всей красе, безжалостно заметая дорожку, проторенную повозкой специального отряда. А скоро — в самом лучшем случае, к этому вечеру — ещё должен был подойти другой отряд, обходивший хребет с Севера. Леви не любит делать ставки, но учитывая юмор Эрвина, вероятнее всего подойти должен был Мик Закариас — чтобы Аккерману жизнь мёдом не казалась. Такое большой радости не внушало.

— Вот так вот, капитан, — с самодовольной улыбкой завершает очередную всеми слышанную байку Гилберт. Леви учтиво кивает, отпивая чаю. Огонь в камине расслабленно трещит. Гилберт ещё какое-то время стоит, как был, не зная, чем занять образовавшуюся паузу. Последние два часа смотритель только и делал, что находил повод не выходить за пределы кабинета, видимо, не желая терять компанию. Мужичок наконец цепляется глазами за своё рабочее место и, сочтя это самым конгруэнтным занятием, садится за стол. Чуть покачиваясь на стуле, он задумчиво принимается накручивать ус. — И ваши люди все устроились. Вы, будьте добры, так и передайте командору Смиту, мол, Гилберт всех разместил.

Леви вновь кивает, салютуя чашкой.

— Да, — продолжает вахтовик. — И вам — комната по чину, и вашим людям — по отдельной…

Аккерман снова невербально соглашается, запивая информацию чаем.

— Слава Стенам, Гилберт своё дело знает. Он снабженец первоклассный. Так уж командору и скажи́те, мол, впору и повышение дать. Ведь ещё так сделал, что даже отдельные комнаты и для второго ударного отряда скроил…

Капитан давится чаем. Быстро наклоняется, чтобы не заляпаться, и кашляет.

— Для какого-какого отряда? — хрипло переспрашивает Леви, всматриваясь в Гилберта. Хозяин дома даже растерянно приподнимается со стула, должно быть, опасаясь, как бы сильнейший воин человечества не умер от удушья в его кабинете. Аккерман отмахивается рукой: всё нормально, не надейтесь. Смотритель грузно опускается обратно на сиденье, рассеянно потирая шею.

— Для второго ударного, капитан… — повторяет Гилберт, даже раскрывая папку на своем пыльном столе. — Вот, и бумага имеется от командования. Заявлено: специальный отряд и второй ударный…

Вдруг колокольчик, висящий у двери кабинета дёргается, заходясь звоном. Гилберт возбуждённо вскакивает — живо даже для своей конституции. Дальше по коридору слышится шум: видимо, кто-то вошёл с улицы и топчется в прихожей. Аккерман жадно вслушивается в приглушённые указания, что доносится из-за двери: это Кáта. Её голос он ни с чем не перепутает.

Через сущее мгновение в кабинет уже входит невысокая фигура в расстёгнутой форменной зимней куртке, на плече — вещевой мешок. Гость ударяет кулаком по груди, над сердцем, и приветственно заявляет:

— Второй ударный на стоянку прибыл, принимайте гостей. — Леви, скрытый темнотой и изгибами кресла, всматривается в свою жену: Бишоп стоит к нему вполоборота, спиной, и, судя по вопросам, что капитан начинает решать со смотрителем, явно не догадывается, с каким отрядом ей доведётся следовать дальше завтра. — Гилберт, по традиции — твердый сыр, целая головка. За ваши старания…

Станционщик наигранно утирает слезу:

— Следуете традициям покойного капитана Дункана… Это достойно, это хорошо… — Гилберт укладывает подарок на стол и какое-то время рассматривает его. Катрина, видя его заинтересованность, отходит к ближайшему стулу и, ухнув мешок на дерево, принимается разматывать вязаный шарф. Россыпь снега падает рядом с её ногами. Леви с нескрываемым интересом не отводит от женской фигуры глаз, примечая даже самые мелкие детали: они не виделись уже почти что месяц.

Пятьдесят первая экспедиция за Стены была совершена в зимнее время Эрвином намеренно: условия, конечно, суровее, зато снежные бури и низкая солнечная активность гарантируют замедленность титанов; как следствие: меньше жертв личного состава, в долгосрочной перспективе — меньше общественного осуждения. После выхода за стену Мария корпус проследовал до малоисследованных северных земель и там разделился на отряды, что должны были закартировать местность, а группа Ханджи имела своё собственное задание: исследовательским отрядам дали добро на поимку живых особей для экспериментов. Путь специального отряда шёл через западный квадрат, и одинокий поход заканчивался как раз на станции близ Стены — у Гилберта. Здесь Леви должен был соединиться с другим отрядом, нумерацию которого Эрвин указать не удосужился в приказной бумаге. Уже вместе они пересекали хребет и возвращались к штабу.

Месяц. Месяц разлуки. Месяц, который нельзя было даже скрасить перепиской: за Стенами почтовой службы нет. Аккерман тяжело выдыхает, чувствуя, что держать в руке чашку становится невозможно, он и себя в руках уже держать не в силах: отчаянно хочется встать с запылённого кресла, скрытого полумраком комнаты, подойти к Кáте и крепко её обнять, зарывшись носом в коротких кудрях… Смахнуть с макушки горстку снега, вновь ощутить тепло нежных ладоней, поцеловать жену, в конце концов. И…

— Вас, капитан, уже второй отряд заждался. Целый день сидят с прошлой ночи. Я уж как мог рассказами развлекал, — начинает делиться новостями Гилберт, видимо, насмотревшись на свой подарок. Смотритель с важным видом принимается рыться в выдвижном ящике.

Катрина мягко смеётся, чуть сипло с холода:

— Вы с такой хитростью это говорите, значит, есть подвох. — Бишоп снимает куртку и, зачесав волосы рукой, оглядывается на собеседника. — Дайте угадаю, отрядом руководит Дирк?

Гилберт усмехается, вываливая на стол ключи от комнат. Катрина рассеянно подбирает их, крутит в руке, пересчитывая. Леви даже с такого расстояния видит: одиннадцать. Десять на состав, один на капитана.

— Никак нет, — с покладистой язвительностью юлит смотритель. Аккерман готов спорить, что Гилберту просто нравится растягивать диалог с Катой, чтобы быть в центре внимания как можно дольше. Леви отставляет чашку на маленький хлипкий столик, решая прекратить этот фарс. — Думаю, вас приятно удивит…

— Можешь вернуть один ключ, он тебе не понадобится, — встревает Аккерман, перебивая поток слов снабженца. Кáта ощутимо вздрагивает и резко разворачивается на каблуках сапогов. Взгляд потихоньку приспосабливается к перепаду освещённости: угол комнаты со столом выхвачен парой керосинок, а вот кресла лишь очерчивает отблеск камина. Поначалу, в лёгком оцепенении, она даже моргает несколько раз, будто не веря. И вдруг её губы трогает улыбка. До боли знакомая и родная.

— Добрый вечер, Леви. — Имя слетает так просто и нежно. Аккерман чувствует, как невольно замирает, а по телу мурашки проходят. Будто нет в этой комнате кого-либо кроме них двоих, будто только для него звучит её голос.

— Вечер, Кáта, — эхом чуть хрипловато отвечает капитан. Он отталкивается и быстро пересекает разделяющее их пространство. Не отрывая взгляда, берёт её вещевой мешок, шарф, тянется было помочь и с курткой, но Катрина поворачивается к Гилберту, протягивая связку ключей удивлённому смотрителю.

— Заберите тот, что от офицерской комнаты — мне не к чему. — Снабженец было возражает, но Кáта тут же улыбается, качая головой: — Думаю, я прекрасно размещусь у мужа.

***

Лестница скрипит с нескрываемой обидой заброшенности, стоит на неё ступить. Несколько комнат расположены на первом этаже, более просторные и комфортабельные — на втором и офицерские, с отдельной ванной — на третьем. Леви идёт впереди, закинув вещевой мешок на плечо, но он безраздельно чувствует, что Кáта идёт позади. Рядом.

Бишоп раздаёт ключи своим людям, инструктирует по режиму дня и заявляет сборы с завтрашним рассветом. Солдаты, уже в пересмешку с сослуживцами из специального отряда, кивают и желают доброй ночи капитанам. После этого Катрина и Леви поднимаются выше. Неспешно переговариваются, спрашивая об экстренных ситуаций в пути, о раненых и количестве уцелевшего инвентаря и провианта. Слова даются легко, будто с последней встречи прошло всего пара часов, а вот сердце отзывается на речь родного человека иначе: бьётся о рёбра, будто в его объятья просясь.

Аккерман открывает дверь и пропускает Катрину вперёд, ощущая мимолётное касание, что чертят женские пальцы по его плечу. Ненавязчивое, но до головокружительной дрожи интимное. Кáта с благодарностью окунается в темноту спальни, понимая, что сейчас её румянец наверняка не будет заметен. Было в этом что-то особенное: вот так вновь ненавязчиво его касаться, вспоминать — что она может его касаться.

Леви заходит следом. Укладывает её вещевой мешок на полку шкафа в малой прихожей. Катрина тем временем вешает заснеженную куртку на стул просушиваться. Девушка слышит, как Аккерман прикрывает дверь. И почти сразу же поворачивает ключ в замке.

Кáта оглядывается, неопределённо хмурясь:

— Зачем ты… — его губы накрывают её скорее, чем слова растворяются в воздухе. Бишоп прерывисто выдыхает и, разгораясь, податливо отвечает на столь желанный поцелуй. Ладони Леви скользят по её спине, ложатся на поясницу, притягивают ближе. Чтобы не упасть от такого порыва, Катрина заполошно приобнимет его.

— Затем, Кáта. Не хочу, чтобы нам мешали… — отстранившись, с острой улыбкой коротко отвечает капитан. Бишоп чувствует, как невольно рассыпается в смехе, стоит Леви потянуть её к кровати и завалить на перину — даже удивительно мягкую для дорожного постоялого двора за Стенами.

Их руки жадно касаются друг друга, лаская и вспоминая. В этой встрече есть отдельная сладость, что исходит от неожиданности, но отчего-то оба капитана готовы поспорить, что Эрвин просто из вредности умалчивал нумерацию отрядов, раздавая задания на финальном собрании перед выходом за Стены.

Кáта вдруг ярко ощущает прошедшее время: их разлука была слишком долгой. Она напряжённо жмурится. Месяц их отряды шли в пути порознь, месяц они не виделись, не касались друг друга — всё это время были отдалены. И ей отчаянно хочется прекратить этот порочный круговорот, сломать цепь. Теперь глаза увлажняются пеленой слёз — от избытка нахлынувших чувств, что вдруг болезненно расплёскиваются в сердце. Бишоп раскрывает губы: даже если в ответ Аккерман выдаст что-то сдержанно скупое, Кáта уже не может в себе держать эти эмоции в себе:

— Я очень скучала по тебе, Леви… — всхлипывает она, теряясь в его сбитых поцелуях. С ним ей совершенно не страшно быть откровенной и беззащитной, это Катрина решила ещё давно, где-то на чердаке. Если любить, то всего и разом: по-другому она попросту не умеет. А Аккерман замирает, заслышав шёпот. Приподнимается, заглядывая в её глаза. На его губы ложиться самодовольная ухмылка, однако, когда Леви начинает говорить, голос звучит нежно.

— Я тоже, Кáта… — эти слова отзываются в её душе необычайным теплом и радостью. В полумраке спальни голубые омуты кажутся пасмурным небом: уютным, баюкающим. Таким родным. На мгновение Леви переносит вес на левую руку, и Кáте думается, что сейчас он снова наклонится и поцелует её. Она прикрывает веки, полагаясь на пульсирующее страстное чувство за грудиной, доверяясь мужу: в этом шатком мире, где даже стена Мария пала, Леви для неё — самый стоически надёжный человек.

Однако заместо поцелуя её щеки вдруг касается мозолистая ладонь. Распахнув глаза, Кáта сталкивается с Леви взглядом. И выражение чуткости и нежности, что отражено в каждой даже самой мелкой черте родного лица, пробирает приятным зябким фриссоном. Аккерман мягко улыбается, оглаживая её щёку, скользя подушечками чувственных пальцев по коже, зачарованно, словно тоже не до конца веря в действительность.

— Я тоже скучал… — Леви с любовью всматривается в искрящиеся зелёные омуты. — Очень скучал, любимая.

“Любимая”

Кáта отталкивается от перины и подаётся вверх, сбито хватаясь ладошками за его плечо и форменную рубашку, тяня к себе, ближе. Как можно ближе. После долгой разлуки, вновь видеть и касаться Леви кажется чем-то невообразимо обманчивым. Эфемерным. Аккерман тоже чувствует эту горечь, потому он и наклоняется, с запальчивой нежностью целуя жену.

Вечер окутывает спальню флёром интимности. Хоть оба капитана знают, что не так далеко, буквально за стенами, размещены их люди, а по коридорам наверняка ходит Гилберт, однако всё же комната закрыта, и какое-то время они могут быть только вдвоём. Одеяло шуршит, укрывая кожу от прохлады, что лишь усиливается, стоит вьюге заискивающе прокрасться рядом с вихрем снега. Но холод не страшен, когда рядом горячее сердце, что поддерживает биение другого. Шёпот мешается со сбитым дыханием, прикосновения — с поцелуями. Будто сообщающиеся сосуды их ласки, любовная нега и забота циклично возвращаются друг к другу, и, в конце концов, комната наполняется маятным жаром.

Наваждение постепенно спадает, словно форменный зелёный плащ с “Крыльями свободы”, отдавая бразды правления неспешной нежности. Аккерман клюёт её в губы, отстраняется, убирая завитой каштановый локон со лба. И рассматривает, потому как не может усладиться: Кáта улыбается ему, так открыто, до боли уязвимо. Наверное, решает, Леви, сейчас он выглядит также: весь без брони, без тени тайн, без маски “замкнутого, сосредоточенного капитана”. Но с ней ему не страшно рушить стены.

Аккерман проходится рукой по женскому плечу, оглаживает, разогревает.

— Ты восхитительна, любовь моя… — шепчет Леви, с особенным удовольствием заглядывая в нежные зелёные омуты. Она сладко расплывается в более широкой улыбке, что у уголков глаз собираются мелкие морщинки, с радостью видя, как тень настороженности ускользает с его лица — расправляется складочка меж бровей. Почему-то Леви всегда важно знать, всё ли в порядке, и Кáта потакает этой привычке.

Зимние сумерки, безраздельно царящие в спальне в столь поздний час, кажутся приветливыми. Катрина ещё пытается отдышаться, когда слышит краем уха скрип в коридоре — видимо, смотритель дома идёт мимо комнаты к чердачной лестнице. Леви тоже слышит — она уверена, может заслышал даже скорее неё — судя по тому, как напрягаются его плечи. Инстинкты охотника. Он замирает, прищуривается, но не перестаёт касаться, ласкать её распаренную кожу ладонью, просто взгляд голубо-серых глаз становится чуть отстраненным, замирает на маршрутной проекции Гилберта, словно Аккерман за человеком через стены следит. Опасный. Хищный. Её. Что-то необычайно трогательное скользит в этом рефлекторном жесте. И Кáта маятно улыбается, любуясь. Шум шагов недолог, быстро стихает.

— Леви… — она смело скользит ладонью по его щеке, рассеивая морок: хоть они и за стенами, всё же, сейчас зима, а в доме — два передовых отряда разведки и один снабженец. Им можно отвлечься, хотя бы ненадолго. Капитан невольно моргает быстро, отрезвлённо, как после сна. И наконец вновь смотрит на неё. Катрина чувствует, как искренность расплескивается в голосе, стоит лишь позволить словам слететь с языка: — Я люблю тебя… — шепчет тихо. Нежно. Леви медленно смаргивает. И его губы трогает мягкая улыбка.

— А я люблю тебя, Кáта…

Аккерман вновь коротко целует жену, оглаживает её ровную спину, чувствуя мелкие рубчики на коже, и притягивает к своей груди, к сердцу. Катрина расслабленно ластиться к Леви, более не опасаясь, что всё происходящее — сон, и сейчас она очнётся где-то подле камина Гилберта, с поволокой дрёмы в мышцах. Они ёрзают, притираются, расслабленно и беззаботно оставляя хаотичные поцелуи друг на друге. Бишоп ложиться на его твёрдую грудь, задевая ладошкой цепочку с кольцом, и прикрывает глаза, вслушиваясь в затихающий быстрый стук. Заверение, что Леви здесь, с ней, всё ещё живой.

— Леви?

— М? — сонно выдыхает он, мягко и инертно поворачивая голову на голос, ведя губами по её коже. Глаза прикрыты, но руки крепче обнимают — слушает.

— Завтра, как рассветёт, надо будет выдвигаться… — бормочет Катрина, сладко зевая.

