© Джейн Бартош, текст, 2022

© Евгения Великотская, иллюстрации, 2022

© ООО «Феникс», 2022

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Машина свернула с заасфальтированной двухполосной дороги направо и сбавила скорость. Подпрыгивая, словно яхта на волнах, и проваливаясь в ямы, скрежеща днищем по камням, такси миновало потрепанные, видавшие виды деревенские домики. Одинокая путешественница оторвала взгляд от смартфона и с волнением посмотрела в окно – решение провести лето в чужом доме не обнадеживало, как раньше. На нее стыдливо глядели щербатые черепичные крыши, обветренные влажным соленым воздухом, пристройки-калеки и неухоженные участки.

Разбитая, израненная дорога зияла глубокими бороздками и колеей, разъезженной во время дождей. Кое-где виднелась старая добротная брусчатка – дело рук некогда хозяйничавшей здесь Восточной Пруссии, – нынче истерзанная местными жителями. Кто был понаглее – растащил булыжники, чтобы выложить из них дорожку к своему дому, кто поскромнее – прихватил пару-тройку камней для ограждения клумб, кто устал от грохота колес на мостовой – залил остатки цементом, кто был равнодушен к прошлому – проходил мимо, не обращая никакого внимания на разоренную, полузаброшенную дорогу когда-то бойкой рыбацкой деревушки Лоппенен.

Преодолев ухабы, автомобиль оказался на узкой насыпной дорожке, ведущей на холм. С обеих сторон аллею обступили ряды молодых буков. Мрачное кружево ветвей сплелось над дорогой, образуя туннель. Машина въехала на пригорок и остановилась возле высоких кованых ворот уединенно стоящего дома.

– Приехали, – вежливо произнес водитель.

– Спасибо.

Девушка расплатилась и, прихватив дорожную сумку, ступила на дорожку, усыпанную гравием. Водитель помог ей вытащить чемодан из багажника и, пожелав хорошего отдыха, уехал.

Тотчас пространство вокруг заполнил громкий гул, он словно разливался, расплескивался, заполняя собой воздух.

Дом стоял на холме, на высоком обрывистом берегу. Девушка огляделась по сторонам.

Ее застал врасплох изумительный вид, представший перед глазами. Не в силах оторваться, она поежилась от пронзительного холодного ветра и, плотнее запахнув пальто, подняла воротник.

Внизу бушевало море. Белые гребни темных волн виднелись с холма, мелькали сквозь нагие ветви многолетних лип, буков и ольхи, поверх макушек еще не покрывшихся листьями зарослей дикой ежевики. Оживляла холм молодая листва недавно посаженных деревьев с взъерошенной черной землей, перекопанной у их оснований. Мягкая робкая зелень светилась в закатных лучах солнца, спускавшегося к горизонту и готового с минуты на минуту нырнуть в море.

Пахло водорослями, вдали кричали и беспрерывно махали крыльями чайки, сдуваемые резкими порывами ветра. Чтобы оставаться на одном месте, им приходилось усердно трудиться.

«Я как эти чайки. Приходится прилагать столько усилий, чтобы просто оставаться на месте». На глаза навернулись слезы, но она решительно мотнула головой в попытке избавиться от грустных мыслей и направилась к калитке.

За кованой изгородью, разграниченной каменными столбами, высился старый двухэтажный особняк. Его стены, выкрашенные в холодный серый цвет и высеребренные солоноватыми морскими ветрами, выглядели угрюмо. Но крыша из кирпично-рыжей черепицы, местами покрытая мхом, словно теплое байковое одеяло, согревала их своими красками, придавая дому почтенный вид. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: этому дому не меньше полувека.

Несмотря на то что уже смеркалось, света в окнах не было.

«Только бы в доме кто-то был», – взмолилась девушка и направилась к калитке. Не найдя звонок, она надавила на ворота, и те распахнулись. Девушка прошла на участок. Под ногами хрустел гравий, по краям дорожки красовались клумбы с вереском и шарообразными низенькими кустиками с миниатюрными овальными листочками.

Территория радовала глаз удачно подобранным соседством цветов и кустарников. Видно было, что когда-то здесь трудился садовник – знаток своего ремесла, – хотя сад находился в некотором запущении: трава была не кошена, декоративные кустарники молили об обрезке разросшегося молодняка, растопырившего свои ветви в разные стороны, первые весенние цветы и думать забыли, когда их окучивали. Дом, словно элегантный господин-вдовец, глядел на прохожих пустыми глазами-окнами и казался покинутым.

Она на секунду задержалась на крыльце, а потом настойчиво постучала. Ответа не последовало. Девушка постучала еще раз. Внутри нарастала тревога: оказаться одной в глуши под покровом ночи – этого она никак не ожидала. Беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить: уличных фонарей вдоль дороги не было.

Подождав пару минут, она направилась обратно к калитке. Вещи сиротливо остались на крыльце. Девушка достала мобильный телефон из кармана, но не успела позвонить, как экран погас. Сердце заныло. «Ну почему со мной всегда случается что-то нелепое?!» Обогнув изгородь, она поспешила по проселочной дороге к домам, стоявшим на отдалении от особняка.

В первом же доме ей открыл дверь пожилой мужчина в поношенной тельняшке и камуфляжных штанах. В нос ударил запах алкоголя, табака и жареного картофеля с луком. Мужчина скользнул затуманенным взглядом по девушке, оглядев ее с головы до ног. Она заметила, что он сильно пьян.

– А я тебя не знаю! – нараспев произнес мужчина, расплывшись в глуповатой улыбке и обнажив беззубый рот. – Ты что, заблудилась? Тебя послала Катька?

Девушка объяснила, что планировала поселиться в особняке на летние месяцы и договорилась о встрече с хозяином, но не застала его дома и что она хотела бы с ним как-то связаться, так как ее телефон разрядился. Но мужчина стоял, облокотившись на входную дверь, и молчал, глядя на нее пустыми глазами, точно не понимая, о чем она говорит. Ей стало не по себе. Ожидая ответа, она понимала, что на адекватность собеседника можно не рассчитывать.

Солнце полностью скрылось за горизонтом, спрятав свои ласковые лучи. На холме зашуршал гравий, заставив ее обернуться. К особняку подъехал автомобиль и плавно затормозил у ворот. Она с облегчением выдохнула и, попрощавшись с оторопевшим «моряком», быстрым шагом направилась к машине, из которой вышел высокий мужчина в белой рубашке и коричневых брюках, с пышной копной темно-русых волос, закрывавших уши.

По телефону голос хозяина особняка казался ей уставшим и блеклым, словно принадлежал пожилому человеку, и она убедила себя, что это почтенный мужчина с сединой на висках. Сейчас же, подойдя к спортивной машине, она в изумлении замерла, уставившись на молодого человека. Девушка не могла промолвить ни слова. Мужчина был немного старше ее, привлекательный, благородной внешности, присущей интеллигентным и успешным. От него веяло спокойствием, уверенностью в себе и силой. Его большие зеленые глаза излучали доброту.

Растерявшись, она не сразу услышала, как он к ней обратился, и только когда он повторил свой вопрос, пришла в себя. Ее щеки покрылись нежным румянцем – она стеснялась своей особенности краснеть, потому что на контрасте с ее алебастровой кожей и бледно-голубыми глазами румянец был слишком заметен. Мама с детства говорила ей: «Раскраснелась, словно мак». Но сейчас ей совсем не хотелось выделяться, от неловкости возникло желание сбежать. Впрочем, мысли о побеге часто посещали ее в последнее время.

– Аня, это вы? – произнес мужчина и отодвинул манжету рубашки, чтобы взглянуть на часы.

На серебристом циферблате стрелки показывали восемь вечера. Коричневый кожаный ремешок часов плотно облегал руку, позволяя беспрепятственно спрятать часы обратно под край рукава.

– Да, это я. Добрый вечер! – проговорила Аня в тот момент, когда в машине зазвонил телефон.

– Я Лука, – произнес мужчина и протянул руку для пожатия.

Его рука была теплой, крепкой и выглядела ухоженной. Загорелая кожа лоснилась и была гладкой, идеальная форма ногтей поражала. Кольца на пальце не было, но вряд ли стоило сомневаться в том, что о нем кто-то хорошо заботится, потому что такой мужчина никогда бы не остался один.

Рубашка навыпуск колыхалась на ветру, обнажая плоский живот своего владельца. Светло-коричневые брюки с темным кожаным ремнем были подогнуты снизу на несколько оборотов, на босу ногу надеты белые кожаные мокасины. Он был одет явно не по погоде – в последний месяц весны было еще достаточно прохладно, – и Аня, укутавшись в пальто, с удивлением разглядывала незнакомца.

– Простите, мне нужно ответить, – улыбнувшись, проговорил Лука и нагнулся, чтобы достать из машины телефон. – Да, привет, спасибо, что заехала вчера. Я был очень рад встрече, – с теплотой в голосе произнес он и, показав Ане жестом следовать за ним, закрыл машину и направился к дому.

Аня посмотрела вдаль: на смену солнцу пришла луна, фиолетово-синее небо заволакивали кучевые облака.

Войдя в дом, Лука провел Аню в гостиную через просторный коридор, показав по пути кухню, одну из гостевых комнат, туалет и хозяйственную комнату. Зайдя в гостиную, Лука распахнул двустворчатые массивные двери и вышел на террасу, чтобы продолжить телефонный разговор. Девушка посмотрела по сторонам.

Дом был не похож на современные дома, которые она видела раньше. В нем все было продумано до мелочей. Чувствовалось, что его хозяин – человек с хорошим вкусом, практичный, серьезный. Ее внимание привлек камин, расположенный у соседней стены, справа от панорамных окон.

Тяжелый камин из серого камня со сложенными ровной горкой дровами, с заботой подготовленными к уютному вечеру у огня, был украшением гостиной.

Над камином висела картина с морским пейзажем: берег был выполнен в приглушенных пастельных тонах, источающих умиротворение и гармонию; море залито лучами солнца. Играя пенными волнами, оно будто облизывало золотистую полосу песка в районе поселка. Картина так и манила разбежаться и прыгнуть в бирюзовую воду.

Напротив камина, словно барин, расположился кожаный диван табачного цвета, слегка потертый, но не потерявший своего благородного вида. Между камином и диваном стоял низкий деревянный столик явно ручной работы. На противоположной от окон стене до самого потолка громоздились массивные книжные шкафы из темного дерева, заставленные ровными рядами книг в строгих обложках. На полках лежали всевозможные кораллы и экзотические фигурки, миниатюрные деревянные корабли и штурвалы, сушеные рыбы и морские звезды, выставленные на обозрение, точно экспонаты в Музее Мирового океана. «Может, он коллекционер книг?» – промелькнуло у Ани в голове.

На стене напротив камина висели картины морской тематики с изображением яхт с парусами, колышущимися на ветру, пустынных берегов, закатов; старинные карты стран. На полу стояли кадки с растениями, деревянные статуэтки жирафов и большой сундук. Нигде не было фотографий. Ни одной зацепки, рассказывающей о личной жизни хозяина особняка.

Впрочем, по обстановке Аня предположила, что хозяин дома любит читать, связан с морем, возможно, занимается морским видом спорта, много путешествует, человек аккуратный и порядочный.

Бывает так, что войдешь в чужой дом – и на душе становится хорошо, спокойно, возникает чувство, будто находишься в безопасности, в надежных руках. Разум просил Аню не быть слишком доверчивой, но предчувствие подсказывало, что ее здесь не обманут. Атмосфера в доме была чарующе прекрасной, завораживающей, располагающей к себе.

Шаги прервали ее размышления. Лука вошел в дом, прикрыв за собой двери террасы.

На улице стемнело, ветер качал верхушки деревьев, завывая в трубе.

Аня поежилась. Ночевать в доме одной становилось страшно.

– Вы, наверное, сейчас подумали, что в этом доме неуютно оставаться одной? – произнес Лука, чиркнув спичкой для разжигания камина.

– Понять не могу, о чем я только думала! – улыбнулась молодая женщина, искренне опечалившись, что не выбрала какую-нибудь уютную гостиницу. Тогда ей не пришлось бы проводить время в одиночестве: приветливый персонал наверняка был бы рад побеседовать с собирающимися в комнате для завтрака постояльцами.

– Понимаю, мы это не обсуждали, но могу я предложить вам свою тетушку для компании, чтобы вам не было одиноко здесь? Тетушка любит этот дом и с радостью проведет здесь несколько дней или недель. На первом этаже есть комната, где она могла бы остановиться, второй этаж будет полностью в вашем распоряжении. Будете изредка встречаться на кухне или в гостиной, а как только освоитесь, я перевезу тетушку обратно в город.

Аня просияла. Она мечтала об уединении, но не хотела оставаться совсем одна, да и не было необходимости в столь глухом затворничестве.

– Это было бы чудесно, Лука! – впервые произнесла она его имя и снова зарделась, как весенняя роза.

– Вы сказали, вы журналистка? – перевел тему мужчина. – Что привело вас в наши края? Балтийское море никак не похоже на фешенебельный курорт с анимацией по вечерам.

– Это идеальное место, чтобы побыть одной и углубиться в работу, – перебила его Аня, не готовая сейчас рассказывать о своей жизни.

– Как скажете! Только если вы завалите себя работой, едва ли сможете увидеть всю красоту здешних мест! Побережье у нас великолепное: сосны, дюны, поросшие шиповником, дикие пляжи, освежающий морской воздух, – слова Луки выдавали его гордость за свой край и любовь к природе.

В его голосе звучала почти отцовская забота с нотками упрека. Судя по всему, он был немногим старше ее, но по его тону складывалось впечатление, что между ними лет пятнадцать разницы. Казалось, что он, рассудительный и чуткий, понимает ее гораздо лучше, чем она саму себя. Девушке стало неловко.

– Обещаю, что найду время на прогулки и знакомство с окрестностями, – задорно ответила Аня.

По окнам захлестал дождь. Давно не видела она такого мощного потока воды, гонимого резкими порывами ветра по крыльцу и бьющего наотмашь по стенам и стеклам, словно кулачный боец.

– Откуда у вас столько необычных картин и диковинных вещиц, явно нездешних? – не сдержала любопытства девушка.

Лука окинул взглядом комнату, будто не понял, о чем она спрашивает, или, напротив, желая убедиться, что все предметы на своих местах.

– Мой отец был моряком дальнего плавания, – ответил Лука с легкой грустью в голосе. – Когда я был ребенком, он отсутствовал дома по полгода, а возвращаясь, привозил из заморских стран сувениры.

– Видимо, его очень часто не бывало дома, – вздохнула Аня с явным сочувствием в голосе.

– В этом краю у многих отцы уходили в море. Дети их редко видели.

Лука улыбнулся коротко, и его лицо снова стало серьезным, будто что-то его тяготило.

– Хотите чаю или кофе? – опомнился Лука. – Вы, наверное, устали с дороги.

– Я бы выпила кофе, спасибо! – произнесла она, переведя взгляд на окно.

Представление, разыгрываемое природой, завораживало. Душа наполнялась непередаваемым восторгом и трепетом одновременно. Ни усталость, ни какие-либо проблемы больше не имели значения. Она вдруг почувствовала себя счастливой оттого, что проведет в этом доме часть весны и лето, слушая шум моря и крики чаек, провожая закат и занимаясь йогой в саду, гуляя по пляжу и, конечно же, делая наброски статей по работе.

На кухне послышалось бряканье посуды и стук закрывающихся дверец шкафчиков. Аня пошла на шум с надеждой выпить чашечку бодрящего напитка и согреться. Лука стоял у плиты с туркой в руках.

Кухня была просторной и напоминала уютный итальянский ресторанчик – плитка на полу шоколадного оттенка, выкрашенные в охру стены, деревянная мебель с коваными деталями и даже скатерть в красно-белую клетку – казалось, что дверь вот-вот распахнется и комнату заполнит оживленная толпа людей, навстречу которой выбегут официанты, и начнется возня на кухне: кто-то непременно закажет пиццу, кто-то пасту с морепродуктами, салат и тирамису на десерт, довольные гости будут разговаривать и смеяться, из угла, где стоит магнитофон, зазвучит музыка, а под конец вечера, обогнув барную стойку, бодрым шагом выскочит улыбающийся повар с белым колпаком на голове, он будет громко приветствовать гостей, подходя к каждому столику, вскидывать руки и повторять тягуче и радостно: «Пожалуйста! Рад стараться!»

По кухне поплыл аромат душистого кофе. Лука был немногословен и задумчив. Жестом показал ей на стол и разлил кофе по двум чашкам.

– Мне пора ехать, – произнес он, сделав глоток. – Я покажу вам дом, а в ближайшие дни привезу свою тетушку.

– Лука, спасибо большое, – понимающе улыбнулась Аня. – Давайте я отдам деньги за первые месяцы. Нужно ли подписать договор аренды?

– Давайте разберемся с деньгами в следующий раз, – глянул на часы Лука.

Он показал Ане дом, помог поднять чемодан в ее комнату на втором этаже и поспешил к выходу.

– Что делать с камином? – растерялась Аня, задав вопрос ему вслед.

– Ничего. Если хотите посидеть у огня – подбросьте немного дров. А если нет – просто оставьте его. Дрова догорят и сами потухнут.

Аня видела, что он торопится, и, хотя ей очень хотелось продолжить разговор, она попрощалась и закрыла дверь.

Послышался шум мотора и хруст гравия под колесами машины. Аня осталась одна в просторном особняке где-то на берегу бушующего моря, в незнакомом месте. Ее одолевали смешанные чувства – на смену спокойствию пришли смятение и нарастающая тоска. Она снова осталась одна. Не так она представляла себе свой побег!

Как и обещал хозяин особняка, через несколько дней он привез свою тетушку – худощавую пожилую женщину с седым каре, одетую с иголочки и явно обладающую великолепным вкусом. В черном брючном костюме она не выглядела траурно, напротив, этот цвет подчеркивал ее аристократические манеры. Она живо затащила в дом небольшой чемодан и, расплывшись в улыбке, представилась.

– Роза, – сказала она и попросила обращаться к ней именно так и только на «ты».

Лука не стал заходить в дом, лишь помахал рукой Ане, вышедшей на крыльцо как раз в ту минуту, когда зашуршал гравий у подъездных ворот.

Первое время Аня смущалась присутствия в доме чужой женщины, но, обладая от природы дружелюбным и добрым нравом, быстро нашла в Розе интересную собеседницу. В конце концов, начинать новую жизнь в новом месте куда легче с приятной и общительной соседкой.

Роза рассказывала удивительные истории о Калининградской области – о первых переселенцах в послевоенные годы, о немцах, которые остались здесь после окончания войны; о добыче янтаря и невероятных хитросплетениях судеб, о заброшенных немецких замках и церквях, о покинутых бежавшими немцами домах, переданных русским семьям.

По вечерам женщины разжигали камин и усаживались на диван с бокалами вина или кружками чая – напиток выбирали по настроению. Роза пускалась в воспоминания, повествуя о былом. Аня словно переносилась в те далекие времена, становясь очевидцем историй, пропитанных любовью и мужеством, а порой тоской и отчаянием, – в них чувствовалась жизнь во всех ее проявлениях.

Это было так необходимо Ане – надежда, что и в ее собственной жизни все наладится. Каждый раз за разговором с Розой Аню подмывало расспросить про Луку, которого она не видела со дня их первой встречи. Но она боялась показаться чересчур любопытной и втайне надеялась, что у хозяина особняка найдется повод навестить их.

Аня все сильнее проникалась очарованием Балтики. Ее сердце замирало от настойчивого стука дождя по крыше, от серого неба и штормящего сурового моря, от крика чаек по утрам, от свежести ветра, поднимающего песок, от запаха водорослей, прибившихся к берегу, и сосен, растущих на обрыве у моря.

Уже неделю лили дожди. На улице было промозгло и ветрено. Это был не теплый весенний ливень с грозой, а серый унылый дождь, какие бывают в конце осени, когда дуют холодные северные ветра. Аня никак не рассчитывала на такую погоду и мерзла, даже надев все свои теплые вещи. Без особой надобности не выходила из дому, погрузившись в работу. Ей было спокойно, здешний климат действовал на нее благотворно.

На втором этаже особняка в ее распоряжении было три комнаты: спальня, гостиная и кабинет с выходом на балкон. Вот тут-то она и облюбовала себе местечко с массивным темно-синим парусиновым креслом с крыльями и банкеткой под ноги. Забравшись в кресло, она могла сидеть часами, сначала с книгой в руках, потом с ноутбуком, стуча по клавиатуре. Когда хотела прерваться, поднимала глаза и любовалась раскидистым дубом, росшим на холме; он стоял на некотором отдалении от других деревьев, будто когда-то сделал несколько шагов в сторону дома да так и застыл на месте, передумав. Из окна виднелась полоска моря.

В дверь постучали.

– Аня, ты здесь? – раздался голос Розы.

– Да, заходи, – ответила Аня и закрыла ноутбук. Настроения работать все равно не было.

– Я тут подумала… ты всю неделю не выбираешься из дома, может, позвонишь Луке и сходите куда-нибудь?

– Но разве он свободен? – искренне удивилась Аня.

– Я думаю, он сможет найти пару часов! Ты же тут никого не знаешь, тебе просто необходимо с кем-то общаться! А то сидишь целыми днями взаперти!

– Я имела в виду, разве у него нет девушки? – осторожно поинтересовалась Аня, сгорая от любопытства. Наконец-то ей выпала возможность задать мучивший ее вопрос.

– Какие девушки?! Он давно ни с кем не встречается! – отмахнулась Роза. – Сейчас я поговорю с ним. Нечего тебе прозябать в этом холодном каменном замке!

Роза набрала номер на мобильном телефоне и вышла из комнаты. Раздалось нежное воркование ее голоса – она дозвонилась. Справившись о делах и планах своего племянника, Роза перешла к истинной цели звонка и буквально приказала Луке вывести Аню в город.

– Собирайся, Лука заедет за тобой через полтора часа! – скомандовала сердобольная тетушка, заглянув в комнату.

Лука прибыл ровно к назначенному часу. Он оказался сдержанным человеком: молчал почти все время, что они ехали в город. Аня завела разговор о погоде, похвалила его дом, но Лука отвечал коротко и односложно, не проявляя встречного интереса узнать что-либо у Ани. Большую часть прогулки они либо молчали, либо беседовали на отвлеченные темы. Лука показывал Ане городок – заводил ее в самые уютные дворики и рассказывал истории из времен Восточной Пруссии: где какие виллы находились, как жили здесь немцы до войны. Он был очень начитанным и хорошо знал историю здешних мест.

Городок на море был полон простора, воздуха и зелени, он не мог сравниться с Москвой, где здания громоздятся друг на друге, взбираясь все выше. Аня не встретила домов выше десяти этажей, да и тех было немного. Вместо привычных огромных торговых центров со светящимися неоновыми вывесками по городу были раскиданы маленькие магазинчики, а в центре располагался продуктовый рынок – люди здесь по старинке покупали продукты по субботам, когда приезжали местные торговцы.

Не было здесь и стеклянных офисных зданий с лифтами и панорамными окнами во всю стену. Зато, прогуливаясь по узким улочкам, можно было наткнуться на старинный немецкий дом, проживший целый век. Большинство многоквартирных домов были трех- и пятиэтажными, и все они утопали в зелени лип, буков, сосен или кленов.

Прогулявшись по набережной, они зашли в кафе на променаде, чтобы выпить кофе и согреться.

– Мы можем ненадолго заглянуть в порт? – спросил Лука, показав рукой на видневшуюся впереди гавань. – Мне нужно встретиться с другом и забрать ключи от контейнера с лодками.

Ане нестерпимо захотелось поскорее оказаться в кресле на втором этаже, укрыться пледом и перестать гадать, почему ее спутник находит ее настолько непривлекательной, что не только не заинтересован в общении, но и спешит поскорее встретиться с другом. Но она безропотно согласилась. В конце концов, пройтись в компании привлекательного мужчины было приятно. К тому же Роза недвусмысленно дала понять, что он не заинтересован в отношениях.

Дойдя по широкой полоске пляжа до стены, перегородившей береговую линию, они повернули налево, где стояли хозяйственные постройки, прилегавшие к огороженной территории.

– Там находится порт, – сообщил Лука, махнув в сторону дороги. И хотел еще что-то добавить, но, увидев приближающегося к ним мужчину, передумал.

Навстречу им двигался высокий подтянутый мужчина в черных спортивных штанах, кроссовках, белой, обтягивающей мускулистый торс кофте и в красной шерстяной шапке-повязке от ветра. В одной руке у него был бумажный стаканчик с кофе, в другой – сигарета. Сбоку на шее, под ухом, виднелась татуировка: черный якорь с привязанным к нему канатом, изогнутым в символе бесконечности.

– Роберт, рад тебя видеть! – оживился Лука.

После рукопожатия мужчина прищурился, словно смотрел на солнце, и, взглянув на Аню, спросил:

– А почему ты скрываешь от меня свою спутницу?

– Это Аня, она гостит в моем доме у моря, – сказал Лука.

– О, шикарное место для жизни! Приятно познакомиться! – просиял Роберт.

– Спасибо, взаимно, – улыбнулась Аня.

Роберт оказался полной противоположностью Луки – общительный, громкий, энергичный, веселый. Когда он говорил, все вокруг оборачивались. Он шутил и расспрашивал Аню о ее планах на это лето, предлагал прийти в хорошую погоду на пляж и покататься на сап-доске.

– Приходите обязательно! Доски стоят у меня без дела, такая красивая девушка просто обязана на них прокатиться! Вам понравится.

Роберт работал тренером по парусному спорту, это объясняло его накачанные мышцы, потемневшую от загара кожу и голос с легкой хрипотцой, будто бы осипший от постоянного пребывания на ветру, в море. Аня подумала, что это мог бы быть отличный материал: о яхтинге, покорении моря, экстремальном спорте и любви к своему делу – и что обязательно нужно будет выпросить у Роберта согласие на написание такой статьи. Она вела колонку в журнале и постоянно подыскивала интересные темы для публикаций, а в летний период жажда моря и приключений настолько обуревала людей, что при правильной подаче ее текст будут смаковать, словно увлекательное путешествие.

Море волновалось. Дымка ползла на берег, окутывая молоком деревья и дома. День выдался холодным до такой степени, что при дыхании изо рта шел пар. Аня подходила к порту, пряча озябшие руки в карманы. Завораживающая красота местной природы, капризное, переменчивое настроение моря уже успели полюбиться ей, хотя и вызывали чувство тоски по дому, по друзьям.

Она вышла на прогулку без четкого плана и не успела понять, куда идет, как ноги привели ее сюда. Втайне Аня надеялась, что застанет Роберта. Идея взять у него интервью не покидала ее последние несколько недель. Но она не собиралась звонить Луке и узнавать номер Роберта, а хотела, чтобы их встреча получилась якобы случайной и чтобы никто из них двоих не узнал, что она все спланировала заранее. У Ани была одна особенность, которую недолюбливали ее бывшие, – желание все делать именно так, как она себе это представляет, и контролировать каждый процесс своей жизни, не оставляя места случайности и внеплановым событиям.

Как только Аня повернула за угол и увидела металлические контейнеры с лодками, из-за угла выехал потрепанного вида черный микроавтобус; она только и успела заметить, что за рулем сидел Роберт. Он разговаривал с пассажиром на соседнем сиденье и не видел ее. Машина быстро скрылась из виду, и Аня, снедаемая разочарованием, отправилась бродить по пустынному пляжу. Желающих прогуляться в такую погоду не было.

У нее не было здесь ни единого знакомого человека, кого можно было бы спонтанно позвать на прогулку, или заскочить к нему в гости на кружку чая, или просто поговорить. Аня не считала себя застенчивой и спокойно переносила одиночество, легко заводила новые знакомства и сходилась с близкими по духу девушками. Только вот если капризная погода продолжит отпугивать людей с улиц, знакомиться будет не с кем.

Дом, в котором остановилась Аня, стоял на высоком обрывистом берегу. Еще в первые дни после приезда девушка нашла тропинку к морю, скрытую зарослями дикой ежевики. Пляж был густо усеян крупными камнями. Роза рассказала, что несколько лет назад берег был песчаным, но сильный шторм принес булыжники и безвозвратно спрятал белоснежный песок.

С того дня, как Аня впервые пришла к порту и увидела Роберта, она взяла за привычку приходить сюда по утрам, чтобы позаниматься йогой, – пляж у порта был песчаным и прекрасно подходил для этого. Она начинала день с медитации и дыхательной практики. Аня помнила, что в их первую встречу Роберт сказал: «Как только потеплеет, начнем тренировки на воде», и втайне надеялась, что это случится в скором времени.

В один из теплых дней Роберт застал ее за занятием йогой. Пока его ученики копошились у серф-станции, доставали из помещения лодки, вытаскивали паруса и другое снаряжение, вооружали свои яхты и на специальных тележках на колесах выкатывали их на берег, чтобы позже спустить на воду, он подошел к морю вместе со своим спутником – щенком немецкой овчарки по кличке Руна – и посмотрел вдаль.

– О, какие люди! Привет! – заметил ее Роберт и расплылся в улыбке.

– Доброе утро! – улыбнулась Аня в ответ.

– Какими судьбами вас сюда занесло?

– Пляж рядом с домом непригоден для занятий спортом, поэтому хожу сюда.

– Вот это да! Тут же около трех километров пешком?

– Я люблю ходить.

– Небось еще и бегаете по утрам?

– Нет, предпочитаю долгие прогулки.

– Созрели на мое предложение? – игриво подмигнул Роберт.

– На какое? – смутилась Аня.

– Ну как же так? Не помните! Я же приглашал вас покататься на сап-доске! – раздосадованный, ответил Роберт.

– А, это. Я обязательно попробую в другой раз! – улыбнулась Аня.

– Только не затягивайте! Лето здесь короткое, – сказал тренер и направился к лодкам.

Аня выяснила дни тренировок и стала постоянно приходить на пляж, чтобы пообщаться с Робертом. Он встречал ее с широкой улыбкой, они разговаривали о парусном спорте, о Балтийском море, прогуливались вдоль берега, играли с собакой.

Роберт часто бывал молчалив, его настроение менялось, словно местная погода: он то подшучивал и заигрывал с ней, то вмиг делался холодным и безразличным, отвлекаясь на хорошеньких девушек, которых в его окружении оказывалось в избытке.

Ане нравилось находиться рядом с ним, но она не понимала его поведения – то ли он был скрытным, то ли равнодушным к ней. И как только она задумывалась, что неинтересна ему, он оказывал ей внимание, делал комплименты и откровенные намеки, не оставляющие сомнений, что она вскружила ему голову.

Ей хотелось подольше побыть с ним без свидетелей и его работы, поэтому она набралась смелости и в один из дней сказала:

– Роберт, я хочу написать статью о вашей профессии. Не могли бы вы помочь мне и подробно рассказать, как проводите занятия по яхтингу? Вы сами ходите под парусом? Как называются эти лодки? Сколько нужно учиться, чтобы вот так смело выйти в море? А если еще поделитесь самыми интересными и необычными случаями, с которыми сталкивались на воде, буду очень благодарна.

Аня надеялась, что они встретятся наедине и смогут пообщаться в приватной обстановке, прогуливаясь вдоль моря или сидя за чашечкой кофе на летней террасе. Ей хотелось, чтобы он сам пригласил ее на свидание, а вместо этого ей приходилось придумывать уловки, что ужасно раздражало.

– Да без проблем! – ответил Роберт.

– Когда и где мы сможем пообщаться?

– Давайте завтра. Приходите к десяти утра. Дети выйдут на воду, и я буду располагать свободным временем.

– Хорошо, спасибо. Приду! – ответила Аня, не подав виду, что внутри все оборвалось. Не этого она ждала!

К Роберту подбежали дети и увлекли его за собой. Аня села на песок, накрыв плечи палантином, и принялась наблюдать за тренировкой. Настроения идти домой не было. К ней подошла Руна, облизала руки, обнюхала и свернулась калачиком у ее ног, грея своим теплом.

Ребята выстроили яхты на берегу, расположив их в одну линию и готовясь к спуску на воду. Они собрались вокруг тренера, уже готовые к выходу в море – в гидрокостюмах и спасательных жилетах, теплых повязках от ветра и специальных ботинках. Тренер что-то объяснял и показывал: он рисовал ногой на песке схему, рассказывал про правильное движение яхты относительно ветра, а после дал команду спускать лодки на воду и идти под парусом. Роберт отправился следом за детьми на моторной лодке. С пляжа было видно, как тренер подплывал к каждой яхте, видимо, чтобы дать какие-то указания.

До берега доносились его неистовые крики, и Аня не понимала – так громко кричать было необходимостью из-за сильного ветра или привычкой из-за сложившегося тренерского стиля? Роберт был весьма общительным, но производил впечатление сурового человека.

Тренировка затягивалась. Спустя пару часов на холодном ветру Аня устала ждать и отправилась домой. По дороге она представляла Роберта в море – как своими сильными руками он управляется с парусом, борется со стихией, как море остервенело швыряет его лодку из стороны в сторону. С каждой мыслью о нем ее глаза озарялись блеском, а по телу разливалось тепло, рождая трепетное, давно забытое чувство.

Вернувшись домой, она первым делом взяла ноутбук и написала в редакцию. Она была довольна своей настойчивостью и представляла реакцию начальницы в момент подачи ей интересного, а главное, подходящего материала. Но сильнее всего она радовалась возможности побыть рядом с этим обаятельным мужчиной, в котором явно было что-то притягательное.

Он не был красив, его грубые черты лица никак не соответствовали его искрящимся глазам, наполненным неуемной энергией и любовью к своему делу. Он был незаурядным, харизматичным и вместе с тем веселым и авантюрным.

Сквозь сон Аня услышала пение птиц – дивные трели заполняли сад, врывались в комнату через распахнутые настежь створки окон, ласкали слух. Она улыбнулась и, открыв глаза, обнаружила, что еще очень рано – около пяти утра. Но спать она больше не могла. Возбуждение при мысли о предстоящей встрече наполняло ее энергией, окрыляло. Она давно не чувствовала себя так бодро, поэтому решила не тратить время на сон. Перламутровое утро заполняло комнату.

На цыпочках спустившись вниз, в кухню, Аня поставила вариться на огонь кофе и, присев за стол, раскрыла ежедневник. Нужно было составить список вопросов и как следует подготовиться к беседе с Робертом. Внутри ее аж потряхивало, словно качало на волнах, все мысли были заняты предстоящей встречей, она размышляла, что надеть, о чем расспросить, что рассказать о себе. Она прокручивала в голове темы для разговора о парусном спорте, а заодно размышляла о том, что ей делать со своей жизнью. Она понимала, что во встрече с Робертом преследует не только рабочий интерес, и это сердило ее.

За окном радостно светило солнце, когда она закончила приводить себя в порядок и вышла из дома.

Придя к условленному месту пораньше, Аня сразу увидела его. Роберт стоял в окружении молодых девушек и что-то увлеченно рассказывал – девушки морщили носики, хихикали, переступали с ноги на ногу и не сводили с него глаз. Ане тут же захотелось, чтобы девушки оказались мамами детей, которых он тренировал, и чтобы они интересовались исключительно вопросами о занятиях яхтингом, а не какими-то личными темами.

Аня подошла достаточно близко, чтобы слышать их разговор, но остановилась в сторонке, ожидая, когда же он освободится. Роберт сразу заметил ее появление и кивнул в знак приветствия, одарив соблазнительной улыбкой. Однако не торопился закончить разговор и продолжал оживленно беседовать. Раздался женский смех, складывалось впечатление, что разговор из делового перешел в дружескую болтовню.

Чтобы не раздражаться из-за нарушенных договоренностей и длительного ожидания, Аня направилась к кромке воды и, устроившись на песке в том месте, где он был еще сухой, достала из рюкзака книгу.

Погрузившись в чтение, Аня подняла глаза лишь тогда, когда над ней нависла тень. Встретившись взглядом с Робертом, она улыбнулась.

– Вот, возьмите, это вам пригодится! – только и сказал он, протягивая ей спасательный жилет. – Вы идете со мной.

Его тон не предполагал никакого ответа. Аня в недоумении взяла жилет, машинально закинула книгу в рюкзак и встала.

– Сумку оставьте на берегу, – скомандовал он.

– Но у меня там мобильный телефон и кошелек, – ответила она, растерявшись от бестактного обращения.

– Они вам не понадобятся. На лодке не должно быть никаких посторонних предметов – смоет волной! – усмехнулся Роберт. – Поторопитесь!

Яхты уже были спущены на воду и разошлись по морю, словно искры фейерверка на ночном небе. К берегу подошла моторная лодка, и моряк в ярко-красной куртке и желтой шерстяной шапке махнул рукой Роберту. Аня кинула рюкзак на песок рядом с чужими оставленными вещами, натянула жилет, разулась тут же, подвернула джинсы чуть выше колена, прикинув, на какой глубине может находиться моторка, и поспешила за тренером.

Лодка замерла на некотором отдалении от берега.

– Тут мелко, пойдемте! – произнес Роберт и зашагал по воде.

Море было холодным и спокойным, прозрачная вода обнажала гладкое песчаное дно. Роберт забрался на палубу и подал ей руку. На судне было всего два сиденья, расположенных у кормы, – одно для того, кто управлял лодкой, второе уступили Ане. Она села и пристегнулась, удивившись наличию ремня безопасности. Море было настолько спокойным, что она не видела в этом необходимости. Роберт расположился в носовой части, присев на саму палубу и привязав водонепроницаемый мешок с вещами канатом, прикрепленным к борту.

– Ну что, готовы? – спросил Роберт у Ани и, увидев кивок, распорядился об отплытии.

Заурчал мотор, и лодка плавно стала отходить от берега. Роберт закурил. Его лицо, опаленное солнцем, было покрыто небрежной щетиной. Сильные руки опирались на борт резиновой лодки. Как только они отплыли на глубину, поднялись волны – мощные, высокие, они выросли из ниоткуда. Аня вцепилась одной рукой в трос, натянутый вдоль борта, другой рукой – в свое сиденье. Несмотря на то что она была в свитере и в спасательном жилете, ее трясло от холодных порывов ветра, пронизывающих насквозь и треплющих ее длинные распущенные волосы.

Ревел мотор, лодку, словно перышко, бросало с волны на волну – резво, нетерпеливо. Мелкие брызги летели в лицо. Роберт решительно стряхнул пепел с сигареты, выпустив клубок едкого дыма в сторону, и посмотрел вдаль. Аня разглядывала его. Выжидающе, тревожно, с восхищением. Сильные мужчины всегда приковывали ее внимание. Но он казался ей неприступным. Они были будто на разных полюсах, так далеко друг от друга, что между ними и пропасть, и вечность. И разные миры, которые сошлись вместе лишь на миг.

Когда он говорил со штурманом, в его глазах бегали огоньки. Улыбаясь, он щурил глаза, отчего становился похожим на хитрого лиса. Аня прекрасно понимала, что в его окружении присутствуют красивые женщины, едва ли он бывает обделен женским вниманием. Роберт привлекал и отталкивал одновременно.

Она много раз обжигалась. Обещала себе, что научится беречь свое сердце, не подпуская к себе эгоистичных мужчин. Но сейчас глупая ухмылка не сходила с ее лица. И все мысли были о его губах, к которым прикасалась сигарета.

Поравнявшись с яхтами, Роберт кричал ребятам, чтобы они по одному подходили к его лодке. Он объяснял юным яхтсменам их ошибки или подсказывал, как правильно справляться с ветром. Одному он кричал: «Потрави шкот!», другому – «Шверт подними!», третьему – «Не стой в левентике!», четвертому – «Иди в лавировку, живо!». Аня не понимала присущих парусному спорту выражений, но старалась запомнить как можно больше, чтобы использовать в своей статье.

С берега виделось, что ребята ходят под парусом по спокойному морю, но оказалось, что ветер гонит яхты, треплет паруса, мотает из стороны в сторону, яхта наклоняется, вода заливается в лодку – и ребята должны следить, чтобы их яхта не сошла с маршрута, не столкнулась с другим судном, а когда в лодку попадала вода, нужно было быстро вылить ее специальным черпаком, привязанным веревкой к днищу.

– Ветер дует в корму, какой курс? – кричал тренер парнишке.

– Фордевинд[1]! – выдавал тот, словно зазубрил ответ.

– Приготовься к повороту фордевинд! Смелее! Резче! – командовал тренер.

Яхты класса «Оптимист» в море

Роберт дал последние указания мальчишке, которого, как щепку, мотало вверх-вниз по волнам в маленькой и неустойчивой посудине, и махнул в сторону берега. По тону его было понятно, что он недоволен действиями испуганного паренька и легко выходит из себя, когда что-то идет не так.

От холода и волнения у Ани зуб на зуб не попадал. Лодка повернула в сторону берега и под косым углом своеобразными зигзагами пошла вперед, подпрыгивая на волнах. Позже Роберт объяснил, что такая траектория движения позволяет избежать переворачивания судна.

Он взглянул на Аню, наклонился и слегка коснулся ее колена рукой – быстро, будто вскользь, и сразу же отдернул руку, достал из черного водонепроницаемого мешка белый шерстяной свитер и, не спрашивая разрешения, накрыл ее босые ноги со словами: «Не хватало вам простудиться».

От его прикосновения, словно от электрического разряда, по телу пробежали мурашки. В голове пронеслись сумбурные мысли, ей хотелось понять, что значил его жест: нравилась ли она ему или он, как джентльмен, просто проявил заботу? Происходящее казалось ей миражом – они неслись по волнам, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Но он не говорил с ней и не смотрел в ее сторону, в то время как у нее была возможность понаблюдать за ним, и этих мгновений было достаточно, чтобы понять, в какой непростой ситуации она окажется этим летом. Она потеряла счет времени и думать забыла про свои вопросы, прилежно подготовленные заранее и выписанные на бумагу.

В молчании они доплыли к берегу, на мелководье заглушили мотор, давая возможность лодке спокойно причалить. Роберт резво перепрыгнул за борт и оказался по колено в воде. Придерживая борт рукой, он дал ей знак подойти к нему. Обычно она не терпела такого отношения, но подчинилась беспрекословно. Он обхватил ее бедра руками и перенес на берег. Между ними пробежала искра, взволновав их обоих. Те секунды, что он прижимал ее к себе, точно найденную в море русалку, показались ей вечностью. Он тяжело дышал и был так близко от ее лица, что она снова невольно подумала о его губах.

Поставив ее на песок, Роберт попрощался и поспешил обратно в лодку, которая уже начала отходить от берега. Аня мысленно отвесила себе подзатыльник. Это ж надо было так влипнуть!

Она возвращалась домой почти бегом. Выстроившиеся в аллею буки, ведущие на холм, вздрагивали от резких порывов поднявшегося ветра. Ветви потрескивали, шуршали, будто желая предупредить о чем-то. Но Аня не могла думать ни о чем другом, как о поступке Роберта. Влетев в дом, она тут же прошла на кухню, чтобы заварить себе горячий чай. Ее трясло, и она никак не могла согреться. В поисках Розы она вышла в сад через открытые двери гостиной. Увидев Аню, Роза, читавшая книгу в шезлонге, сразу же обратилась к ней:

– Анечка, привет! Утром я не застала тебя, разоспалась сегодня. Ты занималась йогой?

– Добрый день, Роза. Нет, друг Луки катал меня на лодке, я наблюдала за тренировкой спортсменов, – ответила Аня мечтательно.

– А, Роберт? Он все такой же нахальный и обаятельный?

– Угу, – кивнула Аня и покраснела, сразу же представив себе, как он сидит в лодке и улыбается ей. Она невольно расплылась в улыбке.

– Ох, пропала ты, девочка, – ответила Роза, будто читая ее мысли. Женщина вмиг сменила благодушие на строгость. – На пепелище счастье не построишь!

– Что это значит? – опешила Аня.

– А то и значит! Не пара он тебе! Ты же умная и порядочная девушка, тебе нужен такой же спутник.

– А с Робертом что не так?

– Я бы не сказала, что он искренний и простой человек. У него несколько лет назад была жена, они жили в деревенском доме. Однажды что-то отмечали большой компанией, веселились. Ночью их дом сгорел – видать, из печки уголек выскочил. Все спаслись, но после этого события жена от него ушла – разбежались. Люди говорили, что это из-за его неосторожности и безалаберности пожар случился. То ли окурок он не затушил как следует, то ли дверцу печи не прикрыл… Он любил шумные компании, выпить, покутить, а ей хотелось тихого семейного очага. Тот дом его жене по наследству достался и был ей очень дорог. Она не смогла простить ему наплевательское отношение, все-таки некрасиво он себя повел: даже не взял вину на себя, все отрицал, сваливал на нее.

Роберта с тех пор как подменили. Он закрылся ото всех, никого к себе близко не подпускал, стал жестким, неприступным. Они с Лукой вместе учились, были знакомы с детства, но последние годы дружба их еле теплится. Лука жалеет друга, а я давно ему говорю: когда у человека душа черная, ему никто не нужен.

Сердце Ани заныло от жалости к Роберту. Трагичное прошлое теперь объясняло его поведение, его холодность и отчужденность. Должно быть, он сильно страдал, но уж она-то сможет растопить лед его сердца!

– Роза, а расскажи мне историю вашего дома! Это еще немецкая постройка? Лука тут жил? – сменила тему Аня, чтобы отвлечься от откровенных мыслей о тренере.

– У этого дома непростая судьба и своя тайна, – оживилась Роза, устроившись поудобнее и прикрывшись пледом. – На этом месте еще в довоенные годы стоял немецкий рыбацкий дом, а когда после войны переселенцы приезжали в Калининградскую область, они занимали дома, только что покинутые немцами, со всеми вещами и мебелью. И этот дом достался деду Луки – Афанасию. Когда они с женой прибыли сюда, у дома была проломлена крыша, а комнаты внутри завалены битым кирпичом, осколками снарядов, вещами. Они своими руками все разобрали, подлатали крышу. А потом случайно дед обнаружил пустоту за стеной подвала, разобрал стену – а там оказался склад немецких книг и сундук с монетами. Они смогли соседнюю землю выкупить и сад разбить, очень уж нравилось им здесь.

А потом деда отправили работать в Саратовскую область, и дом пустовал пятнадцать лет. Когда Афанасий вернулся, дом представлял собой жалкое зрелище: пока хозяева отсутствовали, соседи-алкаши вломились в дом и сделали его местом своих посиделок – раньше же никаких охранных систем не было… Непрошеные гости распилили стропильную систему на дрова – зимы были холодные, печи топить было нечем, все в ход шло, что плохо приколочено, – заборы, сараи. Люди топили печи даже янтарем! В те годы море выбрасывало куски размером с кулак, и местные собирали их и бросали в топку. Книгами немецкими топили, мебель распиливали. Столько богатства сожгли!

Та часть крыши, которую прежде снаряды пробили, не выдержала и повторно рухнула, а вместе с ней и часть стен сложилась внутрь. Но Афанасий упертый был и на старом фундаменте возвел дом заново, частично уцелевшие кирпичи использовал, по памяти восстановил дом. Тут Лука все детство провел, пока отец по морям ходил под иностранным флагом. Возвращался с долларами – семью кормил. Лука такой же работящий и ответственный вырос – в лепешку разобьется, но родных обеспечит. Места тут чудесные.

– Правда чудесные! А дом-то какой, оказывается, почтенный и хлебнувший жизни, – ответила Аня.

Ей захотелось внимательнее рассмотреть дом внутри и снаружи, побродить по окрестностям, представляя, как Лука в детстве бегал по склону холма, раздирая руки о заросли ежевики, играл в моряков и пиратов, воображая себя капитаном корабля.

Наутро Аня отправилась к порту в надежде проветрить голову после беспокойной ночи: она до рассвета не могла сомкнуть глаз, мысли роем кружили в голове, перед глазами пробегала одна и та же картинка: Роберт касается ее ног и накрывает мягким теплым свитером, берет ее на руки и выносит на берег. Минуты, проведенные с ним наедине, в воспоминаниях растягивались в часы. А новые подробности его жизни убеждали Аню быть терпимее к его резким перепадам настроения.

Аня принадлежала к тому типу женщин, которые спасали своих мужчин, отдавая всю себя и не прося ничего взамен. Она не привыкла, чтобы о ней заботились, поэтому выбирала отношения, где мужчине нужны были ее поддержка и помощь. У нее перед глазами был пример отца, для которого ей пришлось стать и нянькой, и спасительницей и который полностью лишил ее веры в то, что кто-то захочет оберегать ее и поддерживать. История, рассказанная Розой, пробудила в ней давно забытые переживания юности, когда отец оставил их, и с тех пор ей пришлось учиться жить самой, не надеясь ни на кого. Разглядывая Роберта, у Ани щемило сердце – она находила в нем едва уловимые черты отца. Когда она видела папу последний раз, он был примерно того же возраста…

Завернув за угол, она окинула взглядом безлюдный пляж и вздрогнула, завидев мужской силуэт на песке. Рядом сидела собака. Теперь, если она подойдет к нему, он наверняка подумает, что она нарочно его выследила. Но это лучше, чем томиться в неведении, поэтому она уверенным шагом направилась к берегу, увязая кроссовками в сухом песке.

– Доброе утро! – добавив немного нежности в голос, как можно спокойнее произнесла Аня.

– Доброе! – ответил совсем не удивленный ее появлением Роберт и улыбнулся так мягко и ласково, будто тоже провел ночь с мыслями о ней. – Садитесь! – добавил он, расстилая свою кофту на песке.

Небо было бесцветным, словно у нового дня кончились краски. Серебряный занавес дождя надвигался со стороны моря, и первые тяжелые капли опускались в воду, робко и будто извиняясь, что потревожили. Казалось, море застыло от удовольствия – ни единой волны, только круги от прикосновений дождя украшали серо-синюю гладь.

– Удивительно, каким невыразительным может быть море! – задумчиво сказала Аня.

– Оно отдыхает, чтобы завтра покорить вас своей красотой, – ответил он.

Она не знала, как заговорить с ним о своих пробуждающихся чувствах, а он молчал, будто ему совсем нечего сказать. Просидев в тишине несколько минут, показавшихся вечностью, раздосадованная, Аня поднялась, отряхивая бледно-голубые джинсы от песка, и медленно заговорила, с укором бросая в него каждое слово:

– Как вы можете быть таким спокойным?

Он встал, серьезно посмотрел ей в глаза и тихим голосом ответил:

– Это внешнее спокойствие. Внутри меня все бурлит.

Его напряженная поза, отсутствующий взгляд, интонация – все говорило о том, как тяжело ему даются эти слова. Он швырнул в сторону сигарету и, окликнув Руну, направился в сторону машины. Аня в растерянности осталась стоять на месте, подавляя в себе желание бежать к нему – кричать и целовать его небритые щеки. Но нельзя. Она приехала в этот провинциальный городок всего лишь на лето, и угораздило же ее попасть в эту странную то ли игру, то ли зарождающуюся историю отношений!

Ей не осталось ничего другого, как принять поражение с достоинством – она помахала ему вслед, когда он обернулся, и побрела к дому. Всю дорогу ей хотелось лишь одного – оказаться рядом с ним. Надавать ему пощечин, разузнать, что значит его поведение, рассказать ему, что он дурак и что он медленно сводит ее с ума. Он выводил ее из себя своим равнодушием. Ей бы хотелось, чтобы он был мерзким. Лучше бы он был коротышкой с пивным брюшком и уродливым лицом, хромым и неуклюжим, то есть нисколечко не привлекательным. Тогда бы она не обращала на него никакого внимания, и его забота не волновала бы ее так сильно.

На следующий день Аня проспала почти до полудня, потому что полночи не могла сомкнуть глаз. Настроение ее было скверным. Она злилась, потому что обещала себе, что не будет переживать из-за мужчин.

К двум часам Аня не выдержала бездействия и отправилась в городок, чтобы немного развеяться. Девушка толкнула дверь кафе, находившегося неподалеку от порта. Неряшливого вида женщина с засаленными волосами, собранными в хвостик, скучала за барной стойкой. Аня заказала капучино и еле отговорилась от блинчиков не самой первой свежести, которые навязывала ей официантка в качестве десерта.

Чашка обжигающего кофе немного отвлекла от урагана внутри. «Черт! И почему в этом милом местечке до сих пор не научились готовить вкусный кофе?» – чуть не удивилась она вслух. Пойло в стакане имело горький вяжущий вкус – ни тонкого благородного букета, ни аппетитного аромата… Сморщившись, Аня обхватила чашку двумя руками и поднесла к губам.

Именно он рекомендовал ей это кафе. И каждое утро он держал в руке черный бумажный стакан с жирной красной чайкой сбоку, приговаривая, что ему некогда завтракать дома, а это кафе – его «спасательный круг от голодного обморока». Значило ли это, что он живет один и предпочитает забегать в кафе, лишь бы не пить кофе в полной тишине, пялясь в окно, или она снова позволила фантазии додумать то, чего нет на самом деле?

Предприняв очередную попытку выпить невкусную коричневую жидкость, она вздохнула и поставила чашку на стол. Нет, это невозможно! Заказывала капучино, а ей приготовили кофе с молоком, причем на последнем явно сэкономили, потому что напиток получился чересчур крепким и горячим. Но сил ругаться из-за кофе не было. Да и какой в этом толк? Все равно другого кафе вблизи нет, а это значит, что ей придется стать здесь частым гостем.

Расплатившись, Аня встала из-за стола и пошла к выходу, чуть не столкнувшись в дверях с Робертом. Он вдруг улыбнулся ей так искренне и приветливо, что почва ушла у нее из-под ног, а внутри что-то больно заныло.

– Не составите мне компанию? – спросил он.

Она на секунду замешкалась, готовая с радостью выпалить «Да, с радостью», но потом вспомнила то холодное безмолвие, с которым он катал ее на лодке, и ее передернуло от мысли снова играть в молчанку и ерзать на своем месте, не зная, чем себя занять. Она терялась рядом с ним. И хотя не считала себя тихоней и скромницей, в его компании ей становилось неловко.

– В другой раз. Мне пора идти, – спокойно ответила Аня и, поравнявшись с ним в дверном проеме, выскользнула на улицу, где в нос сразу ударил свежий воздух с запахом соснового бора.

– Постойте! – услышала она за спиной и замерла на месте. Бежать бы, не оглядываясь и не теряя свою гордость. Но было в этом мужчине что-то чарующее.

Роберт сделал несколько шагов в ее сторону и, заглянув в глаза, тихо произнес:

– У вас потрясающая фигура. Я видел, как на днях вы играли на пляже с моей собакой.

Они были знакомы уже достаточное количество времени, чтобы перейти на дружеское «ты», но он, будто бы нарочно соблюдая дистанцию, обращался к ней на «вы». Было ли это намеком, что между ними ничего не может быть, Аня не знала. Так же, как и не находила ответа, почему он то убегал от нее, то шел следом.

– Спасибо. Вы меня смутили. – Румянец запылал на ее щеках.

Он глупо улыбнулся и добавил:

– Я последние ночи очень плохо сплю, все думаю о ваших формах.

– Бросьте ваши шуточки! – возмутилась она, про себя подумав: «Боже, что за пошлость? Неужели он неотесанный мужлан, эдакий сельский житель, который ценит в девушках лишь внешность и готовность впустить его к себе, когда ему приспичит?»

Теперь ей стало не только неловко, но и гадко. Так вот почему он так дерьмово выглядел вчера утром? Небось насочинял себе в ночи всякого и решил, что она будет бегать не только за его псом, но и за ним самим. И после проявленной им заботы в лодке он наверняка был убежден, что она сражена наповал. Но не тут-то было! Его выходки, конечно, не оставили ее равнодушной, но не настолько, чтобы позволять ему так нагло и грубо подкатывать к ней.

– Мне пора, до завтра! – Аня развернулась и стремительно направилась прочь. Хватит на сегодня: невыносимо видеть его лицо снова и ощущать себя такой потерянной и одинокой рядом с ним.

На следующее утро Аня не пришла на пляж. Впрочем, она целую неделю не появлялась там. Она боялась встречи с ним и не понимала, как реагировать на резкие перемены в его настроении.

Чтобы отвлечься от своих мыслей, Аня переключилась на изучение окрестностей. Она знакомилась с Калининградской областью, изучала маршруты, ездила на электричке «Ласточка» в соседние приморские города Светлогорск и Зеленоградск, часами напролет бродила по многочисленным улочкам, с любопытством ребенка рассматривая каждую старинную виллу, каждое незнакомое дерево, радуясь той красоте, что ее окружала.

Все было ново, незнакомо, непривычно. Малоэтажная застройка, свежий воздух, встречающаяся местами немецкая архитектура, обилие зелени, такое переменчивое и прохладное море.

В один из прохладных июньских дней она отправилась на электричке в Калининград, ей хотелось пройтись по улицам бывшего Кёнигсберга, прочувствовать атмосферу города. Доехав до Северного вокзала, Аня пошла пешком к сердцу города – острову Канта. Спустя полчаса, прогуливаясь неспешным шагом, Аня приблизилась к реке Преголе, вдоль которой раскинулись пышные каштановые аллеи, а на другой стороне возвышался над деревьями старинный Кафедральный собор.

Дойдя до Рыбной деревни – туристического комплекса, состоящего из гостиниц, кафе и ресторанов, сувенирных лавочек, – Аня с удовольствием принялась разглядывать детали. Стилизованные здания прекрасно имитировали архитектуру довоенного Кёнигсберга. На благоустроенной для прогулок набережной стояли мужчины в тельняшках и бескозырках и приглашали на прогулки-экскурсии на маленьких туристических катерах, которые сновали туда-сюда по реке, огибали остров Канта и швартовались тут же, прямо напротив ресторанов. Кричали чайки. Люди гуляли, и было видно, что многие из них здесь впервые: они фотографировались на фоне Преголи, рассматривали дома, заглядывали в окна многочисленных ресторанчиков, интерьер каждого из которых был достоен пристального внимания. Небольшие группы туристов проходили мимо в сопровождении гида, рассказывающего историю зарождения Кёнигсберга. Летние краски и курортная атмосфера манили присоединиться, и Аня, недолго думая, купила билетик на речную прогулку, ведомая желанием полюбоваться городом с воды.

Катер отплыл от причала, капитан включил аудиогид с рассказом о достопримечательностях города, отдыхающие приготовились фотографировать, а Аня хотела лишь одного – чтобы это лето не заканчивалось. Ветерок трепал волосы, и губы невольно расплывались в довольной улыбке. Предвкушение нового в таком очаровательном месте щекотало воображение, наполняя симпатией к Балтике и Калининградской области. Не влюбиться было невозможно.

Миновав набережную Музея Мирового океана[2] с новым строящимся зданием в виде гигантского стеклянного земного шара, с пришвартованными вдоль судами и подводной лодкой, проплыв под двухъярусным железнодорожно-автомобильным мостом, катер оказался в калининградском порту, и перед ними открылся вид на грузовые краны, судоремонтные баржи, горы угля, контейнеры для перевозки грузов и портовые элеваторы. На причалах работала погрузочная техника; порт, словно огромное морское животное, шевелился, вибрировал, передвигая своими металлическими клешнями-кранами. Чайки кружили над водой, ныряли за рыбой. Дух захватывало от масштаба и мощи портового района.

Катер развернулся и направился в обратный путь, высадив пассажиров на том же самом месте, где и забирал. Поднявшись на набережную, Аня огляделась в поисках кафе. Ее взгляд упал на деревянные ящики с растениями, которые служили ограждением для уличных столиков. Все места были заняты, а на столах красовались аппетитные блюда в разноцветных керамических тарелках, явно сделанных на заказ. Аня вспомнила, как учил выбирать ресторан ее бывший: «Если людей много – место популярное, если посетители не спеша смакуют еду – готовят там вкусно».

Одного взгляда на столы было достаточно, чтобы потекли слюнки. Гости заведения не спешили уходить, наслаждаясь едой и самым красивым видом, открывающимся с их мест, – на реку и Кафедральный собор на острове. Подошла официантка и пригласила Аню за освободившийся столик в уголке, который она не заметила. Положив меню на стол, девушка отошла на пару минут. Аня с нетерпением пробежалась глазами по карте блюд, отметив для себя холодный литовский борщ и строганину из пеламиды – местные блюда, которые нужно было непременно попробовать в Калининграде.

Рыбная деревня в Калининграде

Официант поставил на стол две тарелки – в одной были рулетики пеламиды под кольцами лука, в другой – ломтики чиабатты, мисочки с соусами и долька лимона.

– А как правильно есть строганину из пеламиды? – растерялась Аня.

– Пеламиду едят обязательно с соусами. Мы предлагаем вам отведать блюдо с соусом из пяти компонентов: в составе оливковое и кунжутное масло, лемонграсс, сок лайма и икра тобико. Строганина подается с оливковым маслом холодного отжима и долькой лимона. Есть два способа употребления пеламиды.

Первый, наиболее подходящий летнему блюду, – вылить соусы на рыбу, выжать лимон и хорошо перемешать, так сочетание соусов подчеркнет вкус пеламиды. Рыбу нужно есть замороженной. Это более северный вариант.

Второй способ – так же все перемешать, но дать рыбе растаять, чтобы она промариновалась и приобрела совершенно другой вкус. К рыбе подается чиабатта, на которую можно намазать рыбу, как паштет. Вы можете попробовать оба варианта. Приятного аппетита!

Традиционное блюдо Калининградской области – строганина из пеламиды

Накинув на плечи плед, Аня наблюдала за жизнью города, шум которого мелодией лился в самое сердце. Недалеко проехал трамвай, катер дал гудок, кто-то ударил в рынду, ребенок заливисто смеялся, чайки продолжали кричать, звон бокалов и оживленные беседы за соседним столиком, где компания девушек что-то весело отмечала. Именно здесь, в Рыбной деревне, Аня почувствовала себя как дома – она была на своем месте. Не в чужом незнакомом городе, а в городе, который казался ей гораздо ближе по духу, ритму жизни, обстановке.

Пообедав, Аня перешла через Медовый мост и оказалась на острове Канта, бывшем Кнайпхофе, и перед ней во всей красе предстал Кафедральный собор[3], основанный в далеком XIV веке. Монументальная постройка в готическом стиле из красного кирпича была поистине прекрасна и величественна, являясь свидетелем стольких событий и напоминая о Кёнигсберге. Аня была потрясена – это был кусочек Германии посреди российского города. Подойдя ко входу, Аня услышала, как женщина говорила своей знакомой, что скоро начнется концерт. Аня извинилась и встряла в разговор, выспрашивая подробности. Спустя полчаса она уже сидела в огромном зале собора с витражными стеклами и арочными сводами, слушая орган. Это была еще одна восхитительная мелодия города…

Знакомство с областью подарило Ане столько приятных эмоций, что ураган внутри немного стих, и она возобновила прогулки на пляж, к порту. Но Роберта все не было видно. Без него этот приморский городок казался пустым, обездвиженным. Пляж словно осиротел без его громкого голоса, без того бурлящего движения, которое всегда возникало вокруг него. Негодование бурлило внутри, ей было стыдно, что она ищет встречи с ним. Позор ей! Но неведомые силы тянули ее сюда вновь и вновь.

В один из дней ей удалось застать его на месте. Когда она подошла, Роберт отдавал распоряжения своим подопечным, которые закатывали лодки в помещение, снимали гидрокостюмы, сворачивали паруса. Кто-то из ребят закончил дела и уже бежал к морю, чтобы искупаться после тренировки: купались в гидрокостюмах, «иначе ноги сводит от холода» – как позже пояснил один из мальчишек. Кто-то ел бутерброды и слушал музыку, некоторые ребята общались между собой. Обстановка располагала к отдыху.

Увидев Аню, Роберт пошел ей навстречу. Он всегда встречал ее с улыбкой, от которой она млела.

– Аня, привет! Давно вас не видел! Как дела?

– Привет! Все хорошо, спасибо.

– Куда пропали? Я уж подумал, вы решили сбежать обратно в Москву.

– Не дождетесь. До конца лета я точно здесь, – мечтательно улыбнулась Аня.

– А что потом?

– Это вы мне скажите – что потом, – неожиданно для себя выпалила Аня. Сказала – и пожалела. Испугалась, что выдала себя. Поэтому торопливо добавила: – Мне настолько понравилось на балтийском побережье, что я теперь не представляю жизнь в шумном и душном мегаполисе.

– Так оставайтесь! Найдем вам работу! – усмехнулся Роберт.

– Я подумаю, – просияла Аня и присела на корточки, чтобы погладить подбежавшую к ней Руну.

– Вы ей нравитесь, – сказал Роберт, указывая на собаку.

– Ну хоть кому-то я нравлюсь! – ответила Аня.

– Да бросьте! Вы, что ли, на комплименты набиваетесь? Вы никого не оставите равнодушным! – отреагировал он, и Аня залилась густым румянцем.

Роберта окликнули, и он, извинившись, отошел в сторону, оставив Аню наедине с неоднозначным послевкусием от их разговора.

Она почувствовала, что лето пришло по переменившемуся южному ветру: он дул с континента и был мягким и нежным, словно свежее сливочное масло, намазываемое на кусок теплого хрустящего хлеба. Июнь выдался дождливым и капризным, погода менялась так стремительно, будто пыталась угодить вкусу каждого живущего здесь человека. Солнце припекало все сильнее, раскаляя песок, как вдруг на ярко-голубом небосводе собирались в стаи тучи с тяжелыми каплями дождя, полный штиль превращался в шторм, ветер затихал так же внезапно, как и поднимался.

Аня изнуряла себя долгими одинокими прогулками вдоль берега. Она купила дождевик и резиновые сапоги и даже в ненастные дни часами бродила по пустынным диким пляжам. Балтийское море дарило ей спокойствие, и она могла долго идти по берегу, слушая крики чаек и наслаждаясь свежим соленым ветром, шумом волн и бесконечным простором вокруг.