— Как скажешь, ка-пи-тан… — он по-доброму фыркает, нежно лаская пальцами её открытую спину. Уже почти что дремлет. — Как скажешь…

Бишоп елозит, двигается, утыкаясь носом в основание сильной шеи, и выдыхает жаркий воздух. А Леви от такого полусонно, заторможено вздрагивает: знает же, маленькая шкодница, что это приятно. Его всегда мурашит, стоит коснуться шеи или волос — тут же млеет, словно кот, которого почесали за ухом.

— Часов за пять совершим марш-бросок через хребет и выйдем к станции, где ждут штабные координаторы… — шепчет Катрина, опаляя дыханием его кожу. И Леви, жмурится, потому что это уже игра не по правилам. Так и хочется сказать: “капитан Бишоп, щекотать чувствительные зоны супруга — попросту неспортивно”.

Метель завывает, а снег старательно и колко бьётся об окна, заставляя хлипкую конструкцию дребезжать. Леви всматривается в потолок, но считает не доски, а часы. Сейчас, зимой, светлеет поздно, а темнеет рано. У них ещё есть время понежиться в объятьях друг друга. Аккерман чувствует, как вздрагивает снова от её распаренных поцелуев и дыхания.

— Ка-та, — слетает с губ протяжно и сипло. Леви сдаётся. Лениво цепляет её подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. И зелёные омуты ласково и безмолвно признаются в любви, мерцая в сумраке спальни. — Ты меня дразнишь?..

Она смеётся, озорно улыбается. Пытается вывернуться, но Леви не даёт: шутливо наклоняется, целует, едва касаясь:

— Кáта, негодница, ты дразнишься…

— Может, немного… — шепчет она, подаваясь ближе. Мажа поцелуями по его щекам, уголкам губ, кончику носа. Аккерман сбито выдыхает, затуманено смотря на жену. — Но мы так давно не виделись… Разве ты можешь меня в этом винить, Леви, милый?..

Леви не может. Он резко перекатывается, чувствуя, как смеётся в ответ на родной смех. Кáта поддаётся, улыбается, когда Аккерман вжимает её в перину, смотрит прямо на него и моргает — непроизвольно медленно, но так томно. Ночь укрывает их нежным батистовым кружевом продроги и счастья, сгущая темноту вокруг. Они оба понимают, что будет завтра: сборы отрядов, проверка упряжи и припасов, построение на свежем воздухе… Леви с усмешкой предугадывает, что Кáта наверняка решит испытать его в битве, закидав парочкой снежков. Он в долгу не останется. А после, насмеявшись вдоволь, им придётся снова быть невозмутимыми и прагматичными капитанами. Пусть так. Но это будет завтра. А пока неспешные поцелуи, ласковые касания и полудрёма — всё теряется в сумерках спальни; и вьюга ходит заискивающей поступью у дома, напрасно морозя заиндевевшими узорами окна: такие горячие и любящие сердца невозможно покрыть инеем…

Комментарий к Снежные хлопья

Вообще интересно было поставить этих двоих в ситуацию долгой разлуки. Мне кажется, что в Разведке такое волей-неволей случается, быть может, даже и чаще: иногда по надобности, иногда по вредности (мы не указываем пальцем, но все понимаем, о ком речь).

Собственно да, ещё тут присутствует некоторый околопостельный флёр, без какой-то конкретизации, но всё же. Думаю, это всё ещё входит в рейтинг R. Кстати, было бы интересно услышать ваше мнение, дорогие читатели, какие эмоции вызвала сцена в спальне, ахах) Буду рада, если хоть немного слов черканёте, хочется ясности)

А вообще, просто захотелось мне чего-то милого, уютного и сладкого, а то предыдущие главы были что-то слишком эмоционально напряжёнными: то ранения, то ссоры. Чтобы вы вообще понимали ситуацию: глава “снежные хлопья” — это десятый черновик после “бинтов и нитей”, ахах… Так уж получилось, видимо…

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно.

Всех люблю,

Цирцея ♡

P.S. может после экза я пробегусь по этому тексту и что-то подправлю, но пока так)

========== Бинты и нити ==========

Комментарий к Бинты и нити

Вы прочитали название, вы догадались, что здесь будет происходить, ибо когда ещё требуются бинты и нити в разведке?)

Разведкорпус возвращается с экспедиции растрёпанным и изрядно поредевшим. Жалкая и безрадостная картина. Горожане, встречающие солдат у ворот стены Мария, лишь качают головой и перешёптываются — открыто, без экивоков, даже не пытаясь замаскировать ярое недовольство:

— Разве их не было больше?

— И не говори. Ведь на деньги из казны людей гробят ни за что…

— Бесталанные… А в нашем районе люди едва на мясо скопить могут за неделю с этими податями на таких неудачников…

— И чем вы послужили Человечеству? — выкрикивает вдруг молодой голос с пылким жаром.

Эрвин невольно всматривается в спину командора, заслышав эти пересуды. Смит задаётся вопросом, сделает ли Шадис хоть что-то после очередного провала, решится ли на давно напрашивающиеся перемены: введёт ли построение-радар или пересмотрит тактику ведения боя?.. Однако кажется, будто Кита Шадиса народные кривотолки и волнения не задевают. Главнокомандующий как ни в чём не бывало строго отдаёт команды, привычно хмурится и прикрикивает на любопытных мальчишек, чтобы те не лезли под копыта лошадей. Остаётся загадкой, с чем связана такая толстокожесть этого смурного человека.

Эрвин отчего-то решает, что виной тому бумажная порука: всё равно все отчётные документы будут вдумчиво писать подчинённые, высчитывая число потери — человеческой и материальной, а Шадис лишь поставит подпись, прочитав выверенные командирами рапорты. Даже похоронки командор подписывает слепо: он не вглядывается в имена, за него это делает Эрвин. Методично переносит фамилии из списка пропавших и погибших за Стенами в бланки, что получат семьи погибших.

Разведка сворачивает на менее людную улицу, курсируя по городу к следующей стене. Смит вдруг расчётливо прикидывает, что нужно будет выполнить по прибытии в штаб и в какой последовательности. Объём предстоящей бумажной волокиты помечается в сознании красным флажком: слишком много придётся заполнять. Эрвин холодно сжимает поводья и хмурится, размышляя, кто лучше всего подойдёт на должность пишущего раба. В голове сами собой всплывают списки раненых, которые точно не смогут ближайшие месяцы выполнять привычные тренировочные манёвры.

Эрвин оглядывается на ближайшую повозку, которую сопровождала его группа, и натыкается взглядом на Катрину Бишоп, что едет близко к лазаретной телеге, конвоируя её с правой стороны. Изредка лейтенант переглядывается с кем-то внутри и улыбается. Эрвину не требуется отдёргивать полог, чтобы понять, кто переговаривается с охраной. Леви. Заключение хирурга о нём звучало как “месяц без усиленной физической нагрузки, рекомендован отпуск по больничному листу”. Помимо Аккермана в этой повозке — четыре человека: Нанаба, Гергер, Моблит и Васкес; распаренные жарой и качкой, они наверняка спят. Ближе к хвосту колонны есть ещё несколько кибиток с ранеными.

Командир едва улыбается, размышляя. Месяц. Это даже больше, чем требуется, чтобы заполнить подотчётные формы.

— А раненых посмотри сколько… — жалостливо причитает молодая девушка, замечая повозки. — И такие молодые…

Среди прохожих вдруг разносится вздох:

— А в этой… Неужели? Нет, ты только посмотри, это же он! — Эрвин выцепляет в голосе восторженность и тут же хмурится: был уговор, чтобы солдат в повозках не было видно толпе. — Это же сильнейший воин человечества — капитан Леви!

Двое мальцов, невесть откуда взявшиеся, с ловкой дошлостью тут же подаются ближе, прошмыгивают через ряд конвойных и принимаются бежать рядом с разведкой. Ребятам не больше десяти; загорелые, белобрысые братья пытаются то ли просто зацепиться за край повозки, то ли даже в неё влезь. Они наскоро забираются на подножку, огульно свистя.

— Капитан Леви! — с придыханием хрипло кричит один из них, когда на него вдруг падает тень. Обернувшись, мальчишка встречается взглядом с Катриной, что выравнивается и пускает своего упрямого коня ехать медленнее. Бурун подбрыкивает, но сбавляет ход, фыркнув.

— Вам не следует здесь быть, — лейтенант находит глазами командира и недовольно поджимает губы: Эрвин уже заметил произошедшее, всем конвойным влетит. Большее, что она может сделать — уберечь неразумных детей от проблем. — Уходите, пока вас не взяла полиция за нарушение строя корпуса.

Мальчик постарше вздрагивает. Видимо он опасается неприятностей: по лицу пробегает тень и он вдумчиво кивает, тяня за рукав младшего, чтобы тот отцепился от повозки. Но его брат вдруг упрямо вскидывает голову:

— Я хочу увидеть сильнейшего воина! — капризно шипит он. Кáта едва успевает среагировать, как полог, закрывавший бричку, вдруг распахивается и тонкое запястье упёртого дитя перехватывает крепкая забинтованная ладонь.

— Лейтенант права, у вас будут большие проблемы, если не слезете с повозки сейчас же, — хмуро возвещает Аккерман, выныривая из лазаретной темноты. Оба парня испуганно дергаются, чуть не сваливаясь вниз, но капитан тянет одного за запястье, а старшего хватает второй рукой за грудки. — Чем скорее, тем лучше…

— К-капитан… — старший мальчишка начинает говорить запинаясь, а младший лишь удивлённо распахивает рот и хлопает ресницами, во все глаза рассматривая всё: бинты на груди, что видны через разрез рубахи, свежий шрам над бровью и горящие холодом голубо-серые радужки, играющие твёрдым прищуром. — Капитан Леви?..

— Он самый. Вас как зовут? — голос Аккермана звучит строго, но Кáта вдруг украдкой улыбается. Эта строгость очень деланная: любой человек, действительно знающий Леви, наверняка бы вычленил наигранность.

— Я Лори, — сипло отзывается старший. — А это Келл, мой брат…

— Чу́дно. Ну, вот он я. Насмотрелись? — мальчишки запальчиво кивают, преисполненные восторгом. — А теперь, Лори и Келл, уносите ноги, пока за вами не явились. Подобный проступок — не детские игры, так что не доставляйте родителям лишних хлопот.

Лори переглядывается с братом: младший обиженно дуется, видимо, ожидая более радушный приём, а, быть может, целую торжественную церемонию. Однако через миг мальцы следуют совету и спрыгивают. На дороге поднимаются клубы пыли. Старший вскакивает первым, и, быстро сжав руку в кулак, ударяет в грудь, над сердцем, отдавая честь.

— Я хочу вступить в разведку и служить Человечеству, как вы! — громко заявляет он, теперь уже без запинок. Младший пытается провернуть тот же трюк, но из-за спешки лишь больше елозит по земле.

Катрина с грустью смотрит, как силуэты мальчишек удаляются, растворяясь в толпе разведки. Леви сухо цокает, качая головой:

— Тц, мечтательные дуралеи, — констатирует он. — Тянуться за Стены, думая, что там как в сказочках, которые рассказывает Оруо по возвращении домой: тысяча титанов, бравая разведка и миллион подвигов… И всё красиво, чинно и благородно. Никаких смертей…

— Но за Стенами всё же есть целый мир, — рассеянно замечает Кáта, перебирая пальцами поводья. — Есть на что посмотреть…

Леви хмурится, вероятно, злясь на романтизм, далёкий от реальности.

— Их тянет за Стены просто потому, что там есть загадка. Интрига. Что-то, о чём никто не знает: в школах об этом говорят вскользь, а в библиотеках нет сохранившихся трудов… — Аккерман запинается. Кривя губы в линию неприязни, быстро достаёт платок и глушит в нём подступающий кашель; в последнее время Леви с трудом давались долгие разговоры. — И эти дети придумывают себе красивую небылицу, а от незнания эта сказка предстаёт в ярких красках и положительных тонах… — Повозку встряхивает на неровной дороге. Аккерман вцепляется в деревянный бортик, сжимая костяшки пальцев до побеления, и шипит от боли. Бишоп чувствует, как её сердце сжимается от беспомощности. За Стенами действительно кроется слишком многое, что способно навредить людям. Даже таким сильным, как капитан специального отряда.

— Доктор Эйр едет рядом, с третьим отрядом. Леви, послать за ним? — настороженно уточняет Кáта. — Наверняка в Стенах он может быстро достать что-то кроме морфина…

— Не хочу. Обойдусь. Не так уж сильно болит, — сипит капитан в ответ и хмурится, продолжая смотреть вдаль города, где уже давно скрылись два мальчика, отчаянно желающие посвятить свои сердца Человечеству, даже не догадываясь, что это означает. Однако даже сквозь пелену задумчивости Леви слышит краем уха, как Кáта всё же окликивает кого-то из своего отряда и поручает привести доктора. И почему-то у Аккермана не находится ни сил, ни желания возразить на её расторопную заботу…

***

— Выровнять построение, закругляемся. Зарисовки местности сделаете уже в палаточном лагере. Бишоп, замыкаешь строй, — капитан Дункан отмахивается от стройного ответа “есть, сэр”, и шпорит свою лошадь, выводя ту к единственному броду на многие километры. Река, которую второй ударный отряд временно окрестил “Вальдо”{?}[от нем. “Waldo” — “лес”], немилостиво враждебна: быстра и яро бурлит пеной стоит только в неё шагнуть; переход затягивается.

Кáта натягивает капюшон почти что на лоб, старательно защищаясь от мороси. Рефлекторно пересчитывает разведчиков, пересекающих Вальдо вслед за капитаном, оглядывает местность, пока идёт общая переправа. Напряжённо вслушивается в лесные звуки, пытаясь загодя распознать поступь титанов, но благо не находит их признаков. После крайнего солдата — Арчибальда, что вечно ратует за привал и отдых — Катрина пришпоривает коня и чуть тянет поводья, понукая того следовать за остальными. Но Бурун возмущенно фыркает и заходится ржанием, отказываясь спускаться в воду. Животное подбрыкивает и, чуть гарцуя на выступе берега, то ли пытается сбросить наездницу, а то ли отчаянно уговаривает найти другую дорогу.

Катрина устало выдыхает. Сжимает губы, борясь с подступающим недовольством: отряд уже пятый час разъезжает, делая заметки о местности; неудивительно, что и Бурун уже сыт скачками по горло и проявляет спесь. Всё осложняется ещё туманной поволокой, си́тником{?}[Си́тный дождь, крупная мо́рось или си́тник, реже сеянец — тихий, мелкий, ровный и не сильный дождь, капли которого выглядят как будто просеянными сквозь мелкое сито. Как правило, ситник идёт в безветренную или слабоветренную погоду.] и изощрённым маршрутом капитана Дункана, что делал скачку монотонным и изматывающим занятием.

Кáта сглатывает ворчливую горячку и наклоняется вперёд, прижимаясь к лошадиному загривку. Бурун очень своеобразный конь, требующий особого подхода. Он не плохой и не хороший, просто от природы чуть более эмоциональный, чем собратья по седлу и упряжи. По крайней мере, так любит говорить Леви, когда им с Катриной удаётся побыть вдвоём на ипподроме и потренироваться в верховой езде. Бишоп верит его суждению, однако порой на экспедициях упрямство Буруна выходят боком. Опасным боком. Хоть это и стало своего рода шуткой, но всё же на периферии сознания Катрина ощущает предупреждающую мысль: чуть меньше выдержки — не ровен час стать кормом для титана…

Она вдумчиво дышит глубже, принуждая себя остыть: пыл ничем не помогает в решении проблем, лишь застилает глаза. Лейтенант мягко касается пальцами жестковатой гривы, подбирается к макушке и чешет лошадиное ухо. Бурун, на удивление, не возражает, хоть всё ещё жуёт закусанные удила. К такой ласке он всегда был охотлив и это сбивало с толку: морда и уши у коней слишком чувствительные места, чтобы давать их чесать тому, кого пытаешься выбросить из седла. Леви всегда сипло усмехался, приговаривая, что конь попросту играется, испытывая хозяйку на прочность…

Если упомнить первые года объезда, то сейчас Бурун стал чуть ли не шёлковым и покладистым. Кáта чувствует, как губ касается невольная улыбка. Неизвестно, с чем следовало увязать этот педагогический прорыв: с тем ли, что они попросту привыкли друг к другу, или с тем, что Катрина обрела нового союзника, обучившего её паре хитростей, как усмирять зарвавшегося коня.

Это произошло случайно. Впрочем, практически все знаменательные вещи происходят будто бы случайно. Катрина помнила тот день от и до: они с отрядом курсировали по ипподрому, выписывая фигуры, стояла затяжная сухая жара. А Бишоп отчаянно пыталась усидеть в седле. Бурун был выписан Кáте в центре снабжения с кислой ухмылкой, что уже не предвещало радости. И через неделю она поняла, почему: жеребец взвился на пустом месте и принялся брыкаться. Такое происходило всё чаще и чаще, однако судьбоносный летний день стал апогеем непослушания.