Она никак не могла угадать с одеждой: выглядывала в окно, радуясь солнечному безоблачному небу, и шла на набережную в легком сарафане и босоножках, по дороге косясь на людей в свитерах и ветровках, а оказавшись у воды, обнаруживала, что с моря дует пронизывающий насквозь ледяной ветер, исключающий любые прогулки по берегу. А бывало, что в дождь надевала резиновые сапоги и плащ на прогулку по городку, и стоило ей только дойти до центра, как тучи рассеивались, выглядывало солнце, припекая, как на сковороде, и моментально высушивая следы ненастья, отчего Аня чувствовала себя в своем наряде не только неуместно, но и весьма эпатажно.

Балтийское море – не для всех. Это не жаркая нега и вода температуры парного молока, как у южных морей, это строгая красота Севера и непредсказуемость каждый день. Холодное море, песчаные дюны с зарослями шиповника, сосны на берегу, ветер. Может светить солнце, но дуть ледяной ветер, сносящий с ног; в самые жаркие летние дни вода бывает прохладной из-за течений, а в дождливую погоду, наоборот, море часто теплее. Но зато воздух всегда такой чистый, пахнет травами, цветами, иногда – морскими водорослями. Погода переменчивая: утром льет дождь при полном штиле, а в обед как поднимется ветрище, как забурлит море… Тот, кто проникнется очарованием этих мест, полюбит их навсегда. Хотя и не научится одеваться по погоде. Местные жители частенько говорят: «Если вам не нравится погода на Балтике, подождите полчаса».

В один из таких дней-хамелеонов, удивляющих своей непредсказуемостью, Аня долго бродила по городу, то промокая под дождем, то продуваемая ветром, то обласканная солнцем, и под конец прогулки забрела на пляж и присела на деревянный шезлонг, чтобы полюбоваться разгорающимся на небосводе закатом. Она сняла свою промокшую кофту, чтобы хоть немного просушить ее на ветру. Идти домой не хотелось.

Вдалеке на волнах покачивались белые птицы, похожие на чаек. Когда они приблизились, Аня не поверила своим глазам – семь великолепных белоснежных лебедей один за другим вышли на берег. Закат окрасил воду в розовато-лиловый, и грациозные птицы на фоне угасающего солнца завораживали своей красотой. На Аниных губах застыла безмятежная улыбка.

Берег Балтики

Вдруг кто-то дотронулся до ее плеча рукой. Рука оказалась теплой и сухой, и Аня почувствовала еле уловимый запах кофе и табака. Сердце заныло. Она повернула голову и увидела Роберта.

– Можно присесть? – улыбнулся он.

– Мне пора идти, – проговорила она.

Девушка хотела найти повод остаться подольше, но дорога к ее дому занимала около получаса пешком по проселочной дороге без фонарей, поэтому вернуться нужно было засветло.

– Вас что, Лука дома ждет?

– Нет, конечно, нет! – возмутившись от его предположения, воскликнула Аня. – Я не хочу идти в темноте.

– Не переживайте, я вас довезу.

– Только если несложно! – ответила Аня, добавив: – Спасибо.

– Мне несложно, все равно еду в ту сторону!

Роберт жил в отдалении от моря и каждое утро мчался сюда тренировать детей, словно мама-утка, обучая их держаться на воде и управляться с парусами на яхте.

– Пойдемте, покажу вам лодки. И заодно выберем вам сап-доску. Помните, вы обещали прийти позаниматься?

Он накинул ей на плечи свой свитер, и они пошли в сторону порта.

Роберт открыл калитку, ведущую к металлическому контейнеру, стоявшему на окраине морского порта и служившему серф-станцией – хранилищем парусов, мачт, сап-досок и всего прочего снаряжения для выхода в море на яхте или на доске.

Ане нравилось все, что связано с морем, она с интересом разглядывала пузатые спасательные жилеты, висевшие на стене, тощие весла, облокотившиеся на стену, доски, отдыхавшие на полу после жаркого дня. Перо руля, шверт – она узнавала некоторые детали от швертботов, тихонько повторяя их названия, ложившиеся мелодией моря на слух. Дождавшись, пока Роберт затащит в контейнер последние вещи и закроет его, она было собралась идти к машине, но к Роберту подошла девушка и, обратившись к нему по имени, увлекла разговором.

Ане сделалось обидно, что он распыляет свое внимание на людей, большая часть из которых – симпатичные девушки в купальниках и стройные покорительницы стихии в гидрокостюмах. Она простояла в ожидании около часа и к тому времени, как Роберт наконец закончил свои дела, разговоры и пачку сигарет, была переполнена досады, что попалась на уловку и осталась ждать его, терзая свое сердце. По его поведению она понимала, что он не заинтересовался ею, а его любезность – лишь способ общения.

– Ну что, едем? – улыбнулся он и направился к машине.

Аня села на пассажирское сиденье его микроавтобуса, злясь на себя и мечтая поскорее попасть домой. Окрыленная его ухаживаниями и одновременно раздавленная его безразличием, она не находила себе покоя. Прилагать усилия, чтобы привлечь внимание мужчины, было не в ее правилах.

В молчании они доехали до особняка Луки.

– Приехали, – улыбнулся Роберт и, пока она не успела ничего сообразить, нагнулся к ней и поцеловал ее в губы достаточно коротко. С виду безобидный поцелуй, но полный томления и совсем не невинный. По его сбившемуся дыханию, по проникновенному взгляду читалось, что это не просто дружеское прощание.

Аня отстранилась от него и, попрощавшись, выбежала из машины, с силой захлопнув дверь. Роберт усмехнулся и рванул с места так резко, что гравий с грохотом вылетел из-под колес.

В тот же вечер Аня позвонила Луке и попросила продлить ей договор аренды дома до следующего лета. Лука был удивлен, но проявил сдержанность и не стал задавать вопросов, за что Аня была ему очень благодарна. Сейчас для нее были мучительны любые мысли о будущем. Впервые она бросилась в омут с головой, нырнула в неизвестность, застигнувшую ее врасплох… Она приехала в этот край с одной-единственной целью – отдохнуть и набраться сил, она никак не ожидала от себя глубоких эмоций. Девушка была уверена, что такие сильные чувства утратили над ней власть после неудачного романа в Москве, что ее сердце не способно больше полюбить, – но ошибалась. Она превратилась в школьницу, трепещущую от одной мысли об объекте своей симпатии. И тем невыносимее было думать о том, что у них есть только одно лето.

Она рассудила, что ничего не теряет, даже если спустя год ей придется вернуться в Москву, и дала себе время до следующего лета, чтобы проверить свои чувства.

Утром Аня проснулась пораньше и пешком отправилась в порт. «Надо сейчас же его увидеть», – решила она. При мысли о Роберте она испытывала то захватывающий душу восторг, то страх, что ничего не получится.

Она подошла к береговой линии. Белый песок был старательно выложен симметричными бороздками – проделки северного ветра, который дул с моря несколько дней, прогоняя зевак со своих просторов. Аня огляделась по сторонам, ища Роберта, и, хотя его машины не было видно, в душе теплилась надежда, что он где-то здесь. В будни утром на пляже немноголюдно – несколько бегунов с голым торсом, женщина в возрасте, занимающаяся йогой, любители собак, выгуливающие своих питомцев, семья с ребенком, который просыпался с рассветом.

Море – спокойное, бледное, на небе ни облачка, отчего линия горизонта плавно соединяет воздух и воду, будто одно перетекает в другое.

Аня сняла кроссовки и босыми ногами ступила на песок. Прохладный, мягкий и рассыпчатый, словно сахарная пудра, песок хрустел под ногами, с каждым шагом становясь все более твердым и влажным от близости моря. Аня щурилась от ярких лучей солнца и беззаботно улыбалась просто от осознания того, что у нее есть это чудесное утро. Дойдя до воды, она обернулась, подстегиваемая желанием насладиться видом просыпающегося города, оживающего после ночи.

В эту минуту ее взгляд упал на до боли знакомую фигуру в самом углу пляжа, за кустом шиповника. Аня присмотрелась – это действительно был Роберт! Он лежал на животе, опершись на локти, в компании миловидной девушки в открытом и вызывающем купальнике. Девушка хохотала и поворачивалась то одним боком, то другим. Роберт что-то рассказывал своей собеседнице. Аня задержала дыхание, и разрушительное негодование засвербело в груди. «Это же та самая девушка, которая приносит ему кофе в бумажном стаканчике и в шутку произносит: “Роберт, ты опять забыл поесть! Совсем некому о тебе позаботиться!”»

Когда Аня ее узнала, девушка перестала казаться милой – в чертах ее лица, в мимике, в жестах и даже в голосе появились неприятные нотки. Стало ясно, что девушка пытается понравиться Роберту и очаровать его. Аня не могла подойти к ним, она считала неприличным, точнее, даже унизительным вмешиваться в их общение, но, глядя на их воркование, она теряла самообладание. Ноги уже несли ее прочь – вдоль моря, обратно в город. В другой раз она непременно придет пораньше и застанет его одного. Такая досада – проделать долгий путь и снова впустую.

Жгучая ревность разливалась внутри, бурлила, обжигала ее сердце. Ругая себя за глупые мысли и желание понравиться ему, Аня не заметила, как подошла к кафе. Небольшое здание на сваях было выстроено на променаде по последней моде в стиле лофт: вся мебель внутри сделана из дерева с черными металлическими элементами. Угловатые столы были высокими, к ним подходили лишь барные стулья на ножках из черной стальной трубы. На столешнице красовались причудливые композиции из вынесенных морем деревяшек, ракушек и рыбацкой сети. Заглянув в окно до пола, она в ту же секунду захотела заказать панини с тунцом и кофе, поэтому зашла внутрь и, сделав заказ у барной стойки, направилась к свободному столику в углу, с видом на море.

– Доброе утро! – Это был Лука. Они не виделись около месяца. Он загорел и выглядел привлекательно. – Присядешь?

– Доброе утро, Лука! – улыбнулась Аня, опустившись на стул рядом. Она не узнала его со спины и смутилась от неожиданной встречи.

Ане было неловко рядом с ним, она вспомнила, как он молчал во время прошлой прогулки. Лука не был ей ни другом, ни объектом симпатии. Рядом с ним она не ощущала ровным счетом ничего, будто его и не было вовсе, но при этом не могла объяснить своего волнения. Словно он преподаватель, а она – студентка, не выучившая урок.

Она не знала, рассказал ли ему Роберт об их общении, и если да, то что именно он знает.

– Что привело тебя на пляж так рано?

Аня удивилась вопросу, потому что после прошлой прогулки у нее остался неприятный осадок.

– Я хотела позаниматься на сап-доске, – соврала Аня. Роберт действительно приглашал «попробовать в любое время», но она стеснялась выставить себя неумелой и отказывалась.

– У Роберта?

– Что? – Аня задумалась и не поняла вопроса Луки.

– Будешь заниматься на доске у Роберта?

– Да, он мне давно предлагал попробовать.

– Я наслышан, он всем предлагает.

Фраза, поставившая точку в их диалоге, больно кольнула. «Всем». Неужели Лука пытается сказать ей что-то, чего она еще не знает? Предостерегает ли он ее? Значит ли это, что Роберт обычный повеса, которому нельзя доверять?

Официант поставил перед ней чашку дымящегося кофе с плотной молочной пенкой, присыпанной корицей, и тарелку с закрытым бутербродом: два кусочка пшеничного хлеба и начинка из тунца. Она улыбнулась ему и, обхватив чашку двумя руками, поднесла к губам. Избегая взгляда Луки, Аня принялась за бутерброд, откусив хрустящий хлеб. Каким восхитительно свежим и ароматным он оказался!

– Я вижу, что мешаю тебе, – сказал Лука и поспешно встал. – Хорошего тебе дня и удачной тренировки!

– Спасибо! – ответила Аня, оторопев от резкой перемены настроения своего собеседника. – Хорошего дня!

Лука ушел, а Аня еще долго сидела и смотрела в окно, размышляя об увиденном на пляже и о сказанном Лукой. Ее тянуло к Роберту, в мыслях о нем ей хотелось кружиться и порхать, но реальность обрубала ей крылья. Он был для нее загадкой, которую ей хотелось разгадать.

Зная, что Лука может поинтересоваться у друга ее успехами в освоении сап-доски, она написала Роберту как своему будущему тренеру и договорилась о первом занятии на следующий же день.

Она с трудом скрывала свое волнение, когда они вместе зашли в металлический контейнер, в котором хранился инвентарь. Роберт ловко взял сап-доску, весло и жилет и кивком пригласил Аню пройти за ним на песок.

– Сап-доски стали очень популярными в последнее время, да? – спросила Аня, пытаясь разговорить тренера.

– Да, так и есть, – ответил Роберт. – Эти доски не требуют особых физических навыков, их с легкостью может освоить даже ребенок, и на них можно заниматься в море, это безопасно и просто в использовании.

– А почему их называют сап-бордами?

– Это от английского выражения Stand Up Paddle, означает «стоять с веслом», – объяснил Роберт с улыбкой. – Вы поболтать пришли или можем начать тренировку?

– Я никогда не занималась, не уверена, что у меня получится, – призналась Аня. Ей хотелось рассказать об истинной причине, почему она здесь: отнюдь не из-за увлечения серфингом.

– Надевайте спасжилет и давайте отрегулируем весло по вашему росту, – сказал тренер и поставил весло рядом с ней, чтобы уменьшить длину. – Вы будете грести стоя или сидя на доске?

– А как правильно? – спросила Аня.

– Грести можно и так и так, главное – держать равновесие.

Роберт подогнал весло по размеру, донес доску до воды, объяснил, как стоять на доске, как грести и в каком направлении лучше всего плыть.

– Я поплыву одна? – поинтересовалась она.

– Да, конечно! Тут нет ничего сложного. Плавать умеете? – настороженно спросил он.

– Да. А если меня унесет течением, кто меня спасет?

– Не унесет. На этом пляже нет никаких течений, поэтому мы с детьми тут и занимаемся. Но на побережье Балтийского моря бывают отбойные течения, они каждый год уносят жизни людей, и с ними нужно быть предельно внимательными.

– Вы не шутите? – побледнела Аня.

– Какие тут могут быть шутки! С морем не шутят! – со всей серьезностью произнес Роберт. – У меня товарищ так погиб на пляже в Балтийске – зашел по пояс в воду и нырнул, а в тот день было сильное течение, и разглядеть его с берега практически невозможно. Он не смог выплыть. И помочь ему не смогли, в течение даже по колено заходить опасно – не успеешь глазом моргнуть, как тягун собьет с ног и с силой потащит в море.

– Боже! Но как же спасаться? – ахнула не на шутку перепугавшаяся Аня. Одно дело – прочитать про течение и совсем другое – узнать, насколько оно коварно.

– Сейчас я вам расскажу. – Роберт взял палку и стал рисовать на песке. – Отбойное течение всегда идет перпендикулярно берегу, то есть вода идет от берега в море. Обычно ширина тягуна 2–3 метра, а его скорость – 5 километров в час, хотя бывает и больше. Такие течения есть по всему миру. Ширина тягуна может доходить до 50 метров, а скорость – до 15 километров в час. Но таких масштабных тягунов у нас не бывает.

– Как же увидеть течение с берега?

– Почти никак. Вот с высоты их хорошо видно – вода идет в обратном направлении, а с берега лишь иногда можно заметить. Это может быть поток спокойной воды среди волн или, наоборот, поток воды с пеной и водорослями, двигающийся от берега в море, иногда вода в тягуне другого оттенка.

– Что-то мне перехотелось плавать в Балтийском море, – с грустью произнесла Аня.

– Не бойтесь! Просто нужно знать об этих течениях и понимать принцип их действия. Если вдруг почувствовали, что вода уносит вас от берега и вы никак не можете ей сопротивляться, то плывите параллельно берегу, пока не почувствуете, что можете подплыть к нему. Так вы сэкономите силы и просто уйдете в сторону от течения и вернетесь на сушу.

– А почему на пляже нет предупреждающих табличек? Я впервые слышу о подобном.

– Еще раз повторю: наш пляж безопасный. Когда бывают сильные волны и течения, спасатели вывешивают черный флаг и объявляют по громкоговорителю, что купание запрещено. Ну а на диких пляжах, не оборудованных для купания, вообще лучше не плавать. Чаще всего отбойные течения бывают в Балтийске и на Балтийской косе, вот там нужно быть предельно внимательными. Приезжают отдыхающие, ничего не знают и тонут один за другим. Даже тела не всегда находят. Ну да ладно, не будем о грустном. Вы девушка разумная, и вам уже пора на воду, – усмехнулся Роберт и опустил сап-борд в море. Придерживая доску рукой, добавил: – Залезайте.

Аня встала коленями на доску, и Роберт оттолкнул сап-борд.

– Гребите! И далеко за буйки не заплывайте!

– Постараюсь!

Приноровившись управляться с веслом, Аня приблизилась к оранжевому буйку, торчащему из воды. Оглянувшись на берег, Аня увидела, что яхты уже спускают на воду, это значит, что и тренер скоро отплывет вслед за ними. Внутренний трепет сменился спокойной уверенностью, что ей не грозит опасность. Она встала на доску, и, хотя ноги дрожали, а по морю бежали невысокие волны, у нее получилось удержать равновесие. Больше всего она опасалась падения. Аня не боялась удариться или намочить волосы, но ей хотелось избежать насмешек или неловкого ощущения, когда окружающие смотрят на нее как на неудачницу.

Роберт вышел в море. Аня усердно гребла в направлении берега, но тут подул ветер, и ее доску начало уносить в открытое море. Сердце бешено заколотилось. Вроде бы повода звать на помощь пока не было – она лишь чуть дальше заплыла за буйки. Ничего страшного не произошло, надо всего лишь усерднее работать руками, чтобы вернуться.

В тот момент, когда Аня гребла от задней части сап-борда к передней, чтобы развернуть доску на месте, волна покачнула доску. Подлетев в воздухе, Аня плюхнулась в воду, гулко ударившись бедром о край и еще получив сверху веслом, которое она не выпускала из рук. Погрузившись с головой и ощутив всем телом холод, Аня вынырнула и, оглядевшись по сторонам, поплыла к доске.

Ветер заметно усилился, волны стали выше. Аня не могла потерять сап-борд на первом же занятии, поэтому что есть мочи кинулась догонять его. Она не чувствовала холода и, крепко сжимая весло, изо всех сил била руками по воде. Несколько раз доска оказывалась на расстоянии вытянутой руки – не хватало нескольких сантиметров, чтобы зацепиться за ее скользкий край. Наконец Аня схватилась за доску, рывком подтянула ее к себе и забралась на гладкую поверхность.

– Аня, в чем дело? Что вы тут разлеглись? – услышала она яростный крик Роберта. Он негодовал. – Я же сказал: за буйки не заплывать!

Он застал Аню в тот момент, когда она распласталась на доске, лежа на животе. У нее не было сил грести, и она дала себе несколько минут передышки. Похоже, Роберт не видел, что произошло, иначе его лицо не было бы таким свирепым. Девушка взглянула на него, и ей захотелось плакать. Она рисковала жизнью ради его доски – куска пластика, а он смотрел на нее то ли с ненавистью, то ли с раздражением.

– Меня отнесло течение, я чуть не утонула!

– Не будьте смешной! Какое еще течение? Это чушь! – рявкнул взбешенный тренер, подплывая вплотную к сапборду на моторной лодке. – Дайте мне край весла!

Раздавленная его презрительным тоном, Аня протянула ему весло и села на колени. Роберт медленно поплыл к берегу, волоча ее за собой, словно Дюймовочку на листе кувшинки.

Приплыв к берегу, он велел ей оставить доску на песке. Аня была так поражена случившимся – не своим падением, а его реакцией, – что не стала дожидаться, пока он вытащит на песок свою лодку, а сгребла в охапку вещи, лежавшие неподалеку, и быстрым шагом направилась домой. Ветер обдавал холодом ее и без того замерзшее тело, но она так хотела поскорее убраться с берега, что почти бежала. За кустами шиповника она остановилась отдышаться, оделась и надела кроссовки. Щеки пылали, все три километра до дома она преодолела быстрым шагом, подгоняемая возмущением.

Зайдя в дом, Аня вспомнила, что холодильник пуст и надо было купить хоть какие-то продукты. Желудок предательски заурчал, холодные стены, выкрашенные бледно-серой краской, безмолвным эхом отозвались в пустоте. Сил снова выходить на улицу не было. Измученная, она вымыла руки и прошла в спальню. Ее трясло то ли от пронизывающего морского ветра, к которому она еще не привыкла, то ли от двусмысленных прикосновений и обжигающих слов Роберта, то ли от девушек, окружавших его. Не было сил раздеться и принять душ. Ане казалось, что в комнате холоднее, чем на улице. Ее знобило. Как назло, Роза уехала на несколько дней в город – у нее были куплены билеты в театр и запланирован поход к парикмахеру.

За окном стемнело. Над морем кричали чайки, шелестели на ветру ветви дуба, где-то вдалеке играла музыка. В открытое настежь окно проникала прохлада, такая долгожданная после знойного дня. Ветер сменил направление и задул с моря, принося с севера свежесть.

Аня валилась с ног. Нырнув в постель, она закрыла глаза и увидела море, словно она до сих пор качалась на волнах на доске. Свернувшись калачиком, она прокручивала в голове все встречи с Робертом, а на языке крутилась фраза: «Только не влюбляйся в него! Только не в него!»

С тех пор как они встретились, она потеряла сон. Аня знала, что уедет отсюда, и ей было жизненно необходимо выяснить, нужно ли возвращаться сюда снова. Его характер и манера общения вызывали у нее приступы гнева. Она злилась на него за неотесанность и бессердечность и на себя – за доверчивость. Но от мыслей о нем избавиться не могла…

В голове шумел ветер. Аня проваливалась в сон, а в голове проносились картины сегодняшнего дня: она качалась на волнах, проносилась мимо буйков все дальше и дальше, и волны подбрасывали доску вверх и вниз, и она гребла, сопротивляясь течению. Засыпая, она боролась с чувством тошноты и напевала строчки песни Валентина Стрыкало:

Яхта, парус, в этом мире мы с тобой одни.

Ялта, август, и мы с тобою влюблены.

Перед глазами мелькали волны, и голова кружилась, словно после нескольких бокалов шампанского.

Проснувшись под утро, Аня поняла, что у нее жар. Она то покрывалась испариной и сбрасывала одеяло, то, трясясь мелкой дрожью, куталась в него. Голова раскалывалась, и было больно глотать. Проваливаясь в сон, затем просыпаясь, она провела в таком состоянии несколько часов, после которых, проснувшись окончательно, решилась на отчаянный шаг – написать Луке и попросить его привезти лекарства и продукты. Больше ей не к кому было обратиться.

После того как она отправила ему сообщение, он перезвонил. Аня с трудом могла говорить – хрипела и подкашливала.

Лука предупредил коллегу, что сегодня не появится на работе по семейным обстоятельствам, и опрометью помчался к Ане. Уже через час он заносил шуршащие пакеты с продуктами на кухню. Он открыл дверь запасным ключом и, разобравшись с покупками, поднялся на второй этаж. Постучал несколько раз, но ответа не последовало. Он толкнул дверь и заглянул в комнату – Аня спала.

Лука не стал ее будить и спустился в кухню. По стеклу барабанил дождь. Приготовил омлет, заварил травяной чай и предпринял вторую попытку застать Аню бодрствующей. На этот раз от звука приближающихся шагов Аня проснулась. Лука постучал в дверь и вошел в комнату.

– Привет! Тебе надо поесть и выпить чай, – сказал Лука.

Он помог ей приподняться, видя, с каким трудом она пытается сесть. Выглядела она слабой и измученной.

– Спасибо, Лука. Прости, что пришлось отвлечь тебя от дел.

– Не переживай, я всегда готов помочь.

Она хотела сказать что-то еще, но он ее опередил:

– Ничего не говори. Прими лекарства и отдыхай.

– Лука, спасибо. Ты очень добр.

– А ты прекрасна, даже когда больна, – ответил Лука.

– Расскажи мне о себе, – попросила Аня.

– Что именно?

– Чем ты занимаешься, о своей жизни. Ты рассказываешь мне истории об этом крае, но среди них нет ни одной о тебе.

– Это неинтересно, – вздохнул Лука.

– Но это поможет мне поскорее выздороветь, – улыбнулась Аня.

– Ну только ради этого! – просиял Лука. – Я родился и провел детство здесь, а учиться в институт уехал в Санкт-Петербург. Я занимаюсь гостиничным бизнесом, у меня несколько отелей в городе, поэтому работы мне хватает – постоянно в делах. В последние годы Калининградская область стала очень популярной, и летом все отели, гостевые дома и даже частные квартиры заняты, мест на всех желающих отдохнуть не хватает. Вот ты забронировала мой дом еще в конце зимы – это очень правильно, тогда как многие приезжают и пытаются снять номер на месте, а в итоге получают либо сильно завышенные цены, либо очень неудачные варианты проживания. Здесь туристический сезон с начала мая по конец сентября, так что сейчас максимальная нагрузка на обслуживающий персонал, и все мы в постоянной суете.

– А почему ты сдаешь этот дом и не живешь здесь?

– Дом великоват для меня одного, да и до работы далековато. Я живу в своем отеле, чтобы не отрываться от дел.

– Работа и ничего, кроме работы? Не ты ли говорил мне в нашу первую встречу, что нужно успевать наслаждаться красотой природы, а не заваливать себя делами?

– Девушке точно не следует так много трудиться! А я должен быть добытчиком, – усмехнулся Лука, он явно хотел еще что-то сказать, но передумал.

Его лицо снова стало серьезным и задумчивым. Аня уже замечала это выражение, будто мыслями Лука был не здесь.

– Я же говорю, ничего интересного! – повторил он. – Лучше ты расскажи, как себя чувствуешь?

– Не очень, голова раскалывается, и сил совсем нет.

– Отдыхай и перестань терзать себя долгими прогулками. Ветра здесь даже летом пронзительные и холодные.

– Откуда ты знаешь про прогулки?

– Роза докладывает мне обо всем. Но ты не думай о ней плохо, она просто очень заботливая и хочет всем сделать хорошо.

– Тебе повезло с тетушкой, она невероятная! – проговорила Аня.

– Я сегодня не работаю и могу остаться на день, если нужно.

– Нет, спасибо, я справлюсь.

Лука уехал. Он был удивительно послушным, Аня никогда прежде не встречала мужчин с таким мягким нравом – он всегда готов был подать ей руку и прийти на помощь, но в то же время никогда не спорил с ней, принимая все ее слова на веру. Не задавал лишних вопросов, был тактичен и деликатен. Даже несмотря на то, что ему не хотелось оставлять ее в доме одну в таком неважнецком состоянии, Лука не стал настаивать, когда она отказалась от его помощи. Своей добротой и приветливостью Лука напоминал лабрадора. Он заботился о ее чувствах, хотя они едва были знакомы и мало общались.

Когда за ним закрылась дверь, Аня снова провалилась в сон, только на этот раз со спокойной душой и с чувством, что ей есть на кого положиться. Несколько следующих дней она провела в полубессознательном состоянии, курсируя между кухней, туалетом и постелью.

Анина болезнь была гораздо серьезнее, чем простое переохлаждение, и усугублялась ее переживаниями из-за противоречивого поведения Роберта и ее отношения к нему. Она не умела проявлять свои желания и не смогла объяснить Роберту, что чувствовала на самом деле, чем и загнала себя в тупик. Болезнь оказалась для нее единственным выходом из сложившейся трудной ситуации – теперь, когда она лежала дома с высокой температурой, ей не нужно было общаться с Робертом и размышлять о том, какие чувства он к ней испытывает.

Прошло шесть дней, Аня оправилась от болезни и приняла решение еще какое-то время не встречаться с Робертом. Но именно в тот момент пропиликал телефон, оповещая о новом входящем сообщении. На часах была почти полночь. Аня улыбнулась, ожидая прочитать порцию сплетен от подруг, зовущих ее обратно в Москву.

Аня не ответила. Спустя полчаса новое сообщение:

Сгорая от любопытства, что могло понадобиться тренеру в столь поздний час и уж не соскучился ли он по ней, Аня напечатала:

Ей не хотелось выглядеть жалкой и одинокой в его глазах.

В предвкушении увлекательного путешествия она смогла уснуть лишь на рассвете. Она знала, что ему придется сделать крюк, чтобы заехать за ней, и это обнадеживало. Снова.

Наутро Роберт приехал позже назначенного часа, и Аня уже успела подумать, что совместная поездка была плохой идеей. Она стояла у калитки с рюкзаком и всматривалась в тенистую буковую аллею. Был момент, когда она даже предположила, что он ее с кем-то перепутал и предложил поехать совсем другой девушке. Аня успела отчаяться, когда, наконец, увидела сквозь деревья приближающуюся машину. На душе отлегло.

Роберт коротко посигналил в знак приветствия и остановил напротив нее проржавевший местами микроавтобус, который сам с теплотой в голосе звал «бусик», объясняя тем, что возит в нем детей и потому считает автобусом, а дети, вплетая иностранные слова в свою речь, окрестили машину «бусом» – так и прижилось. Она села на переднее сиденье, и он протянул ей стаканчик с кофе:

– Держите, это я вам купил!

Аня улыбнулась, взяла стаканчик и тут же отпила глоток. Напиток из пережаренных или даже сгоревших кофейных зерен вызвал только одно желание – вылить его немедленно.

Роберт сделал музыку громче и вдавил педаль газа в пол. Водил он так же, как обучал детей, – резко, порывисто, нетерпеливо. Дорога пролегала через поля и лес, через небольшие деревушки. Он злостно нарушал скоростной режим, не сбавлял скорость в населенных пунктах, совершал обгон через сплошную линию, дергался из стороны в сторону, словно удирал от пчелиного роя. Казалось, что он не способен ехать за другой машиной; создавая аварийные ситуации, Роберт будто соревновался за призовое место.

Ехали молча. И молчание это было красноречивее слов. В воздухе звенело нарастающее напряжение. Аня неоднократно хотела завязать разговор, но не находила слов. Говорить им было не о чем.

Аня заметила, что Роберт часто бывал угрюмым и вспыльчивым, что делало его несносным собеседником: было невозможно предугадать его поведение. Обычно в такие моменты он односложно отвечал, был раздражителен и вел себя так, будто из-за чего-то на нее обижен.

Переключив скорость, он потянулся в бардачок за стопкой музыкальных дисков и случайно дотронулся до ее колена. Сердце ее затрепетало, но она не подала виду. Едва лишь болезненная страсть немного уступила место разуму, как одним прикосновением, одной искрой он, сам того не зная, снова разжег в ней огонь.

Прибыв к Верхнему озеру, Роберт оставил Аню на набережной среди толпы зевак – случайных прохожих и тех, кто приехал поддержать яхтсменов на регате, – и отправился на встречу со своей командой, чтобы приготовиться к старту.

Соревнования на яхте класса J/70 представляли собой красивое зрелище для поклонников парусного спорта. Экипажи из четырех человек участвовали в серии гонок, паруса раздувались на ветру, белоснежные яхты скользили по водной глади, словно лебеди. Яхты обгоняли друг друга, но на лицах яхтсменов не угадывалось признаков напряженной борьбы, как обычно бывает в командных видах спорта. Участники ловко управляли яхтами, успевая общаться друг с другом, с их лиц не сходили довольные улыбки, а глаза, наполненные любовью к скорости, воде, парусам, сияли ярче любых огней. От яхтсменов веяло страстью, жизнелюбием и поразительной силой.

Благодаря небольшому размеру озера с любого берега можно было без труда разглядеть яхты и экипажи. Аня провела половину дня на пристани, любуясь гонками яхт. Она видела Роберта, довольного, улыбающегося, радостного – он находился в своей стихии. Как же ему шла яхта! Он был создан для такой жизни. И то, как уныло он сидел на берегу, тренируя детей, доказывало, что его место не в зрительном зале, а на сцене, в лучах славы, когда все взгляды обращены в его сторону, когда им восхищаются.

Когда Аня поняла, что не дождется внимания Роберта, она отправилась прогуляться вдоль набережной, чтобы посмотреть окрестности. Дойдя до улицы Тельмана, вымощенной брусчаткой, Аня огляделась. Ей очень нравился Марауненхоф – чудесный европейский уголок старого Кёнигсберга с его красивыми особняками, с рыжими черепичными мансардными крышами, с причудливыми башенками и маленькими окошками необычных форм, с палисадниками и участками, утопавшими в зелени и цветах. Побродив по тихим извилистым улочкам и полюбовавшись сказочными домиками, выпив кофе, купленный в небольшой палатке на берегу озера, Аня вернулась к месту старта гонок.

Гонки длились по пятнадцать минут, после чего яхты по одной медленно подходили к причалу для смены команды. Один экипаж сходил на пристань, следующий поднимался на борт. Яхты не швартовались, на это не было времени, поэтому смена экипажа проходила на ходу. После небольшого перерыва начиналась следующая гонка, и за день их проводилось четыре–шесть. Во время перерывов Роберт не вспоминал об Ане, и, хотя она сидела неподалеку и прекрасно его видела, ни разу не подошел к ней, предпочитая общение по интересам с друзьями.

Когда спортсмены в очередной раз ушли на большой перерыв, Аня решила отправиться на поиски бронзовых хомлинов, о которых так много слышала. Два из них находились рядом с Верхним озером. Поблизости виднелась старая башня «Дона» немецкой постройки, и девушка направилась прямиком к ней – карта в навигаторе указывала, что там разместился хомлин.

Аня подошла к массивной стене из старого красного кирпича, прошла в арку и, проследовав налево вдоль стены, оказалась у ворот, ведущих в башню. Оглядевшись по сторонам, Аня не сразу заметила в одном из окошек в стене, справа от входных ворот, бронзовую фигурку милой старушки в старомодном чепце и со смешно торчащими в стороны длинными ушками – отличительной чертой всех хомлинов. Это была бабушка Марта – в руке она держала клевер, а у ее ног стоял небольшой мешочек, по-видимому, с янтарем. Погладив хомлина на удачу, Аня направилась вдоль Верхнего озера к башне Врангеля на другой берег, за следующим хомлином.

Над озером кружили чайки, а у стены плавали два белоснежных лебедя. И это в центре Калининграда! Вокруг озера виднелись разноцветные низенькие домики – частные особняки и малоэтажные многоквартирные дома и таунхаусы. Удивительно было видеть такую низкую застройку, нетипичную для российских городов. Все дома утопали в зелени, деревья с раскидистой кроной были гораздо выше крыш.

Подойдя к башне, Аня первым делом посмотрела в бойницы – и не ошиблась, малютка-хомлин расположился точно так же, как и предыдущий: в первом окошке, справа от ворот.

Это была мама Варя – с босыми ножками, торчащими из-под длинного платья с передником, с ручками, сложенными у рта и застывшими будто бы в воздушном поцелуе и такими же прелестными длинными ушками, торчащими в разные стороны.

– Милейшие существа! – произнесла подошедшая женщина и принялась надевать на хомлина миниатюрную косынку.

– А это зачем? – усмехнулась Аня.

– Милочка, это так мы, местные жители, заботимся о наших хомлинах, – ответила женщина и с гордостью добавила: – И украшаем их. Ведь они украшают теперь наш город! А в холодное время года мы вяжем нашим хомлинам шапочки и шарфики, и, кажется, они подмигивают нам в ответ от удовольствия.

Хомлин – бабушка Марта

Со стороны озера раздался свисток, начиналась новая гонка. Аня попрощалась и направилась к берегу.

Когда соревнования закончились, Роберт подошел к ней и спросил:

– Аня, ребята из команды предлагают поехать в ресторан и отметить сегодняшние гонки. Поедете с нами?

Аня была не готова делить его с компанией яхтсменов, за день регаты она убедилась, что это проигрышный вариант – пытаться выхватить увлеченного человека из его стихии. И как бы ни хотелось ей провести с ним побольше времени, она не нашла в себе сил на столь бессмысленную трату времени.

– Спасибо, но я поеду домой, – ответила Аня.

– Ну что вас так тянет домой? – удивился Роберт. – Поехали с нами, а потом я подброшу вас.

– Я вызову такси, – сказала она, взяв в руки телефон.

– Чем займетесь вечером?

– А вам какое дело? – вспыхнула Аня.

– Да я просто спросил.

– В том-то и проблема! – выпалила она и быстрым шагом направилась прочь.

В полночь ее телефон пропищал, оповещая о новом входящем сообщении. Она как раз сидела за ноутбуком, печатая очередной текст по работе. Аня прочитала:

Отправитель: Роберт. Моргнув несколько раз, она вновь пристально взглянула на экран, пытаясь уловить смысл. Как только до нее дошло, она громко рассмеялась.

Ну конечно же! Утром он опаздывал, поэтому она написала ему смс:

Видимо, решив подшутить над ней, он дождался ночи, чтобы ответить.

Отправила Аня забавы ради.

Она не могла понять: шутит он или пишет серьезно? Аню так и подмывало ответить, ей до умопомрачения хотелось, чтобы он сорвался и примчался к ней, чтобы не сдерживал себя в эмоциях и действиях. Ночь на то и была ночью, чтобы сбросить с себя все лишнее. Но Аня понимала, что ей нужно держать себя в руках. Она не хотела стать очередной легкой победой в его списке. Нашарив руками сумку на полу, она долго копошилась в ней, вместо того чтобы включить свет, и в полутьме искала пачку сигарет, припрятанную во внутреннем кармане, о которой забыла, когда самолет приземлился в аэропорту Храброво несколько месяцев назад.

Вообще-то она пообещала себе, что, когда покинет Москву, начнет заботиться о своем здоровье и бросит курить, но сегодняшние сообщения от Роберта окончательно вывели ее из равновесия.

Пробравшись к окну, через которое комнату наполнял бледно-желтый рассеянный свет луны, Аня отворила створку, жадно глотая свежий воздух. Она вдруг вспомнила, как тяжело дышится в столице, где летом запах гари и отсутствие свежего воздуха так же неизбежны, как непрекращающееся ворчание и тарахтение машин, круглые сутки теснящихся в пробках.

Она прикурила сигарету и забралась с ногами на подоконник. Рот тотчас наполнился горечью, и девушка поспешила потушить сигарету. Нет! Он не заставит ее снова вернуться к сигаретам. С прошлым покончено.

Ее накрыло острое чувство одиночества. Она уже несколько месяцев жила в деревушке на берегу моря и пыталась выбросить из головы переживания и проблемы, накопившиеся в столице с ее сумасшедшим ритмом. Она ругала себя за привычку курить. Это нездоровое пристрастие Аня приобрела не так давно – вместе с новой престижной работой в редакции, где самые общительные и активные сотрудницы собирались в курилке и обсуждали свежие новости. Курение тут было не данью моде, а своеобразным билетом в круг избранных и самых осведомленных барышень. Девчонки из ее отдела все поголовно бегали на перекур, а ей так хотелось поскорее стать своей в новом коллективе, что она копировала каждый жест и поддерживала любую их затею, притворяясь близким по духу человеком. Но это не помогло. Она не стала одной из них и теперь отчетливо понимала, что это к лучшему.

Наутро Аня пуще прежнего торопилась на пляж, чтобы заглянуть в глаза Роберта и победно отметить, что он наконец-то попался на крючок, убедиться, что он думает о ней перед сном, что его тоже бросает в жар при встрече. Его сообщения привели ее в состояние душевного подъема, она была полна нежности и трепета.

Прочерченный словно по линейке горизонт насыщенного синего оттенка разделял море и небо. Чайки разрезали небосвод своими острыми крыльями, камнем бросаясь вниз, в сверкающую солнечными бликами воду. Самые ловкие хватали рыбешку и стремительно набирали высоту, те же, чья охота не увенчалась успехом, повторяли отточенные движения вверх и вниз, потом снова вверх. Аня завороженно любовалась морем, предвкушая предстоящую встречу.

Роберт опаздывал, его подопечные расхаживали туда-сюда по песку, нетерпеливо поглядывая на часы, перекидываясь короткими фразами, шутками и предположениями о том, почему тренер задерживается.

– Да он же вчера был в ресторане с яхтсменами, они допоздна отмечали окончание регаты! – сказал один паренек лет шестнадцати.

– А, значит, напился и проспал!

Больше Аня ничего не слышала. В ушах звенело. Ярость разгоралась внутри, будто фейерверк в ночном небе, взрываясь и оставляя за собой шлейф мерцающих разноцветных огней. Неужели она снова ошиблась и додумала то, чего нет? Но что значили его сообщения ночью? Он же порывался приехать и забрать ее! Пустые слова? Он просто был пьян и позволил себе лишнего?

Она отправилась прогуляться по пляжу, чтобы не ждать его, как верный пес под закрытой дверью, готовый на все ради него. Вернувшись через час к контейнеру со спортивным инвентарем, она застала Роберта сидящим в походном кресле в тени деревьев. Выглядел он плохо: покрасневшие глаза, припухшие и уставшие, потрепанный вид. То ли он не спал, то ли много выпил.

– Доброе утро, Роберт! – улыбнулась Аня, подойдя к нему.

– Доброе утро! – ответил он, лишь слегка подняв уголки губ в еле заметной улыбке, и снова вернулся в угрюмое состояние.

– Сегодня выходите в море?

– Нет, голова болит, – ответил он.

– Выглядите вы неважно. Приболели?

– Нет, плохо спал.

Она подумала «Я тоже», но не стала произносить вслух. Аня присела на корточки, чтобы погладить лежавшую рядом с хозяином Руну. Овчарка радостно завиляла хвостом, улыбаясь глазами, облизывая руки в знак благодарности и своей симпатии.

– Какая ты хорошая! – сказала Аня собаке, гладя ее по голове.

– Можете взять погулять ее, – предложил Роберт.

– Правда? Можно? – удивилась Аня. – А она пойдет со мной?

– Конечно! Только с поводка не отпускайте, люди на пляже иногда пугаются свободно бегающих собак. А Руна любит поплескаться в волнах.

Он отвязал длинный поводок и вручил Ане.

– Если вы не заняты, можете дойти до магазина на центральной улице и купить ей мяса.

– Да, хорошо. У меня на сегодня нет никаких планов, – ответила Аня с нараставшим душевным смятением – ей бы хотелось гулять не с его собакой, а с ним самим. Но она понимала, что он сейчас на работе и занят делами.

Роберт дал ей денег и подробно объяснил, что купить и как покормить собаку, и Аня с Руной направились на прогулку вдоль моря.

Аня брела по кромке воды вдоль берега, подставляла лицо солнцу, наблюдала, как жизнерадостно резвится немецкая овчарка. Впереди на песке толпилась большая стая морских чаек, некоторые из них были довольно крупными. Аня полюбовалась их длинными изогнутыми крыльями, рыжими и оранжево-красными ногами. Руна разбегалась и разгоняла птиц, с удовольствием проносясь по мелководью и забрызгивая всех, кто попадался ей на пути.

Аня вспомнила, как на днях на рассвете ее разбудил задорный громкий смех, но оказалось, что это шумело семейство чаек, выращивающих потомство на крыше соседнего дома.

Чайки на старых волнорезах

Аня с собакой дошла до конца набережной, поднялась на холм и продолжила бродить по извилистым улочкам, встречая старые домики с причудливыми крышами, небольшими окошками и благоухающими плетистыми розами в палисадниках.

Полыхающая герань на подоконниках домов и квартир, петуньи на кованых изгородях балконов, кое-где висевшее во дворах белье, развешанное словно флажки между деревьями, – все это придавало городку особый шарм, создавая атмосферу уютной жизни, напоминавшей о детстве.

В небольшом сквере прогуливались голуби, они, курлыча, переваливались с лапки на лапку, клевали хлебные крошки, оставленные бабушками. Ане стоило предвидеть, что птицы могут вызвать интерес у ее спутницы, но она не ждала подвоха, поэтому, когда Руна рванула вперед и понеслась, как дикая лань, девушка не удержала поводок и упустила ее. Аня побежала следом, но город она не знала, а молодая и прыткая овчарка оказалась проворнее: устремилась вверх по улице, повернула за дома и скрылась из виду.

Аня несколько часов беспокойно блуждала по городу, расспрашивала прохожих, заглядывала в тихие дворики. Она искала собаку на остановках, у магазинов, вдоль ровных рядов припаркованных машин. Набравшись смелости, Аня позвонила Роберту.

– Аня, вы где? – ответил он сразу же, как только услышал звонок.

– Я в центре. Роберт, я потеряла Руну, – вздохнула она.

– Да нет же! Она здесь, со мной! Она прибежала час назад! – сказал Роберт.

– Я скоро подойду, – тихо произнесла Аня.

Она зашла в продуктовый магазин, как и просил Роберт, купила собаке мяса и пришла на пляж. Тот как ни в чем не бывало сидел на своем стуле, у его ног лежала Руна, рядом на песке сидели две худосочные загорелые девицы. Ничего нового. Аня подошла, сунула Роберту в руки пакет с мясом и поспешила уйти. Она боялась наговорить лишнего, кровь кипела в жилах, гнев распирал изнутри.

– Эй, ну куда же вы? – крикнул Роберт ей вслед, но она не обернулась и не проронила ни слова.

Чувство одиночества и никчемности комом застряло в горле, Аня не шла, почти бежала все три километра до дома, изо всех сил стараясь успокоиться.

Придя домой, Аня достала из чемодана потрепанный временем ежедневник с темно-синей обложкой и ободранными уголками. Здесь были собраны самые яркие, самые чудесные и также самые мучительные воспоминания ее детских лет. Ей вдруг отчаянно захотелось вернуться в те годы своего детства, когда все было легко и безоблачно, спрятаться за родителями и просто жить, ничего не ища и никому ничего не доказывая. Она погрузилась в чтение дневника, чтобы отвлечься от злости на Роберта, который выводил ее из себя.

Аня любила вспоминать свое детство, потому что считала его очень счастливым и привольным. Она выросла на закрытых пограничных заставах, квартиры сменялись домами и снова квартирами, менялись города и даже страны, но одно оставалось неизменным: целый двор босоногих детей, с утра до вечера играющих на улице. Грязные руки, разбитые в кровь колени, улыбки до ушей и невероятные приключения, пропитанные духом свободы и верной дружбы. Вечно открытые настежь двери и окна, кот, запрыгивающий в форточку с улицы, друзья, толпами снующие туда-сюда, мама, играющая на фортепиано. Все было просто и понятно. И она никогда не бывала одинока.

Мне недавно исполнилось четыре года. Я сидела в песочнице с подругой Аленкой. Неподалеку мальчишки играли в войнушку, а пес на цепи надрывал глотку, заливаясь лаем на кур, вальяжно разгуливающих по двору в поисках зерна.

Рядом прополз скорпион. Хотя мы знали, что его ни в коем случае нельзя трогать, но воспринимали его как обычного паука с красивым хвостиком и клешнями. У нас таких водилось много, и они не были нам в диковинку, в отличие от огромной ящерицы, обитавшей в просторной клетке посреди двора. Ящерица забиралась вверх по прутьям и, вытягиваясь в длину, оказывалась намного выше меня. Мама называла ее «варан», и я много лет думала, что это имя. Вид у варана был устрашающий: серовато-желтая спинка с темно-коричневыми полосами и крапинами, длинный хвост, голова, напоминающая змеиную, и самое мерзкое – длинный язык, раздваивающийся на конце. Когда мы проходили мимо клетки, то старались не привлекать к себе внимание варана. Он хотя бы был отгорожен от нас стальными прутьями, а вот змеи, что водились в Узбекистане, были гораздо опаснее гигантской ящерицы.

Пограничная застава, куда папу направили на службу из Москвы, сиротливо раскинулась на берегу реки Амударьи, разделяющей Узбекистан и Афганистан, посреди песков, под палящим зноем.

Мои воспоминания залиты солнцем – я совсем не помню, была ли там зима, но я помню песок повсюду. А из окна машины, когда нас куда-то везли, – бескрайние поля с алыми маками и синими колокольчиками, прораставшими прямо на выжженном солнцем песке. Днем мы жмурились от света, а вечерами любовались бархатным небом, щедро усыпанным звездами, словно россыпью алмазов.

Край, где мы жили, славился суровым климатом. Летом температура воздуха могла достигать сорока градусов. Но жара была не так страшна, как песчаные бури, поднимающие огромные столбы песка. В такие дни люди без острой нужды не выходили из своего жилища – старались отсидеться дома.

Мама заделывала окна целлофановыми пакетами, а под входную дверь подкладывала мокрые тряпки. Это означало, что ближайшие дни нам придется провести, не выходя наружу. Ветер Центральной Азии, приносящий клубы песка и пыли, задувавший во все щели и безжалостно хлеставший по лицу, попадавший в глаза, уши и рот, называется «афганец». Он возникает стихийно на краю пустыни Каракум, со стороны Афганистана. Он может дуть от нескольких суток до нескольких недель. В такие дни видимость на улице плохая, жители прячутся по домам, закупоривая окна и двери, чтобы песок не проник внутрь.

Я нечасто покидала территорию военной заставы, моя жизнь проходила в нашем дворе, огороженном высоким кирпичным забором. Стена была настолько толстой, что, взобравшись на нее, можно было без труда пройти поверху. Забор был небрежно выкрашен белой краской, местами кирпич обсыпался, оголяя коричневый камень. Мы представляли, что это наша крепость, а двор – королевство, где мы правили и сражались с незваными гостями, которые в большинстве своем нам нравились, – кошками, ящерицами, жуками, птицами. Вот только с петухом игры были плохи, мы обходили его стороной. Мама рассказывала, что, когда мне было два года, этот петух прыгнул мне на плечи и начал клевать в голову. Я долго мечтала ему отомстить и проделать то же самое с ним, чтобы он понял, что так поступать не стоит, но очень уж грозный у него был вид.

Со двора взрослые могли выйти только двумя путями – через главную калитку шла дорожка в военную часть, где жили солдаты и работал папа. Вторая калитка, в противоположном конце двора, вела в пустыню – повсюду был голый песок. Даже холмы были сплошь из песка, без деревьев и какой-либо растительности. Лишь кое-где виднелась сожженная солнцем трава, колючки и низкорослые цветочки на тоненьких стебельках.

Ну а мы, дети, могли выйти со двора в любом месте, где удавалось перелезть забор, – мы каждый день гуляли без всякого присмотра и изучали окрестности, и, хотя родители не разрешали покидать территорию заставы, иногда нам удавалось улизнуть. Двор был нашим местом для игр, а под верандой жила кошка с малюсенькими котятами. Тетя Тамара говорила, что они еще слепые, и мы ждали, когда же можно будет взять их на руки, положить в коляску вместо куклы и повезти на прогулку.

Вдоль забора разместился продолговатый одноэтажный дом с белыми стенами, покатой крышей и широкой террасой, выложенной деревянными досками. Дом предназначался для семей военных, работавших на пограничной заставе, расположенной сразу за забором.

В нашем доме было два подъезда с длинными коридорами и всего четыре квартиры. Теперь, вспоминая свой первый дом с особым чувством, понимаю, что для меня это был дом, полный загадок и тайн, которые мы придумывали и сами разгадывали, а по рассказам мамы – наша жизнь там была нелегкой. В квартире не было ни ванной комнаты, ни туалета. Наше жилище состояло из двух комнат, маленькой кухни и прихожей.

Перед домом росли огромные деревья, казавшиеся мне лесом. На противоположной стороне от дома, в дальнем углу двора, находились хозяйственные постройки – баня и туалет, они были общественными. Здание туалета представляло собой классическое советское сооружение из белого кирпича с двумя входами с разных сторон – для мужчин и для женщин. Дверей в этой постройке не было, а стены заворачивали несколько раз таким образом, чтобы с улицы ничего не было видно. Внутри вместо унитазов были дырки в полу, отгороженные друг от друга перегородками без дверей. Ни туалетной бумаги, ни мыла, ни полотенец в туалетах не было. В те далекие советские времена люди редко задумывались об удобствах, нас учили воспринимать жизнь такой, какая она есть. И суровые условия жизни военные принимали с благодарностью, радуясь каждому благу, дарованному страной. Общие туалеты и бани, по-видимому, должны были уравнивать всех военнослужащих между собой и располагать к свободному товарищескому общению.

Мама рассказывала, как однажды соседка зашла в туалет, а за ней заползла змея, свернулась калачиком и загородила собой проход, и бедной женщине пришлось долго сидеть в этой клетушке, прежде чем на ее крик прибежали солдаты и убили гадюку. Поэтому я до смерти боялась заходить туда одна. Хорошо, что дома у нас стояло ведро, куда можно было справить нужду.

Мыться мы ходили в баню. На заставе банный день был по воскресеньям, и мы каждый раз с нетерпением его ждали. Сначала в баню шли женщины и дети, потом мужчины. Так что, если мы умудрялись сильно запачкаться среди недели, маме приходилось кипятить воду в кастрюле на плите и мыть нас в тазике на полу кухни.

Посреди двора был выведен высокий кран, а под ним вкривь и вкось слеплена из бетона продолговатая раковина с высокими бортами, которую женщины приспособили для стирки вещей. И хотя там не было горячей воды – ставили таз с бельем в раковину и полоскали тряпки. У мамы была маленькая стиральная машинка «Малютка». Мама выносила ее на крыльцо, включала в розетку, ведрами натаскивала внутрь воду и стирала. Машинка подпрыгивала на месте и колотила изо всех сил, будто не стирала, а выбивала грязь из наших штанов и кофт. После стирки мама перекладывала белье в алюминиевый таз с ручками и, как и другие женщины, шла полоскать его. Сохло белье тут же – на веревках, натянутых между деревьями. Детвора обожала играть в лабиринт среди развевающихся на ветру простыней и пододеяльников, вот только какая-нибудь тетка обязательно выходила на крыльцо и кричала на весь двор, что нам стоит немедленно прекратить беготню, иначе «будет худо».

Иногда папа с друзьями ездил на рыбалку и привозил большой улов, и тогда уличная раковина до краев заполнялась рыбой, которую чистили тут же, под краном. Однажды отец поймал сома выше меня ростом, и родители даже сделали черно-белую фотографию, на которой папа держит сома за голову, а я стою рядом, заметно проигрывая рыбине по высоте.

В то время у меня родился младший брат. С ним невозможно было играть, толку от него не было никакого. Он только и делал, что спал или орал, лежа в кроватке. Мама возила его в огромной коляске, а мне приходилось ходить пешком. Мама со мной редко играла, она постоянно была занята домашними делами: готовила, стирала, убирала, присматривала за малышом.

Раз в год к нам в гости прилетали бабушка Таня и дедушка Леня, они жили в Германии, поэтому мы очень редко виделись. В их Германии была такая красивая одежда, ковры и покрывала, что они привозили нам в подарок много всего. «Это импортные дивандеки и одежда внучатам!» – говорила бабушка, вручая маме сверток с комбинезонами и детской обувью. Оказывается, в нашей пустыне бывала зима и иногда выпадал снег. Песок становился холодный, особенно вечером. Делалось так неуютно и зябко, что бабушкины подарки приходились весьма кстати.

В наших краях с одеждой была напряженка. Мама с подругой часто шили себе платья на швейной машинке, встроенной в деревянную тумбочку. Помню, как мы с Аленкой сидели рядом и рассматривали мерцающую материю. Мамино платье получалось очень нарядным – с длинными рукавами и круглым воротом, длинное, ниже колена, с огромным цветком на груди из той же ткани. Оно было словно звездное небо – фиолетовое с серебристыми нитями. У меня была самая красивая мама – стройная, с темными кучерявыми волосами, с желтыми глазами.

В нашем доме всегда играла музыка – мама включала радио, когда готовила или наводила порядок. Я любила, когда исполняли песню «Учкудук – три колодца», и всегда напевала ее себе под нос, вспоминая, как мы с мамой гуляли по улочкам с глинобитными одноэтажными домами с плоскими крышами. В песне были слова про горячее солнце, пустыню, песок, и я была уверена, что эти строчки написаны именно про наш обветшалый, богом забытый городишко.

Мама всегда пела – с таким голосом нельзя было молчать, это точно. Когда из кухни доносилось ее пение, мне становилось спокойно и хорошо. Я была дома, в безопасности. Я знала, что в дом не проползет змея или скорпион, можно было не глядя садиться на кровать и даже на пол. А вот на улице приходилось всегда быть начеку. Прежде чем схватиться за забор или присесть в песочницу, нужно было убедиться, что там не притаился какой-нибудь опасный обитатель.

Иногда я покидала наш двор – мама отвозила меня в детский сад. Она говорила, что ей тяжело уследить за мной и братом и что мне не помешают воспитательница и строгий режим дня. Военная застава находилась в отдалении от города, и до сада нужно было добираться на автобусе. Мама приучала меня к саду, но я стойко недолюбливала это заведение.

В здании детского сада стоял тошнотворный запах. Уже на первой ступеньке можно было понять, что готовили на обед. Дети в группе говорили на непонятном языке, и все были с черными волосами и карими глазами. Их кожа была смуглой. Мальчики дергали меня за белокурые косички, а девочки тыкали пальцами в слишком белые руки. Хорошо, что моим голубым глазам так не доставалось! Подруг в детском саду у меня не было.

Наша нянечка нагоняла на меня смертельный страх – это была тучная женщина без возраста в разноцветном халате и шлепках. Под халатом она почему-то носила штаны до самых пяток, которые тоже были яркого цвета, но совсем другого, вероятно, для того, чтобы все обратили внимание, что у нее две ноги. Когда она улыбалась, наливая суп в тарелку, мне хотелось перевернуть тарелку себе на голову, лишь бы не видеть этот оскал: ее рот был набит зубами – железными вперемешку с золотыми. И мне казалось, что она, как комбайн, перемалывающий пшеницу, может сожрать любого ребенка, не поперхнувшись. А еще в саду была музыкальная руководительница, которая орала на нас: «Ах вы, змеи, змеи! Вставайте в круг!»

Мне не нравилось быть змеей, поэтому я ее не любила. Хотя больше всего я не любила дневной сон. Это была пытка – два часа лежать без движения и притворяться спящей.

– Молчите в тряпочку! – прикрикивала воспитательница, прохаживаясь между ровными рядами металлических кроваток с провисшими железными сетками, на которые укладывались тонкие тряпичные матрасы, благодаря чему мы лежали не на ровной поверхности, а словно висели в гамаках, и при каждом нашем движении кровать-гамак двигалась вместе с нами, предательски поскрипывая и обращая на себя свирепый взгляд нашей надзирательницы. Она следила, чтобы мы не шушукались друг с другом.

– Вы мешаете спать нормальным детям! – ворчала она.

Нам не разрешали вставать в туалет и переворачиваться с боку на бок. Если легла на спину – лежи так все два часа. Я долго пыталась понять, за что нам такое наказание – давать на обед суп и компот, а потом не пускать в туалет. Попробовали бы они сами насильно выпить ведро воды и потом терпеть из последних сил и не лопнуть, чтобы после заветной фразы «дети, пора просыпаться!» пулей нестись в туалетную комнату, брать из угла белый эмалированный горшок с ручкой и, одной рукой стаскивая трусы, другой подставляя горшок, успевать в последнюю секунду не пролить содержимое мимо. Очень ругали за мокрый пол.

Все два часа, отведенных на дневной сон, воспитатель и нянечка сидели, не сводя с нас грозных взглядов. Стоило только шелохнуться (а терпеть и не дрыгать ногами, когда очень хочешь в туалет, невозможно), и вот ты уже стоишь на стуле посреди комнаты в проходе. И это еще хуже, чем лежать в кровати, – теперь ты должна стоять на стуле весь дневной сон и так же не шевелиться.

Я всегда завидовала детям, которые умели заснуть или притвориться мертвыми, когда тело нянечки нависало над ними. Мне же всегда становилось так страшно, что я начинала елозить под одеялом и частенько оказывалась на стуле.

Наша воспитательница отбивала всякое желание задавать вопросы. Когда я видела на прогулке неизвестный цветок или незнакомое насекомое, первое время спрашивала у воспитательницы, как оно называется.

– Много будешь знать, скоро состаришься! – отвечала она и продолжала заниматься своими делами с таким недовольным видом, будто ее отвлекли от чего-то невероятно важного.

В общем, тот сад я не любила и не понимала, зачем мне там бывать ежедневно. Одного случая было вполне достаточно, чтобы и моя мама поняла, что это место не подходит детям.

Однажды она пришла домой, когда я сидела на полу в кухне и играла в урок музыки. Я сидела по центру, разложив картофель вокруг себя. Картофелины были вымазаны в земле и напоминали мне чумазых детей из сада. Среди картошки была луковица в желтой шелухе. Мама с умилением застыла в дверном проеме, она любила наблюдать за моими играми. Я кричала картошкам «Змеи, змеи! Быстро становитесь в круг!», но они не желали меня слушаться. Тогда я лупила самых непослушных веником. Больше мама в этот сад меня не водила.

Для меня это было огромной удачей – остаться дома и бегать гулять во двор с Аленкой и ее старшими братьями. Больше всего мы любили исследовать пустыню за кирпичным забором – мы ложились на горячий песок и наблюдали за редкими насекомыми, собирали травы и какие-то колючки, приносили жуков и выпускали их, смотрели с любопытством, как они будут выбираться из песка.

Родители ничего нам не запрещали – пожалуй, только выбегать за калитку и приближаться к дороге, а в нашем дворе мы могли делать все, что заблагорассудится. В жизни на военной заставе было неоспоримое преимущество: закрытая охраняемая территория, где родителям не нужно было ходить по пятам за нами, а нам можно было гулять не только под окном. Сколько коленок мы ободрали, скольких жучков-паучков собрали, скольких котят затискали! Наш двор был для меня удивительным миром, мы фантазировали и придумывали себе увлекательные приключения, будоражащие воображение.

Иногда мы с мамой ходили в замок неподалеку. Из красного кирпича, с башенками и винтовыми лестницами. Позже мама рассказывала, что это была мусульманская мечеть. А мне казалось, что там жила принцесса.

Странно, но я не помню папу с мамой вместе, мне кажется, мы вообще жили без него. Папа всегда был на работе, приходил поздним вечером и уходил рано утром. Я помню его только по нескольким потрепанным черно-белым фотокарточкам в мамином альбоме. Такой молодой, высокий и тощий парень с жесткими усами, в военной форме и фуражке. Я не помню, чтобы мы вместе играли или гуляли. С отцом связаны лишь редкие эпизоды, яркими вспышками озаряющие воспоминания.

Однажды вечером папа принес домой семью ежиков. Сколько же радости у нас было! В большой комнате на полу стоял огромный военный ящик – деревянный, выкрашенный грязно-зеленой краской, с железными замками. Мы поставили возле него блюдце с молоком, но ежиха и малыши не торопились полакомиться. Они фырчали и сворачивались клубочком при любой попытке их потрогать. Ночью мы повыскакивали из кроватей из-за резкого грохота, будто по крыше забарабанил град. Мы не сразу поняли, что случилось, пока папа не сходил в гостиную. Оказалось, этот переполох устроили ежики. Они ведь хищники и не спят ночами, выбираясь на охоту, а топают они так, что мало не покажется. Пришлось выпустить их на волю, потому что они учинили настоящий погром в квартире.

Еще помню, как мы ездили в город. Шли по грязной, неопрятной улице с перекошенными постройками, выкрашенными белой краской, – то ли домами, то ли сараями. У каждого дома был небольшой участок, где прямо на улице располагались лежанки, на которых отдыхали люди под навесами из виноградной лозы, которая так разрасталась, что образовывала причудливые арки. Местные жители сидели, скрестив под собой ноги и попивая чай из разноцветных пиал. Когда они улыбались, у многих виднелись золотые или металлические зубы.

Мама всегда покупала нам горячие лепешки из тандыра, и мы съедали их на ходу, обжигая руки и дуя на пальцы раскаленным летним воздухом. На улицах было много пыли и грязи, горы мусора, разруха. Я изнывала от жары. Моему младшему брату повезло гораздо больше – он ездил в коляске, где широкий козырек закрывал его от солнца.

А потом родители собрали вещи и мебель, погрузили все в большой контейнер, и мы перебрались в город Термез, что был в пятнадцати минутах езды от нашего дома. Новое место жительства резко отличалось от того, к чему мы привыкли: вместо просторного огороженного двора нас ждал четырехэтажный дом, стоящий на пустыре, среди таких же зданий-двойников, без души и фантазии. Чтобы попасть в квартиру на последнем этаже, теперь приходилось подниматься по лестнице, преодолевая огромное количество ступенек. Кажется, я прежде не видела таких высоких домов.

Первое время квартира казалась необжитой и пустой. Папа сам занимался обустройством: приколачивал полки, мастерил несложную мебель, вешал люстры на потолок, что-то настраивал, переделывал. В один из вечеров, когда папа разложил свои инструменты на полу и чинил свет на кухне, он попросил меня подержать ярко-желтый провод, тянувшийся из розетки, и меня шибануло током. Я даже не успела толком испугаться, только выпустила провод из рук от неожиданного щекочущего толчка.

Мама в тот момент намывала полы и окна, покрытые песчаной пылью, и, услышав об ударе током, воскликнула: «Ничего страшного, до свадьбы заживет!» Эту фразу потом много лет повторяла и мама, и бабушка, и соседки, когда я приходила домой с сочащейся из разбитой коленки кровью, с ободранными руками или ссадиной на щеке.

Однажды я сидела на полу и укладывала спать кукол. Мне было уже около пяти лет, и я считала себя взрослой. Такой взрослой, что мама водила меня в детский сад через весь город, вдоль канала с горбатыми мостиками по палящему солнцу. Я очень любила играть в куклы – они у меня были словно живые, и я разговаривала с ними, играла сначала в детский сад, затем в дочки-матери, а потом в военную крепость, наблюдая за папой, который был военным, имел автомат и ездил на военной машине грязно-травянистого цвета.

Я отвлеклась от игры, потому что услышала, как зазвенела посуда на сушилке, а огромное старомодное кресло на колесиках медленно покатилось по комнате без чьей-либо помощи, будто ожив вмиг.

Мама замерла с утюгом над кучей белья на гладильной доске. А потом закричала:

– Землетрясение! На улицу, живо!

Она выдернула вилку шнура из розетки, схватила одной рукой из кроватки моего спящего братика, второй рукой обняла меня и в чем была, в желтом халате с маками и тапочках, побежала к входной двери. Перед глазами все замелькало-закружилось, ступеньки под ногами путались – так быстро я никогда еще не бежала по лестнице. Весь двор был полон обеспокоенных людей. Все стояли, охали.