Так как верховая езда никогда не была сильным коньком для Катрины, неудивительно, что тогда она свалилась на пыльную землю. А поднявшись, не сумела схватить поводья — Бурун продолжал кобениться и гарцевал, увиливая и подбрыкивая. Причитания, просьбы — ничего не позволяло поднырнуть к гордому животному, и Бурун лишь хлеще фыркал, вытанцовывая и увиливая. А потом за спиной раздалось сухое цоканье.

— Тц, только время зря теряешь. Смотри, как надо. — Бишоп не успевает обернуться, как и решить, что нужно поприветствовать старшего по званию — рядом тут же возникает Леви. Капитан уверенно делает шаг вперёд и умело выставляет ладонь перед собой. Бурун фыркает, топчется и мотает головой, но, по мере приближения человеческих пальцев, постепенно затихает. Даже склоняется, позволяя пятерне Аккермана фривольно расположиться выше носа. Глубоко вдыхает чужой запах и сипло всхрапывает, но не пытается вырваться.

Кáта восхищённо замирает, рассматривая этот фокус, а Леви тем временем перехватывает мотающийся повод и оглядывается. Кивает:

— Давай, подходи. — Его голубо-серые глаза кажутся грозовым небом, отчего-то внушающее спокойствие. — Как ты раньше с ним управлялась, особенно на экспедициях?

— Одни Стены знают, но порой его можно переупрямить… — Бишоп неловко подаётся вперёд и, поравнявшись с ним, вновь застывает, осматривая удивительно притихшего коня. — Как у тебя получилось?.. — начинает было она, но, не сумев сформулировать, умолкает. А вопрос повисает в воздухе и незримо давит. Аккерман пожимает плечами, стараясь не шибко увлекаться предоставляемым уроком.

— Это простая наука, — отвечает он неохотно, встречаясь с Катриной взглядом. — Всего лишь нужен правильный подход. С лошадью нельзя просто говорить: одни слова ничего не значат. Нужны поступки: их эти животные запоминают особенно.

— Прямо как люди, — бормочет она, и Леви отворачивается, чтобы не сказать чего-то лишнего: ведь сам зачем-то полез усмирять чужого коня.

Но Кáта продолжает стоять в нерешительности, и это вынуждает Аккермана цокнуть вновь:

— Положи ладонь заместо моей. Покажи ему, что ты его лидер, его всадник. А затем садись и больше не сваливайся…

Наверное, с тех пор Леви выучил повадки Буруна не хуже, чем она сама…

От этих воспоминаний на сердце теплеет. Кáта улыбается, прикидывая, как крепко обнимет Леви по прибытию во временный лагерь; даже если Аккерман будет ворчать и упрямиться, словно Бурун.

Небо не скупится на дождь: морось остаётся на короткой вороной шерсти мелкими бисеринками. Старательно зачёсывая второе ухо, Катрина наконец слышит, как Бурун постепенно стихает, перестаёт артачиться и брыкаться. А ещё ржёт, заискивая интонацией, добавляя покладистые нотки.

— Умница, — Бишоп выпрямляется, и крепче сжимает в руках кожаные ремни — не чтобы править, а просто потому, что ощущение их веса даёт мнимое успокоение. Вглядывается в воду. Переправа, даже вброд, на таких буйных реках — это всегда рулетка. Одно неверное движение или неожиданная неровность дна — и похоронка уже заочно подписана. Будто прочитав мысли всадника, Бурун фыркает и ретиво бьёт хвостом, храбрясь. Кáта нервно сглатывает и вжимает пятки в бока скакуна. — А теперь давай нагоним капитана Дункана…

После переправы галоп кажется спасением. Брюки неприятно липнут к коже, как и остальная одежда, на которую попали брызги. Кáта старается сосредоточиться на следовании в построении отряда и анализе местности, чтобы не думать о пробирающем холоде. Напрягая ноги и изредка приподнимаясь в седле, Бишоп сдерживает зябкую дрожь, разогреваясь простыми физическими упражнениями. Плащ хлёстко развивается на ветру практически всю дорогу, но час спустя полевой пейзаж сменяется лесным, и резкие порывы сглаживаются.

Отряд выходит на отмеченную свежими флажками дорогу и выезжает к поляне, на которой наскоро разбито несколько палаток группы, подчинённой Эрвину Смиту. Дункан в кратких выражениях приказывает следовать на северный край и привязывать лошадей. Кáта отпускает поводья и машинально тянется к наплечной сумке; достаёт блокнот с записями о местности квадрата, что их отряд объезжал добрые шесть часов. Текущая экспедиция была заявлена Шадисом попыткой составить новые карты неисследованных местностей: землю поделили на условные участки, раздали их командирам групп, а те, в свою очередь, поделили их между отрядами.

Бурун идёт следом за общим потоком, обходит поляну по краю, подбираясь к коню Арчибальда. Но вдруг Катрина, листающая блокнот, рассеянно улавливает обрывок беседы двух рядовых из отряда Смита:

— Да, говорят, в тех квадрантах всё было совсем плохо. Шадис как обычно не дал указа на разведку, только картирование. А там с десяток титанов: немудрено, что Мика потрепало, а тот отряд весь полёг…

— Не весь, — возражает хриплый голос. — Опять он выкарабкался в одиночку. Хоть и измотанный изрядно, честное слово… Слышал, что дело плохо: доктора же с центральными остались. Того и гляди помрёт дорóгой — как командор такое горожанам объявит? Леви же считают сильнейшим…

Слова превращаются в острые стрелы, пронзающие всё её существо. Кáта вздрагивает, будто снова проваливаясь в бурлящую реку с головой. Она оглядывается, желая убедиться, что рядом нет болтающих разведчиков и всё услышанное — просто игра ветра и шёпот листвы. Но глаза быстро выискивают говорящих, и за грудиной разливается всепоглощающая пустота, пульсирующая страхом. Тело Каты реагирует быстрее мыслей: Бишоп спрыгивает на землю и, вручив следовавшему перед ней Арчибальду поводья Буруна, опрометью летит к постовым солдатам.

— Что вы сказали? — запальчиво спрашивает, задыхаясь. — Что произошло со специальным отрядом?

Разведчики, доселе расслабленные, испуганно вытягиваются перед офицером. Корпулентный солдат в капюшоне, заходившийся соловьём обо всех новостях, нервно оправляет нагрудный ремень УПМ.

— Так это… командир объявлял недавно… — Катрина хмурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Сердце набатом стучит в ушах. Она отчаянно сдерживается, чтобы не сорваться, начав требовать сиюминутного и чёткого ответа. По спине ползут непрошенные зябкие мурашки. Собеседник тем временем мнётся: — Вы что ж, не слышали? На местности было много титанов, весь отряд и полёг, кроме Леви…

“Кроме Леви…”

— Где он? — срывается с губ. Кáта тревожно сглатывает, давясь этим вопросом. Это самообман, однако ей так хочется услышать, будто раненых уже отправили с конвоем к центральному штабу, что расположился в заброшенном фермерском доме в середине пути до Стены; что они уже одной ногой в операционной, почти что в руках врачей, и бояться нечего. — Где капитан Леви?

Сослуживец указывает в сторону, Бишоп нехотя следует взглядом в этом направлении и где-то в горле застревает горестный стон.

— В повозке вместе с ранеными из отряда Закариаса…

Катрина срывается с места раньше, чем рядовой успевает договорить. Она уже увидела Мика, увидела запряжённый фургон и, что самое главное — Эрвина, раздающего распоряжения. Ветер срывает с неё капюшон и дождь хлёсткой россыпью касается лица. Кáта старательно утирается рукавом рубахи, надеясь, что влага, оставшаяся на ткани — это вода, а не непрошенные слёзы. Вклинившись перед Смитом, заглядывает за занавесь повозки.

— Осторожнее… — Эрвин чуть оттягивает её назад за локоть, но Катрина упрямо хватается за деревянный бортик, не поддаваясь.

— Леви? — грудной голос беспомощно ломается, не слыша ответа. Она заполошно оглядывается на Смита, и в зелёных глазах блестит растерянная опустошённость: — Эрвин, он?..

Командир устало кивает Мику, отпуская:

— Заканчивай приготовления с набором, и выдвигайтесь. — Смит, всё также придерживая лейтенанта за руку, подходит ближе, уже не оттаскивая её от повозки. — Он ранен. И довольно серьёзно…

Она застывает: слышит слова, но не осознаёт их смысл, и потому мужчина отдёргивает полог, впуская внутрь фургона блёклую полоску света. Кáта моргает, стараясь разглядеть в сумраке хоть что-то. Удаётся не сразу, но увидев, Бишоп вздрагивает и всем корпусом ложиться на бортик кузова, стараясь не упасть: ноги разом наполняются предательской слабостью. Она инстинктивно вытягивает руку. Хоть Леви и далеко в нутре повозки, попытаться коснуться родного человека пусть даже кончиками пальцев ей кажется чем-то необходимым.

Однако Эрвин резко отдёргивает её, будто котёнка за шкирку, сурово припечатывая реальным положением дел:

— Ему не ласки твои требуются, а дельный хирург…

Глаза невольно слезятся — Катрина чувствует, что это уже точно не вина дождя и смотрит, давя подкатывающие к горлу всхлипы. Леви без сознания или на той грани полуобморочного состояния, когда боль перерастает всякую меру: веки прикрыты, меж бровей — напряжённая складка. Аккерман лежит на правом боку, подтянув колени к груди, и старательно прижимает левую руку к рёбрам. В этом месте виднеется ощутимый порез на рубахе, а ткань пропитана вишнёвой кровью. Грудная клетка приподнимается урывками — Леви втягивает воздух через рот, будто не может надышаться. От зажатой раны с каждым вдохом слышится пенистый шум пузырения, и Кáте чудится, что от этого пятно на рубахе неумолимо растёт.

Его иссиня-чёрные волосы растрёпаны, не в пример столь привычному прямому пробору. Даже рабочие брюки и сапоги измараны грязью, а от зелёного плаща едва ли осталось что-то кроме клочков. Катрина сдавленно сглатывает: Леви бледен, слишком бледен; сухие губы отдают синевой, а тени резко очерчивают скулы и глаза, придавая лицу ещё более болезненно-страдальческий вид. Шрам у виска не добавляет радостных красок: подкравливает, смазано перекрывая бровь.

На мгновение всё происходящее кажется Бишоп сном: этого попросту не может быть, чтобы Леви — её Леви — был ранен, чтобы лежал снулым клубком и сбито хватался за жизнь. Но вдруг его ресницы дрожат, и Аккерман приоткрывает глаза, выныривая из омута боли и спутанности. Леви различает из общего шума родной голос, но даже он неспособен пересилить пульсирующую боль, что расплескалась по всей груди и въедливо расползлась на плечи и спину. Видя голубо-серые радужки и слыша сдавленный стон, просочившийся сквозь зубы, Катрина отрезвлённо хмурится, возвращаясь в действительность. Леви ранен, и этого не исправить. Однако его и других раненых ещё можно спасти. А этого шанса Кáта упускать не собирается.

— Держись, Леви, милый, пожалуйста… Только держись… — шепчет она, так тихо, что едва сама слышит слова, а веки Леви наливаются свинцом. С хриплым отзвуком боли, он вновь отключается, надрывно пытаясь урвать воздух ртом. Катрина сжимает ладони в кулаки, разворачивается лицом к Смиту и заставляет голос звучать твёрже стали: — Разреши мне сопровождать повозку.

Эрвин лишь поправляет свой плащ, качает головой, словно предугадывал такой исход:

— Нет. Кáта, в таком аффекте это не лучшая идея. — Командир отходит на шаг назад и манит её идти следом. — Сняться с места всем и разом не получится. Сначала — конвой с ранеными, а спустя пару часов — остальные. Мик позаботится о Леви, как и о других раненых, а ты останешься с Дунканом и оставшейся группой. Ещё требуется…

— Отряд Мика тоже пострадал, у него не хватает людей: ты говорил ему добрать солдат, — возражает она, подаваясь наперерез Эрвину. Преграждает путь, руки в боки. И хоть командир намного выше и шире её в плечах, воинственность девушки вынуждает его остановиться. Они схлёстываются взглядами, Смит хмуро сводит брови, сетуя на такое упрямство. — Разреши идти. У меня нет нареканий в дальнем следовании и ближнем бою…

— Это не перекрывает эмоции, что… — начинает было командир, но Кáта упорствует, перебивает.

— Мои эмоции толкают помочь Леви. Задача сопровождения — довезти повозку до штаба как можно быстрее. — Дождь моросит, покрывая кожу блестящей холодной плёнкой влаги. — Обе цели совпадают, так не лучше ли применить всё во благо, Эрвин?..

Смит щурится, его голубые глаза играют оттенками угрюмости. Он ультимативно скрещивает руки.

— Дункан наверняка тебя не… — Эрвин запинается, когда в разговор вклинивается новое лицо.

Упомянутый капитан является сам собою. Привычным скорым шагом подходит к командиру и, коротко кивнув, жестом указывает на лейтенанта:

— Чего это она? — обращается он к Смиту, но Катрина, цепляясь за шанс, с горячкой поворачивается к Дункану.

— Капитан, разрешите удалиться от отряда и сопровождать повозку?

Дункан с лёгким флёром индифферентности оглядывает поляну, примечая запряжённый фургон. Проходят сущие секунды, и он вдруг с пониманием зыркает на Смита:

— Леви, да? — не дожидаясь ответа, Дункан устало вздыхает. — Ради Сины, пусть идёт, Эрвин. Оставишь тут — ничего хорошего не выйдет, она же на месте не усидит…

Командир будто только этого и ждал. Он гордо вздёргивает подбородок:

— И эта подверженность эмоциям только подтверждает, почему ей не стоит идти в сопровождении…

— Я имел в виду, что толка в ней будет больше, если дашь этому всплеску найти применение в деле. Горячая голова ногам покоя не даёт. Мик как раз сейчас выбирает двоих, чтобы укомплектоваться. — Эрвин отмахивается. Дункан сипло усмехается, заходя с другой стороны: — Хорошо, тогда вот что: она плоха в лагерном деле и ремесле снабженцев. — Кáта чувствует, как её щёки вспыхивают на несправедливую клевету, но она вовремя прикусывает язык, понимая, что делает её капитан. — Толку здесь от моего лейтенанта — свист, да и только. Отошли, будь добр…

Смит вымученно трёт пальцами пульсирующую переносицу. Дункан ехидно добавляет:

— А ещё хороша в бою и защите, будет не лишним взять такую в обоз. Ежели до кучи — Мик не разбирается на местности, через которую идёт самый кратчайший путь в штаб — это как раз квадрант моего отряда. Найти брод без знающего человека будет крайне сложно… — Эрвин угрюмо всматривается в капитана, видимо, желая испепелить того взглядом. Но Дункана таким не возьмёшь, не лыком шит: — Что ещё мне сказать, чтобы ты, наконец, отправил её с Закариасом?..

Суматоха лагеря окружает их: то тут, то там снуют солдаты, наспех складывающие инвентарь, палатки, прочие принадлежности. А Эрвин возвышается над всеми ними безэмоциональной глыбой с холодным взглядом и хищным блеском в глазах. В какой-то миг он раскрывает губы, и Катрина почти решает, что не сумела додавить, как старший по званию скупо бросает:

— Уже сказано достаточно.

***

Бурун начинает финтить сразу, стоит лишь Катрине подойти к нему и сунуть чудом утянутую у снабженцев морковку. Конь будто предчувствует наступившую перемену и дальнюю скачку: наскоро прожевав подношение, он нетерпеливо шаркает из стороны в сторону, то и дело фыркает, мотая головой. Нетерпеливо закусывает удила и бьёт копытом о размягчённую дождём землю. Когда Кáта ставит ногу в стремя и, ухватившись за переднюю луку{?}[Передняя и задняя лука — приподнятый изгиб переднего и заднего краёв седла, соответственно, которые ограничивают сиденье; могут быть использованы для зацепки при посадке на лошадь.], садится в седло, Бурун тут же срывается с места, лихо вклиниваясь в построение.

Катрина поправляет сумку с самым необходимым и, огладив бок питомца, оглядывается на конвойное сопровождение. Они уже почти пересекли кромку леса и вышли в туманную прерию. Впереди идёт Мик Закариас — его навык в “вынюхивании” титанов и капитанская хватка становятся руководящим звеном всей миссии. В повозку запряжено две лошади, на кóзлах сидит совсем юный солдат, быть может, даже вчерашний кадет. Следом, по бокам, будто маленький авангард, поставлены двое из ударных отрядов: Кáта и Александр, которых Дункан отдал нехотя, скрепя сердце и приправляя всякое слово остротами. Далее идут уцелевшие из отряда: Гергер и Линн, а замыкает Васкес. Нанаба, Хеннинг и Томас, как выяснила Бишоп, среди прочих в повозке с ранеными.