Детям быстро наскучило ждать, и мы дружной толпой побежали играть на площадку перед домом. Рядом со сломанными качелями и разбитой горкой расположилась большая темно-зеленая машина. Видимо, она давно уже не работала, потому что колес у нее не было, и она просела брюхом на песок, разлеглась и затаилась, словно аллигатор, но страшнее, потому что была огромная, военная, похожая на какую-то техническую машину с кабиной со множеством отсеков, по которым мы любили лазить. Мы представляли себя бесстрашными пиратами и играли в корабль, терпевший бедствие в океане, – парусов у нас не было, но вот желтый песок вокруг напоминал водную гладь.

Когда все успокоилось и взрослые убедились, что нам ничего не угрожает, они потихоньку разошлись по домам, а мы с ребятами играли допоздна. Я даже не заметила, как стемнело. Всего два фонаря сиротливо стояли в темноте, и мне было их жаль. Наверное, им было одиноко. Они не освещали двор, но рождали причудливые тени, пугавшие меня до дрожи. В какой-то момент оторвавшись от нашей игры и увидев, что уже темно, я подбежала к подъезду и стала кричать под окнами: «Мама! Ма-а-а-а-ма!»

Но звука открывающейся форточки и голоса в ответ я так и не услышала. Собрав всю свою храбрость, я коснулась дверной ручки. Темнота вывалилась на меня, точно безобразная старуха, и из мрака зловеще показались ступеньки. Лестница в подъезде едва освещалась. Я оглянулась, моя тень на земле зашипела. Я подпрыгнула и пулей влетела внутрь. Второй раз за день я бежала со всех ног, только на этот раз держась за перила и постоянно оглядываясь. Мне казалось, за мной гонятся свирепые монстры: стоит мне на секундочку остановиться, как они проглотят меня целиком, прямо с ботинками. Прибежав домой, я застала маму за кормлением брата. Было немного обидно, что она забыла обо мне, но я понимала, что мне нужно сильнее стараться ей угодить.

Больше всего я боялась подвести маму. Ей и так было нелегко – она очень много времени занималась братом, готовила еду и убиралась, а летом вдобавок ко всем делам закрывала банки с абрикосовым вареньем. И в эти дни я, как кошка в ожидании сметаны, крутилась вокруг мамы.

Вся кухня была заставлена ящиками и тазиками с абрикосами, на полу толпились пустые банки, ожидавшие свою порцию оранжевого угощения. В воздухе витал аромат спелых ягод с нотками карамели – мама, словно добрая фея, варила свое зелье в огромной эмалированной кастрюле с белыми ручками и медленно помешивала содержимое, напевая популярные песни.

Самое вкусное в абрикосовом варенье – орешек, спрятавшийся в косточке. Закинув часть ягод в кастрюлю и поставив ее на плиту, мама принималась чистить оставшиеся абрикосы. Она двумя руками разрывала спелые ягоды на половинки, промакивая руки полотенцем от пахнущего медом сока, и бросала в миску, а косточки складывала горкой на газету, расстеленную на полу. Потом она брала молоток и колола косточки на старой деревянной дощечке – скорлупки трескались и разлетались по всей кухне, прячась под столом и за ножками стульев. Важно было не повредить самое ценное – орех внутри. Собрав горсть орешков, мама добавляла их в варенье. Ах, какое это было варенье! Бархатистые вязкие ягоды, размякшие при варке, таяли на языке, обволакивая рот сладостью, но, когда попадался орех, он слегка хрустел на зубах и дополнял вкус абрикосов миндальной горечью.

Мама только расставила банки с вареньем на полу, как вернулся папа и выгнал меня с кухни, чтобы взрослые могли поговорить. Я села на полу за закрытой кухонной дверью и услышала обрывки их разговора:

– Местные вырезают целые семьи русских военных, нам нужно срочно уезжать из страны!

– Господи, но как же мы доберемся в такой обстановке?

– К нашему дому уже поставили солдат для охраны, они будут стеречь нас и помогут добраться до аэропорта и вылететь на родину. У нас очень мало времени!

– Но из-за чего это случилось? Из-за войны?

– Говорят, они хотят выгнать всех неузбеков из страны, – ответил папа. – Ситуация страшная – жгут дома, избивают людей, уже есть погибшие.

Мы в спешке начали собирать вещи. В суматохе, в панике, в страхе проходили наши последние дни в солнечном городе моего раннего детства.

Мама удивляется, когда я вспоминаю годы, проведенные в Узбекистане, наш первый дом, когда описываю расстановку мебели в комнатах и уверяю, что могу нарисовать план нашего двора. По ее мнению, я была слишком мала и не должна была ничего запомнить. Но маленькие ножки, день за днем исследовавшие каждый сантиметр территории, помогали глазам, сердцу и душе впитывать в себя дух свободы, счастья, тепла и света, потрясающих открытий, общения с природой. И хотя все было совсем не так радостно и просто, как в моих воспоминаниях, это было прекрасное время. Лишь годы спустя мама рассказала, что, пока мы беспечно бегали по пустыне, наш папа ездил на войну в соседний Афганистан, и мама жила в постоянном страхе за его жизнь, за наше будущее. Страшно представить, что было бы, не вернись папа…

В полночь мобильный коротко пропищал. Аня лежала в темноте и слушала шум моря сквозь открытое окно. Море словно вливалось в комнату, укачивая ее на своих мощных волнах, успокаивая, вселяя уверенность, что все это лишь мелкие невзгоды, песок. Она потянулась за телефоном, когда он еще раз уведомил о новом сообщении.

Она еще не отошла от последнего события с потерей Руны, поэтому нашла в себе силы противостоять болезненному желанию написать ему. Аня превращалась в человека, одержимого мучительной страстью, – с какой жадностью она искала встреч с ним! Ни доводы рассудка, ни его недостатки не могли остановить ее. С каждым днем она все больше убеждалась: он ей не пара. Это осознание огорчало и раздражало ее, но иногда вспыхивала неистовая вера в то, что он может измениться ради нее.

Роза видела, что с Аней что-то происходит, и списывала это на одиночество и тоску по дому, по друзьям. Поэтому снова взяла на себя роль заботливой крестной и договорилась с Лукой, чтобы он вывез Аню развеяться. Несмотря на то, что тетушка была веселой и общительной, спорить с ней было бесполезно. Она обладала своенравным характером и считала, что знает все лучше всех. Поэтому и Лука, и Аня, знакомые с упорством Розы, тут же согласились.

Лука заехал за Аней в полдень, и на этот раз девушка была благодарна за эту встречу, воспринимая ее как возможность отвлечься от мыслей и событий последних дней. Утром, за несколько часов до его приезда, она спустилась к морю по узкой тропинке, падающей с обрывистого склона и петляющей между зарослей ежевики и порослей крапивы. Небо было ясным, ветер, беспощадно треплющий кроны деревьев последние несколько дней, стих, благодаря чему в воздухе разлилось тепло, словно в парнике жарким днем. Волны лениво накатывали на песок, густой, вязкий воздух, влажный, удушливый, как перед грозой, обволакивал, мешая думать. Хотелось разбежаться и нырнуть в море, смыть с себя это липкое пекло, но вода была колюче-ледяной. Аня прошлась по волнам босыми ногами, зашла по колено и простояла в воде, пока не начало сводить пальцы ног. Искупаться она так и не решилась.

Лука был мрачен и обеспокоен. Он объяснил это тем, что расстроен болезнью бабушки и сегодня собирался навестить ее, пока не позвонила Роза и не навязала ему прогулку. Он говорил очень деликатно, давая Ане понять, что она ни в чем не виновата. Но та все равно чувствовала себя неловко, потому уговорила его вместе навестить бабушку.

– Лука, не нужно откладывать такое важное дело ради меня. Я каждый день гуляю и переживу сегодня без развлечений.

– Но тетушка сказала, что тебе нужно развеяться. С ней бесполезно спорить.

– Для меня любая смена обстановки и компания будут прекрасны. Я просто поеду с тобой и подожду в машине или посижу на крыльце дома.

– Хорошо, тогда сделаем так: заедем ненадолго, а потом я отвезу тебя в один великолепный замок, он как раз по пути.

– Отличная идея! Я очень люблю разглядывать древние постройки.

– Вот и хорошо! А я не буду чувствовать себя неловко, что заставил тебя скучать.

Деревня оказалась в двух часах езды от побережья. Если ехать на машине в сторону Калининграда не по новой трассе – прямой, широкой, проложенной, как любят у нас в России, напролом, с вырубкой деревьев вокруг, а по старой немецкой дорожке в две полосы, петляющей между полями и лесами, можно увидеть великолепие области во всей красе. Аня смотрела по сторонам, наслаждаясь пейзажами – холмами, рощами, маленькими деревушками.

– Кажется, вы хорошо поладили с Розой? – спросил Лука.

– Да! У тебя потрясающая тетушка.

– Она такая. Моя палочка-выручалочка.

– А где ее муж? – спросила Аня.

– У нее было три брака, но она своенравна и свободолюбива, не смогла ужиться со своими мужчинами.

– А дети у нее есть?

– Она не может их иметь по медицинским показаниям.

– Как так? Я часто думаю о том, почему так происходит в жизни? Есть те, кто рожает по трое детей и бросает их, а порядочным людям не достается ни одного ребенка! – с сожалением воскликнула Аня.

– Ну, у нее была бурная молодость и неудачный аборт, который поставил крест на ее материнстве. Раньше же не было всяких там ЭКО и прочих манипуляций. Пошел против природы один раз – расплачивайся всю жизнь, увы, – вздохнул Лука.

– Очень жаль, – искренне ответила Аня. – Она живет в самом Калининграде?

– Да, тетушка любит выходить в люди, как она это называет. Она ходит в театр и на музыкальные вечера в филармонию, гуляет по району Амалиенау, где сохранилось много старинной архитектуры времен Восточной Пруссии, встречается с подругами, постоянно находит себе какую-то движуху.

– Как же ты затащил ее в деревушку на отшибе? – удивилась Аня.

– На лето она с радостью согласилась, и уговаривать не пришлось. Хотя ради меня она пошла бы на любые жертвы, она мне как мама.

– Это ценно, когда такие теплые отношения, – ответила Аня и вспомнила о своих родителях. Мама была вечно занята работой, а потом налаживанием личной жизни, отец и вовсе делал вид, что у него нет детей…

– Кстати, Розе ты очень нравишься, – прервал ее размышления Лука. – Она говорит, что таких порядочных, ответственных и искренних девушек сейчас днем с огнем не сыщешь.

– А мой бывший, наоборот, говорил мне, что нельзя быть такой открытой и добродушной. Его это раздражало, – вздохнула Аня.

– Ты меня прости, но он глупец, что упустил тебя! – ответил Лука и посмотрел на Аню с такой нежностью, что она заерзала на пассажирском кресле, не зная, как себя вести и что отвечать. Ей показалось, что ее щеки горят, и она не нашла ничего лучше, как надеть солнечные очки и распустить волосы, чтобы хоть немного скрыть следы волнения. Но в глубине души она испытала искреннее удовольствие от слов Луки.

Неторопливая езда радовала глаз живописными пейзажами, дорога связывала между собой деревушки, где рядами стояли старые прусские дома с покосившимися черепичными крышами, утопающие в яблоневых садах и обрамленные виноградом, плющом, вьющимися розами, и роскошные современные коттеджи, невпопад выраставшие вместо обветшалых и развалившихся домишек. Коттеджи, так и кричащие о богатствах своих владельцев, нарушали симметрию продуманных еще во времена Восточной Пруссии построек, где каждый дом и каждый сарай на участке был расположен строго в одну линию с соседними.

Поля, обласканные лучами солнца, с еще зеленой, колосящейся пшеницей, танцевали от прикосновения ветра, вольно разгуливавшего по просторам и трепавшего макушки деревьев. Иногда по полю прохаживался аист в поисках добычи, а потом расправлял крылья и взлетал – горделиво, будто бы осознавая свое превосходство над людьми: смотрите, мол, я лечу, и это не стоит мне никаких усилий. В другой деревушке на каждом электрическом столбе громоздились широкие гнезда из веток, в которых стояли три аиста, – значит, у пары появилось потомство. Вдоль обочины то тут, то там пламенели маки. Ровными рядами обступили дорогу строгие деревья, распушив свою крону.

Придорожные аллеи Калининградской области

– Старые немецкие дороги легко отличить от русских, – сказал Лука, – их обрамляют придорожные аллеи.

– Это самые красивые дороги, что я когда-либо видела, – призналась Аня.

– А ты знаешь, что местные называют эти деревья последними солдатами Вермахта? – усмехнувшись, спросил Лука.

– Нет! За что такую красоту так мрачно прозвали? – удивилась Аня.

– Немцев давно здесь нет, а деревья продолжают забирать жизни людей, – пояснил Лука, добавив: – Водители часто гоняют и врезаются в стволы, погибают. Здесь же довольно тяжело обгонять машины – приходится постоянно вылетать на встречную полосу, а из-за частых поворотов дорогу толком не видно, вот и происходят трагедии. Особенно трудно ездить ночью, так как уличных фонарей нет.

– А так и не скажешь ничего плохого про эти дороги. Красота неописуемая, сердце радуется!

– Да, у меня такое же чувство. Я поэтому и езжу здесь вместо новой трассы, где ни единого деревца вокруг.

– А почему люди не сажают новые деревья вдоль дороги вместо засохших и сломавшихся?

– Знал бы кто ответ! Наверное, не считают нужным.

– Зачем же немцам понадобилось в таком количестве высаживать деревья вдоль дороги? Это же столько труда и времени!

– По одной из версий, немцы высаживали их для защиты от превратностей местного климата: от сильных порывистых ветров и дождей, от знойного солнца. Корни удерживали грунт, а пышная крона создавала тень, что помогало перевозить скоропортящиеся продукты без холодильника. Еще бытует мнение, что благодаря плотной посадке деревья скрывали от авиации отступающих солдат вместе с военной техникой.

– Мне хочется верить, что немцы не могли предвидеть войны и высадили деревья для красоты и пользы автомобилистов, – сказала Аня.

– У них была целая технология высадки деревьев вдоль трассы для укрепления дорожного полотна, но кому нужны старые технологии, если они не приносят прибыль? Поэтому стареющие деревья вырубают, а на их месте образуется пустота, – пояснил Лука, и Аня глянула на сиротливые обочины, безмолвно переживающие утрату своего былого великолепия.

– Я видела липы и еще какие-то деревья.

– Я читал, что из-за высокой влажности и обильных осадков немцы сажали влаголюбивые липы, дубы, ясени и клены, чтобы деревья, словно природные насосы, выкачивали грунтовые воды, а разросшаяся корневая система, переплетаясь, укрепляла дорожное полотно.

– Звучит невероятно! Почему же наши не переняли этот опыт?

– Не спрашивай. Этого нам не понять.

– Так здорово ехать в тени деревьев!

– Согласен. Но в непогоду старые деревья бывают опасны и часто падают на дорогу.

Лука рассказывал Ане истории из детства и юности, а она про себя поражалась, сколько между ними сходства и мыслей-близнецов.

Они проехали мимо полуразрушенной немецкой кирхи из красного кирпича, на стенах которой аисты свили гнездо, свернули в небольшую деревушку и остановились в конце улицы, под огромным дубом. Потертому деревенскому дому за низким деревянным забором было не меньше семидесяти, а то и восьмидесяти лет. Когда они подъехали, старая женщина в простом, старомодном, строгом платье насыщенного синего цвета, с повязанной на голове белой косынкой сидела на одинокой лавочке и задумчиво смотрела в одну точку перед собой. Лука притормозил у невысоких ворот, и она тут же расплылась в искренней улыбке, встала, пошла навстречу. Лука обнял женщину и расцеловал в обе щеки – она едва доставала ему до груди. Он снова обнял ее крепкими руками, прижал к себе, а она рядом с ним сделалась такой махонькой, будто игрушечной. Ане импонировало, с какой заботой и теплом Лука относился к бабушке.

– Бабуля, привет! Познакомься, это Аня! – Лука представил Аню пожилой женщине, и они вместе прошли в дом. – А это моя бабушка Зина. В детстве я часто проводил лето в этом доме, и это были лучшие времена.

Старушка расплылась в улыбке от этих слов и погладила Луку по голове, словно он для нее остался все тем же маленьким озорным мальчишкой.

– Здравствуйте! Приятно познакомиться! – улыбнулась Аня.

– Как хорошо, что вы приехали! Располагайтесь как дома. Может, чаю хотите? Или еще чего? – заботливо поинтересовалась Зинаида. – Только кофе нету, не пью я его и не держу у себя.

– Бабушка, не беспокойся! Мы не голодны! – успокоил ее Лука.

– Спасибо, ничего не нужно! – поддержала Аня.

Из дома выбежала кошка и стала тереться о ноги, обнюхивая приехавших гостей.

– Аня, мы ненадолго тебя оставим, пока можешь здесь осмотреться, – подмигнул ей Лука и, по-хозяйски придерживая бабушку под руку, прошел с ней в глубину дома, оставив Аню на кухне.

Вход в дом был через летнюю кухню, которая была разделена надвое стеной с дверью – сразу на входе стояла плита и шкаф для посуды, а в дальней части, за деревянной самодельной дверью, находилась кладовая. В кладовой пахло сухими травами, яблоками, дровами. В углу приуныл деревянный сундук, на котором в плетеных лукошках хранились картошка и лук, на вбитых в стену гвоздях висели кастрюли, сито, веники и какие-то незнакомые Ане предметы обихода.

У маленького окна с белой занавеской, через которую проникали солнечные лучи, освещая темную и оттого немного угрюмую комнату, стоял старый, покосившийся от времени комод, выкрашенный ярко-голубой краской, с нагроможденными на него деревянными ящиками. Банки, горшки для печи, садовые инструменты, домашняя утварь – все вперемешку.

Кладовая навевала воспоминания о деревне: знойное лето с запахом парного молока и тыквенно-пшенной каши, только что вытащенной бабушкой из печи. Запах детства, мимолетный, беззаботный, окутывал с ног до головы. Аня закрыла глаза и вспомнила себя десятилетней девочкой, которую отправили в глушь. То лето в деревенском доме со ставнями на окнах, с заботливой бабушкой, постель с периной – все это теперь вспоминалось с такой нежностью и теплом, словно это было сокровище. За окном промычала корова, закудахтали куры. Лето в деревне… будто это была другая жизнь, такая далекая, позабытая, но такая счастливая.

Осмотрев летнюю кухню, Аня открыла дверь, ведущую в жилую часть дома, и оказалась в маленькой проходной комнате с печью, компактным обеденным столом на двоих, придвинутым вплотную к окну, и умывальником в углу, в раковине которого громоздилась гора немытой посуды. Вместо дверей проход в другую комнату отделялся шторами, висевшими на леске. Аня огляделась, и сердце защемило от боли – все в комнате говорило о запустении и одиночестве. Углубление в печи, служившее плитой, было в черной саже и копоти, стол давно никто не протирал как следует, а под ногами хрустели хлебные крошки и песок.

Аня начала мыть посуду, потом нашла тряпку и протерла стол. Она любила убираться, а обстановка в доме была настолько унылой и безрадостной, что ей хотелось хоть немного помочь. Любовь к деревне родом из детства просто не позволяла ей равнодушно пройти мимо, поэтому она как могла навела порядок.

Когда Лука с бабушкой вышли на крыльцо, они застали Аню за вытряхиванием половичка.

– Что ты делаешь? – удивился Лука, его голос от неожиданности прозвучал громче обычного.

– Я немного прибралась, пока ждала тебя, – ответила Аня, продолжая выбивать веником пыль.

– Деточка, не стоило беспокоиться! – проговорила Зинаида.

Она казалась очень слабой, но протянула руки, чтобы забрать коврик и веник у девушки.

– Я сама его постелю, – настойчиво ответила Аня и направилась в дом.

– Лука, мальчик мой, береги ее, – шепотом проговорила бабушка со слезами на глазах. Проходя мимо кухоньки, наметанный глаз женщины сразу же заметил порядок и почти стерильную чистоту.

Когда Аня вышла из дома, бабушка добавила:

– Я пойду прилягу, голова кружится. Вы побудьте здесь, сколько хотите!

– Спасибо, ба! – с нежностью ответил Лука и поцеловал женщину в щеку. – Мы скоро поедем.

Когда дверь в дом закрылась, Лука сел прямо на бетонные ступени на крыльце. Аня последовала его примеру. Лука был явно чем-то обеспокоен.

– Как бабушка? – с тревогой в голосе спросила Аня.

– Уже лучше. Я привез ей лекарства и найму сиделку.

– Тогда почему у тебя такой вид?

– Аня… Я не должен лезть в твои дела. Но должен предупредить. Это насчет Роберта, – осторожно начал Лука.

Аня молчала. Она знала, что этот разговор давно назревал. Роза недавно упоминала, что Лука недоволен ее тесным общением с Робертом. И ей хотелось ответить, что она уже не ребенок, чтобы выслушивать советы.

– Он не ручной, он не знает, каково это – быть верным одной женщине, – сообщил Лука. Он говорил это не с насмешкой и не из жалости, он предостерегал Аню от ошибки и разбитого сердца.

– Но ведь люди меняются! – Аня и сама уже догадывалась, что из себя представляет Роберт, но не хотела слышать о его недостатках.

– Только если очень захотят.

– Но он говорил мне…

– Не тебе одной. Не трать время на него, – перебил Лука.

Она вежливо, но решительно возразила, однако по тону собеседника поняла, что разговор окончен.

В эту минуту, когда Аня, задыхаясь от злости, что Лука так несправедлив к ней (да как он смеет ей указывать, как жить!), и пылая от переполнявших ее чувств, посмотрела на Луку, их взгляды встретились, точно яхты задели друг друга бортами. И полетели искры – еле заметные, они словно звезды, освещающие ночное небо для одинокого странника, вдруг так отчетливо озарили ее: Лука – идеал понимающего и заботливого мужчины. И она не могла больше не замечать, какие схожие чувства, мысли и даже переживания у них двоих. И насколько он надежный и верный.

Аня почувствовала, как ее заполняет изнутри удивительная сила. Но тут же одернула себя, подумав о Роберте… Она встала и, не глядя в его сторону, сказала:

– Нам пора.

– В замок заедем?

– Давай в другой раз.

– Уверена?

– Да, меня немного укачало от дороги, – покривила душой Аня.

Она была не против провести еще несколько часов рядом с Лукой, но разговаривать о Роберте было выше ее сил. Ей нужно время, чтобы проглотить новую порцию разочарования.

Лука завел машину, и они тронулись с места. Аня погрузилась в свои мысли и не заметила, что они поехали в противоположную сторону. Когда машина притормозила и плавно повернула на узкую дорожку, выложенную брусчаткой, Аня удивленно спросила:

– Разве мы здесь ехали?

– Нет, – усмехнулся Лука. – Но поверь мне, ты хочешь это увидеть.

Их взору открылась удивительная картина: среди огромных деревьев показался старинный средневековый замок пыльно-желтого цвета, впечатляющий своими размерами.

– Это замок Вальдау. Я не мог не показать тебе его.

– Какой он красивый! – ахнула девушка, просияв от радости. Ее недовольства и след простыл. – Лука, прости меня. И спасибо, что привез сюда.

– Обращайся! – улыбнулся он.

Они припарковались и направились к флигелю рядом с замком.

– Сейчас я познакомлю тебя с удивительными людьми, – сказал Лука. – А потом мы пройдемся по замку и окрестностям.

Замок Вальдау

Спустившись по ступенькам на средневековый дворик, выложенный старой брусчаткой, которая насчитывала несколько сотен лет, они оказались около двухэтажного флигеля, разместившегося сбоку от замка. На брусчатке стояло несколько деревянных столов с лавками, напротив дымила печь с черепичной крышей, и аромат лепешек разносился по двору, утопающему в зелени вековых каштанов и лип. Хозяйка замка вытаскивала из печи лепешки и складывала на блюдо, которое держал мальчик-подросток в темно-зеленой шляпе-канотье.

– Это Надежда, хозяйка замка. Она вместе с мужем и детьми занимается восстановлением замка своими силами. Ты просто должна услышать эту невероятную историю.

– Лука, добрый день! Добро пожаловать! – обратилась она к Ане. – Шатлен[4] фон Вальдау, Надежда. Последние восемь лет наша семья живет в замке и занимается его реставрацией: мой супруг, граф Сергей фон Вальдау, и наши трое детей. Приставка фон присуждается владельцу замка – а замок наш самый что ни на есть настоящий тевтонский замок XIII века! Чего только не видели эти стены! – проговорила Надежда. – Средневековье, эпоху рыцарей и завоеваний, поиски философского камня, териака – мнимого лекарства от всех болезней. А теперь мы с вами творим историю в этих стенах.

– Это действительно невероятно, – изумилась Аня.

– Как мило, что вы заехали, у нас как раз созрела спаржа! Садитесь за стол, я сделаю вам кофе. Горячие лепешки готовы!

Когда стол был накрыт, Надежда рассказала Ане свою историю, как они, бизнесмены из Белгорода, во время своей командировки в Калининградскую область случайно заехали в деревню Низовье и увидели этот замок.

– Мы и замков-то никогда раньше не видели, и Вальдау нас впечатлил! – вспоминала Надежда. – Внутрь мы попасть не смогли, поэтому пришлось прилететь сюда в другой раз. Побывав, наконец, внутри замка, мы были шокированы: битые стекла, грязные матрасы, горы мусора и сломанной мебели. Мыши бегали туда-сюда. И это в настоящем тевтонском замке, которому 750 лет! Раньше здесь было сельскохозяйственное училище, и, когда они съехали, оставили после себя разруху. Замок был в аварийном состоянии: окна выбиты, все внутри разрушено, крыша текла.

Хозяйка замка рассказала, как они не смогли остаться равнодушными и договорились об аренде замка, переехали сюда и начали восстанавливать его: расчищать подвалы, заниматься остеклением, вывозить мусор, охранять здание от вандалов, потихоньку восстанавливать внутреннее убранство помещений. Семья поселилась в бывшем хозяйственном блоке рядом с замком и помимо восстановительных работ проводит экскурсии, привлекает внимание общественности к этой достопримечательности. Каждое лето здесь проводится гастрономический фестиваль, посвященный новому сорту спаржи «Вальдау».

Пока они сидели, с крыши раздался странный треск, похожий на постукивание бамбуковыми трубочками.

– Это аисты, – пояснила Надежда и показала рукой на гнездо на крыше. – Когда белый аист видит приближающегося к нему другого самца, он начинает щелкать клювом, чтобы отпугнуть соперника.

– Как интересно! Я в детстве жила в Беларуси, там было много аистов, но никогда не слышала, чтобы они щелкали клювом, – удивилась Аня. – Как вам удалось арендовать замок?

– Его можно было и купить! Замок принадлежит Русской православной церкви, нам проще было взять его в аренду.

– Очень смело! Пусть у вас все получится! – сказала Аня.

– Спасибо! У нас еще очень много работы впереди и много планов. Но мы делаем все возможное, чтобы привести замок в порядок. Мне пора готовиться к мастер-классу, скоро к нам приедет группа. Савелий проводит вас – сможете осмотреть замок внутри, – сообщила Надежда, убирая чашки со стола.

Лука и Аня направились к главному входу и провели несколько часов, знакомясь с тем, что осталось от прусского замка. Аня была в восторге от увиденного и услышанного, это казалось ей невероятным – пройтись по старинным коридорам замка, спуститься в сохранившиеся средневековые подвалы, прикоснуться к стенам, в которых в свое время побывали знатные особы и даже монархи, в том числе Петр I. Он посетил замок Вальдау 27 мая 1697 года, о чем свидетельствует памятная табличка, установленная на фасаде флигеля.

– Хочешь, проедем обратно другой дорогой? Сделаем небольшой круг, зато я смогу показать тебе еще один замок, несколько разрушенных немецких церквей, и можем даже заглянуть на сыроварню!

– С радостью! – улыбнулась Аня в предвкушении.

По пути они разговаривали о разрушенных крепостях, церквях и замках, оставшихся в Калининградской области от бывшей Восточной Пруссии.

Проезжая очередную деревушку, Лука показал Ане заброшенное полуразрушенное здание:

– Посмотри направо, это кирха Шаакена. Ее начали строить в конце XIII века, и после боевых действий 1945 года кирха сохранилась без повреждений.

– А что значит «кирха»?

– Это по-немецки «церковь».

– Но как же она превратилась в руины? – ахнула девушка, не веря своим глазам.

Лука остановился на обочине, и они вышли из машины, чтобы осмотреть древнюю постройку. Перед ними возвышался скелет кирхи из валунов и красного кирпича готической кладки с высокой башней и просторным нефом. Крыши уже давно не было, своды обрушились, пристройки были разрушены, и стены кое-где осыпались, представляя собой весьма унылое зрелище. Дверей не было, и они без труда вошли внутрь – под ногами была земля, поросшая крапивой и дикой ежевикой.

– Неужели за 75 лет можно было разрушить здание, простоявшее столько веков?

– Большинство немецких кирх на территории Калининградской области находятся сегодня в таком состоянии. Дело в том, что в послевоенные годы эти кирхи использовали как зернохранилища, тренажерные залы, дома культуры и даже как кинотеатры и танцевальные клубы, а в 1980–1990-х годах большинство из них забросили, и без должного ухода и своевременного ремонта здания быстро обветшали и разрушились.

– С этой кирхой произошло то же самое?

– Да, увы, она не стала исключением. Какое-то время она пустовала, потом использовалась в качестве склада, а когда здание забросили, начала активно разрушаться, – ответил Лука. – Поехали дальше? Сейчас покажу тебе здание бывшей немецкой конюшни, которое приспособили под современную сыроварню. Это будет пооптимистичнее, а то ты уже загрустила.

– Мне очень нравятся эти старые постройки, они великолепны, даже когда заброшены. Представляю, какие они были красивые раньше, – сказала Аня, садясь в машину.

Спустя пару минут они парковались около сыроварни «Шаакен Дорф»[5]. За ограждением из булыжника виднелось строгое двухэтажное здание с необычной, почти плоской крышей с уклоном 8 градусов, с черными оконными рамами интересной формы, характерной для старинной немецкой архитектуры. Постройка выглядела стильно и благородно. Двор был вымощен брусчаткой, вдоль забора высажены цветы.

– У сыроварни удивительная история. Это бывшая конюшня 1900 года постройки, здесь немцы держали коней-тяжеловозов. В советское время тут было зернохранилище, а потом здание забросили, оно обветшало и стало никому не нужным, – рассказывал Лука, подходя к стеклянным дверям. – Новые владельцы сделали невозможное: сохранили много всего немецкого – стены, оконные проемы, балки, – и все напоминает о том, что когда-то это была конюшня.

Сыроварня «Шаакен Дорф»

Лука открыл дверь, приглашая Аню зайти внутрь. Их встретило просторное помещение со стенами из красного кирпича, с потертыми деревянными столбами и балками, со стальной печью в углу, стилизованной под паровоз. Чувствовалась удивительная атмосфера, сочетающая в себе старинный характер и современный дух.

– Это семейный бизнес, занимаются им отец и сын, Александр и Виталий Чуевы. Во время ремонта они обнаружили много интересного… Сам ремонт планировали сделать за 3–4 месяца, а в итоге работы заняли 3 года. Когда раскапывали пол внутри конюшни, обнаружили старые немецкие рельсы, на которых был указан год: 1899-й. Представляешь, уже тогда, по всей видимости, использовали небольшие вагонетки, чтобы привозить корм лошадям и чистить стойла.

А вокруг конюшни, когда стали перекапывать землю, нашли несколько слоев брусчатки, которую подняли и заново переложили. Там же обнаружили жернова от старой мельницы, которая стояла здесь прежде, когда на этих землях располагалась деревня Лиска Шаакен, там же была сыроварня. Именно поэтому владельцы решили заняться сыром – чтобы возродить традицию сыроварения.

– Какое невероятное место! Словно мы перенеслись в прошлое! Даже не верится, что можно было так красиво восстановить старинную конюшню!

– Сюда часто приезжают иностранцы из Германии, Бельгии, Голландии. Здесь даже побывал внук последнего бургомистра Кёнигсберга! И все они были поражены тем, что стены и балки остались нетронутыми и современное производство и магазин гармонично вписали в старинную постройку.

Пройдя вдоль прилавков, пестрящих конфетами и шоколадом в разноцветных обертках, мимо холодильника с сырами, они подошли к стеклянной стене, где все желающие могли наблюдать за процессом приготовления сыра. Тут же, в соседнем помещении, на полках созревали пузатые головки сыра.

– Давай купим тебе конфеты с маскарпоне и сыр «Лиска» на пробу. Это полутвердый сыр, пятимесячный, мой любимый, – предложил Лука. – А может, тебе захочется взять еще какой-нибудь сорт?

Они остановились перед витриной, и Аня начала читать вслух названия сыров:

– Зоке, Нойхаузен, Вульфсвег, Балтиас, Альтенберг. Какие мелодичные названия!

– Они принадлежали здешним местам и поселкам, – пояснил Лука.

Аня выбрала сыры, запеченный марципан и шоколад ручной работы с кусочками клубники. Оплатив покупки, они вышли на улицу.

– К слову, при взлете и посадке самолета сыроварню видно из иллюминатора, – сказал Лука, показывая на пролетающее над ними воздушное судно. – А вон там – замок Шаакен.

Лука показал на возвышающуюся в ста метрах от них крепость с массивной каменной стеной.

– А с ним что случилось? – спросила Аня, глядя на местами осыпавшиеся стены и зияющую пустоту вместо крыши.

– Замок был построен в конце XIII века и хорошо сохранился в войну, но в советские годы наполовину разрушился без надлежащего ремонта и ухода. Там жили семьи переселенцев, и крыша в основном здании рухнула посреди дня. Хорошо, что детвора была в школе, а взрослые на работе.

– А что там теперь?

– Замок также в аренде, там организован небольшой музей, и можно посетить сохранившиеся подвалы. Очень необычная крепостная стена овальной формы, ухоженный двор внутри. Нам, к сожалению, уже пора ехать, – извиняясь, произнес Лука, поглядывая на часы.

– Да, конечно! Я сегодня увидела много всего красивого!

Они вернулись домой в приподнятом настроении.

– Спасибо тебе за этот день, – произнесла Аня, когда Лука привез ее к дому.

– Тебе тоже, – ответил он и поцеловал ее в щеку.

Аня влетела в дом, словно порхающая бабочка, – впервые за долгое время ей было так радостно и спокойно. День, проведенный с Лукой, всколыхнул в памяти воспоминания о самых лучших годах ее детства в Беларуси – годах приключений, первой влюбленности, самых ярких эмоций. Аня пролистала дневник в поисках этих страниц.

Здесь, вдали от суетной Москвы, жизнь текла медленнее и была наполнена простыми радостями: созерцанием великолепной природы, удовольствием от езды по узким, петляющим через поселки дорогам, вдоль утопающих в зелени и цветах домов, долгими прогулками по песчаным пляжам. Калининградская область открылась для Ани совсем с другой стороны. До этого она видела лишь морское побережье и курортные города, а теперь, проехав в глубь материка, прониклась нежными чувствами к этому краю. Старые деревушки с аистами на крышах, просторные поля, засеянные пшеницей, неспешная жизнь местных жителей, бегающие по дворам дети и деревенский домик с милой бабушкой – все это уносило воспоминаниями в детство. Ей казалось, что она вернулась в безоблачное прошлое, где была так счастлива и где жизнь была так удивительно похожа на увиденное сегодня.

Калининградская область напоминала Беларусь не только своей природой, но и военными частями, которые раскиданы по всей области в огромном количестве. Ведь в 1945 году, когда Кёнигсберг и часть Восточной Пруссии отдали Советскому Союзу, здесь обосновались военные. А от немцев на этих землях осталось много бомбоубежищ, подземных ходов, оборонительных сооружений, и Аня, видя их, проводила параллели со своим детством, проведенном на военных заставах, с играми в окопах и близостью к Польше, как и здесь.

Аню переполняли эмоции, она прилегла на диван в гостиной и закрыла глаза. Ей не терпелось вспомнить, как им жилось в Беларуси.

Вот мне уже шесть лет, и я научилась гонять на мамином велосипеде «Аист» под рамой. Коленки блестели от зеленки и запекшейся крови, косы развевались по ветру, я мчала по дороге, стоя на педалях и извернувшись так, чтобы доставать до руля. Родители не могли позволить себе купить мне велосипед, да мне он и не был нужен – на мамином велосипеде я ощущала себя старше и оттого важнее.

Мы переехали из солнечного Узбекистана в дождливую Беларусь, потому что папу перевели по службе на новую пограничную заставу. Здесь пахло соснами и часто шел дождь, небо было пасмурным, серым. Земля после дождя благоухала свежестью и разнотравьем, а заасфальтированные дорожки покрывали дождевые черви; они, словно проросшая трава, были повсюду. После пребывания в знойных песках было удивительно узнать, что существует совсем другой мир – зеленый, влажный и такой ароматный.

Мы жили как перекати-поле: куда папу отправляли на службу, туда мы и ехали. У нас не было своего жилья, нам негде было пускать корни. Всего полгода назад мы гоняли скорпионов по песку в богом забытом дворике Узбекистана, а теперь обживались в казенной сырой квартире на окраине леса в белорусской глубинке, откуда рукой подать до Польши.

Из вещей у нас была старая случайная мебель, бабушкины ковры, старое мамино пианино и тюки с одеждой. Я мечтала о настоящей кукле Барби, но мне купили лишь подделку – в семье не было денег на дорогие игрушки. Впрочем, и магазинов в нашей деревне тоже не было, а за ее пределы мы почти никогда не выезжали.

Наша новая квартира была гораздо просторнее, чем прежняя. У нас с братом появилась своя комната с двухъярусной кроватью. У родителей – отдельная спальня, и еще одна комната – общий зал, где разместились диван и телевизор. На стену в зале родители повесили огромный ковер с ярким геометрическим орнаментом; когда мне становилось скучно, я ложилась на диван лицом к стене и водила пальцем по вытканным лабиринтам, придумывая захватывающие истории. Я могла играть так часами.

Квартира располагалась на первом этаже двухэтажного дома, отведенного для семей военнослужащих. Родительская спальня оставалась темной, холодной и сырой даже в жаркие дни лета. В ванной комнате пахло гнилью, стены в углу почернели от грибка, но мы были рады новому жилью – тут хотя бы были ванная и туалет и не приходилось выходить по нужде на улицу.

Папа смастерил нам стеллаж из досок во всю стену, чтобы мы смогли расставить свои игрушки и книги. Целую полку стеллажа я приспособила для своих кукол, организовав им дом. И хотя мебелью служили самые неожиданные предметы – например, коробок спичек был прикроватной тумбочкой, а кроватью стал кусок поролона, найденный на улице, – я могла играть часами напролет, сидя на коленках на полу, переодевая кукол и радуясь появившемуся у них дому. Иногда мама помогала мне мастерить наряды для кукол из лоскутков старой одежды.

Мы быстро завели новых друзей – наш дом был полон детей, – поэтому вскоре позабыли о дворе со скорпионами и о песках с алыми маками, найдя новые, не менее интересные места для игр. На каждой военной заставе были казармы, где жили солдаты, и корпуса для семей военных, а также спортплощадка, гаражи для военных машин, очень часто – небольшая ферма с лошадьми, коровами, свиньями, кроликами, курами и сеновалом. Обязательно был плац для построения солдат, окопы для тренировок, смотровая вышка. Мне нравилось жить в военном городке, бегать по огромной территории вместе с друзьями, лазать по канатам, забираться на сеновал, а самым любимым занятием было бегать по окопам и прятаться в бункере.

Окопы представляли собой углубления в земле, стены которых укреплялись деревянными бревнами, отполированными многолетним лазанием по ним солдат в кирзовых сапогах. Внутри пахло как на железной дороге – креозотом, которым пропитывают деревянные шпалы от гниения. Это вещество, нагретое солнцем, рождало характерный аромат, знакомый всякому человеку, кто хоть раз побывал около рельсов, уложенных по старинке на деревянные шпалы.

Окопы были глубиной в рост взрослого человека и петляли лабиринтами. В некоторых из них были бункеры – сооружения под землей с бетонными стенами, маленькими окошками под самым потолком, с металлической дверью и ручкой в виде колеса.

Мы знали каждый поворот и каждое углубление, умели пулей вылететь на поверхность, если кто-то из солдат вдруг начинал нас гонять из окопов. По стенкам часто пробегали юркие ящерицы с черными спинками и оранжевыми грудками, и мы приноровились ловить их так, чтобы они не отбрасывали свои хвосты. Ах, это было удивительное время! Дети в городах лишены таких простых радостей. Но тогда я даже не подозревала о существовании иной жизни.

Вторым излюбленным местом наших игр была свалка за дорогой на краю поля. Думаю, родители не подозревали, что мы там ошиваемся, потому что это место было на достаточном отдалении от жилых домов и предполагалось, что мы не знаем о его существовании. Но мы с любознательным рвением осваивали свои владения. Всю территорию военной заставы, огороженную от остального мира высоким забором, мы знали как свои пять пальцев. На свалке среди гор гниющих объедков, сломанной мебели, одежды, коробок можно было найти много всего интересного. Иногда нам удавалось отрыть старые детские коляски или кукол. Но особый интерес для нас представляли выброшенные мелкие игрушки, которые помещались в карман. Тогда мы могли незаметно пронести домой свои находки и не думать о том, как объяснить маме их появление. Никто не хотел получить нагоняй от родителей, поэтому мы никому не рассказывали о своих забавах.

Там, где мы жили, водились ярко-салатовые лягушки с такой гладкой кожей, что так и хотелось ее потрогать. И хотя девчонки постарше говорили, что эти лягушки ядовитые, мы хватали их сзади за бока и играли с ними. Иногда мы засовывали лягушек в узкие горлышки пивных бутылок, найденных тут же, в траве.

Во дворе рядом с детской площадкой был бассейн примерно два на три метра. Его дно и стенки были выложены серой квадратной плиткой, позеленевшей от влаги. Мы никогда не видели, чтобы бассейн наполняли водой, но на всякий случай заткнули все сливы на дне землей и камнями и мечтали, что однажды пойдет очень сильный дождь, наполнит бассейн до краев – и мы сможем там плавать. Правда, после дождя там почему-то было совсем мало воды, зато лягушки и жабы облюбовали бассейн. Мы понимали, что им оттуда никогда самим не выбраться, поэтому объявляли операцию по их спасению.

Спрыгнув на дно бассейна, я сама чувствовала себя лягушкой, попавшей в западню. Я собирала зеленых квакш и не глядя вышвыривала их на поверхность. Дети визжали и метались вдоль бортиков – никто не хотел получить лягушкой по шее, но при этом все хотели посмотреть, как они шлепаются на траву. Когда последняя заложница была спасена, ребята протягивали мне руки и помогали вылезти. Без друзей мы даже близко не подходили к этому бассейну.

Детская площадка была самым скучным местом для игр, но иногда мы с моей подругой и соседкой Юлькой, которая была чуть младше меня, но не уступала мне в смелости, раскачивались на качелях и во все горло орали песни. Мы представляли, что выступаем на сцене. Иногда мама отправляла со мной на улицу двухлетнего брата. Он всегда бежал к раскачивающимся качелям, поэтому мне приходилось переносить его в песочницу, где он мог спокойно играть с машинкой и строить лабиринты из песка. Из песочницы братик не мог выбраться самостоятельно, а когда мы заигрывались, я забывала про малыша. Мама говорила, что частенько приходила на площадку и наблюдала картину: мы с подружкой развлекаемся на качелях, а брат ест песок или плачет, окруженный деревянным ограждением. Но что я могла поделать? Я спасала его от травмы!

Рядом с нашим подъездом, где тетя Наташа каждую весну высаживала ровные ряды бархатцев, когда-то разлилась вязкая черная масса: то ли гудрон, то ли мазут – мы точно не знали. Но лужа эта была размером с тень от легкового автомобиля, что стоял по соседству и не выезжал никуда вот уже несколько лет, за которые он изрядно заржавел, хотя убирать его никто не спешил. Расплывшаяся масса затвердевала осенью, и по ней можно было ходить, а вот в жаркие летние дни она плавилась на солнце и становилась липкой и тягучей. Узнали мы об этом случайно, когда я однажды промчалась по луже, на середине которой мои ноги в новеньких босоножках прочно увязли в гудроне, и мне пришлось звать на помощь.

Орала я так громко, что из окон выглянули обеспокоенные соседки, прибежал солдат и вытащил меня из черного смоляного болота, правда, без босоножек. Носки сразу же отправились на помойку, а босоножки папа выудил вечером и чистил их бензином, уайт-спиритом… в итоге пришлось с ними расстаться. С того дня мы знали, что с виду твердую черную массу лучше обходить стороной.

Как-то летом солдаты залили в углу детской площадки фундамент и начали стройку. Взрослые объяснили, что это будет детский домик, и мы целыми днями смотрели, как кирпич за кирпичом выкладывают на фундамент, промазывая между ними серой кремообразной жижей. С приходом осени работа была приостановлена, и стена сиротливо осталась стоять под дождем – чуть выше пояса. Домик так и не был достроен, но зато стену можно было использовать для игр в войнушку, прятаться за кирпичной кладкой или ходить по ней с шестом в руках, представляя себя канатоходцем. Мы постоянно изобретали новые увлекательные занятия.

Однажды мы нашли у забора недалеко от площадки широкую доску, на которую могли друг за другом сесть трое ребят, а на свалке – старую коляску, от которой открутили колеса. Мы притащили наши находки на площадку в надежде приделать колеса к доске и сделать машину. Мы примеряли колеса, садились на доску и представляли, как славно будем кататься на этом транспорте. Мы жили этой мечтой, просили взрослых сделать нам руль на палке, пока однажды наши запчасти не исчезли.

Погоревав, мы отправились играть на солдатскую ферму, где можно было погладить теленка, покормить бураками[6] лошадь, попугать свиней в загоне или придумать еще какое-нибудь веселье. Однажды, например, мы залезли в пустующие деревянные клетки, где недавно жили кролики, и, просовывая пальцы сквозь мелкую сетку, попытались закрыть снаружи крючок. Мы фантазировали, что это наши дома, а мы дружелюбные соседи, принимающие гостей.

В клетках пахло соломой и мокрой шерстью, на полу вперемешку с сухой травой валялась россыпь мелких коричневых комочков, на вид напоминавших орехи в шоколаде. После нескольких неудачных попыток мы успешно зацепили крючки за металлические ушки, только не учли одного – чтобы поддеть крючок и вытолкнуть его обратно, нам не хватило длины пальцев, что есть силы вдавленных в сетку. Не предусмотрев этого заранее, мы оказались взаперти – трое детей в трех клетках, словно кролики.

Просидев в заточении до вечера, мы были спасены Юлькиным папой, который случайно проходил мимо. Удивленный нашим рассказом, он звонко рассмеялся, ругать не стал. Кстати, объяснил нам, что шарики на дне клеток – кроличий помет, но это никак не испортило впечатлений от пребывания в жилище кроликов. Мы не были избалованы чистотой и предрассудками. Мы играли там, где нам нравилось, и были максимально естественны и близки к природе.

Рядом с фермой находилось подземелье – хранилище провизии для солдат. Папа говорил, что это стратегический запас еды на весь год. Это была землянка высотой с двухэтажный дом, поросшая травой и издалека напоминавшая обычный холм, а внутри – отделанное бетоном сооружение, где на полу были огромные кучи картофеля, моркови, свеклы и яблок. В сторонке стояли банки с тушенкой, лежали мешки с крупами. В помещении пахло сыростью, землей и яблоками – совсем как в кладовке у бабушки Луки.

От этого с детства знакомого и любимого запаха сердце и затрепетало – таким родным местом показалась ей деревушка с низкими домиками. И на Луку Аня взглянула по-новому, он оказался ей ближе, чем недоступный тренер. Думая о Роберте, она испытывала боль, но при мысли о Луке на лице появлялась улыбка – девушку переполняло спокойствие, передавшееся от него. Ане захотелось вспомнить еще что-то важное из детства, поэтому она повернулась на бок и снова представила себя шестилетней девочкой.

Нам не разрешали играть в подземелье, но в конце лета к обычно закрытым воротам хранилища подъезжали самосвалы с только что собранными на полях овощами, выгружали содержимое кузова в огромные кучи у входа, и солдаты, вооружившись лопатами, мешками, тележками и ящиками, перетаскивали картофель, свеклу, морковь в такие же огромные кучи, только в глубь подземелья. И тогда ворота открывали нараспашку, и солдаты, покрываясь потом и надрываясь от тяжести своей ноши, не замечали кучку ребят, гуськом вбежавших внутрь. Мы, затаив дыхание, обходили владения, представляя себя гномами в подземном царстве. Поговаривали, что из хранилища вела дверь в бомбоубежище, и мы мечтали найти ее.

Иногда мы ходили в служебное здание смотреть индийское кино вместе с солдатами. В зале расставляли стулья полукругом, все рассаживались по местам и несколько часов смотрели на пляски и слушали пение женщин в длинных сари. Мы любили эти фильмы, хоть они и были очень странными и черно-белыми. Желающих посмотреть кино было так много, что нам, детям, не хватало места в зале. Поэтому мы занимали лучшие места перед первым рядом стульев и усаживались на полу. А если нужно было покинуть зал до окончания фильма, мы проползали на коленках вдоль ряда стульев, поворачивали направо и на корточках преодолевали еще пару метров до двери.

Наши родители были очень веселыми и дружелюбными, у нас всегда был полный дом гостей. Входная дверь никогда не запиралась, и друзья забегали ко мне, когда хотели. Если подруга приходила, когда мы обедали, мама ставила на стол еще одну тарелку и наливала ей наваристого борща. Мама всегда болтала с соседками у подъезда, а иногда они занимались какими-то совместными заготовками. Например, закрывали в банки хрен, что занимало весь день. Сначала женщины шли в поле собирать его, потом садились на лавочку на улице и начинали чистить – отрезали листья и складывали корни в таз с водой, тщательно смывали всю землю и соскабливали кожицу такими же движениями, как при чистке моркови. Когда мама начинала тереть хрен на терке, его аромат с ярко выраженным горчичным запахом разливался по улице. После того как вся подготовительная работа была закончена, женщины перемещались каждая на свою кухню, где их дожидались банки, крышки, приправы, – и закрывали хрен в банки.

Каждое воскресенье на заставе был банный день – видимо, так было заведено на всех заставах, где имелись бани. Несмотря на то что у нас в квартире теперь была ванная комната и горячая вода, раз в неделю мы собирали полотенца и одежду в пакет и отправлялись в баню, которую топили солдаты. Как обычно, сначала мылись женщины и дети, потом мужчины. Баня состояла из предбанника, где все переодевались, парилки, душевой и бассейна. Вот там мы могли порезвиться! Вода была холодная, но после душной парной – самое то. После бани мы возвращались домой отдохнувшие и уставшие одновременно. Мама варила нам макароны с сосисками (к этому блюду полагался кетчуп) и разрешала поесть перед телевизором: как раз в это время показывали мультфильмы «Утиные истории», «Мишки Гамми» или «Смурфики» – правда, последние шли на польском канале, но мы понимали, что говорят персонажи.

Иногда родители с другими взрослыми ходили на пикники в беседку на краю леса. Мы знали, что если проехать прямо по дорожке, то упрешься в шлагбаум, где стоит караул с автоматом, охраняет границу с Польшей. Мы обожали пикники – взрослые пели, смеялись, болтали, играли на гитаре, а мы резвились в лесу неподалеку, прибегая, чтобы, обтерев о штаны руку от смолы и земли, схватить кусок сочного шашлыка с хлебом и продолжить погоню или поиски сокровища. Мама очень громко и заливисто смеялась, и я любила этот смех. И звуки гитары очень любила.

Дома мама часто играла нам на фортепиано, стоявшем в нашей с братом комнате, пела веселые детские песенки и исполняла классические произведения Бетховена, Моцарта, Баха. Мне нравилось сидеть на полу и слушать, как мама играет. Обладая прекрасным слухом, она могла играть без нот и подбирать мелодии.

По вечерам мама занималась музыкой с дочками тети Тани, соседки со второго этажа, а я сидела на полу с большой тетрадкой в клеточку и рисовала карандашами. Под звуки фортепиано я переносилась в сказочный лес и встречалась с удивительными животными, которых тут же изображала в своей тетради.

Мама устроилась музыкальным работником в дом культуры, совсем недалеко от нашей заставы, в ближайшей деревне. Иногда она брала меня с собой на работу. Там царила творческая атмосфера: дети пели, рисовали, мастерили всяческие поделки. Мне нравилось рассматривать детские рисунки, висевшие на стенах длинного коридора. А вот выступать на сцене я не любила, тем не менее иногда мы участвовали в каких-то концертах: мама играла на пианино, а я с другими девочками пела.

Мне нравилось, что мои родители такие творческие люди. Несмотря на то что папа пропадал на работе, он любил мастерить. В свободное время он вырезал на длинной доске цветочные узоры; петляющие по деревянной глади, они сплетались в причудливые орнаменты, и из простой неказистой доски рождались удивительной красоты карнизы для штор. Папа покрывал их прозрачным лаком, сзади делал крепления и натягивал леску, чтобы на нее можно было вешать шторы на крючках. Папины карнизы красовались над нашими окнами.

Как-то вечером мы с мамой заглянули в гости к нашей соседке сверху, тете Оле, и ее дочь Кристина похвасталась новеньким учебником английского языка для дошкольников, который мама привезла ей из Польши, чтобы учить английские слова. Я никогда раньше не видела таких книг – в твердой ярко-синей обложке, с крупными цветастыми рисунками на глянцевых страницах… К этим страницам так хотелось прикоснуться! Весь вечер в гостях я не могла забыть об учебнике, мне до ужаса хотелось такой же. Книга настолько меня заворожила, что перед уходом домой я не удержалась и взяла ее с собой.

На следующий день я позвала к себе Юльку – она была такая же сорвиголова, как и я, поддерживала все мои безумные идеи. В нашей дружбе я была фантазером, а Юлька – моим покорным хвостом. Поэтому, когда я предложила ей вырезать картинки из новенького учебника Кристинки, она тут же притащила ножницы, и мы принялись за творчество. Ножницы с легкостью рассекали гладь страниц, освобождая пестрые картинки с машинкой, собакой, домиком. Когда с книгой было покончено, мы спрятали ее в обувную коробку на лестничной клетке, а картинки поделили между собой. Свои я запихнула под матрас.

Несколько дней тетя Оля и Кристина искали книгу, спрашивали у меня и моей мамы, а мы мотали головами. Я перестала спать. Картинки под матрасом прожигали насквозь – меня как молнией ударило, я вдруг осознала, какой дикий поступок совершила. Но мы с Юлькой решили молчать, и молчание наше было унизительным. Видеться с Кристиной на площадке, здороваться с ее родителями было невыносимо стыдно.

Мы не знали, как сознаться, но случай представился сам собой – помню, как мама влетела в комнату с учебником в руках и какой ужас застыл в ее глазах, когда она поняла, какой поступок совершила ее дочь. Как страх – животный, душераздирающий – сковал меня всю. Мама убедила меня пойти с искалеченной, искромсанной на кусочки книгой к тете Оле и извиниться перед ней. Меня подташнивало и ноги становились ватными, когда я представляла встречу с тетей Олей. Я даже представить себе не могла, как посмотреть ей в глаза и объяснить свой поступок. Мне не было страшно понести наказание, гораздо страшнее было упасть в глазах родителей.

Долгое время после происшествия с книгой я чувствовала себя виноватой, хотя и извинилась перед всеми.

Время шло, мы с братом подрастали, мама все пыталась пристроить меня в детсад, но каждый раз убеждалась, что это провальное дело – я категорически не хотела туда ходить. Точнее, дойти до здания я как раз могла, но вот в группе находиться не желала. Я садилась на лавочку около шкафчиков и проводила там весь день. Игнорировала все просьбы воспитателя пройти в группу, поесть, поспать. В детском саду мне не удавалось найти общий язык даже с теми детьми, с которыми дружила и играла во дворе.

Не представляю, как мама выкручивалась, но спустя десяток попыток пристроить дочь в коллектив ей все-таки пришлось оставить меня дома. Я снова могла бегать дни напролет и исследовать окрестности, если только мама не брала меня с собой на работу или не просила посидеть со мной Юлькину маму.

Так однажды мы с ребятами открыли для себя заброшенную деревню. Она сиротливо приютилась недалеко от пруда, за поворотом, – наверное, в километре от нашей военной заставы. Мы отправились гулять по старой, заросшей травой дороге и дошли до пруда, поросшего ряской и камышами. Прошлым летом солдаты выловили здесь несколько больших черепах и принесли их на заставу, чтобы показать детворе, а потом вернули обратно в пруд. И мы решили наведаться и посмотреть, остались ли черепахи в пруду. К нашему большому разочарованию, кроме громадных стрекоз с выпученными глазами и уродливых жаб, ловить здесь было нечего. Тогда Игорь, пиная камешки перед собой и шаркая ногами, предложил посмотреть, куда ведет старая дорога, и мы всей гурьбой двинулись за ним.

Дорога завернула за покрытый высокой травой и кустарником пригорок, и нашим взглядам открылась удручающая картина: несколько пустынных улиц с покосившимися деревянными домиками, двери и окна которых были выломаны и разбиты, повсюду осколки стекла, плитки, поломанная мебель, облезающая с досок краска, гвозди. Дома были снизу доверху увиты хмелем, который искусно украсил разваливающиеся постройки сочной зеленью. Заброшенная деревня стала нашим тайным любимым местом, и теперь, когда у нас бывало достаточно свободного времени без присмотра взрослых, мы прибегали сюда и залазили в дома, находили старую посуду, мебельные ручки, какую-то мелочь.

В один из дней мы обнаружили около одного из заброшенных домов нескольких птенцов, вывалившихся из гнезда. Они были слепые и жалобно пищали. Юлька, моя боевая подруга из соседней квартиры, осторожно сказала, что их нельзя трогать, но я не могла оставить их на земле – слишком много кошек жило на заставе и свободно разгуливало по окрестностям. Поэтому мы нашли старые стулья без сидений, соорудили из них подобие лестницы, поставив один на другой и подперев валявшимися на земле досками с гвоздями. Юлька держала получившуюся конструкцию руками, а я отважно лезла по ней, чтобы достать до гнезда. Не с первой попытки, но все же мне удалось вернуть птенцов в гнездо. Как мы с Юлькой радовались!

Надо сказать, что я вечно тащила зверей и птиц к себе домой. Мне нравилось кормить голодных кошек; помню, как бинтовала лапу хромой собаке, жившей у солдатской казармы. Однажды я нашла галчонка со сломанным крылом в березовой роще. Он прыгал и зыркал на меня малюсенькими испуганными глазками. Я долго бегала вокруг деревьев, вытянув руки и согнувшись, чтобы его поймать. Мама не удивилась и сразу же разрешила галчонку жить у нас. Она предложила поселить его на балконе, чтобы он мог дышать свежим воздухом. Мы постелили на бетонный пол старое одеяло, я поставила рядом крышечку с водой и стала предлагать испуганной птице пшено. Галчонок прожил у нас целую неделю, а потом прыгнул на перила, взмахнул крыльями и улетел.

Мама никогда не ругала нас за разбитые колени, рваную или грязную одежду, за принесенных домой животных. Она считала, что мы можем делать все что захотим, лишь бы не мешали другим людям. «Набьете шишек – научитесь», – повторяла она. Папа и вовсе не занимался нашим воспитанием, потому что его никогда не было дома. Нам очень повезло – нас не били ремнем за провинности и не ставили в угол, как некоторых из наших друзей.

Вспомнив историю с птенцами, Аня открыла глаза и поднялась с дивана. Ну конечно же! Морской курорт Зеленоградск – город кошек – оказался тоже связан с воспоминаниями детства! Кошки были там повсюду, как и в той заброшенной деревушке, где они спасали птенцов.

Курортный проспект, г. Зеленоградск

Только в Зеленоградске кошек любят, им строят деревянные домики, их кормят, кошки нарисованы на стенах домов по всему городу, а сами животные ощущают себя хозяевами курорта. Они вальяжно прогуливаются по центральной туристической улице – Курортному проспекту, нежатся на солнышке, развалившись на лавочке или забравшись на подоконник или перила крыльца старого немецкого домика, нынешнего магазинчика сувениров, и даже частенько подставляют свои макушки заинтересованным прохожим, чтобы те погладили их.

Зеленоградск Ане очень понравился, это оказался очень красивый, яркий городок, где бурлила туристическая жизнь: на каждом шагу располагались кафе и рестораны, сувенирные лавочки, нарядные отдыхающие прогуливались туда-сюда. Благодаря низкоэтажной застройке центра и изящной архитектуре здесь царила атмосфера европейского городка.

Города Калининградской области напоминали соседнюю Польшу. Большинство местных жителей постоянно мотались за границу за покупками и на отдых. Ездили на выходные или даже на один день. От Калининграда до Гданьска всего 160 километров, это два часа езды и еще несколько часов на прохождение таможни. Раньше в области было много польских и литовских товаров – одежды, продуктов и других. С введением санкций поставки продуктов сократились, но до сих пор кое-где можно купить польскую мебель, одежду, отделочные материалы.

Размышляя и сравнивая Калининградскую область и Беларусь, Аня невольно перенеслась мыслями в свой первый школьный год.

Когда мне исполнилось семь лет, мы снова переехали. Папу, словно камень в воду, бросали с места на место, не спрашивая о его предпочтениях. Новая пограничная застава находилась в нескольких часах езды от старой, однако жизнь научила нас не оглядываться назад, и мы больше не посещали ни прежних друзей, ни знакомые и милые сердцу места. Переезжать с места на место было нелегко: приходилось привыкать к своему жилью, заводить друзей, а потом одним днем терять все это. Каждый раз нужно было начинать все заново – обустраивать выделенное нам жилье, знакомиться с соседями. Мама искала себе работу на новом месте, не зная, сколько времени мы тут пробудем, записывала брата в ближайший детский сад, меня – в долгожданный первый класс.

У нас не было никакой определенности и уверенности в завтрашнем дне, в этом и есть суть кочевой жизни пограничника – ехать туда, куда отправят, чтобы охранять границы нашей необъятной родины. Вещей у нас было немного, только самое необходимое, и наиболее ценным предметом было мамино пианино, купленное ей родителями еще в детстве.

Папа говорил, что новая застава нам понравится. Но там уже было все по-другому – чужие дети бегали по двору, рядом не было леса. Застава раскинулась на окраине деревни. Вдоль забора можно было пройти по тропинке, за которой резкий склон убегал вниз, к ручью и зарослям кустарника.

В низине виднелось озеро и бескрайние поля, густо засеянные какими-то сельскохозяйственными культурами. Вдали вырисовывался шпиль католического собора – это виднелась Польша.

Помню, как мама и наши соседки хотели попасть в Польшу. Но у нас не было ни визы, ни разрешения. Семьи военных все-таки. А те из маминых знакомых, кому посчастливилось выбраться за границу, с гордостью рассказывали о неведомой стране, где все очень красиво и чисто, где богатые аккуратные домики с красными черепичными крышами, импортные товары в изобилии – такие, каких мы никогда в глаза не видели. И я тоже мечтала о Польше – такой далекой и такой близкой.

Мы заселились в однокомнатную квартиру компактного двухэтажного дома, рассчитанного на четыре семьи. Снова пришлось тесниться, громоздить мебель вплотную друг к дружке по всему периметру комнаты, чтобы уместить всю нашу жизнь в шестнадцать квадратных метров. Брат тут же приглядел себе балкон, с которого открывался вид на яблони и огороды, а если посмотреть правее, то взгляд упирался в еловую аллею, ведущую к запасным подъездным воротам, которые давно не использовались. Спустя несколько недель мы с новыми друзьями играли на этой тенистой и оттого угрюмой дорожке, где ели раскинули свои огромные мохнатые лапы. Мы представляли, что ели – дружелюбные великаны, и смело карабкались по их колючим ветвям-рукам, а соседские ребята показывали нам территорию, и мы исследовали новые окопы, сеновалы, спортплощадку.

На этой заставе я стала чаще видеть папу и узнала гораздо больше о его работе, о том, как он проводит время.

Иногда папа с солдатами уезжал в ночной дозор – граница между Беларусью и Польшей была огорожена высоким забором с козырьком наверху, с натянутыми нитями колючей проволоки, а несколько метров от ограждения были засыпаны песком, который солдаты ежедневно разравнивали граблями, а потом каждый вечер объезжали территорию и проверяли, не появились ли следы на песке. Бывало, что животные пробегали мимо или даже задевали забор, тогда срабатывала сигнализация – и вызов поступал в военную часть.

Я любила наблюдать, как солдаты с автоматами друг за другом выбегали из здания и прыгали в машину, как слаженно и четко они действовали, как торопились (они ведь не знали, что это всего лишь косуля). Иногда можно было напроситься к какому-нибудь знакомому солдату на коленки и помчаться с ними на сработку сигнализации. А как-то папа рассказывал, что они задержали нарушителя, который пытался незаконно пересечь границу и сбежать.

На выезды с солдатами всегда ездили немецкие овчарки – это были очень умные собаки, специально обученные ловить нарушителя. Я своими глазами видела, как их тренируют, и никому бы не пожелала становиться для них врагом. Для тренировки собак солдаты надевали специальный костюм, состоящий из огромных толстенных штанов и бушлата, а также шапки и рукавиц. Солдат дразнил собаку, и она остервенело набрасывалась на него, рвала в клочья рукава, валила на землю. В этот момент нельзя было попадаться собаке на глаза: ослепленная яростью, она могла наброситься. А в обычные дни мы ходили гулять с этими овчарками, обнимали их и играли вместе.