В мыслях раз за разом крутятся слова Эрвина, сказанные им перед отъездом:

— Головой за него отвечаешь. Он мне живым нужен.

— Он всем нужен живым…

Катрина хмурится: мир стал разом слишком хрупким и ненадёжным. Как бы ни было эгоистично, но в первую очередь Леви требуется ей самой. Бишоп сжимает в руках поводья, украдкой косится на гремящую рядом повозку. Перед глазами тут же услужливо мелькает морок раненого Аккермана, а в животе становится до противного пусто. Кáта слишком привязалась к хмурому капитану, слишком доверилась и слишком открылась. Впервые за многие года Катрина распахнула своё сердце и отдала трепещущий жизнью комок другому человеку. Леви стал больше, чем просто человек, с которым ей хотелось проводить всё свободное от службы время, чьи поцелуи и касания были приятны, а мысли и слова желанны. Для Бишоп он стал человеком, к которому хотелось возвращаться несмотря ни на что, с котором хотелось быть. Жить. И оттого потерять Леви сейчас кажется фатальным исходом, что столкнёт её в неописуемо глубокую пропасть, из которой Кáта едва ли сумеет найти выход.

Отряд стрелой вылетает на слабо протоптанный тракт, выезжая из леса, где базировалась группа Смита. Дождь переливисто сыплет каплями, делая обзор ещё хуже. Катрина вновь оглядывается и всматривается в брезентовую крышу фургона, подскакивающего вместе с всадниками на ухабистом поле. Лейтенант чувствует, как за грудиной нарастает огненный пыл решительности: она сделает всё, чтобы повозка доехала целой, невредимой и успела к сроку. Она сделает всё, чтобы Леви жил.

— Мик, здесь правее и до посадки прямо! — перекрикивая ветер и дождь, обращается Катрина к ведущему всаднику. Закариас не оглядывается, однако резко выкидывает руку и жестом приказывает сместиться. Бурун въедливо всхрапывает, тряся головой, но идёт следом за конём Мика, не пытаясь перегнать того. И это обстоятельство внушает Бишоп надежду. Смутную, но надежду.

Конвой следует около четверти часа на Восток, петляя в ухабистых прериях. В какой-то момент приходится делать крюк, чтобы объехать замеченного Захариасом титана: вступать в бой при важной миссии и такой малочисленности — сравни безумству. Катрина и Александр то и дело дают подсказки, упоминая местность, на которую их отряд потратил два дня. Дорога выматывает своей напряжённостью, плохой погодой и щедрыми кочками, однако, в конце концов, не так быстро, но верно они выходят к реке Вальдо.

— До брода ещё минуты пять скорой ездой, — хрипловато от долгого надрыва говорит Александр.

Мик хмурится и приподнимается в седле, принюхиваясь.

— Брод только один? — оглядывается капитан. Кáта и Алекс с готовностью кивают, и их убеждённость не дарит Закариасу радости. Из-за мороси и тумана ему с трудом удаётся улавливать запахи. Он недовольно качает головой: — В той стороне есть титаны. Два — это точно. Быть может, даже больше…

Катрина поправляет капюшон, стараясь трезво оценить ситуацию:

— Брод, как бутылочное горлышко, — медленно произносит лейтенант. — Пройдём его, сможем выйти на тракт к штабу. Дальше идёт ровная дорога, иногда встречаются колки́{?}[Коло́к — островной лес в зоне лесостепи, обычно по междуречьям, в понижениях рельефа], это нам на руку.

— На равнине мы особо уязвимы, — поводит черту Мик, напоминая о малой мобильности УПМ без якорных зацепок. — К тому же ещё и с повозкой: она существенно тормозит…

— Но на равнине мы сможем набрать скорость, — глухо замечает Гюнтер. — Если даже столкнёмся с титанами, сможем увильнуть. Или оставить засаду в два человека на лестных участках.

Закариас с недовольным выражением поджимает губы и вглядывается в своих сопровождающих. В его глазах скользит непроницаемая пелена задумчивости, а через мгновение даже эта нота перестаёт улавливаться — он становится нечитаемым. Кáта чуть ёрзает в седле, крепче сжимая бока Буруна, чтобы унять нарастающую тревогу. Однако очередной порыв ветра пробирается под зелёный плащ, и между лопаток пробегает скоп мурашек, что отдаётся зябким послевкусием. На языке чувствуется нота горечи: путь к штабу, который они могут себе позволить только один — и он ведёт через брод Вальдо. Если Мик решит перестраховаться, то Леви…

Бишоп резко одёргивает себя, принуждая глубоко вдохнуть влажный воздух и отвлечься. Почти тут же Закариас хлёстко правит поводьями, разворачивая своего коня по направлению течения.

— Едем к переправе, делаем всё быстро. Малейшее промедление подобно смерти. В приоритете раненые…

Несмотря на скорость, река, пролегающая в этой местности, всё же имеет илистое и скользкое дно. Весь берег порос камышами, на подступах — ковёр из мха. Вода клубится и пенится, напоминая аморфное чудовище из детских сказок: воплощение ненасытного духа леса, что готов проглотить с десяток людей без усилия. Когда Мик первым спрыгивает на коне в поток, Бишоп внутренне собирается: остаётся лишь надеяться, что их отряд не станет одной из легенд, связывающих эту реку с историями об уроках жизни.

На подступах Кáта рефлекторно проверяет упряжь и подпругу, открывает дорожную сумку, сверяя наличие троса, бинтов и прочего. Нервно закусывает губу. После Закариаса в воду идут ударники — Бурун, навострив уши, с удалью перемахивает камышовый подступ, и Бишоп остаётся лишь радоваться отсутствию упрямства. Скорый поток захлёстывает коня по подгрудок. Их обоих — и всадника, и лошадь — обдаёт пробирающим немилостивым холодом, а дождь, будто бы назло, усиливается, переходя из мороси в косой обложной. Бурун фыркает, встряхивает головой и закусывает удила, начиная продвигаться вперёд, к другому берегу. Бурлящая пена лижет форменные сапоги, тина прилипает к коже, вбивается в свободно болтающиеся стремена, а брызги заливают брюки, но Кáта лишь сильнее прижимается к загривку: поводья она отпустила почти сразу же, ведь при форсировании лучше всего довериться чутью животного. За спиной раздаётся всплеск — в воду следует повозка.

От этого знания в душе разливается мягкое тепло: до штаба — рукой подать, четверть часа и Леви будет уже на операционном столе в умелых руках врачей…

Она чувствует, как ближе к берегу, стоит уровню воды помельчать, Бурун сильнее упирается, напрягая ноги: илистое дно начинает затягивать копыта. Однако конь с всхрапом достигает миражного берега, вскарабкиваясь на твёрдую землю. Катрина облегчённо выдыхает и смотрит по сторонам, как вдруг замечает резкое движение боковым зрением: нахмурившись, Мик резко ведёт носом по ветру. И почти сразу её уши различают поступь титана.

Капитан быстро вскидывает руку:

— Скорее на берег!.. — Закариас не успевает договорить — из ниоткуда, рассекая пелену хмари, ломая ветки, у брода реки появляется внушительный восьмиметровый титан. Его ступня прижимает к земле многолетнюю рябину, словно щепку, а на огромном лице застыло странное выражение услады от скорой наживы.

Катрина тянется к рукояткам УПМ, когда мимо неё вдруг проносятся Линн и Гергер — центр построения. Разведчики молниями взлетают на ходу, треск газовых баллонов сглатывается дождевой пеленой. Мик раздражённо подцепляет лезвия из ножен и, перед тем, как бросится в бой, приказывает:

— Вы двое, — Кáта и Александр вытягиваются по всей форме, — ведите повозку вперёд. Мы выиграем время.

Повторять дважды не приходится. Бишоп в запале оборачивается на реку, желая передать указание вознице, однако с ужасом давится вдохом.

— Вот ведь… — Александр бормочет под нос ругательства, разбирая мир на составные частицы недовольства. А Васкес, замыкающий их колонну арьергардом, только заступает на переправу, и его коня почти что сносит течением.

У Кáты снова скручивает живот — все органы будто в узел переплетаются, оставляя вокруг себя потерянную пустоту. Рвануть с повозкой прямо сейчас не выйдет: колёса её увязли в трясине и притопились в иле. Запряженные лошади, погоняемые хлыстом, сдавленно ржут, пытаются выпутаться из скользкого затягивающего дна, однако их силы хватает лишь на то, чтобы раскачать колесо на несколько градусов. Натан приподнимается на кóзлах и истошно кричит на животных, но в общей спешке это лишь притапливает колёса ещё сильнее — повозка даже наклоняется, продавливаясь под ударом скорого течения.

Не сумеют. Не успеют!

Катрина слепо лезет в сумку, доставая верёвку с крюком. Времени нет: с минуты на минуту колёса утянет в трясину ещё сильнее, и тогда попытка достать их поломает спицы и крепёж от давления. Без одного колеса фургон не сможет ехать, без двух — тем паче, а везти раненых в седле станет отправной точкой заочного приговора. Бишоп ощущает волну жара, с которой душа уходит в пятки. Кровь стучит в висках, разливаясь мелкой дрожью под кожей.

Не помня себя, Кáта пихает цельную петлю троса под переднюю луку — за неимением специального рога на седле — а затем спрыгивает на землю, моля Создателя, чтобы Бурун не решил кобыздиться именно сейчас. Трос ползёт змеёй за ней вслед, постепенно начиная натягиваться. Она заполошно залазит в сумку Александра, что ещё не вышел из стадии первого потрясения, и достаёт вторую верёвку. Сунув один конец товарищу, идёт к берегу. Бишоп слышит, как Алекс взволнованно повышает голос, возражая, как Натан кричит что-то невразумительное и навряд ли приличное, а Васкес, едва добравшийся до заднего края повозки, разбавляет шум реки чертыханиями, пытаясь совладать с напором Вальдо. Отметая всё в сторону, Бишоп спрыгивает в бурлящую реку.

Вода недоброжелательно пениться, захлёстывает её по бёдра и настойчиво пытается снести дальше по течению. Кáте приходится широко расставить ноги, чтобы обрести хотя бы малую устойчивость перед стихией; только после этого она начинает упрямо продвигаться дальше, пытаясь достичь застрявшей повозки. Поначалу ступни проваливаются в ил: чтобы совершить хотя бы малейшее движение лейтенанту приходится напрягаться изо всех сил. Ветер гонит крупные капли под косым углом, дождь усиливается, заливается сквозь плащ за шиворот, пропитывает рубаху; речная вода затекает в сапоги, голенища которых погребены под гладью Вальдо.

Войдя глубже, по пояс, Катрина фыркает, утираясь рукавом, когда очередная волна окатывает её почти что целиком. Сапоги скользят по дну, путаются в тине. Она чуть не падает, но успевает зацепиться за подпругу запряжённых в фургон лошадей. Удерживаясь за упряжь, Катрина начинает продвигаться более размашистыми шажками, и, наконец, достигает самого утопленного колеса. Верёвка с берега, зацепленная за седло, натягивается, когда Кáта продевает её за крепёж повозки и дергает, пытаясь дать понять Буруну приказ идти вперёд.

— Алекс, подсоби! — кричит она другу. Поднявшись на кóзла, продевает вторую веревку через другое переднее колесо. Тем временем, Александр, оставшийся на земле, подъезжает к коню и тянет того за поводья, подталкивая к действию.

Однако конь продолжает стоять, нетерпеливо востря уши вперёд — это видно даже с расстояния. Ерепениться, бьёт хвостом, как последний упрямец. Бишоп жмурится от досады: почему Буруну нужно артачиться именно сейчас? Она сбито выдыхает и пускается обратно, стараясь ступать тем же путём.

Берег шатается под ногами, когда лейтенант вскарабкивается на моховой ковёр. Покинув воду и ощутив резкий ветер, Кáта только сейчас смутно понимает, что вымокла в реке целиком. Но времени на раздумья нет. Бишоп заполошно кидается к Буруну.

— Миленький, хороший мой, ну пожалуйста! — от водной прогулки её накрывает усталость, сил на выдержку почти что не хватает, и Кáта слышит свой голос будто со стороны: натянутый, дрожащий и плаксивый. Уговаривающий.

Конь фыркает, ведёт ушами, прижимая мохнатые треугольники: явно недоволен и раздражён. Катрина отчаянно всхлипывает, злясь на себя. Если Бурун не поможет вытаскивать повозку, они не сумеют двинуться дальше. Любое промедление сейчас — фатально для раненых. Смертельно для Леви. А она не сможет жить дальше, зная, что любимый человек погиб из-за её же глупости, из-за неумения найти должный подход к собственному скакуну. Кáта чувствует нарастающее клокочущее недовольство, граничащее с отчаянием; тянет поводья, гладит лошадь по шее, пытаясь дать понять упрямцу, как это важно, уступить именно сейчас.

Внезапно — выше по течению — раздаётся встряхивающий грохот: Мику, Линну и Гергеру удаётся срубить загривки уже двух титанов и массивные туши падают в воды Вальдо, поднимая волну, устремляющуюся к повозке.

— Бурун, пожалуйста… — Кáта вытягивается в напряжённую струну. Её прошибает мелкая дрожь. Будто в забытьи, она отпускает повод и, шатаясь, отходит вперёд, вытягивая ладони к коню. Уговаривая, словно маленького ребёнка ступить шаг к матери. Шепчет одними губами: — Пожалуйста…

Это последний шанс. Алекс, Натан и Васкес перекликаются, координируя толчки, которыми они раскачивают повозку. Катрина, запальчиво молясь, манит Буруна к себе. И внезапно конь с усердием подаётся вперёд; недовольно всхрапывает, когда верёвка тянет его к реке, сильнее упирается копытами в землю и, напрягая жилы, тянет. Тянет.

— Умниц! Умница, Бурун! — сквозь слёзы смеётся Катрина. Она продолжает отступать по тракту — конь продолжает пытаться настигнуть её. Алекс тянет трос со своей стороны, Васкес страхует задник повозки, а Натан подхлёстывает запряжённых. И это даёт плоды: фургон, скрипя и переваливаясь, выкатывается, завершая переправу. Тяга верёвок спадает из-за преодолённого расстояния. Бурун ретиво гарцует, упирается мордой в плечо своего лейтенанта и прихватывает зубами зелёный плащ, жуя форменную ткань. Катрина цепляется за узду, обнимая упрямца, и смеётся, не веря свершившемуся чуду.

Васкес успевает перемахнуть берег за мгновение до бушующей волны, что наверняка бы смела и повозку, и лошадей. Солдат огульно смеётся и, в порыве радости, свистит, засунув пальцы в рот. Резкий звук действует отрезвляюще. По крайней мере, Бишоп выныривает из эйфорического дистанцирования, с содроганием понимая, что зря теряет время. Драгоценное и безвозвратное.

— Ноги в руки, пока тракт чист и просматривается! — из леса выныривает Мик. Он резко натягивает поводья, что его конь встаёт на дыбы. И всадник, и лошадь покрыты пятнами крови титана, что шипит под дождём и испаряется ввысь. Закариас выглядит измотанным, но, к счастью, не ранен. Линн и Гергер появляются следом — им повезло меньше, однако они ещё в состоянии держаться в седле.

Натан отвязывает тросы, что использовались для дополнительной буксировки. Катрина слепо вставляет ногу в стремя и ухватывается за переднюю луку. Подцепив верёвку, она сматывает её и выстрадано пихает в сумку. Её всё ещё трясёт от пережитого возбуждения, вылившегося в сущий адреналиновый криз. Стараясь дышать ровнее, она прижимается к загривку Буруна. До штаба осталось всего немного, и Кáта намерена вытерпеть это. Она ещё хочет посмотреть в глаза Леви, услышать его голос, а ещё — сказать, что любит его. Ради такого, Бишоп может стерпеть и холод, и усталость, и боль — многое. Слишком многое…

***

— Доктор Эйр, пожалуйста…

Кáта борется с желанием ухватить полы белого халата и потянуть врача за собой силой, чтобы тот взглянул на прибывших раненых — Эйр Йохан лишь продолжает курсировать от койки к койке, слушая её рассказ вполуха. Вот и сейчас: хирург быстрым движением берётся за жгут, наложенный на бердо рядового, лежащего без сознания, разматывает и проверяет рану, кажется, совершенно не вникая в услышанную информацию. Бишоп вскипает.

— Доктор Эйр… — начинает она снова, но тот перебивает.