Папа все свободное время проводил в военной части. Мы с братом ходили к нему в кабинет, когда очень хотели его увидеть. Как только мы открывали дверь, сразу же попадали в окутывавшие комнату клубы дыма – папа и его товарищи курили вонючие сигареты «Беломорканал» и имели дурацкую привычку класть зажженную сигарету в круглую пепельницу, которая на самом деле была банкой из-под шпрот или кильки в томате. Сигарета тлела и дымилась, дым щипал глаза и стремительно пропитывал волосы, одежду и даже кожу так, что, выйдя на улицу, я продолжала нести на себе табачную вонь. Каждый раз, когда мы просили папу не курить, он отмахивался и продолжал «смолить» – так он сам называл это занятие.

Мне не нравилось, что папа курил и редко бывал дома. Но я очень любила все его затеи – он придумывал что-то необычное, чем потом можно было похвастаться перед сверстниками.

Помню, как папа учил меня стрелять из автомата. Он просто пришел домой и сказал: «Аня, одевайся, мы пойдем стрелять». Мы долго шли пешком по гравийной дороге, с двух сторон окруженной полем. Эта дорога вела в Польшу – я узнала ее, потому что по ней мы иногда ездили к границе проверять, не появились ли следы на песке вдоль забора. У нас была немецкая овчарка по кличке Ральф – папа взял щенка для работы, его тренировали вместе с остальными собаками. Ральф был очень умным и всегда ходил с нами. В этот раз он тоже увязался следом, поэтому мы поднимали с земли палки и забрасывали их собаке, которая тут же приносила их к ногам. Папа перекинул через плечо автомат, а на поясе у него висел в кобуре пистолет.

Когда мы дошли до нужного места, папа поставил на пень пустые бутылки, мы встали напротив них, не помню только, на каком расстоянии. Автомат был очень тяжелый, его нужно было держать двумя руками и упирать в плечо, прицеливаться, зажмуривая один глаз, а вторым смотреть ровно по центру, чтобы прицел на корпусе автомата был посередине и попадал в мишень. Папа помогал придержать автомат и вместе со мной нажимал курок.

«Бдыщ!» – раздавался выстрел, и меня встряхивало так, будто я вылетала из дула вместе с пулей. В один миг банка подлетала с пня и падала. Я бежала к ней, чтобы посмотреть на отверстие от пули, и каждый раз радовалась, что попала. Из пистолета мне нравилось стрелять гораздо больше, он был легче по весу. Но папа говорил, что я стреляла неправильно: держала его двумя руками, близко к лицу, чтобы было удобнее прицеливаться. А вот папа стрелял с вытянутой руки.

Я не могла понять, почему мы не можем съездить на денек в Польшу, ведь она была так близко! Вот соседка тетя Настя была в Польше, однажды она привезла нам растворимое сухое мороженое и разноцветные жвачки. Ничего вкуснее я не пробовала и потому целую неделю жевала одну жвачку, днем прилепляя ее обратно в фантик, а перед сном – на деревянный бортик кровати, чтобы утром снова пожевать. А мороженое мы готовили вместе с мамой и соседями, всем было интересно посмотреть, что же это такое заграничное нам привезли. Сухой порошок нужно было растворить в воде и закипятить, а потом остудить, залить в форму и заморозить. Как же я хотела в Польшу! Но мы не выезжали за границу, и, когда я ныла, что хочу импортных сладостей, папа любил повторять: «Зато ты стреляла из автомата».

Летом ночи над нашим домом были теплыми, темными и звездными. Ближе к осени небо будто бы опускалось ниже, превращаясь в купол, украшенный бриллиантовой россыпью звезд. По вечерам мы с мамой часто выходили во двор и подолгу смотрели ввысь. Мама говорила, что, если увидишь падающую звезду, нужно тотчас загадать желание, и оно непременно сбудется. А в августе звезды падали одна за другой, озаряя свой путь яркими вспышками.

В один из дней, наблюдая за небесными светилами, я увидела, как что-то летит в нашу сторону на высоте три-четыре метра над землей. Подумав, что это воробей или синица, я было успокоилась, но меня насторожили частые нервные взмахи маленьких крылышек и хаотичный кругообразный маршрут незваной гостьи. Через мгновение я уже верещала и неслась в сторону подъезда. Это была летучая мышь! В темноте я не могла как следует разглядеть ее, но мерзкая, будто улыбающаяся мордашка и ломаные линии крылышек не оставляли никаких сомнений.

Семейство летучих мышей поселилось на чердаке нашего дома и теперь каждый вечер, когда мы поздно возвращались с прогулки или выходили полюбоваться звездами, кружило над нами, всем своим враждебным видом приказывая: «Уходите, уходите, уходите!»

Осенью я пошла в первый класс. Я давно уже хотела в школу и никак не могла дождаться этого дня, с гордостью всем рассказывала, что иду в школу. Вы только представьте! Теперь я смогу узнать про космос и звездопад, про то, как зимуют лягушки и как правильно засушить гербарий! Школа находилась не на заставе, а в деревне по соседству, причем на другом ее конце. Первого сентября меня провожали родители, на мне была школьная форма – коричневое платьице чуть выше колен с длинными рукавами. На праздник мама выгладила мне белый фартук с рюшами, пришила нарядный белый воротничок и манжеты, завязала пушистые белые банты на хвосты. В тот день я была похожа на белку – волнистые волосы цвета спелой пшеницы были собраны в два высоких хвоста над ушами и напоминали беличьи кисточки. Праздничная линейка запомнилась мне толпой людей и нарядных детей и девочкой со звонком, которую нес на плечах какой-то высокий парень. Мне так хотелось быть на ее месте и звонить на весь двор!

Теперь я стала взрослой, и мне предстояло каждый день проходить одной по полтора километра пешком до школы и столько же обратно. Иногда мне невероятно везло: солдат на большом военном грузовике подвозил меня в школу. Я не могла самостоятельно забраться в кабину – ступенька была выше меня. Поэтому солдат распахивал дверь, подсаживал меня на ступеньку и лихо подталкивал, так что я резво вскакивала на сиденье, куда без труда помещалась и моя подружка Светка. Вообще-то она была гораздо старше меня, но мы дружили. Мы с ней были единственными девочками на заставе, поэтому мне не приходилось выбирать друзей.

Светка ходила в пятый класс и рассказывала, что ей приходится переходить из одного кабинета в другой, потому что уроки проводят разные учителя. Это был мой самый большой страх, связанный со школой: «А вдруг я так не смогу и не найду нужный кабинет?!» Поэтому, когда Светка рассказывала о своей учебе, я старалась запомнить подробности, чтобы потом мне было легче.

Наш класс находился на втором этаже, и из окон виднелись березы и поле. Мне нравилось любоваться этим пейзажем и мечтать, поэтому я выбрала себе место за последней партой у окна. Я была высокой, и мне разрешили сесть подальше, позволив детям с плохим зрением или низким ростом занять первые парты. Сидеть на уроках было очень интересно, особенно на музыке.

Однажды мы с одноклассником Лешкой так увлеклись игрой на равновесие, когда надо было отклониться на стуле и простоять на задних ножках как можно дольше, что одновременно с грохотом упали на своих стульях прямо назад, на пол. Мы всего лишь хотели проверить, как сильно можно отклониться на стульях. Вот смеху-то было. Но учительнице почему-то не было смешно, она написала красной ручкой в наших дневниках «Баловались на уроке!». Но это же было вовсе не баловство, скорее любопытство.

После занятий я не торопилась домой: наша учительница занималась с нами вышиванием. Осенними тоскливыми вечерами мы вышивали цветочные букеты на льняных салфетках, и, хотя я не была усидчива, мне нравилось смотреть на законченную работу, так что я старалась как могла.

Осень вспоминается сидением за партой и дождем за окном, а после уроков – тяжелый ранец на спину и долгая прогулка домой по мокрым листьям. Тогда дорога казалась мне очень длинной – выйдя со школьного двора и повернув налево, нужно было идти вдоль проезжей части сначала по полю, потом по тротуару мимо ресторана, булочной, магазина «Тысяча мелочей», странного дома, где дети жили без родителей. А дальше толпились деревенские дома с небольшими участками, украшенными цветочными клумбами. Моим самым любимым отрезком пути был небольшой сосновый бор, раскинувшийся на противоположной стороне. Чуть позже мама начала давать мне деньги, чтобы я могла купить что-нибудь перекусить, тогда я заглядывала в кондитерскую и покупала трубочки с вареной сгущенкой или пирожное «Грибок».

В конце ноября возле ресторана поставили деревянный киоск с надписью «Мороженое» и стали продавать там первые на моей памяти жевательные резинки. Как мы радовались, когда впервые попробовали Love is. Все девчонки в школе собирали вкладыши (они же фантики), и мы обменивались «повторками» (так мы называли фантики с повторяющимися картинками). У меня в письменном столе лежала ярко-красная коробка размером с книгу, доставшаяся мне от мамы и изначально служившая ей косметичкой, куда я складывала свои сокровища, такие как вкладыши.

Это было мое самое важное богатство после стопки с картинками от спичечных коробков с изображением животных. Я находила пустые коробки на улице или забирала у папы, бережно срезала крышку, на которой как раз и находилась цветная картинка, перевязывала найденные сокровища бечевкой и отправляла на хранение в ящик.

В часы непогоды или неважного настроения я открывала заветный ящик и рассматривала свои коллекции, радуясь каждой бумажке и картинке. Я перечитывала надписи на фантиках «Любовь это…» и размышляла, что же еще можно было бы собирать.

С появлением киоска жевательные резинки плотно вошли в нашу жизнь, но, даже несмотря на то, что теперь их легко было купить в нашей деревне, мы все равно жевали их несколько дней, а то и недель. Изрядно пожеванную резинку прилепляли в тайное место – например, под крышку стола, или на ножку кровати, или на стенку книжной полки, чтобы мама случайно не выкинула, когда будет протирать пыль. Спустя день резинку отлепляли и отправляли в рот. Какое же это было наслаждение – жевать резинку! И хотя она уже не имела такого сочного вкуса, как при первой пробе, но оставалась желанной для каждого ребенка. Мы не всегда могли позволить себе купить жевательную резинку, поэтому не спешили расстаться со старой.

Школу я полюбила с первого дня, в отличие от садика. И хотя времени на забавы с друзьями оставалось гораздо меньше, я приходила домой, бросала ранец и спешила во двор. Иногда я гуляла одна, но мне никогда не было скучно. В дождь я шла под навес, где хранились дрова, ровно сложенные бревна, а также накиданные горой пеньки, ожидавшие топора. Если очень постараться, можно было найти причудливо изогнувшиеся пни, напоминавшие старинные парты с прикрепленным к ним сиденьем. Тогда я играла в школу и представляла себя учительницей, а в другой раз – капитаном корабля на терпящем бедствие судне.

Моя фантазия не имела границ, а среди уличных забав был огромный выбор занятий: можно было полазить по деревьям или пойти на сеновал или на солдатскую спортплощадку. С друзьями мы бегали по окопам или пробирались в здание, где работал папа, и проникали на чердак. Вообще-то, там было заперто, но ключи почему-то торчали в замке. И мы частенько проскальзывали сквозь небольшую деревянную дверь и оказывались под самой крышей, на деревянном настиле. Пол на чердаке был усеян мелкими камешками, а посередине выложена деревянными досками узкая дорожка. На чердаке было темно и пахло птицами и сушеными яблоками, которые солдаты запасали на зиму, раскладывая на газетах. Где-то в темноте, в углу, ворковали голуби. Однажды мы нашли разбитые скорлупки от маленьких, голубоватого цвета яиц и целый день играли в поваров: готовили похлебку из дождевой воды, травы и яичной скорлупы.

В самой высокой части чердака, между деревянными столбами, державшими конек крыши, были натянуты веревки, и в непогоду там сушилось белье – много-много белых простыней и пододеяльников. Тогда нашей радости не было предела – мы играли в «Привидения»: бегали между рядами белья, прятались и выпрыгивали на друзей, стараясь замотаться в простыни. Ох и визгу было! Поначалу было страшновато и ничего не видно в полутьме, но вскоре глаза привыкали. На чердаке было несколько окошек, но они были закрыты ставнями. И хотя расположены они были высоко и мы никак не могли к ним подобраться, через кривые щели под крышу проникал тусклый свет, делая возможным наше пребывание на чердаке. Фонарика ни у кого из нас не было, а вот желания поймать голубя или найти какое-нибудь сокровище – хоть отбавляй! Иногда мы отыскивали кусок проволоки или шнурок, и это считалось большой удачей. Можно было с гордым видом показывать друзьям и рассказывать о своей находке. И все непременно хотели себе такие же вещицы.

Раз в неделю на заставу приезжала автолавка – небольшой фургончик с прилавком для торговли продуктами. Машина заезжала на территорию, и водитель сигналил трижды, оповещая жителей и солдат о своем приезде. Фургончик парковался всегда на одном и том же месте – на площадке между главным зданием и жилыми домами военных. Женщины бросали все дела и спешили в «магазин на колесах» – ведь там можно было купить молочные продукты, свежий хлеб, макаронные изделия, консервы.

Детвора сбегалась поглазеть, что же вкусного выставят на продажу. Иногда мама покупала там печенье или сгущенку, и тогда мы сразу же бежали домой, чтобы отведать сладостей, – печенье намазывали сгущенкой и ели, запивая молоком. Солдаты скупали в автолавке спички и сигареты.

С приходом зимы мы перемещались из окопов и с сеновалов на склон холма и до промерзания кончиков пальцев катались на двухместных металлических санках без спинки. Наш пес Ральф увязывался за нами с отчаянным лаем; он кидался под полозья и пытался схватить их зубами, санки наезжали на него, он отпрыгивал и снова нападал. Если ему удавалось перевернуть санки, мы кубарем летели вниз с холма, к покрытому толстым слоем льда озеру.

Наша овчарка была готова на многое, чтобы загладить свою вину за попавший к нам за шиворот снег, поэтому мы вручали Ральфу веревку от санок, и он рьяно тащил их вверх по склону, а мы, хохоча и перекидываясь снежками с другими ребятами, бежали следом, подгоняя и подбадривая его.

На склоне не росли деревья, и зимой дети раскатывали здесь широченные горки. А правее начинались ухабы и сквозь снег пробивались пожелтевшие пучки камышей, между которыми мы соорудили трассу с трамплинами и резкими поворотами. Желающим прокатиться по ней приходилось по очереди придерживать Ральфа за ошейник, чтобы не свернуть себе шею.

Громко и вкусно скрипели полозья санок по снегу, щеки пылали от мороза, а глаза слезились от смеха. Невозможно было без смеха наблюдать за Ральфом, лающим на санки до осиплости. Смеялись до слез, до боли в животе. Катались по земле и валили друг друга, начиналась возня. Снег забивался в ботинки, за воротник, норовил попасть в глаза и рот. Без разбора на нас прыгали другие дети с криком «Куча-мала!». Иногда мы всей гурьбой скатывались с горы, если какой-нибудь умник сталкивал нас.

В один из зимних дней я пришла из школы, и мы с ребятами, как обычно, отправились кататься с горок. Зимой быстро темнело, склон у озера не освещался, поэтому у нас было всего несколько часов в запасе, чтобы вернуться домой в сумерках, а не в кромешной тьме. Светка задерживалась дома с уроками, но обещала присоединиться попозже.

Солнце садилось. Мороз щипал за щеки, и, хотя спина пылала жаром от беготни наверх, ноги начинали коченеть, а пальцы на руках еле сгибались, с трудом удерживая веревку от санок. Накатавшись вдоволь, я не дождалась Светку и отправилась домой. Мне всего лишь нужно было пройти поле, за которым виднелся забор погранзаставы, и еще метров триста по территории до самого дома. Отворив дверь квартиры, я увидела на пороге маму.

– Ты одна пришла? – удивленно спросила она.

– Ну да.

– А где твой брат? Они с Игорем и Светой пошли к вам на горки.

– Я их не видела. Наверное, разминулись в поле, – хихикнула я.

– Вот чудеса! На улице-то совсем темно! Иди сходи за братом, нехорошо ему одному таскаться, маленький еще! – заключила мама.

– Но ты же отпустила его одного! Почему я должна идти за ним на горки? Я замерзла и уже нагулялась! Ему уже почти четыре года, он взрослый!

– Я думала, что ты там и присмотришь за ним. Ступай живо! Приведи брата домой!

Руки еще покалывало с мороза, я с трудом засунула их в мокрые ледяные рукавицы, шмыгнула носом и бодрым шагом отправилась обратно к озеру. За калиткой расстилался вечер, и, хотя поле светилось свежетканным белоснежным ковром, идти одной было жутковато. Крайний фонарь, освещавший территорию заставы, остался позади, и я шагнула в темную мглу, едва различая протоптанную через поле тропинку.

Вдалеке показались едва различимые фигуры нескольких ребят – разных по росту, кучно шагающих мне навстречу. «Спасена! – с радостью подумалось мне. – Не придется бродить в темноте и прислушиваться, не схватит ли меня нечто, вылезшее из мрака и пугающее до трясущихся коленок и сердца в пятках». Темнота пугала меня, мне казалось, что стоит лишь отвернуться, как за мной начинают наблюдать десятки глаз чудны́х существ, по которым не поймешь, хорошие у них намерения или нет. Я почти слышала, как они дышат мне в спину и перешептываются.

Подпрыгивая от страха, я понеслась навстречу детям, но, когда я смогла разглядеть идущих, кровь застыла в моих жилах. Эта картина до сих пор стоит перед моими глазами. Двое взрослых мальчишек тащили под руки моего братишку. Он не шел сам, его ноги словно маленькие поленца волочились по снегу, едва его касаясь. Он был в черной шубке из искусственного меха и смешной пятнистой шапке, которая почему-то казалась то ли мокрой, то ли грязной – мех на ней слипся и торчал в разные стороны.

Меня насторожило немое молчание, обычно брат тараторил без умолку. В этот момент я поняла, что случилось страшное. И это было в миллион раз страшнее моих чудищ и темноты. Я с диким нарастающим гулом в голове подбежала к ребятам.

– Это мой брат! – крикнула я.

Этих ребят я видела впервые в жизни. Наверное, они были деревенские, хотя в школе я их не встречала.

– Тогда показывай дорогу к вашему дому, – сказал парень в красной шапке. – Живой он, твой брат. Они провалились под лед, мы их вытащили. Только надо быстрее отнести их в тепло. Родители дома?

– Да, мама дома.

– Девчонка тоже рядом с вами живет? – спросил второй парень и кивнул назад.

Я посмотрела туда – и не поверила своим глазам: еще два незнакомых паренька несли под руки подругу Светку. Ее глаза моргали так неестественно медленно, она повисла на ребятах, как ветка плакучей ивы, еле перебирала непослушными ногами по снегу, утопая в сугробах. Снегу намело знатно.

– Да! Пройдем через ее дом!

– Скорее, веди нас. Нельзя терять ни минуты! – скомандовал парень, и я открыла калитку, пропуская всех на территорию заставы.

Подбежав к Светкиному дому, я что есть мочи начала колотить в дверь руками. Никто не открывал. Я кричала и прыгала на дверь, словно дикий котенок, ищущий спасения от гонящихся за ним собак.

– Тетя Люба! Дядя Юра! Откройте дверь!

Я точно знала, что кто-то должен был быть у них дома. У меня не было времени ждать, мне нужно было бежать к себе. Я отвернулась и собралась объявить ребятам, что никого нет, но вдруг раздался щелчок открывающегося замка, и дверь отворилась, пропуская во двор полоску света. Заспанная тетя Люба выглянула в халате и тапочках на босу ногу. От нее пахло водкой и сигаретами.

– Тетя Люба! Беда! – заплакала я, показывая рукой на Светку, и, повернувшись к ребятам, крикнула: – Наш дом за поворотом! Погнали!

Поднявшись на второй этаж, я толкнула дверь в квартиру – когда мама была дома, она никогда не запирала ее на замок.

– Мама! Мама! – заорала я, набрав воздух в легкие.

Мне хотелось подготовить ее, смягчить впечатление от увиденного… Я кинулась на кухню прямо в обуви и верхней одежде, но мама уже показалась в дверном проеме и на секунду застыла на месте. Ее глаза, полные ужаса, моментально наполнились слезами и отчаянием. Она метнулась в сторону брата и принялась рывками раздевать его, высвобождая безвольное заледеневшее тело из мокрой одежды.

– Как это произошло? – кричала она, не отрывая глаз от брата. Было непонятно, обращается она ко мне или к ребятам, которые замерли на пороге в немом оцепенении. – Я вас спрашиваю, как это случилось? Аня, беги к папе на работу, срочно зови его домой! – не глядя на меня, сказала мама.

Я пулей вылетела из дома и побежала к папе, не представляя, что будет дальше. Охваченная тревожными мыслями, я влетела в здание, чуть не сшибла выходившего из-за дверей солдата, преодолев коридор, рванула на себя дверь и, запыхавшаяся, в слезах, прыгнула в облако едкого табачного дыма, окутывавшего кабинет, где работал папа. На меня уставились десятки глаз – видимо, папа проводил совещание.

– Лешка утонул. Мама срочно зовет домой, – хрипло проговорила я, развернулась и побежала обратно. Мне хотелось спрятаться от всех, забиться в угол и переждать бурю.

Я не сразу пришла домой, мне было так страшно, что я бродила кругами по освещенным участкам улицы. Тогда я впервые в жизни говорила с Богом. Я не знала, как нужно правильно молиться, но я молилась. Горькие рыдания надрывали мою грудь, мысленно я кричала Ему, чтобы Он сотворил чудо! Я просила о помощи. Обещала, что больше никогда-никогда не буду ссориться с братом и отдам ему любые игрушки, которые он попросит.

Замерзнув, я вернулась домой, сняла куртку, варежки с шапкой, ботинки. Пальцы меня не слушались. Я слышала, что родители в комнате. Оттуда доносились их голоса и какая-то возня. Я тихо вошла. Папа растирал тело брата водкой, а мама поила его из чашки и повторяла: «Лешенька, не спи, только не спи!»

Он дышал. Боже! Он дышал! Он был вялый, сонный, тихий. Но он дышал. Я снова плакала. В этот миг я любила своего брата как никогда. «А как же Светка?» – вспомнила я и, схватившись за куртку и сунув ноги в мокрые, ледяные ботинки, побежала на улицу.

Дверь в их дом была открыта, я ступила на порог и позвала тетю Любу, скидывая ботинки и куртку на пол. Я нашла их в ванной. Светка лежала в воде, ее лицо уже не было таким бледным и безжизненным. Но она была так слаба, что мы не смогли поговорить. Ее тоже растирали водкой и отогревали в горячей ванне. Больницы в нашей деревне не было, поэтому лечились народными способами.

Только на следующий день я забежала к Светке и выяснила, что же произошло.

– Мы пришли на горку, но тебя не увидели, подумали, вдруг ты внизу у озера. Там ребята играли в хоккей на льду. Мы спустились и захотели пройтись по льду. Он был таким крепким. Мы с твоим братом начали прыгать, и лед не выдержал, мы провалились. Я пыталась выбраться, но лед крошился, не получалось за него ухватиться. Мы прыгали в воде и кричали. Ребята бросили игру и побежали к нам, им не сразу удалось помочь, поэтому они легли на лед и протянули нам свои клюшки. Мы ухватились, и они медленно потащили нас на поверхность. Вода была ледяная, я не чувствовала рук, когда нас вытащили. Ребята подхватили нас и понесли в гору.

– Светка! Больше никогда так не делайте! – нравоучительно произнесла я и обняла подругу.

После этого случая мама стала задумчивой и молчаливой. Как только родители убедились, что брат не заболел после погружения в ледяную воду, мама решила устроить ребятам, спасшим жизнь сына, праздничный ужин и отблагодарить как следует, потому что в тот ужасный вечер никому не было дела до подвига школьников. Они едва ли успели услышать «спасибо» сквозь слезы, оханье и суету. Папа купил ребятам памятные подарки – ручные фонарики на батарейках – и сам разыскал их, чтобы пригласить к нам домой на ужин.

Мама целый день готовилась к приходу ребят: резала салаты, пекла торт «Медовик», накрывала стол. Наша кухня была тесновата, поэтому папа поставил стол посреди жилой комнаты, служившей нам и спальней, и гостиной, и кабинетом, и даже столовой. Чтобы все смогли без труда разместиться, стол придвинули к дивану, а с другой стороны расставили стулья и табуреты из кухни. Даже стул от моего письменного стола пригодился. Мама застелила стол нарядной белой скатертью, расставила салаты, бутерброды и в самом центре – торт.

Вечером семиклассник Иван и его друг, шестиклассник Коля, постучали в нашу дверь. Именно Ваня первым бросился спасать маленького мальчишку, беспомощно барахтавшегося в озере. Брату было всего три года, он еще толком не научился говорить, а шок от ледяной воды и суеты вокруг и вовсе ввели его в ступор. Мальчишки рассказали, что Лешка даже не кричал, по самый подбородок проваливаясь под лед.

Мальчишки поначалу были смущены таким приемом, но потом разговорились, перестали стесняться. После того как были съедены закуски, папа встал и, произнеся благодарственную речь, вручил ребятам фонарики, пожал им руки. Мама с глазами, поблескивающими от подступивших к ним слез, встала из-за стола и обняла Ивана, потом Колю. Она сказала, что они не только наши спасители и герои, но и наши друзья, что двери нашего дома всегда для них открыты и они могут приходить к нам в гости, когда пожелают.

Обычно чужим детям не разрешали гулять на территории пограничной заставы – это было закрытое для деревенских жителей место. Но на Ваню и Колю этот запрет больше не распространялся. Неожиданно мы с ними сдружились. И хотя мальчишки были гораздо старше нас, им было очень интересно исследовать наши окопы и спортплощадку, а мы с радостью показывали им наши владения, ведь друзей много не бывает.

Мама никогда ничего нам не запрещала: хочешь гулять до ночи – пожалуйста, хочешь ночевать у подружки – иди, хочешь пригласить гостей – давай! Родители и сами частенько ходили в гости, собираясь большими шумными компаниями. Они сидели за столом, ели, пили и громко разговаривали, взрываясь заливистым хохотом.

На дворе стоял конец декабря. Пушистый снег толстым слоем покрыл землю, крыши домов и сараев, что приютились на другом конце двора, укутал деревья и кусты. По карнизу за окном частенько прогуливалась пара снегирей. Родители обсуждали с друзьями празднование приближающейся новогодней ночи: суетились, хлопали дверями, ходили из квартиры в квартиру, перетаскивали стулья, относили скатерти, посуду. Было решено отмечать у соседей в двухкомнатной квартире, потому что наша однушка была тесновата для всей компании. Но детям разрешили собраться у нас и веселиться отдельно, мы ведь уже достаточно подросли. Самой старшей из нас было одиннадцать лет.

Вот и наступил долгожданный праздник. Родители уселись за праздничный стол, а детям по случаю торжества накрыли отдельно и оставили нас без присмотра, предоставив полную свободу. Мы важничали и веселились, а когда родители попросили принести с кухни бутылку бананового ликера, мы, решив, что они ничего не заметят, открыли бутылку – и пили ликер по очереди, наливая его прямо в крышечку. Жидкость с резким приторно-сладким запахом обжигала рот, разливаясь теплом по телу, а после оставалось банановое послевкусие.

Отдав бутылку на праздничный стол, мы не сразу придумали новую забаву. Хотелось чего-то необычного, активного. Игорек предложил салочки в темноте, Новый год все-таки. Мы загорелись этой затеей, включили цветные огоньки на елке, погасили свет и начали играть. Девчонки визжали и смеялись, мальчишки хрюкали и пугали нас, и было так весело, что казалось, живот разорвет от смеха.

И вот я отбежала к межкомнатной двери и только схватилась за ручку, как на меня повалился кто-то из мальчишек. Я едва успела повернуться спиной к двери – и очень кстати: в следующий миг я, как ниндзя из боевика, пролетела спиной сквозь стекло и, будто в замедленной съемке, приземлилась на пол, разметав под собой осколки.

Кто-то включил свет, чья-то рука схватила меня, чтобы помочь подняться. Спину щипало и покалывало. Светка задрала мою майку и выдохнула: «Всего лишь парочка малюсеньких царапинок! Вот ты везучая!» Мы взяли веник с совком и принялись убирать следы преступления. Куски стекла, оставшиеся в двери, пришлось выломать, чтобы никто больше не поранился. Идти рассказывать родителям про случившееся было страшно. Поэтому мы спокойно оставили дверь до утра, чтобы потом, когда они будут в хорошем настроении, рассказать о случайности и невероятном везении. Все-таки дверь – дело наживное, а вот способность прыгнуть на стекло и не получить серьезной травмы – это явно новогоднее волшебство…

Папа очень редко гулял с нами, но однажды весной мы ездили с ним на рыбалку на реку Буг. Собралась большая компания взрослых и детей, мы загрузили в машины палатки, провизию, удочки и выдвинулись в путь. И пусть мы отправлялись не очень далеко и нам предстояла одна-единственная ночевка, но это было незабываемо. Папа с другими мужчинами надули лодку и спустили ее на воду, чтобы ловить рыбу. Позже они поставили палатки и разожгли огонь.

Костер потрескивал, веселые язычки пламени танцевали на огромных ветках, хаотично накиданных детьми. Ароматный дым поднимался вверх, унося с собой озорные искорки, которые, кружась в своем последнем танце, растворялись в воздухе. Мы сидели у костра и нанизывали на палки куски белого хлеба, направляли их к пламени и завороженно глядели, как хлеб шипел, щетинился и покрывался чернотой. Чья-то горбушка соскочила с острия палки и упала в костер, вмиг почернев. Кто-то хихикнул. Я поднесла ко рту палку с подрумянившимся кусочком батона и надкусила его – в этот момент мне показалось, что этот кусочек хлеба, пропитавшийся дымом, хрустит на моих зубах так громко, что это слышат все вокруг. Я жадно откусывала хлеб, обжигая губы и язык, дула на хлеб и глотала его почти не жуя. Наверное, тогда я была самой счастливой на свете: рядом – семья и друзья, к тому же жутко весело, сытно и необычно.

Тетя Катя, наша соседка, поставила на костер огромный котел с ухой, в которой плавали крупные куски рыбы и чуть поменьше – моркови, картофеля, лука, пучки зелени, которые выглядели так, будто их забыли порезать. Мы так наелись, что сил лазить по деревьям не осталось. Зато родители разрешили играть с фонариком в палатке, и мы до темноты боролись со шпионами, а потом никак не могли уснуть, вздрагивая от треска ветки или скрипа дерева в лесу, – нам казалось, что враги близко…

Нас с братом связывали воинственно-дружеские отношения: мы были то не разлей вода, то «не подходи – убьет». Однажды весенним вечером мы, как обычно, слонялись по улице, на этот раз между колоннадой пушистых голубых елей и забором с подъездными воротами. Тепло кружило голову, мы ждали того момента, когда друзья выйдут на улицу, закончив делать уроки и освободившись от домашних обязанностей. Когда из-за поворота показался наш первый закадычный друг, брат кинул в мою сторону небольшую палку.

– Лови! – крикнул он и побежал навстречу другу, а я так и осталась стоять на месте.

Что-то теплое, вязкое потекло по шее где-то за левым ухом. Я потрогала голову руками и не сразу обнаружила небольшую вмятину. Надо же было кинуть палку с малюсеньким сучком так метко, чтобы этот самый сучок словно гвоздь пробил отверстие, отскочив на землю. Я даже не успела толком ничего почувствовать, но соседка, проходившая мимо в тот самый момент, взяла меня за руку и увлекла за собой.

– Пойдем ко мне, я обработаю твою боевую рану, – только и сказала она.

Спустя двадцать минут я уже скакала с мячом по улице. Моя рана оказалась незначительной, и даже больница нам не понадобилась. Меня просто от души намазали зеленкой и отпустили гулять.

Так и проходили наши дни, полные приключений. Не в курсе, знала ли мама обо всех наших болячках, ушибах и травмах. Но с нами никогда особо не носились, не сюсюкались, не переживали за нас. Мы были вольными птицами. Разбила коленку – это твои проблемы. Будь добра сама с этим справиться и явиться домой в подобающем виде и ровно к ужину. Обычно мы искали вдоль тропинки подорожник, плевали на него, чтобы он хорошенько прилип к коже, и прикладывали к ране. Мне не хватит пальцев на руках, чтобы пересчитать все свои шрамы и крупные травмы.

Однажды мы с родителями собирались в гости – мама прихорашивалась, напевая себе под нос и накручивая волосы на бигуди. Папа погладил рубашку и выглядел торжественно. Мы с братом надели чистую одежду и задирали друг друга. Помню, что нам не терпелось поскорее отправиться в гости, тем более предстояло ехать туда на папиной машине, а мы обожали ездить в машине, потому что не были избалованы этим – чаще передвигались пешком или на военном уазике.

– Дети, идите на улицу и подождите нас там! – скомандовала мама, добавив: – Только не испачкайтесь и никуда не вляпайтесь!

– Как скажешь, мам! Мы пошли! – радостно завопили мы и, обгоняя друг друга, толкаясь и суетясь, вылетели из нашей тесной прихожей на лестничную клетку.