— Группа Шадиса разбита — оглянись вокруг, лейтенант. Если вы не привезли что-то экстренное, я не могу бросить уже имеющихся пациентов лазарета и…

— Рана грудной клетки, пузыриться кровью, свистит. Он рвано дышит, но не может надышаться, — выпаливает Кáта, начиная описывать Леви. Когда они открыли повозку, чтобы перенести раненых в лазарет, её сердце сжалось и налилось непередаваемой пинтой боли. Леви выглядел ещё более потерянным для этой жизни, чем тогда, в лагере. Хоть медсёстры позаботились обо всех, у кого было кровотечение или лёгкое ранение, с раной Аккермана разобраться не смогли, послав Бишоп искать врача. — Прошёл уже час, он весь блёклый, почти синий…

Доктор распрямляется и задумчиво вытирает руки о тряпку. На его высокий лоб ложиться складка размышления.

— Лежит на повреждённом боку? — она скоро кивает. — Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь?

Катрина сглатывает, чувствуя сухость на языке. Её начинает пугать то, как быстро Эйр сам угадывает недостающие пазлы мозаики клиники.

— Да, как соль в костре… — запинаясь, говорит она. Доктор разворачивается и кликает медбрата, говоря готовить операционную. А затем — подгоняет Бишоп вести его к раненому.

Сейчас Катрина сидит в общем зале, устроенном в заброшенном амбаре. Здесь разведено несколько костерков, чтобы солдаты могли погреться и обсушиться. Дождь за стенами продолжает лить, словно разверзлись хляби небесные, так что практически все разведчики раздеты в той или иной мере. Нагота никого не смущает. Изредка в амбар заходит кто-то из старших офицеров и прикрикивает, напоминая, что лучше просушиться полностью сейчас, чем болеть в пути.

В общий зал Кáту впихивает Мик: капитан чуть ли не силой вытаскивает её из коридора, где Бишоп ждала операционных вестей о Леви. Со словами, что “позовёт как только, так сразу”, Закариас тащит её за локоть в амбар. Только войдя в общий зал, где парило тепло, Катрина вдруг осознаёт, что вся вымокла до последней нитки. От контраста температур тело прошибает мелкая холодная дрожь. Кáта уходит к одному из свободный костерков. От волнения мало смотрит по сторонам, но всё же примечает, что поодаль, у соседних пламенных очагов, сидит полураздетый центральный отряд, а дальше — пятый и шестой.

Не долго думая, Бишоп тоже стягивает с себя плащ, примечая мелкие дырочки на плече, которые остались от зубов Буруна — малая плата за то, что он всё же сдвинулся с места и вытащил повозку. Её губы трогает измотанная улыбка. Плащ вешается на деревянную распорку, стоящую подле огня, рядом устраивается кожаный китель. Следом лейтенант принимается возиться с УПМ: благо ножны с лезвиями и газовый механизм уже сданы снабженцам и остаётся только снять экипировку. Руки сами собой расстёгивают ремни на груди, затем стаскивают плечики. Пластины, прикрывающие поясницу, призрачно звякают у бёдер, ударяясь о прогретую землю. Пальцы расстёгивает все оставшиеся ремни: поясный, бедренные. Она знает, что позже будет мучиться, закрепляя амуницию по новой, но сейчас на аккуратность и элегантность не хватает сил.

Подвешенное состояние — одна из самых изощрённых пыток для Бишоп. Руки вроде свободны, однако сделать ими что-либо, хоть немного повлиять на ситуацию — не выходит, так что получается, будто бы они всё же повязаны нитями жизни. Остаётся лишь ждать исхода, и фатум, невольно ощущаемый в такие моменты, давит камнем на сердце.

Когда с ремнями покончено, Кáта стаскивает сапоги, выливая из них сувенир реки Вальдо. Также ставит у огня, принимаясь снимать вымокшую форму. И через пару минут на распорке уже покоятся брюки, рубаха, стопные ленты и бедренный пояс. Нагрудные бинты и бельё Бишоп решает не снимать и высушить, что называется, на себе. Хоть первое, что забывается в общих казармах кадетского корпуса, — это смущение, грядущая эпопея с обратным одеванием кажется выше её возможностей. Вымотано укутавшись в плед, Кáта пододвигается ближе к костру. Сбито выдыхает, обмякая, как мешок с картошкой. Индифферентно смотрит в пляску огня, всё ещё дрожа. Щёки горят, а внутри — пустота. Будто больше нет сил на борьбу с невзгодами, что подбрасывает Судьба. Кáта чувствует: усталость подкатывает к горлу и начинает душить. Но идея лечь спать кажется недопустимой, и Бишоп с должным упрямством набирается терпения

Время плавится, сбивается клубком. Может, она греется считанные мгновения, а может, уже час. Кáта не ощущает хода минут, у неё уже нет воли за них цепляться. Распаренная теплом, она клюёт носом и кутается в одеяло, впадая в дрёму.

Кáта открывает глаза, заслыша треск свежих поленьев, подброшенных в огонь; мелкие искорки взметаюстся над изголодавшимся пламенем. Подняв взгляд, лейтенант встречается со смурным Миком, что стоит, возвышаясь на ней будто монолитная гора. Очевидно, он и добавил растопку к слабому костерку. Бишоп хочет спросить, зачем Закариас пришёл, но тот предупреждающе фыркает и садится рядом к огню:

— Не суетись. Он его дошивает. Там что-то с дренажем, я так и не понял, хоть старик Эйр пытался мне объяснить. — Кáта сглатывает эти новости и прерывисто выдыхает, цепко обхватывая руками колени. “Дошивают” — значит скоро Леви будет уже в палате… Она невольно улыбается.

Мик примечает эту улыбку и будто намеренно понижает тон, охлаждая:

— Гергер рассказал мне, как ты пешая бросилась в реку. Это было глупо.

— Это было бы глупо, если бы я умерла. А так это называется в отчётах “целесообразно”.

Закариас морщит нос. Огонь тем временем начинает разгораться, методично поедая сухую сердцевину поленьев. Пламя даёт причудливые мандариновые тени, что пляшут танец на лицах офицеров.

— Давай только без обиняков. Я не могу тебя понять, — вдруг сипло проговорил он себе под нос. Катрина рассеянно свела брови, всматриваясь в Закариаса, что решил говорить загадки. — Ты и раньше была странной, однако это — выше моего понимания. В разведке есть много дельных парней, а ты цепляешься за него. Цепляешься, но он холоден. Кáта, это Леви. Ле-ви, — произносит Мик по слогам, будто считая её тугоухой. — Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной…

Кáта качает головой, поднимая ладонь в попытке пресечь поток слов, что не сделают лучше:

— Мик, это не твоё дело. — Подобное выбивает из колеи. Она бы поняла и была готова, если б такой допрос устроил Эрвин: командир вечно пытался сунуть нос во все перипетии Разведкорпуса, однако от Мика такое слышать в новинку. Может, его на это подбил Смит — с этого великого комбинатора станется…

— Нет. — Голос Закариаса звучит на удивление ровно, будто он уверен в своей правоте. — Нравится тебе или нет, но это дело ещё и моё: я дружу с Виктором уже много лет. И твой брат скажет то же самое. И ты это знаешь. Он тоже спросит почему. Почему ты так за него цепляешься…

“Почему?” — повторяется эхом в её голове. Кáта жмурится, желая отогнать эти непрошенные, ненужные вопросы. — “Почему ты за него цепляешься?”

Будто это обвинение, словно нельзя любить будучи в Разведкорпусе. А она любила. И когда она коснулась руки Леви в кабинете, ей показалось, что она видит его. Его душу, его сердце, которое Аккерман так старательно пытался защитить. И постепенно, узнавая ворчливого капитана, она лишь убеждалась: любит. Не увлечена, не обманута собственной выдумкой, не ослеплена общим флёром загадочности — любит его.

Когда их губы впервые соприкоснулись, она уже это знала. Когда он сам признался ей в чувствах — тоже; когда они поделили постель, съехались, впервые серьёзно рассорились и душевно помирились — она знала. И цеплялась, как выразился Мик. Потому что всегда невольно цепляешься за любимое. А ещё Леви всё же умеет говорить красивые слова: любит и не отступится — и это признание казалось чем-то сродни нерушимой клятве, почти что предсвадебным знаком; с той поры Кáта точно имела надёжную опору и была счастлива: величайшее и прекраснейшее строится только на крепком фундаменте.

И в силу этих причин в разговоре с Захариасом её возмущает всё: начиная с того, что вопрос звучит будто обвинение, а заканчивая тем, что Мик продолжает ждать ответа. Смотрит и такое внимание ощущается сродни физическому давлению.

“Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной любви…”

Почему-то на эту фразу в её мысли тут же вклинивается голос Леви, ехидно передразнивающий интонацию своего коллеги: “Слова-слова. Одни слова ничего не значат. Нужны поступки…”

— Так почему? — повторяет Мик настойчивее.

Кáта вздыхает и разлепляет сухие губы:

— Потому. Потому что, Мик. Я “цепляюсь” за него, потому что люблю. И ворчливость, и излишнюю чистолюбивость, и въедливость, и нежность — всё в нём. А он любит меня. — Закариас устало выдыхает, выпрямляя плечи. Кажется, капитан слабо верит такому исходу. Кáта, щурясь, решает додавить его козырями: — И он умеет говорить красивые слова. Умеет любить. А мне этого довольно.

— Довольно настолько, чтобы бросаться в бурлящую реку с головой, рискуя утонуть? Подставляться, рисковать собой? — хрипло и жёстко перебирает Мик.

— Это лишь сотая доля того, а что я готова отдать за него… — отзывается Бишоп.

Закариас кивает и, крехтя, поднимается. На мгновение останавливается и Катрина снова чувствует его тяжёлый взгляд, что ложиться на её спину.

— Он уже в палате, — видимо, сдаётся Мик. Кáта сдавленно выдыхает несдержанный смешок, что исходит из перетянутых нервов. — Правое крыло, второй этаж, третья комната.

— Тогда к чему был этот расспрос? — Мик молчит какое-то время. Треск огня разбавляет тишь.

— Хотел убедиться.

Бишоп щекочет смех, что пробирает горло. Оглянувшись на друга, она беззлобно бросает вслед:

— Ты чёрствый сухарь, Мик Захариас!

А капитан уже выходит из амбара в крапящий дождь. Кáта подрывается с места, тянется к высохшей форме. Принимаясь спешно одеваться, она почему-то готова спорить, что Закариас тоже идёт в лазарет. К Нанабе.

Бишоп улыбается этой мысли, пока спешит по слякоти к дому, пока вытирает сапоги о коврик, пока поднимается по лестнице. Однако эти размышления быстро затухают — стоит только столкнуться с доктором к коридоре — и окончательно рассеиваются, уступая место другим, когда она переступает порог палаты. И вновь видит Леви.

Всё это время от переправы Бишоп зарекалась не плакать. Не омрачать и так непростой расклад нотами солоноватой грусти. Но когда их глаза встречаются, что-то в сердце слабодушно ломается: лёгкая пелена, застилающая взгляд, переходит в холодные дорожки на щеках — и в высшей степени быстро и неотвратимо. Она смаргивает слёзы, утирается рукавом, всхлипывает, подбегая к невысокой хлипкой кровати, и почти что падает у изголовья.

Леви заторможено после наркоза касается её руки своей ладонью, чуть сжимает, напоминая этим жестом, что всё в порядке и он здесь.

— Знал бы, что ты такая плакса, дважды бы подумал… — хрипло шепчет Аккерман, дергая уголками губ.

От избытка сердца Катрина сдавленно всхлипывает, но улыбается и смеётся. Леви шутит — значит, точно будет жить. Она приподнимается, садится на перину, всё ещё пребывая на шаткой грани между невозможным счастьем и душевным терзанием. Руки сами собою скользят по его коже: от запястья — к плечу, затем — к шее, краю челюсти и скулам. Кáта рассеянно подаётся ближе. Мажет губами по щекам, сцеловывая медицинский привкус и пот, ощущая его. Его.

Леви сипло усмехается на такие замашки.

— Я так рада, что ты… — подбородок предательски дрожит. Катрина, в который раз за день, снова слышит сломанный голос. Сетуя на слабость, она утыкается лицом в ладони, рассеянно шмыгая носом. — Я так рада, что ты жив, Леви… Я так рада, милый, я боялась, мы не успеем… Как же… приятно ошибаться…

Он открывает было рот, разлепляя обветренные губы, но не находит должных слов. Хрипло дышит, касаясь незабинтованной ладонью её щеки. Леви чувствует, как немощь ещё плещется в теле, методично затягивая его в пучину сна. Но он всё же решает говорить, пока ещё может связать два слова:

— Прости… — Кáта качает головой, перехватывает его руку и заплошно зацеловывает костяшки и пальцы. — Прости меня, любимая…

— Ты жив… и это главное…

Жив. Жив. Это и много, и мало одновременно. Три буквы, одно слово, а сколько существования. В слове “мёртв” на две буквы больше, а толку — нуль.

Акккерман рассеянно морщиться, когда чуть ёрзает в постели. Катрина быстро вскидывается:

— Тебе больно? Позвать доктора? — она оглядывает его забинтованную грудь. Во втором межреберье замечает трубку — дренаж, что извилисто идёт вниз. Свободный конец этой системы опущен в колбу, заполненную водой. Бишоп прищуривается, рассматривая мелкие пузырьки воздуха, что изредка всплывают к поверхности дробными стайками: Эйр утверждал, что у дренажа есть клапан, защищающий Леви от обратного тока жидкости{?}[Реально существующий метод удаления жидкости/воздуха из плевральной полости, называется дренаж Бюлау или дренаж по Бюлау].

Аккерман вновь откидывается на подушку. Морщится, но голос звучит ровно:

— Не зови… пока… — он медленно сжимает пальцы, касаясь её ладони. Такой близости кажется недостаточно. Леви не скажет вслух, но ему страшно. Страшно снова провалиться в липкий холод небытия, в обманчиво нежные чертоги Морфея, сплетённые с изощрённым эфиром наркоза. Страшно потерять её тепло и остаться одному. Вновь одному. Аккерман всматривается в родные зелёные глаза в надежде, что Кáта всё поймёт сама. Как у них и завелось. — Не уходи…

— Я здесь, Леви, — мягко улыбается Катрина, ответно касаясь его руки.

— Не уходи далеко…

— Не уйду. Я буду сидеть тут, рядом с тобой…

Леви слабо выдыхает смешок:

— Это далеко…

Кáта с секунду смотрит в голубо-серые омуты, а затем вдруг выпускает его ладонь. Быстро стаскивает с себя сапоги и залазит на кровать, садясь у изголовья. Заботливо пододвигается ближе, осторожно и ласково оглаживает его щёки, очерчивает линии носа и бровей, убирает влажные иссиня-чёрные прядки, прилипшие ко лбу. Её пальцы медленно перебирают волосы, нежно играют, а Леви млеет: прикрывает глаза на такую негу. Бишоп на мгновение ловит себя на мысли, что, быть может, когда-то так делала и Кушель — его матушка. Ласкала маленького Леви, пока тот не заснёт. Странно, но представить Аккермана ребёнком вдруг кажется невообразимой задачей для воображения…

В комнате наконец-то воцаряется спокойствие, что было утеряно большую часть дня. Жизнь вновь приводит чаши весов в шаткое равновесие. Бишоп чувствует, что Леви здесь, живой и дышащий — прямо под боком. Голова медленно пустеет. Образы вспыхивают блёклыми мотивами, перетекая в обрывочные мысли, заходящие в тупики. Одним из воспоминаний становится разговор, произошедший в коридоре у палаты. Кáта столкнулась с доктором Эйром, а тот вдруг её озадачил.

— Он упёртый, — тихо произносит Эйр, так тихо и внезапно, что Катрина вздрагивает и потерянно оглядывается на него. Хочет уточнить вопрос ли это, но хирург лишь констатирует вновь: — Он упёртый.

— Упрямый. — Врач морщится, кривит губы в выражении сомнения.

— Это гражданские тонкости, мне всё равно как это называть. Но он упёртый и наверняка любит играть в “сильного”. — Эйр резко вскидывает руку, не давая и шанса возразить или апеллировать. — Не спорю, Леви действительно сильнее многих. Признаюсь, я давно не встречал в своей практике таких, а мой стаж уже перевалил за сорок лет. Но даже сильнейшим требуется выполнять предписания, если они хотят вылечиться. И моё предписание: адекватное обезболивание. Без пререканий, без увиливаний, без фраз “я могу это стерпеть”. Доступно?

Кáта кивает. Она понимает язык медицины, где “надо” значит надо.

— Да.

— Мы влезли в плевральную полость, чтобы его спасти: такое природа с трудом прощает. Вы знаете его лучше других, увидите тень боли на лице — сразу же сообщаете. Станет отнекиваться — будете порошок ему в рот насильно пихать или в чай подмешивать. А при инъекциях — держать крепко, чтобы он меня не ударил. Ясность имеется?

— Да, — нехотя выдавливает она, всматриваясь в дверь комнаты, порог которой отчаянно хочется пересечь.

— Очень на это надеюсь, лейтенант…

Леви дышит урывисто, но уже глубже. Кáта чувствует, что он ещё не спит, несмотря на её ласки. И огонёк, пульсирующий за грудиной, заискивающе подталкивает Бишоп говорить. Чтобы снова слышать голос. Снова убеждаться в реальности происходящего.

— Леви? — он сипло мычит, жмурясь. — Если бы ты мог начать всё с начала… Если бы не было ни Подземного города, ни стен, ни титанов, ни разведки — если бы всё было по-другому, как в книжках… Чем бы ты хотел заняться?

Аккерман запрокидывает голову, проминая подушку. Чуть улыбается, смотря её прямо в глаза.

— Иногда… — облизывает пересохшие губы и вдыхает поглубже. — Иногда я думаю, что мог бы открыть магазин с чаем… Продавать дельные сорта, не мешая, как те шарлатаны на рынке. Только представь: славный, отборный чай… А ты?

Кáта нежно чертит узоры по его коже. Будущее всегда казалось ей с детства чем-то эфемерным, неуловимым. А если бы всё было по-другому…

— Не знаю, — тихо шепчет она. — Наверное, выпечкой. Порой у меня перед глазами сами собой всплывают рецепты, записанные рукой Виктора… Он сохранил их все по запискам мамы… Я не могу их забыть. Даже если хочу. Они так глубоко в голове, что… — Катрина вдруг смеётся, распарено жмурясь. — Я бы открыла пекарню… Какая же сказка была бы: чайный магазин и пекарня рядом…

— Ты отлично печёшь, любовь моя, — отвечает Леви, нежно касаясь её ладоней и поднося их к губам. — Когда есть свободное время…

— Вот бы его было больше… — весело фыркает Кáта, подаваясь к нему ближе. Мягкие губы ненавязчиво скользят по лбу, касаются щёк и осторожно соприкасаются с его губами. Катрина сбито выдыхает, когда поцелуй становится тягучим и сладким. Самозабвенным. Он отдаёт лёгкой горечью в силу возможной потери, а ещё — страхом. Но такова цена счастья. И эту плату она в состоянии потянуть, чтобы любить без оглядки.

А весь прожитый день выражается в извилистой фразе, проскользнувшей между ними теперь: “Время… вот бы его было больше…”

Немного-много об описанном ранении Леви

Для особо любопытных, думаю, пора выкладывать карты на стол: здесь описывается во-первых, симптоматика пневмоторакса, а во-вторых симптомы подкожной эмфиземы, которая сопутствует первому.

Пневмоторакс (греч. pnéuma — воздух, thorax — грудная клетка, то есть буквально “воздух в грудной клетке”) — скопление газа в плевральной полости, которое приводит к спадению ткани лёгкого под давлением, затем к смещению средостения, что может привести к сдавлению кровеносных сосудов и опущению купола диафрагмы. В конечном итоге подобное состояние вызывает расстройство функции дыхания и кровообращения, а без лечения — смерть. Симптоматика, описанная у Леви является типичной для открытого типа ранения (или открытый пневмоторакс): плевральная полость открыто сообщается с внешней средой, при вдохе воздух засасывается внутрь, а при выдохе выходит обратно. Это не так страшно, как при закрытом или клапанном, но учитывая время, которое требовалось для транспортировки до штаба, где могла быть проведена операция, даже такое ранение могло стать фатальным.

Симптомы, о которых говорит доктор Эйр:

“Лежит на повреждённом боку” — пациент неосознанно ограничивает подвижность повреждённой стороны, чтобы испытывать меньше боли от движения плевры при дыхании. Также, ища облегчения, больные инстинктивно стремятся прикрыть рану;

“Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь… Да, как соль в костре” — учитывая боевое ранение у Леви, а также длительное время без медицинской помощи, я сочла вполне оправданным развитие симптома пневмоторакса — подкожной эмфиземы.

Подкожной эмфиземой называют проникновение воздуха в мягкие ткани грудной клетки. Основной клинический признак подкожной эмфиземы — подкожная крепитация при пальпации (то есть надавливании/касании). Звук крепитации довольно специфичен: он звучит как мелких хруст и действительно напоминает ходьбу по насту снега или потрескивание мелкой соли, насыпаемой в огонь. Некоторые диагносты также сравнивают это со звуком трения волос между пальцами… в общем, полёт фантазии.

Первыми действиями при открытом пневмотораксе является перевод его из открытого в закрытый. Это достигается закрытием раны герметичной (окклюзионной) воздухонепроницаемой повязкой, надёжно фиксирующейся к коже; также требуется адекватное обезболивание и доставка пациента к специалистам.

Напоминаю, что данная информация предназначена лишь для ознакомления и не заменяет квалифицированную мед. помощь. Желаю, чтобы эта информация никогда не пригодилась вам на практике)

Благодарю за прочтение “душной” части в придачу:)

Комментарий к Бинты и нити

Если я когда-то писала, что мне тяжело дались эпизоды глав, того же “Леса гигантских деревьев” (эта глава ещё в разработке), то я просто ещё не дошла в ту пору до середины этой главы — вот где меня поджидало настоящее испытание. Экшн-сцены никогда не казались мне великим или хотя бы хорошим коньком моего пера, так что данная глава была неплохим упражнением. Будет интересно узнать, какой отклик это дало вам, моим дорогим читателям)

Хоть сама работа предполагает счастливый конец, но в реалиях “Атаки титанов” счастье собирается крупицами, особенно если персонажи заняты в Разведкорпусе.

Мне было бы радостно услышать пару слов, какие эмоции вызывает эта глава)

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение — пара слов, а уже приятно.

Всех люблю,

Цирцея ♡

========== Звёздное небо ==========

Комментарий к Звёздное небо

Глава содержит спойлеры к финалу 3 сезона, будьте осторожны)

Софт, комфорт и немного философии смерти и отношений — всё, что мы все так любим

Леви заваривает чай. Это занятие ему по душе: успокаивает своей методичностью и на пару минут позволяет не задумываться о работе. Поначалу кипятит чайник на горелке, промывает заварник кипятком, прогревая стенки. Фарфоровый сервиз неизменно путешествует вместе с ним, даже если это экспедиция за Стены, на которую разведчики решаются спустя восемь месяцев после открытия подвала семейства Йегер.

Капитан привычно промывает кипятком листья, сливает и только после этого заливает заварник целиком. Накрывает полотенцем, давая настояться. Обычно он предпочитает чистый качественный чёрный крупнолистовой: терпкий вкус и аромат которого не сравниться ни с одним напитком. Однако порой Бишоп подкидывает в сотейник немного засушенных ягод, добавляя сладко-кислые нотки. Это повелось так давно, что Леви уже привык и не возражает — на самом деле ему так даже больше нравится. Упомнив про ягоды, капитан украдкой сует под крышку парочку, и удовлетворённо откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. Теперь, когда Кáта наконец вернётся, они разопьют свежий прекрасный чай.

На походном столе заискивающе лежат бумаги, что уже дописаны ровным аккуратным почерком — наследие Подземного города. Чтобы хорошо подделывать документы, требуется старательно и умело владеть пером. Для Леви эти дела обернулись из благословления проклятьем: чуть ли не с первого дня в Разведке ему повадились давать документы с ухмылкой, мол, вы у нас каллиграфист, получите-распишитесь. Леви на них уже смотреть не может — надеялся, что хоть Ханджи, став Главнокомандующей, отменит бумажную волокиту. Однако Закклай требовал с разведки отчётности в прежнем размере, и Аккерман всё также заполнял документы даже за Стенами. Утомительно.

Заварка настаивается до идеального тёмного коньячного оттенка, когда Кáта входит в палатку. Отдёрнув полог, она вяло переступает порог, салютуя Леви лёгкой вымученной улыбкой. По правде говоря, всё, о чём Катрина готова думать — это как побыстрее свалиться и уснуть без лишних движений. Всё тело ломит, а мышцы болят, словно их огнём подпалили.

Леви оглядывает жену.

— Ну и видок у тебя, конечно, — вкрадчиво констатирует он. Бишоп фыркает, неопределённо кривя губы. Волосы мокрыми прядками прилипли к щекам, на плечах — полотенце, а сама капитан переодета в свежую рабочую форму, небрежно застёгнутую. Ремни УПМ и дневная одежда скомканы клубком в руках.

— На тебя посмотрю, когда с новенькими будешь упражняться до вечера, — беззлобно парирует Катрина. — Что ж ты своих только час продержал?

Разведкорпус уже третий лень идёт к берегу острова, где по записям Гриши Йегера должно быть море и очередное подтверждение вмешательства извне. После разбития Разведкорпуса в битве за стену Мария, когда в живых их осталось лишь двенадцать солдат, разведка была переукомплектована заново. Из-за угрозы чего-то большего, чем титаны — возможно, целого мира — Хистория благосклонным королевским указом выделила под начала Главнокомандующей Ханджи несколько корпусов из Военной полиции и Гарнизона, а также лично уговорила большую часть выпускных кадетов вступить именно в Разведку. И сейчас капитаны притирались к новым людям. Вновь.

Леви понимающе сводит брови, хмурясь. Он видел днём, как Кáта пыталась научить свой новый отряд основному, что требуется на поле боя: доверию. Полное доверие состава своему начальству, полное доверие капитана своим людям. Без этого навыка немыслимо выйти за стены. Без этого навыка невозможно достичь моря.

И хоть за день Аккерманы пересекаются всего пару раз, всё же Леви выцепляет дымчатый блеск, что таиться в родных зелёных глазах. Это то же, что он видит в зеркальной глади воды: потаённый страх снова привязаться и снова потерять. Как было с предыдущими отрядами, как, может статься, будет и с этими. Однако ни ему, ни Кáте это не служит освобождением от обязанностей командующих, ведь без должной привязанности не будет ни взаимоуважения, ни взаимной преданности, ни взаимного доверия. Кáта начинает всё по старинке, как тренируют все ветераны Разведкорпуса: сначала задаёт задание на бег и следует вместе с составом, затем — чертит круг, вызывает разведчиков поодиночке бороться в рукопашном бою, пытаясь вытеснить друг друга за черту. Либо солдаты проигрывают, либо выходит ничья. После капитан ставит их упражняться в пары, ориентируясь на полученные знания. Завершают день несколько манёвренных заданий на УПМ, и, выполнив всё, отряд во главе с капитаном идёт к реке смыть с себя пыль и пот. И так несколько дней к ряду. Лишь после этого Катрина решает тренировать состав на пространственное маневрирование, вырабатывая скоординированность действий.

Ей ещё много предстоит о них узнать: что Гайда не любит рыбу, а Шон цепенеет, завидя, титана, Улль не умеет плавать, а Беннет едва держится в седле. Но это будет потом. А пока Кáта развешивает на стуле простиранную форму и устало бредёт к спальнику.

Леви откидывается на спинку стула:

— Поужинать, я так понимаю, ты не планируешь? — она сипло мычит что-то неопределённое и падает на одеяла, раскидывает руки, и прикрывает глаза. Её голос звучит тихо, в нём почти что скользит физическая и моральная усталость:

— Не хочу вставать… Я плотно пообедала, потерплю до завтра. — Кáта зарывается носом в спальник. — Это выше моих сил, не хочу идти на кухню…

— Никуда не надо идти, Кáта, я уже это сделал. Тебе нужно лишь ложку в руки взять. — Бишоп моргает, чуть приподнимается на локтях и щурится на него.

— И где же ужин?

Аккерман усмехается на такую преходящую игривость. Разминает плечи и встаёт со стула.

— Ждёт на улице. — Леви подходит к Катрине и, наклонившись, быстро подхватывает её под колени и спину. Бишоп, смеётся, когда муж прижимает её к себе, поднимая, будто невесту. — Сегодня тёплая погода, посидим и посмотрим на звёзды…

Кáта ластиться, обмякает и нежно касается его шеи, скользит ладонью к плечу. Ей совершенно не хочется возражать на столь заманчивое предложение. И она закрывает веки — во-первых, чтобы впервые за этот день не принимать каких-либо решений и просто полностью довериться Аккерману, а во-вторых, чтобы не видеть его несносной улыбки, что чуть ли не кричит: “я знал, что ты сдашься”.

Вечерний сумрак поляны действительно тёпл. Изредка ласковый ветер оглаживает траву, чертя по ней волны и беспокоя редких светлячков. Здесь, поодаль от костров палаточного лагеря, царят тени. Они оплетают раскинутый плед, керосинку и корзину с ужином плотными извилистыми барьерами сокровенности, клубятся у подножья кромки леса, что возвышается на Восточной стороне, но не закрывает высокого ясного неба. Леви слышит, как Кáта восторженно выдыхает какое-то междометье — действительно сложно поверить, что им доступна такая красота природы с минимальной опасностью, ведь за эти восемь месяцев корпусу удалось очистить остров практически от всех оставшихся титанов. Капитан опускает жену на плед и коротко целует в лоб.

— Я за заварником и горелкой. Не скучай. — Кáта нехотя отпускает лацканы капитанского кителя и разморено ложиться, смотря ему вслед. Руки и ноги раскинуты, но даже так не касаются края ткани постеленной ткани. Она устало улыбается, разглядывая далёкий свет лагеря, высокую траву, что кажется ещё выше с такого низкого ракурса, и мелких светящихся насекомых, что стайками украдкой мигрируют рядом.

Керосинка мерцает пульсирующим огоньком, привлекая одинокую заблудшую бабочку-полуночницу биться о стекло. Катрина теряется во времени: сегодняшний день полнился слишком большим количеством тренировок. Спустя пару минут позади раздаются тихие, неприметные шаги. Бишоп запрокидывает голову, встречаясь взглядом с Леви, и заискивающе улыбается: Аккерман действительно или сильнейший воин человечества или волшебник, ведь перенеся такую же нагрузку, остаётся в состоянии устраивать маленькое бытовое чудо.

— Тц, — напыщенно цокает мужчина, устраиваясь на клочке пледа, пытаясь не зацепить её руку или ногу. Он размеренно выучено зажигает керосиновую горелку, ставит на огонь чайник, открывает створки корзины и принимается доставать всё упрятонное в её недрах. Кáта с тенью ленивого безделья касается ладонью его плеча — в следующий миг твёрдая рука сжимается на запястье, и Аккерман чуть тянет, принуждая подняться. — Садись, Кáта, теперь будет обещанный ужин.

Походная еда никогда не отличалась большими изысками или каким-то разнообразием: похлёбка, сваренная на добытом дежурными мясе то ли уток, то ли зайцев, консервированная тушёнка и овощи. На десерт — пастила из личных запасов с терпким чёрным чаем. Они едят неторопливо, усевшись лицом к лицу. Согнутые колени ненавязчиво соприкасаются, когда Катрина подаётся ближе, чтобы Леви вычерпал из её тарелки все оставшиеся помидоры: спустя столько лет это уже стало привычным ритуалом, Аккерман даже не ворчит. Капитаны изредка отвлекаются, обсуждая события минувшего дня: Леви немногословно рассказывает о тренировках, характеризует парой прилагательных свой новый отряд из десяти человек; Кáта, напротив, жестикулирует ложкой, будто выписывая в воздухе все описываемые кульбиты, перечисляет новобранцев, исчисляя по одной сильной и одной слабой стороне. Делиться прошедшим и их осмыслением с любимым человеком — необычайно приятно. Аккерман упоминает первую короткую остановку, которую совершили для корма лошадей, а рядовая Браус попыталась ограбить повозку с припасами. Бишоп заговаривает о прошедшем вечере.

— Ханджи быть может и хвалит его перед Закклаем, но Эрен всё ещё мальчишка, — Катрина наклоняет тарелку и допивает остатки бульона, утирая губы полотенцем. — Именно мальчишка. Импульсивный и инфантильный.

Леви усмехается:

— Что на этот раз он заявил?

Кáта с улыбкой упоминает прошлый вечер. Как медленно горел костёр, как офицеры неспешно переговаривались в его треске. И как в этот покой ворвался взвинченный Йегер, которого тащила за локоть его названная сестра.

— Да любому ежу понятно, Жан — самодовольный эгоист, — фыркает Эрен, потирая ушибленное плечо. Катрина явно слышит это заявление краем уха, но её занимает в большей степени чистка сапогов. Ровно до той поры, пока рядом с капитаном не садится Ки́а Видáль — её бывший лейтенант, получившая после переформирования Разведкорпуса в своё командование небольшую группу.

— Капитан Кáта, пожалуйста, приструните его, — мягко просит Киа, указывая на Йегера, что продолжает остаточную браваду, сидя рядом с Микасой.

Катрина нехотя, но встаёт.

— С чего это вдруг? — Эрен вздрагивает и оглядывается на неё, сводя брови в вопросе. — С чего это вдруг Кирштейн — “самодовольный эгоист”?

Йегер возмущённо задыхается:

— Когда командор на посвящении спросил, умрём ли мы, если того потребует разведка, Жан ответил “нет”.

Кáта давит острое желание закатить глаза. До чего же всё они ещё дети — хорохорятся, будто петухи, клюя друг дружку по мелочам.

— И Эрвин наверняка сказал, что ему это нравится. Жан ответил искренне. Никто, давая клятву корпусу, не хочет умирать…

Йегер рассеянно щурится:

— И вы, капитан?

— И я. И это не делает нас слабыми — мы сражаемся в разведке за жизнь. Я тоже не хочу умирать. Совсем не хочу. Мечта и стремление жить — это сила, с которой мы идём в бой. Даже если так сложиться, что единственным выходом спасти других будет пожертвовать собой — я это сделаю, но сделаю с мыслью, что я не хочу смерти, я хочу жить. Так что не смей упрекать Кирштейна за стремление к жизни…

Леви качает головой:

— Ты всегда его особо выделяешь. Мне стоит начинать волноваться? — шутливо заломив бровь, Аккерман всматривается в жену.

Кáта картинно принимается загибать пальцы:

— Дай-ка подумать… Жан один из самых талантливых выпускников кадетского корпуса с выдающимися лидерскими качествами и огромным потенциалом для личностного роста… А ещё он, кажется, влюблён в моего бывшего лейтенанта, а она — в него. — Катрина скользит ладонью по шее и подцепляет цепочку с кольцом. Их брачным кольцом. — Как думаешь, тебе стоит волноваться?

Их общий смех спугивает несколько светлячков на поляне. Чайник закипает во второй раз, терпкий чай разливается по кружкам.

Когда Леви надламывает последний ломтик пастилы, их разговор перетекает в русло общих суждений. Заварник пустеет. Вечернее небо наливается иссинями красками, явственнее зажигая мириады белёсых мерцающих звезд. Далёкие пульсирующие светом созвездия растягиваются, будто бы разливаясь крымкой молока по небосводу.

Кáта складывает посуду в корзинку и, удовлетворённо выдохнув, запрокидывает голову, смотря на эту красоту.

— Даже удивительно, что сегодня безоблачно… — Аккерман ставит кружку на блюдце и по привычке оглядывается на неё, отрываясь от созерцания пейзажа. И замирает. В блёклом отблеске керосинки черты женского лица очерчиваются мягкостью, а каштановые волосы мерцают оттенками золота и сливового дерева. И почему-то эта игра цвета завораживает его даже больше, чем созвездия. А Кáта снова распахивает губы: — Спасибо за этот вечер, Леви… — Она наклоняет голову, скользя щекой по левому плечу, и, нежно щурясь, улыбается ему. — Меня восхищает, сколь много ты делаешь…

Аккерман чувствует, как на лице сама собой появляется схожая улыбка. Он молчит, но, наверное, его выдаёт мелкое движение или проскользнувшая мимическая тень, потому что Катрина с лёгким смешком перекатывается и садится рядом, под боком. Умильно касается его ладони, и тут же ощущает, как Леви переплетает свои пальцы с её.

— Есть такое чувство, будто сейчас я скажу что-то слащавое… — неопределённо бормочет он, оглаживая её руку. Тёплая, не то, что его — у Аккермана извечно ладони, словно он банки с соленьями из самого глубокого погреба таскал. — Но пусть будет так, чем никак. Я делаю много, потому что ты даешь мне смысл. Смысл просыпаться и засыпать. Смысл жить.

Кáта косится на него, и грустно улыбается.

— Разве это не называется зависимостью? — тихо шепчет, тяня замок из их рук вверх, поднося к губам.

— Разве мы все не ищем смысл в своих близких? — отзывается Леви в тон. Она сдавленно выдыхает, пытаясь согреть его пальцы. Порой капитана невозможно переспорить, но сейчас — это что-то иное. Признание звучит проникновенно и нежно, заставая её врасплох: глаза увлажняются, чуть блестят от подступивших чувств.

— Ты тоже… мой смысл, Леви. И когда-то давно, поначалу… это пугало, — признаётся Кáта. — Ведь мы оба можем погибнуть в два счёта. Теперь мне кажется, что если звероподобный появится вновь…

— Я дал Эрвину слово, что убью его. И я это сделаю, — глухо перебивает Аккерман. — Я обещал…

Она замирает, на мгновение в растерянности: голос Леви звучит слишком волевó, для знающего — здесь даже чувствуется невысказанная скорбь. Бишоп выдыхает — обречённо, но спокойно, и подаётся к мужу, прижимаясь ближе, обнимая.

— Да, милый. — Его сильные ладони лежаться на ровную спину. Керосинка еда потрескивает, выхватывая из темноты раскинутый плед, и две фигуры, сплетённые в одну. Кáта, прижавшись к сердцу Леви, блуждает в мыслях. Теряется в витиеватых воспоминаниях злосчастного дня, что неумолимо встаёт перед глазами, стоит хоть кому-нибудь упомнить в разговоре имя погибшего товарища, друга и командора. Давление в груди растёт, что в конце концов, не в силах сдержать это, она робко спрашивает: — Почему ты всегда шёл за ним?

Леви неопределённо хмурится, наклонив голову, всматривается в глаза. Он улавливает по тону и голосу, о ком Кáта говорит, но хочет точно убедиться. Девушка тоскливо улыбается:

— Ты всегда шёл именно за Эрвином. Не за Шадисом, не за идеей — за Эрвином. Я часто это замечала, но даже после твоего рассказа о вступлении в разведку не могла понять…

У дальней кромки леса взметается мелкая стайка из салатовых светлячков, а где-то в чаще слышится глухое ухание совы.

— Я пытался… — голос наливается серьёзностью, что заставляет Катрину благоговейно замереть. — Я хотел его понять. Согласись, ведь цель Эрвина — сражаться во имя будущего Человечества — была абсолютно лишена чего-то корыстного. Я не встречал таких людей в своей жизни до той поры: весь Подземный город зиждился лишь на глубоко личностных и низменных мотивах, когда один ищет выгоду в другом, а получив её — без раздумий убивает сообщника, чтобы забрать всю наживу. — Леви прикрывает глаза, вымотано касается пальцами переносицы. — Эрвин будто бы был лишён этого, а человек без таких стремлений моими глазами воспринимался бесчеловечным. Бескорыстие выбивалось из привычного устройства мира, но оно впечатлило меня… пробрало до глубины души.

Кáта всматривается в мужа осторожно, затаив дыхание, словно чувствуя в этом моменте что-то очень важное для них обоих.

— Перед следующей экспедицией я стоял за Эрвином в построении и смотрел на его спину, на “Крылья свободы”, задаваясь сотней вопросов. Бесчеловечный искал решение вопросов, что могли спасти Человечество. Однако люди, ради которых он старался, имели затуманенный взор от защитных Стен: за столько лет их разум сузился до границ внутри Марии, Розы и Сины, что они и не думали об остальном мире. Тогда я решил, что точно пойду за ним, пока не пойму Эрвина Смита до конца. Он казался мне загадкой без решения…

Леви замолкает на мгновение, переводя дух. Смерть Эрвина навсегда что-то изменила в каждом выжившем разведчике, быть может, оттого слова давались тяжело.

— Когда я сумел его понять, через пару минут корпус лишился Главнокомандующего.

— В день битвы за стену Мария… — Леви чувствует её ладонь на своей раскрытой руке. Он слепо касается Бишоп в ответ, переплетая пальцы.

— Да, — глухо слетает с языка — камень, ухающий с горы в пропасть. Леви слышит на периферии сознания слабый голос Кенни: “Нам всем нужно чем-то упиться сполна. Иначе — долго не протянем. Мы живём во власти того, что нас пьянит”. Такова природа человека. — Он был заложником своей мечты… — медленно произносит Аккерман. — Но в тот миг, оказавшись на перепутье между желанием дойти до подвала и долгом сражаться до последнего вздоха, он будто стал ребёнком и из заложника окончательно превратился в раба. Это, в конце концов, сделало его в моих глазах простым смертным.

— Человеком. — Кáта медленно всматривается в голубо-серые глаза. — Ты… почувствовал себя преданным или обманутым?

— Поначалу да, но лишь на миг… Это походило больше на чувство растерянности, что исходило из потери привычного образа. Словно когда зажигаешь свечу в тёмной комнате и наконец всматриваешься в расположение предметов — я просто увидел правду. Он был человеком. И это разрешило главный вопрос, из-за которого я и последовал за ним.

Кáта грустно улыбается. Едва-едва. Вспоминать их друга больно, но больнее — забыть. И если мечта поработила Смита, превратив того в бесправного невольника, в сложившемся исходе тоже есть толика чего-то хорошего:

— В таком случае, Смерть освободила Эрвина от рабства мечты…

— Да… — Леви выдыхает, расслабленно опуская плечи. Тянет её к себе, целуя в висок. — Получается, что да.

Молчание вперемешку с лёгким туманом прокрадывается на поляну, заползая в низины. Чай остаточно дымится в полупустых кружках, по старой привычке. Кáте вдруг становится зябко от одного осознания, что они закончили весь разговор упоминанием Смерти, хоть старуха с косой и сыграла роль доброй феи-освободительницы. Бишоп хмурится, старательно принимается перебирать все возможные темы, на которых можно построить непустой диалог. Ей хочется сказать, что она скучает по Эрвину, и услышать, что Леви чувствует то же самое, но продолжать говорить о потерях, когда вокруг — такой прекрасный вечер, кажется чем-то неправильным. Зажмурившись, Катрина прерывисто вдыхает глубже, концентрируясь на одном слове: заклятье и обереге, маячащим оазисом в мире беды и страданий. У него множество значений, порой, противоречащих друг другу. «Живой» значит и “обладающий жизнью, не мёртвый”, но в то же время в словарях витает определение “принадлежащий к животному или растительному миру; органический”. В каком-то смысле Эрвин теперь тоже сродни органическому композиту в земле, однако он всё ещё живёт — в их сердцах. Посвящённых сердцах ветеранов разведки.

— Скоро мы доедем до моря… — слетает с её губ чуть хрипло от подкатившего к горлу волнения. Бишоп нервно усмехается, чувствуя после этого, как натянутые тревогой нервы постепенно расслабляются, успокаиваемые мыслями о грядущем. — Я всегда мечтала увидеть это несусветное солёное озеро…

— Я помню, Кáта, — шепчет Леви в ответ. Конечно, он это помнит — старается сохранить в сердце каждый миг, проведённый с ней. А ещё он помнит, как Эрен уговаривал отдать сыворотку Армину, потому что Аллерт тоже мечтал увидеть море.

Катрина сонно прикрывает глаза, и будто бы угадывает его мысли:

— Интересно, это сделает того смекалистого мальчишку таким же свободным от мечты?

Смекалистого мальчишку… Леви искренне смеётся: то ли над тем, как легко она угадывает его мысли, а то ли над привычкой Бишоп именовать младших разведчиков именно так — детьми. А этот “смекалистый мальчишка” теперь может превращаться в колоссального титана. Да, тот ещё ребёнок.

— Уповаю на то, что Армин проглотит свою мечту, упившись ею. — Звёзды на небе мерцают, будто бы с любопытством следя за людьми, что не видят дальше своего носа в канве Будущего. Может, в их далёком свете скользит одобрение, а, может, усмешка. — И упившись, увидит мир в действительных красках. Всей разведке не повредит стратег, что точно понимает реальность, а не воспринимает всё словно через розовые очки…

Кáта скользит пальцами по его руке. Леви тянет её на себя, ложась на плед, принимает вес на корпус и сцепляет ладони за спиной в замок. Сказанное никуда не девается: слова повисают рядом в воздухе. Леви осязает их кожей, чувствует во вдыхаемом воздухе и ощущает на кончике языке. Горечь. Горечь от вечера, которым Аккерман хотел побаловать свою жену, а по итогу вышло, как вышло: они лишь разбередили раны друг друга. И хоть Леви понимает, что проговаривать вслух свои переживания — важная часть брака и дружбы, всё же, бывают минуты, когда он хочет просто делать её счастливой, собирая радость по крупицам, ведь их мир так скуп на что-то лишённое печали.

— Почему всякий раз, стоит выбраться под звёздное небо, мы говорим о серьёзных заунывных вещах, а не попросту целуемся? — сипит он, мажа губами по щеке Кáты. Девушка чуть приподнимается, подстраивается, а затем — картинно громко чмокает его и смеётся. Так мягко, будто вся растворяется в этом. Леви с улыбкой всматривается в её лицо, в зелёные глаза.

— Но ведь благодаря этим серьёзным вещам мы с тобой и можем целоваться, Леви, — лукаво щурится Бишоп, передразнивая. — Вспомни сам, я ведь тебя поцеловала только после разговора о важном.

— Тц, я бы и сам тебя тогда поцеловал, не будь ты такой нетерпеливой.

— Конечно-конечно. “Просто выбирал момент”… — смеётся она. — Ох, милый, кого ты пытаешься обмануть.

Леви оскорблённо облизывает сухие губы, прищуриваясь. Он помнит тот вечер, слишком хорошо.

***

Район, в котором квартирует Разведкорпус, стихает довольно рано. Официально штаб разбредается в шесть, а в десять на улице практически не встретишь кого-то в форме, особенно, если на следующий день разведчики обязаны выдвигаться в экспедицию за Стены. Леви и сам обычно старается хотя бы перед вылазкой успаться всласть. Перед смертью не надышишься, но зная, с каким отчаянным удовольствием Шадис любит особо ранние подъёмы и специальные задания для разных отрядов, такая профилактическая мера не кажется наивной.

Тем не менее, вопреки доводам рассудка, в закатных лучах прощающегося солнца Леви перемахивает последние ступеньки отвесной лестницы, оказываясь на крыше самого высокого здания округа. Ветер рассыпчато ворошит его чёрные стриженые волосы, воровато забирается под оттопыренный китель.

Аккерман промаргивается, привыкая к свету после чердачной лестницы, зачёсывает чёлку, оглядывая открывшуюся картину.

— Добрый вечер, Леви, — голос доносится с левой стороны. Катрина приподнимается с пледа, даже машет ему рукой. Аккерман кивает в ответ, эхом привычно повторяет последнее слово и добавляет её имя. Взгляд бывшего вора быстро выцепляет разложенные блюда: запечённые овощи, нарезанная курица и выпечка — яблочный пирог — её аромат разлился ещё на первом этаже. Это всё ещё кажется Леви чем-то неуловимо странным, что кто-то настолько заморачивается для него, ради одного неполного вечера. Страшно вообразить, как все эти яства вообще появились на свет: в квартирах, куда селят младшие офицерские чины, нет печек, только керосинки, на которых не сделать подобного кулинарного шедевра. По утру Аккерман слышал от говорливого Дункана, что его лейтенант отпросилась на пару часов под благовидным предлогом.

“А на самом деле, капитан” — вкрадчиво ухмыляется Дункан, — “Я знаю, по какие нужды: она снимает кухню в районе бумажной фабрики. Наверняка кому-то несусветно повезёт в желудочном плане…”

Леви знает, что такое забота, это слово ему совершенно не чуждо. Однако проявлять заботу к тому, с кем общаешься чуть меньше года, кажется сродни подозрительному подвоху. Предостережение вкрадчиво маячит на периферии сознания, однако несмотря на это в мыслях и распорядке дня Кáты становится всё больше и больше. Аккерман неумолимо, но верно привязывается к ней, попустительствуя теплящемуся за грудиной чувству — слишком приятное ощущение, слишком интересный человек.

— Я спросила у снабженцев, сегодня точно не будет дождя — они сделали свежие расчёты. Так что можно не бояться: нас дождём не накроет, — Кáта тем временем уже принимается доставать тарелки и приборы из вещевого мешка. И только слыша её голос вновь, Леви отмирает и сдвигается с места.

Подходит к расстеленному пледу, лезет запазуху и достаёт из-под кителя аккуратную продолговатую коробку, перетянутую лентой — зелёной, цвета сочной лесной листвы, что повторяет оттенок глаз Кáты. Такая ткань дороже из-за красителя, однако Леви твёрдо решил взять на перевязь именно эту. Когда продавщица напомнила о цене, он лишь отмахнулся, называя нужную длину.

Катрина тем временем щедро накладывает овощи, приговаривая что-то про помидоры и извиняясь за их отсутствие. Затем раскрывает пергаментную бумагу и подцепляет куриные ломтики, от которых ещё поднимается тёплый пар. Аккерман садится напротив, рассматривая её расторопные движения.

— Как у тебя получилось сделать всё это? — Бишоп хитровато щурится. Блеснув глазами, расплываясь в ухмылке.

— Секрет фирмы, — подмигивает девушка, но встретившись с Леви взглядом вдруг звонко смеётся. — Почему у тебя такое серьёзное лицо?

— Должно быть потому, что я восхищён. И благодарен, — пожимает он плечами в ответ. Кáта рдеется, щёки вспыхивают жаром — не стыдливым и удушливым, но иным, что дарит неописуемую лёгкость. Леви иногда бывает слишком прямолинейным, а порой темнит — это уже кажется ей привычным. И даже зная, что от таких искренних слов она покраснела, Бишоп вдруг ловит себя на странной мысли: ей не хочется смущённо опустить глаза и скрыть румянец.

Она протягивает ему тарелку, всматриваясь в голубо-серые омуты:

— Мне это приятно, — Леви перенимает блюдо и протягивает коробку в ответ, на мгновение всё же умудряясь выбить Катрину из колеи уверенности. Она недоумённо сводит брови, берёт подарок, неопределённо крутит в руках. — Я не думала, что… Леви, это вовсе не обязательно…

Аккерман легко смеётся на такую растеренность. Но даже хитрый изгиб губ не оттеняет лицо какой-то грубостью или жестокой усмешкой.

— Знаю. Но и ты была не обязана делать… всё это, — Леви жестом указывает на весь пикник, разбитый на крыше. Они договорились встретиться в вечер перед экспедицией: посидеть, поговорить, как уже у них повелось с той чердачной поры, а Кáта хитро и загадочно сказала, что устроит сюрприз. Аккерман знает: такое не требует ответной платы, это всё тот же “знак внимания”, которыми люди изъясняют свои чувства и намерения — это выбор. Но и подарок, который он подготовил — тоже сознательный выбор, его выбор. — Открой. Пожалуйста.

Бишоп тянет за ленту, развязывая бант, что помогала сваять Ханджи. И, прежде чем открыть коробку, Кáта делает нечто, заставляющее его сердце пропустить удар. Леви доводилось видеть классические сценарии вручения подарка: в разведке волей-неволей становишься свидетелем встреч и расставаний близких, сопровождающиеся презентами. Обычно всё происходит заполошно. Даритель нервно смеётся, ожидая реакции на сюрприз, а одаряемый смешно срывает упаковку — в подобном нет чего-то плохого или хорошего, однако когда Кáта замирает и вглядывается в ленту, это значит для Леви слишком многое. Может, он попросту вложил в выбранный оттенок слишком много смысла из ниоткуда, но осторожность, с которой она откладывает перевязь не сравнима ни с чем.

— Красивый цвет, — мягко замечает Катрина, берясь за крышку.

Леви чуть колеблется, но затем позволяет словам вырваться с выдохом:

— Он напомнил мне твои глаза.

Кáта быстро поднимает на него взгляд, моргает.

— Спасибо… — она чуть откашливается. В воздухе повисает рябь недосказанности, и Бишоп кивает на тарелку, пытаясь сбить это ощущение: — Ешь пока, а то остынет…

Почему-то увидев в коробке нож, Катрина даже не удивляется — подобное столь же в характере Леви, как и его извечное цоканье или генеральные уборки. Походный острый нож ложиться в её ладонь, как влитой. Не длинный, но и не короткий — идеального размера. Дерево хорошо выпилено — позволяет уцепиться за холодное оружие надёжным хватом. Она чуть приценивается к весу, крутит рукоять, вынуждая лезвие скользить по кругу. Увлёкшись, цепляется за черенок ручки, пробно подкидывает, перехватывая — краем глаза замечает, как Леви, уже жуя, всматривается в это маленькое представление.

— Спасибо, Леви. Вещь полезная. У меня как раз сапожный сточился… — Аккерман лишь кивает в ответ. И Кáта, выдохнув, смаргивает неловкость, и тоже принимается за пищу.

Постепенно солнце скрывается за Стенами, чтобы затем закатиться за горизонт в неизведанных краях просторного мира за городьбой. Небо играет оттенками, постепенно темнея. И к тому моменту, когда чай кончается в термосе, а все насущные темы разобраны, приходится зажечь три свечи, чтобы не утонуть в сумраке. Кáта тушит спичку и, на мгновение повинуясь какому-то детскому желанию, запрокидывает голову, рассматривая небосвод: над крышей распростёрлось мерцающее звёздное полотно, удивительное и неповторимое в своей возвышенной красе.

Беседа тянется непринуждённым перебрасыванием вопросов, будто партия в карты: поочерёдные раздачи, подкидывание чего-то сверх и зеркальный перевод выпавшего козыря собеседнику. И на удивление подобное нисколько не тяготит. Леви поднимается с пледа, отходит к бортикам, что ограждают покатую черепицу. Оперевшись на витое железо, он лениво оглядывает город. Частоколы из домов, выстраиваемые лучистый узор с такой высоты, редкие площади, на которых днём теснится рынок, зажиточные особняки знати, что не сумела протиснуться за стену Сина и обосновалась здесь, блистая среди бедных.

Рассматривая игру блёклых огней, Леви не замечает, как Бишоп тоже поднимается и оказывается рядом.

— Почему ты в разведке? — спрашивает вдруг она, с нескрываемым интересом.

Аккерман хмурится, подбирая выражения: наверняка, Кáта всё слышала по сарафанному радио разведки, как троицу разбойников из Подземного города ввели в ряды солдат без какой-либо подготовки. Он и сам ей рассказывал, так что Леви отзывается немногословно:

— Выбора не было, — капитан пожимает плечами. — Да и я здесь неплохо пригождаюсь… А ты?

Кáта опирается локтями на ограду, заглядывая вниз.

— Когда я вступила в Кадетский корпус, то сбежала из дома. А при распределении… Хоть я и вошла в десятку, выбирать приходилось из зол: в военной полиции — отец, в гарнизоне — пьяницы. Невеликое разнообразие…

Аккерман усмехается:

— А в разведке каждый день — праздник, да и нравы свободные…

Она косится на него и заливается смехом. Так заразительно, что Леви чувствует, как его губы трогает изгиб, напоминающий косточку макрели.

— Теперь я точно понимаю, — урывками, выговаривает она сквозь остаточный хохот, — почему Эрвин всегда говорит, что ты въедливый…

— Какая новость. И часто ты говоришь с командиром обо мне? — Леви бесстыдно остро улыбается. Поворачивается, встречаясь с ней взглядом. Кáта вновь вспыхивает, второй раз за вечер: щёки пылают, а на коже проступает лёгкий румянец. Она вдруг упрямо вздёргивает подбородок, принимая этот вызов.

— Всякий раз, как могу у него спросить про тебя что-то, — в лоб говорит лейтенант. Аккерман выдыхает, голова падает на грудь, что прерывисто трясётся от беззвучного смеха. Её прямота когда-нибудь его добьёт. Хоть он и уловил эту черту в Кáте с первой встречи, всё же, всякий раз она непредсказуема и спонтанна, что вызывает слишком странные эмоции, противоречащие друг другу. Даже сейчас, когда девушка чуть приподнимается, кладёт ладони на ограду и правой рукой ненавязчиво скользит к его руке — Леви сглатывает, однако руки не отдёргивает. И мизинец Кáты подцепляет его палец, сжимая в некотором нечитаемом, но многозначном жесте.

— Ты правда думаешь, что в разведке каждый день — праздник? — осторожно спрашивает Бишоп.

— Место, где я вырос, Корпус и мир за Стенами… — медленно ворочает слова Леви, — приучили меня к тому, что жизнь может быть короткой. И порой даже очень. Но я не пытаюсь “нажиться” перед экспедициями, как некоторые, если ты об этом.

Он слышит, как она выдыхает; её плечи опускаются, с них спадает угловатая острость. Кáта вдруг поворачивается и в зелёных глазах маячит решительность. Бишоп чуть подаётся ближе, делая шаг, и мажет губами по его щеке — едва уловимо, но так нежно. Аккермана встряхивает мурашками, он чувствует холодок, что оставляют её губы. И глубоко в груди тут же вспыхивает до дрожи приятное желание вновь соприкоснуться с ними. В необъяснимом порыве Леви поворачивается, убирая руки с перил. Их мизинцы все ещё сцеплены в замок. Кáта улыбается, заглядывая в голубо-серые омуты, что блестят в свете ночного неба. В глубоких тёмных зрачках отражаются звезды и бесчисленные крыши — Леви словно вбирает в свои радужки весь мир.

Они застывают, чувствуя странный мандраж, проходящий рябью по сердцу, что-то сродни предчувствию. Схлёстываются взглядами, играя в гляделки. Где-то вдалеке заводит заунывную песню безголосый пьяница, вышедший на свежий воздух из питейной, кварталом дальше заходится лаем собака. Ветер треплет белёсый платок на шее капитана, касается каштановых локонов лейтенанта.

Кáта почему-то уверена, что Леви не поцелует её первым, быть может, только если она сама его попросит. Однако просить — не в правилах упрямого лейтенанта. Потому она подаётся ближе и замирает почти что у его губ. Свободная ладонь ложиться на форменную рубашку, поверх грудины, и Кáта едва щекотит дыханием мужскую кожу, когда чувствует сбитое биение чужого сердца.

Душа распаренным откатом уходит в пятки: всё решиться именно сейчас. Если Леви отстранится, она в жизни больше не упомнит об этом, просто оставит всё как есть. Но стоит женским губам робко едва уловимо коснуться его, как Леви, сжимая её мизинец, подаётся вперёд, навстречу. Накрывая её губы своими. Отчаянно, жарко и в то же время… необычайно нежно. Кáта успокоено и прерывисто выдыхает, позволяя радости наполнить лёгкие до отказа. Бишоп улыбается, пытаясь не уступить в этих нежных касаниях. Поцелуй — не соревнование, но опозориться тоже не хочется.

Кáта в своей жизни целовалась едва ли два раза, и оба — по глупости в кадетском корпусе на глупых игровых посиделках. Тогда вышло плохо. Она зажалась, толком не понимала, что делать, а парень, что намеренно выкручивал на неё бутылочку, измазал её слюнями.

А с Леви… всё иначе. Тревоги нет, опасения и страхи рассыпаются в самом зачатке, ещё толком не успевая сформироваться в сознании. Аккерман на удивление мягок и неспешен: его губы сталкиваются с её в танце, ритм которого угадывается сердцем. На кромке сознания Катрина вдруг вспоминает, как когда-то Нанаба сказала ей, что в поцелуе главное — следовать внутреннему зову и делать то, что считаешь правильным. Урок, который невозможно понять без практики. Однако когда рука Бишоп скользит по серой рубашке к сильной шее, задевая повязанный платок, Кáта расслабленно выдыхает в поцелуй, чувствуя маятный жар, пробирающийся под кожу: сейчас она так и поступала. Как чувствовала, как считала правильным. Так просто и ясно. Так ярко и нежно.

Мужская ладонь чертит касание по щеке, оглаживая скулу, и уходит в кудрявые волосы, лаская кожу. Кáта сдавленно всхлипывает, теряясь в чувствах, когда вслед за этим движением Леви вновь сжимает мизинцы в замок и целует уже глубже: по-взрослому, распаляя и дразня, заигрывая с ловким лукавством.

Аккерман слегка сдавливает нижнюю губу, словно спрашивая разрешения, и сбито цедит разгорячённый воздух, стоит Катрине податься ближе. Он не сдерживается, улыбается: основное правило поцелуя, да и отношений в целом — никакого принуждения. И оттого чувствовать её ответное желание — сродни головокружительному прыжку на УПМ.

Их губы соприкасаются нежно и трепетно, и затяжной поцелуй безмолвно выражает каждому, сколь желанным это было — всё сказанное и несказанное, всё пережитое и прочувственное словно столкнулось, смешалось и явственно разлилось по телам обоих офицеров.

Когда они отстраняются, соприкасаясь лбами, Леви явственно слышит мерный шум затухающего города и её горячее дыхание, которое смешивается с его от трепетной близи. Кáта издаёт глухой смешок и прикрывает глаза, расслабленно улыбаясь. Её нежная ладонь ложиться на его щёку, оглаживая линию скул, чуть задевая губы. Леви чуть отстраняется, любуясь ею, и тихо выговаривает хриплые слова:

— И что это значит, Кáта?

Она распахивает глаза, и чувственность зелёного оттенка заставляет его сердце биться чаще.

— Что мне хочется тебя целовать. Что ещё это значит? — улыбается Катрина. — Твоим языком подобное вроде именуется “знаком внимания”, так понятнее?

Леви молчит. Во взгляде скользит особенная серьёзность.

– “Знак внимания”, — усмехается. У них теперь любой шаг дальше так назывался. — Возможно, это покажется грубым, но я лишь хочу быть честен с тобой, хорошо?..

Подобное заявление вынуждает Бишоп внутренне собраться.

— Я не верю в любовь с первого взгляда, — говорит Аккерман, хмурясь. — Это глупые детские сказки.

— Обнадёжь, хотя бы просто в любовь ты веришь? — фыркает она.

Капитан чуть временит, подбирая ответ. С одной стороны, любовь для такого мира — элемент роскоши, что доступна лишь аристократом за стеной Сина. Она идёт в комплекте с золотой ложкой во рту, беспечным богатством и будто бы исходит из праздности. Но если Леви упомнит свою жизнь, то любовь всё же заглядывает даже в такое забытое древними богами место, как Подземный город. Аккерман поджимает губы: он по-своему любил Изабель и Фарлана, как прагматика-брата и неугомонную сестрицу; любил и сберегал расплывчатые воспоминания о матушке, лелеял тусклые моменты уроков Кенни и даже привязался к Эрвину и Ханджи.

Но Кáта спрашивает о большем. И этим она словно предлагает ему спрыгнуть в бездну, хотя и сама не догадывается, что находится за этим краем. Не знает, однако отчего-то верит в благополучный исход.

Леви всматривается в её глаза:

— Верю, — хриплое слово царапает горло. Он ощутимо выдыхает, видя, как Катрина снова становится мягче: даже блеск в её глазах, отражающий свечи и звёзды, сглаживается. — Я… я не могу сказать, что безраздельно тебя люблю, Кáта. Но я влюблён. И привязываюсь к тебе, потому это чувство во мне лишь крепнет. Я не хочу спешить или давить, поэтому если я предложу… не торопиться и привыкнуть друг к другу, ты не сочтешь себя оскорблённой?

Она моргает. “Влюблён”… Учитывая интонацию, Леви действительно вкладывает большой смысл в это.

Тем не менее, Бишоп щурится:

— Не торопиться говорить “люблю”, но целоваться, я правильно тебя поняла?

Аккерман подаётся вперёд, касается губами её лба, трепещущих век, линии бровей, кончика носа, и лишь потом целует губы. Неспешно, словно закрепляя сделку, утопая в ответной нежности.

— Тц, звучит хоть и топорно, но в общем смысле — да… — Кáта скользит ладонью по его лицу, чувственно, бередяще. — И ждать пока “люблю” сорвётся с языка по воле сердца и без сопротивления разума.

— Ты же понял, что я упрямая, — смеётся она в поцелуй. — Мне этого довольно, Леви. Пока — даже с лихвой. Я приготовлюсь ждать…

Он сглатывает неопределённое чувство растерянности: Катрина своей линейной бесхитринностью выбивает его из привычной колеи, где люди говорят одно, вкладывая в значение иное. Леви сжимает её мизинец, а затем выпускает на мгновение, чтобы в следующий миг переплести все пальцы в крепкий замок.

— Договорились. — Свободная рука оглаживает женское плечо, скрытое оранжевым кителем, мягко уходит ладонью на шею, призрачно чувствуя пульс, и, наконец, оглаживает щёку. Аккерман осторожно подаётся вперёд. Губы накрывают её, увлекая в поцелуй — страстный, трепетный и ласковый. Во всех движениях — в том, как он тянет Кáту ближе к себе, в том, как не отстраняется, стоит ей сбито ответить с не уступающим жаром — скользит нечто необычайно мужественное.

Бишоп маятно жмурится. Возможно, её чувства тоже ещё не окрепли до чего-то серьёзного, фатального. Но “влюблён” уже звучит будто падение Стен — интимно и сокровенно. Она расслабляется, вспоминая всё сказанное им, и шепчет в темноту наступающей ночи:

— Я тоже влюблена в тебя. Леви, позволь мне узнать тебя лучше, чтобы полюбить.

— Только если позволишь мне то же, — улыбается он, оглаживая ровную спину, украдкой смеясь на её кивок. — И прошу, пообещай мне кое-что важное. Обещай быть в безопасности за стенами. Обещай вернуться живой.

Кáта смеряет его хитрым прищуром:

— Я ещё не услышала от тебя “люблю”, Леви. Конечно, обещаю.