Брат резво сбежал по ступенькам и, с грохотом отворив дверь подъезда, помчался на детскую площадку перед нашим домом. Я скакала за ним вприпрыжку, но, поравнявшись с дверным косяком и одной ногой шагнув за порог, зацепилась мизинцем руки за деревяшку. Меня перекосило от неожиданно пронзившей боли.

Мизинец был неестественно отогнут в сторону под углом в девяносто градусов. Больно было только в момент удара, а теперь я не чувствовала ничего, кроме удивления. Я и подумать не могла, что во мне скрыты такие способности, как абсолютная пластичность.

Брат, не дождавшись меня на площадке, сам подошел ко мне и с любопытством начал меня разглядывать, норовя потрогать мой выкрученный палец.

– Родителям ничего не говори, – предупредила я, как только услышала звук приближающихся шагов.

Из подъезда показались папа с мамой – веселые, беззаботные.

– А Анька сломала руку! – гордо произнес брат, никогда не умевший держать язык за зубами.

На этом наша поездка в гости закончилась, так и не начавшись, и мы оказались в травмпункте, где высокий врач с сильными руками одним рывком вернул мой мизинец на место и тут же замотал руку в гипс. Я надеялась, что мне выпишут освобождение и тогда можно будет прогуливать школу, шатаясь по нашей военной заставе в то время, пока одноклассники скучают за партами. Но доктор сказал, что с моей травмой можно смело идти в школу.

Хорошо, что в гипсе оказалась правая рука: я хотя бы не делала записей в тетради и не выходила к доске. Вот повезло-то! Учительница разрешила писать в тетрадях карандашом левой рукой. Эти записи были корявыми и малопонятными даже мне, но я усердно выводила закорючки, стараясь не отставать. Это было так необычно и захватывающе – вроде ты учишься, а вроде и нет. И все тебя жалеют, обращают внимание, интересуются твоим гипсом.

Этой же весной, уже когда мне сняли гипс, у нас случилось нашествие майских жуков. Вообще-то, они всегда появляются весной, но в том году их было особенно много. Они вылетали из своих укрытий под вечер, а днем крепко спали на листьях огромных деревьев, толстые стволы которых было невозможно потрясти. Нам очень повезло найти логово жуков, и мы с ребятами провели весь день на деревьях, отколупывая жуков от листьев и собирая в пластмассовые ведерки. К вечеру мы решили узнать, едят ли куры майских жуков, и высыпали огромную кучу насекомых обалдевшим от счастья курам. Наверное, они никогда не видели столько копошащихся и сонно перебирающих лапками букашек и принялись лихорадочно клевать добычу, пока та не разлетелась…

На военной заставе мы не выбирали жилье – папе выдавали квартиру на время службы из того, что было свободно. Прожив некоторое время вчетвером в однокомнатной квартире (других свободных вариантов не было), мы были рады узнать, что одна семья переезжает на другую заставу и освобождает двухкомнатную квартиру – точнее, половину одноэтажного дома с отдельным выходом на улицу. Невероятно! У нас с братом снова появится своя комната, в доме будет большая веранда и даже крыльцо. Я смогу делать уроки в тишине, а наш кот Тигрик сможет сам выходить гулять, когда ему захочется, – осталось только научить его выпрыгивать на улицу через форточку.

Прежние хозяева нашего нового дома оставили нам неухоженный двор и покосившийся сарай, сбитый из выцветших от времени досок, с крышей из шифера, и напротив сарая вольер – открытый сарай с сеткой-рабицей, где папа поселил наших собак – Ральфа и резвую собачонку по кличке Фокс, которую он взял для охоты. Папа всегда любил собак. И эта любовь была такой сильной и искренней, что порой казалось, будто собаки были папе ближе, чем мы. Как только с собакой что-то случалось (один пес убежал и заблудился, другой умер от старости), папа тотчас приобретал маленького щенка – уже другой породы, с другим характером и привычками, но неизменным оставалось одно: изо дня в день папа продолжал гулять с собакой, вычесывал ее, дрессировал, бросая ей палку и обучая основным командам. Собаки любили папу крепко, следовали по пятам, караулили с работы, жалобно скулили, когда он задерживался, и неистово радовались, когда видели подходившего к их жилищу отца.

Весь оставшийся день Аня предавалась воспоминаниям. Роза вернулась только ближе к вечеру, она ездила погулять в Светлогорск с подругой.

– Анечка, привет! Как вы отдохнули?

Вилла Карла Кюна в г. Светлогорске

– Просто прекрасно! – расплылась в улыбке Аня. Она была искренне счастлива сегодня. – А как вы провели время?

– Как всегда чудесно, милочка! – ответила Роза, доставая из льняной авоськи продукты. – Светлогорск всегда оставляет приятное послевкусие – то ли сосновый воздух так действует, то ли красота бывших немецких вилл настолько радует глаз, что я всегда возвращаюсь в истинном воодушевлении. Ты поужинаешь со мной? Я купила копченого балтийского угря на рынке, ты непременно должна его попробовать! Это наш местный деликатес, я бы даже сказала, кулинарная достопримечательность Калининградской области.

Аня рассмеялась и согласно кивнула:

– Ну раз достопримечательность, то я с радостью! Угря мне не доводилось пробовать. А какая еще рыба водится в Балтийском море?

– Ой, может, всех я и не упомню, но точно есть угорь, форель, лосось, треска, палтус, судак, камбала, плотва, калкан, корюшка, сарган, – перечислила Роза, нарезая угря. – Садись к столу.

Угорь оказался очень нежным, слегка сладковатым на вкус и очень жирным, не похожим ни на одну рыбу, которую Аня пробовала.

– Ну как тебе? – спросила Роза, подкладывая Ане еще кусочек.

– Очень вкусно, но, наверное, очень калорийно!

– Зато как полезно! Угорь – кладезь витаминов, белка и микроэлементов, – ответила Роза.

После ужина Аня отправилась прогуляться по деревушке. Телефон молчал, а ей так хотелось, чтобы Роберт написал ей. Она разрывалась между желанием отправить ему сообщение и необходимостью ограничить всякое общение с ним. Но разум заметно проигрывал чувствам. Выйдя на пригорок, откуда открывался вид на море, Аня напечатала:

Отправила – и тут же пожалела. Она присела на песчаный холм и, вглядываясь в экран, стала ждать уведомления о прочтении и его реакции.

Спустя двадцать минут, показавшихся бесконечными, ответа все еще не было. Она снова ощутила себя марионеткой, которой управляют страсти. Это ж надо было так промахнуться с человеком!

Вернувшись домой, Аня приняла душ, положив телефон на край ванной и периодически на него поглядывая, и легла спать совсем без настроения, расстроенная его молчанием.

В полночь телефон пропищал:

Аня проснулась и тут же схватила телефон, но, прочитав сообщение, даже не нашлась что ответить. И это все, на что он способен?

Утром позвонил Лука и предложил продолжить знакомство с немецкой довоенной архитектурой. Аня согласилась, с предвкушением ожидая поездки.

На этот раз Лука повез ее в сторону Багратионовска, в поселок Корнево, бывший немецкий городок Цинтен. Оказалось, что друг Луки выкупил старый немецкий дом, восстановил его и проживает там со своей семьей, занимаясь разведением кур и кроликов. До войны в Цинтене находился курорт «Лесной замок», была кирха, водяная мельница, водонапорная башня. Лука показал Ане и бывшую мельницу, и руины кирхи, которая сильно пострадала в военные годы, и заброшенную водонапорную башню. Все выглядело печально – никому не нужным. Больше смотреть в поселке было нечего, хотя Аню поразила брусчатка, выложенная еще до войны ровными рядами и до сих пор сохранившая свой первоначальный вид.

– А теперь заедем в гости к моему товарищу, хочу показать тебе их дом и хозяйство!

Они заехали на просторный двор и остановились у двухэтажного дома из красного кирпича с высокой черепичной крышей, еще немецкой. Видно было, что дом качественно отреставрирован и приведен в порядок, на уровне второго этажа виднелись элементы фахверка – это архитектурный стиль родом из Германии, когда каркас дома возводят из горизонтальных, вертикальных и наклонных деревянных балок, а пространство между ними заполняют кирпичом; в дешевом варианте в начале XX века заполняли щебнем или камышом, а сверху обмазывали глиной, оставляя балки снаружи дома. На дворе гуляли куры и слышалось их кудахтанье и нежный писк цыплят. В Анином детстве тоже был писк цыплят, поэтому она подошла поближе, чтобы полюбоваться ими.

– Аня, пойдем в дом! – окликнул ее Лука.

– Тут цыплята, они такие милые!

Лука лишь улыбнулся, и они прошли в дом. Друзья оказались очень гостеприимными, показали им дом до самого чердака и двор, рассказали, как купили заброшенный немецкий дом, и как выгребали мусор и битые стекла из комнат, и в каком запустении тут все находилось.

– У вас чудесный дом! – воскликнула Аня. – Вам удалось воссоздать атмосферу немецкого имения.

– Приезжайте еще, мы всегда рады гостям!

На обратном пути Аня вспомнила про птенцов, которые когда-то у них были.

Как-то раз мама решила заняться разведением домашней птицы и купила два десятка цыплят, чтобы подрастить их и поселить в том самом сарае напротив нашего нового дома.

Однажды я пришла из школы и, скидывая ботинки в коридоре, увидела на полу что-то новое: картонный ящик из-под телевизора, накрытый куском белой марли. Не успела я обрадоваться появлению в доме нового телевизора, как из кухни показалась мама с белой эмалированной миской в руках. Мама подошла к коробке, ухватилась за край марли и сложила ее пополам. Послышалось шуршание. Мама наклонила миску над коробкой и начала высыпать туда мелкие кусочки сваренного вкрутую яйца. И тут-то мое сердце радостно забилось – из коробки раздался тонюсенький писк!

– Цыплята! – с восторгом выкрикнула я и одним прыжком оказалась у коробки.

Внутри вплотную друг к другу ютились взъерошенные цыплята цвета только что распустившихся одуванчиков. Они клевали кусочки яиц, свалившиеся на шею или спинку их собратьев, толкались, пищали и переминались с лапы на лапу, отчего казалось, что кто-то царапает коробку. Мама объяснила, что сначала цыплятам нужно немного подрасти и окрепнуть, и они вполне могут пожить некоторое время в коробке – там им будет теплее и уютнее, чем в большом и холодном помещении сарая.

Как только малыши освоились и стали набирать вес, мама со спокойной душой переселила их в сарай, настелив соломы на пол, поставив несколько сбитых деревянных ящиков, также наполненных соломой и примятой так, чтобы было похоже на гнездо. Позже в сарае появились деревянные брусья, точно ступеньки, повисшие в воздухе, на которых будущие курочки смогли бы сидеть.

Рядом с сараем ровными рядами были натянуты веревки, на которых развевались на ветру полотенца и простыни, белые в мелкий цветочек, заботливо развешанные мамой для просушки. Белье резвилось и скакало из стороны в сторону, словно необъезженный жеребец, а мы с братом бегали между полотнами, представляя огромный пиратский корабль с белыми парусами, терпящий бедствие посреди океана.

Мы и моря-то никогда не видели, но наш воображаемый мир был гораздо ярче.

В один из дней мама забежала в дом и с порога сообщила, что вчера вывесила на улицу выстиранные вещи, а сегодня обнаружила пустые веревки.

– Может, они разлетелись от ветра? – предположил папа, не поднимая головы и не отвлекаясь от каких-то документов.

– Вещи были на прищепках! Тут что-то неладное! – недоверчиво проговорила мама. – Пойду поспрашиваю соседок.

Вернулась мама еще более озадаченная – женщины единогласно решили, что нашу одежду украли деревенские цыганки, чтобы нагнать порчу на наше семейство. И хотя мама не знала, кто мог желать нам зла, но была убеждена, что нас ждет нечто ужасное. Она просила нас быть аккуратнее в наших играх и не попадать в неприятности, и мы старались изо всех сил.

В конце весны солдаты развели активную деятельность по перестройке окопов – ранее сооруженные бревенчатые стены было решено разобрать, раскопать землю под углом таким образом, чтобы дно стало гораздо у́же наземной части, а новые стены укрепить травяным ковром. Сначала мы очень расстроились, увидев, как солдаты с обгоревшими на солнце шеями дни напролет орудуют лопатами, ломая наши убежища, но потом подумали, что в обновленные окопы будет удобно запрыгивать с разбега и даже съезжать на велосипедах.

Каждое лето мы с родителями и соседями ездили на поля собирать урожай. Это было красивое зрелище: целое поле клубники или кустов со смородиной, залитые солнцем ровные дорожки с гнущимися от тяжести зрелых ягод веточками. Мама говорила, что мы можем набрать себе сколько угодно ягоды, но, чтобы нам разрешили их забрать себе, мы должны набрать столько же для колхоза. Таким образом получалось, что мы были работниками по сбору ягод в огромном коллективном хозяйстве и за свой труд получали выплату не деньгами, а натуральными продуктами, в нашем случае – клубникой и смородиной.

Мама просила нас собирать как можно больше смородины, чтобы сварить из нее варенье на зиму. И хотя мы приехали на плантацию ранним утром, к обеду мы уже валились от жары и усталости и отпрашивались у мамы поиграть на окраине поля у гигантского дерева с раскидистыми ветвями и огромным дуплом. На закате мы уезжали домой, загрузив багажник уазика ящиками и ведрами с сочной ягодой. За день мы так наелись смородины, что не смогли на нее смотреть до самой зимы.

– Заедем в Калининград? – прервал Анины мысли Лука. – Мне нужно заскочить по делам, и мы могли бы выпить кофе.

– Да, конечно, – ответила Аня, посмотрев на телефон. Никаких сообщений и звонков не было.

Аня не заметила, как они въехали в город, и начала смотреть по сторонам, когда они оказались на улице, вымощенной брусчаткой, с трамвайными путями посередине. «Проспект Мира» – прочитала она на вывеске, а потом увидела на торце жилого дома огромное изображение космонавта.

– Ой, кто это? – спросила Аня, не отводя глаз от рисунка.

– Это космонавт Леонов, гордость Калининграда, первый человек, вышедший в открытый космос. Напротив, на левой стороне улицы, вон смотри, памятник «Покорителям ближней Вселенной», посвященный космонавтам Леонову, Пацаеву и Романенко.

– Когда я училась во втором классе, к нам в школу приезжал почетный гость Петр Климук, первый белорусский космонавт, дважды Герой Советского Союза. Он был родом из соседней деревни Комаровка, а в нашей школе в его честь был открыт музей космонавтики, – поделилась Аня, продолжив: – Я с нетерпением ждала его, так хотелось посмотреть на настоящего космонавта, желательно в скафандре. Но встреча не оправдала моих ожиданий, – смеясь рассказывала Аня, – вместо космонавта приехал обычный дяденька, совсем не молодой, в черном костюме с галстуком. И все же после уроков побежали на школьную площадку играть в центр подготовки к полетам.

– Ну что же вы, предпочли космонавту детскую площадку? – улыбнулся Лука.

– У нас была особенная площадка! Среди качелей и каруселей у здания школы стоял железный тренажер – учительница говорила, что именно на таких тренируются будущие космонавты. Тренажер представлял собой вращающийся в разные стороны железный круг с подставкой для ног и ручками для рук. Нужно было встать на круг, широко расставив ноги, ухватиться за ручки, подняв руки в разные стороны, и крепко держаться. Одноклассники раскачивали колесо, которое кружилось вокруг своей оси и во все стороны. Ребята в шутку говорили, что если после нескольких переворотов вниз головой получится пройти прямо по дорожке, то есть шанс стать космонавтом. Но мы не доставали до противоположных сторон руками и не могли проверить, насколько хорошо у нас развит вестибулярный аппарат. А вот старшеклассники регулярно крутились на тренажере, и мы им даже немного завидовали.

Когда Аня договорила, Лука уже парковал машину.

– Пойдем купим кофе и кое-что сладкое, – произнес Лука и показал на Марципановый домик слева от входа в парк.

Они шагнули внутрь, и Аня расплылась в улыбке: это был магазин, прилавки которого пестрели марципановыми конфетами и шоколадом разных форм с разными вкусовыми добавками.

Лука подвел ее к витрине и, показывая на пухлые маленькие батончики, произнес:

– Аня, знакомься, калининградский марципан! Ты просто обязана попробовать марципан возрожденного кёнигсбергского бренда Pomatti.

– Меня упрашивать не надо, я обожаю марципановые конфеты! – засветилась Аня.

– Отлично, тогда берем с каждым вкусом по одной. – Лука начал набирать марципаны.

Аня смеялась в голос – это было так мило. По дороге к машине они купили кофе в кофейне и поехали по направлению к побережью. Откусив марципан, Аня зажмурилась от удовольствия: это был вкус детства, когда она впервые попробовала это лакомство.

Марципановый домик в Калининграде

Как-то под Новый год к родителям приехали гости – семейная пара без детей. Я не помню их имена и внешность. Они приехали под вечер, ввалились в дом шумно, эффектно. Мне подарили первые в моей жизни капроновые колготки телесного цвета. Какая красивая была упаковка – прямоугольный пластиковый пакет, внутри бумажная вставка с нарисованными ножками и много надписей на иностранном языке, значение которых было не разобрать. Брату достался загадочный марципан – батончик в красной обертке, которую мы тут же раскрыли и начали делить между собой сладость прямо в коридоре, любуясь гостями. Вкус марципана я запомнила навсегда вместе с невероятной атмосферой того вечера – это было волшебно, словно в сказке, и мы ничего подобного в жизни не пробовали. Марципан таял во рту, и мы были в таком приподнятом настроении, что дурачились и веселились.

Жуя марципан и запивая кофе, Аня думала о том, чего не стала рассказывать Луке, хотя это не выходило из головы. Девушка снова вспоминала о своем детстве. Может, потому, что именно сейчас она чувствовала себя такой же свободной и… счастливой? И хотя ее детство было не таким уж безоблачным и простым, она дорожила своими воспоминаниями, которые спустя годы воспринимались радостными, полными светлых надежд.

Встреча с космонавтом произвела на меня огромное впечатление, и особенно запомнились его слова: «Вы непременно должны гордиться своими корнями».

И я гордилась, хотя об этом никто не догадывался. Правда, я не могла разобрать, где же находятся мои корни. На тот момент я знала, что родилась в Москве, первые пять лет жизни провела в Узбекистане и еще три года – в Беларуси. Мне невероятно нравилась наша тихая деревня, и увлекательная жизнь на военной заставе, и моя школа.

В свои восемь лет я умела залезать на любое дерево и на самый высокий столб, забираться вверх и спускаться по длиннющему канату, проходить на руках лесенку на солдатской спортплощадке, вылезать из окопа, который был вдвое выше меня, быстро бегать, особенно когда за мной гналась дворовая собака или баба Зина, у которой я выдергивала морковку в огороде. В начале осени мы со Светкой любили забираться на яблоню и устраивать соревнования, кто больше съест вкусных и сочных плодов. Я мухлевала: когда места в животе не оставалось, начинала надкусывать все подряд висевшие на ветках яблоки, не срывая их и не доедая до конца.

Еще во дворе росла алыча, и, когда нам надоедали яблоки, мы забирались на забор и ели алычу, а потом кидались косточками в котов, развалившихся как раз под этим забором, на деревянных ящиках. Их пригревало солнце, они зажмуривались от удовольствия и спали так крепко, что, проснувшись, не сразу понимали, что происходит. Тем интереснее было с ними воевать.

Наш кот Тигрик быстро научился вылезать на улицу через форточку, которую мы всегда держали открытой. А иногда мне нужно было так срочно попасть домой, что я, как и кот, протискивалась в форточку, оказываясь сразу в большой комнате. Жить в доме оказалось очень удобно.

Когда они приехали к дому на холме, Аня вспомнила, как сильно мечтал о своем доме ее отец. Жаль все-таки, что она никогда не сможет собраться здесь со своими родителями…

– Однажды мы построим свой дом, – как-то сказал папа, вырезая очередную завитушку на деревянном бруске. – И повесим там этот карниз, и нам больше не придется переезжать с места на место и ютиться в однокомнатных квартирах вчетвером.

Я никогда не лезла во взрослые дела, но, услышав, как мама и папа обсуждали покупку участка, и не дождавшись окончания маминых аргументов против, вступилась в поддержку отца:

– Мы тоже очень хотим дом, папа! И мы обязательно повесим там твои карнизы, и смастерим мебель своими руками, и посадим деревья!

Я видела блеск в его глазах, я чувствовала, что он очень хочет дом. Я не знала этого наверняка, но каждой клеточкой своего тела готова была встать на его защиту. В тот миг мне казалось, что я тоже всегда хотела дом. Будто это желание было генетически передано мне от отца. Я понимала его. И я была зла на маму, что она отговаривает отца от покупки участка.

Тем не менее дело сдвинулось с мертвой точки, и бог весть каким образом родители приобрели неказистый участок в деревушке. Когда папа привез нас первый раз показать участок, там уже был залит фундамент нашего будущего дома. Первым делом папа выкопал пруд и посадил четыре плакучие ивы друг напротив друга. Мы с братом были так воодушевлены идеей о своем собственном доме, что носились по участку, вырывали сорняки и приговаривали:

– Скоро мы посадим здесь повсюду цветы и яблони!

– Вот тут поставим качели, – добавляла я, показывая на небольшое возвышение на берегу пруда.

С приобретением участка мы частенько стали выбираться сюда, чтобы заниматься стройкой. Давно я не видела папу таким счастливым. Даже его сигареты не так воняли на свежем воздухе, пропитанном любовью, мечтами и счастьем. Со временем папа соорудил деревянный сарай, который предполагалось использовать не только для хранения всяких инструментов и материалов, но и для ночлега при необходимости. Папа говорил, что летом мы обязательно переночуем тут, но мама добавляла: «При условии, что построим уличный туалет».

Внутри сарая было несколько кроватей, хотя на самом деле это были доски, прибитые на бруски прямо к стенам; еще был стол, несколько стульев и полки для вещей. В этом небольшом помещении творился такой бардак и хаос, что мы вчетвером еле помещались внутри. Когда приходило время обеда, мы рассаживались на лавки, мама доставала привезенные из дома продукты: вареные картофель и яйца, огурцы, помидоры, соль и хлеб. И мы начинали трапезу.

В один из наших приездов на участок соседи пригласили родителей на свой юбилей. У них тоже шла стройка, но их бытовка была просторной и светлой. Они накрыли праздничный стол, и родители с радостью побросали свои дела и пошли «выпить по рюмочке да закусить», как выразился папа. Мы с братом продолжили играть у пруда, потому что частые застолья родителей нас никогда не интересовали. Да и как можно сидеть и есть так долго, когда есть возможность погулять?!

– Дети, сходите за водой! – раздался голос мамы из открытой двери, и она показалась в дверном проеме с двумя трехлитровыми стеклянными банками.

Мама объяснила, что в деревне есть общий колодец, где можно набрать чистой питьевой воды, и дала нам банки. Нужно было всего-то пройтись прямиком до конца улицы и повернуть налево.

Солнечный день пестрел ромашками, над нами порхали бабочки. Мы шагали по деревенской дороге и заглядывались на дома справа и слева, обсуждая, какой дом будет у нас. На мне были спортивные штаны ярко-зеленого цвета, кроссовки и футболка.

Из-за угла показался колодец, так что оставалось проделать несколько десятков шагов, зачерпнуть воду ведром и перелить в банки. В тот миг, когда мы приблизились к колодцу, рядом возник мужчина с собакой, которая залилась злобным лаем и начала прыгать. Брат бросил банку и кинулся наутек.

– Стой! Нельзя убегать от собаки, она может напасть! А вот того, кто стоит, она не тронет! – закричал мужик.

Я уже повернулась назад и готова была бежать вслед за братом, но встала как вкопанная, замерла на месте, от испуга не могла пошевельнуться. Теперь даже думать о побеге было страшно. Собака было дернулась за исчезающим за поворотом братом, а потом злобно глянула на меня и одним прыжком оказалась передо мной. Ее зияющая пасть была совсем рядом… Лязгнули зубы, и вскоре мое тело пронзила чудовищная боль. Я зажмурилась и закричала. Я кричала так, что из соседних домов выбежали женщины, и лишь хозяин собаки спокойно стоял на расстоянии вытянутой руки, наблюдая, как из моей ягодицы через штаны сочится кровь. На мои крики вернулся брат, и мы, перепуганные и в слезах, потопали к ничего не подозревающим родителям, веселящимся и попивающим с соседями домашнюю настойку, отдающую спиртом.

Первым в бытовку к соседям заглянул брат, осторожно и одновременно настойчиво позвал маму. Когда мама выглянула на улицу, я уже еле стояла, из последних сил опираясь на кусок забора из сетки-рабицы. Сначала мама ничего не поняла, но, когда я повернулась спиной, она истошно закричала папе «Срочно в больницу!», кинулась ко мне, причитая и расспрашивая о случившемся. Я не могла разобрать ни единого ее слова, моя голова как будто погрузилась в туман. Меня трясло от боли и ужаса, словно я еще видела рядом пасть разъяренной псины.

– Я же говорил, что надо бежать, – вымолвил брат с сочувствием.

Папа взял меня на руки и понес в машину. Мы отправились в ближайшую больницу. Из машины папа также нес меня на руках, а мама открывала двери, пропуская нас вперед.

Медицинские работники, увидев мои окровавленные штаны, тут же провели нас в приемный кабинет к врачу, который бросил принимать пациентов и безотлагательно занялся мной. Меня положили на кушетку, родителей попросили выйти. Доктор снял с меня штаны и начал осмотр, параллельно задавая вопросы о случившемся. Потом врач открыл дверь и позвал родителей. Вердикт был неутешительным, и мама заплакала. Я ничего не поняла. Мне было очень холодно. Пришла медсестра и, накрыв меня простыней, покатила прямо на каталке в какую-то комнату. Когда дверь за нами захлопнулась, я попыталась осмотреть место. Но как только слегка повернулась, медсестра посмотрела на меня так, что вертеться мне расхотелось.

– Не шевелись, – строго сказала медсестра. – Сейчас я переложу тебя на стол.

– Но я не хочу на стол! – жалобно пискнула я, перепугавшись до смерти второй раз за несколько часов.

– Это операционный стол. Тебя будут оперировать, – не вдаваясь в подробности, сухо произнесла тощая женщина средних лет в белом халате.

Медсестра сделала мне укол в ягодицу и оставила лежать посреди холодного металлического стола, накрытого рыжей клеенкой, в небольшой квадратной комнате с тусклым освещением. Меня трясло то ли от страха, то ли от холода. Простынку, которой женщина накрывала меня, видимо, забрали. Перед глазами все расплывалось, я почувствовала прилив тепла и покалывание в ногах; нога немела.

Не знаю, сколько я так лежала… мне показалось, что вечность. Пришел врач. Он был высокий, в белом халате и шапочке, в маске и перчатках.

Он подкатил к столу металлическую тумбочку, на которой лежал поднос с инструментами, позвякивающими во время движения.

– Сейчас подлатаем тебя, – бодро заявил хирург.

– Может, не надо?! – я сглотнула ком в горле.

– Не бойся, ты ничего не почувствуешь, тебе сделали местную анестезию.

Мне очень хотелось посмотреть, как будет проходить операция, но собака укусила меня сзади, и, хотя я лежала на боку, мне были видны только руки врача, который заправлял белую нитку в какой-то странный изогнутый крючок. Потом я почувствовала, как что-то втыкается в мою плоть и как нить медленно скользит через малюсенькое отверстие в коже. Мне не было больно, но доктор все же обманул меня: я чувствовала себя тряпичной куклой, которой пришивают ноги. Каждый шов отдавался ужасом в моей голове, я не могла понять, как можно шить тело человека. Я представляла страшные картины: дыру до самых костей, следы огромной пасти на ноге, висящее клочьями мясо. Даже мысли о холоде не помогали отвлечься.

Когда все закончилось, мне забинтовали ногу и одели в мои окровавленные ярко-зеленые штаны.

Обеспокоенные родители ждали в кабинете у доктора, куда меня вернули на каталке.

– Доктор, ну как все прошло? – напала на врача мама с вопросами. Она всегда любила поговорить. – Что теперь делать? Когда на прием? Как долго будет заживать рана?

– Все хорошо, и ваша дочка держалась огурцом. Но для начала расскажите мне про собаку, которая напала на ребенка. Она бездомная или у нее есть хозяин?

– Если честно, мы ее не видели, – ответила мама, – это произошло в деревне Сосновка. Вряд ли там есть бездомные собаки.

– Мне принципиально важно это выяснить, – не унимался врач. – Вам придется съездить в ту деревню и поговорить с хозяином псины. Нужно привезти собаку в клинику и взять у нее анализы на бешенство.

– Как бешенство?! – ахнула мама.

Пока мама допрашивала врача, папа помог мне слезть с каталки и посадил на стул.

– Если собака так агрессивно настроена и бросается на людей, не исключено, что у нее бешенство. Это очень опасно, поэтому нужно будет назначить сорок уколов в живот. И чтобы не делать их зря, нужно предварительно проверить собаку.

Когда мы уехали из больницы, родители были не на шутку обеспокоены и всю дорогу домой обсуждали случившееся, решая, когда же они смогут выбраться в деревню, чтобы разыскать хозяина и взять анализы у собаки. Но через несколько дней родители и думать забыли про собаку и ее возможное бешенство. Мама посчитала, что собака не могла болеть бешенством, ведь у нее был хозяин, да и возить меня на уколы возможности не было. Поэтому мы съездили в больницу один-единственный раз, чтобы снять швы, и мама убедила врача, что уколы мне не нужны. Родители были из тех людей, которые с доверием и добротой смотрели на мир и верили, что с хорошими людьми ничего плохого не случается.

Я была очень рада, что мне не стали делать уколы в живот, – больше всего на свете я боялась врачей, больниц и шприцев с длинными иглами. На радостях мы с друзьями весь день носились по двору, а когда мама пригрозила, что если я не перестану бегать, то швы разойдутся и придется зашивать меня снова, я решила пойти поиграть со Светкой в куклы.

Хотя я и была сорвиголовой, но девчачьи забавы были мне не чужды, и иногда мы вылезали из окопов, чтобы поиграть в дочки-матери: с важным видом шествовали по дорожкам, толкая перед собой кукольные коляски с пупсами внутри, укрывали «детей» от ветра одеялами и спорили, как их воспитывать.

Я зашла домой попить, как тут же услышала Светкин голос под окном: «Анька! Анька!» Боясь, что мама посадит меня за уроки или нагрузит работой по дому, я пулей помчалась к окну. В два счета распахнув оконную раму, залезла на подоконник.

– Чего тебе?

– Пойдем играть! У меня сюрприз! – засветилась Светка, явно распираемая чувством гордости и своего превосходства.

– Сейчас у мамы спрошу, можно ли потом уроки доделать.

– Подумаешь, уроки! Как узнаешь, что у меня, – про все дела позабудешь.

Любопытство взяло верх, поэтому я схватила свою авоську с куклой Синди и направилась к входной двери. Выйдя на улицу, я начала доставать Светку расспросами:

– Покажи, что у тебя там?

– Погоди! Придем и покажу!

– А куда мы идем?

– Пойдем в солдатскую комнату отдыха, там сейчас должно быть пусто, потому что все на плацу маршируют, – объяснила Светка.

Мы без препятствий пробрались в здание, прошли по коридору и поднялись по лестнице на второй этаж. Вторая дверь слева и была той самой комнатой отдыха для солдат.

Мы отворили дверь и прошли в пустое помещение. В одном краю комнаты стоял диван и телевизор на тумбочке, а в другом – столы и стулья. Здесь солдаты могли почитать книгу или написать письмо домой. В канун новогодних праздников солдаты делали открытки своими руками, а мы открыв рты наблюдали за невероятным преображением – как строгие дяденьки с автоматами становились добрыми, творческими и очень сентиментальными мальчишками. Они рассказывали, как скучают по дому. Исписывали по несколько листов с двух сторон, рассказывая мамам о своей службе. Кто-то писал возлюбленной, кто-то рисовал прямо в письме.

Мы выбрали стол у окна, уселись на стулья, и я стала выжидательно глядеть на Светку. Подруга почувствовала, что пора нарушить интригу, и достала из своей авоськи новенькую, блестящую куклу Барби. Настоящую, в сногсшибательном атласном платье и с гнущимися коленями. У нее было стройное загорелое тело, длинные белоснежные волосы, стильный макияж и несколько сменных нарядов.

– Мне родители привезли из Польши, – гордо сообщила Светка.

Мой мир померк. Я так долго мечтала о настоящей Барби, но мои родители не выезжали в Польшу, поэтому кукла мне не грозила. Я достала свою Синди – дешевую подделку под настоящую Барби. А Светка в свою очередь вытащила круглую жестяную коробку из-под импортного печенья, где у нее хранились кукольные наряды. Мы сами их шили, поэтому кукольная одежда была простой и с массой огрехов: то рукава разной длины, то по шву торчали нитки…

Момент с куклой стал досадным разочарованием – помню, как упрашивала маму купить мне Барби, уж очень мне хотелось иметь самую красивую куклу на свете. Но мама убеждала меня, что нужно иметь собственные желания, а не навязанные рекламой и обществом, поэтому в следующую поездку в город она приобрела для меня тонкую картонную книжечку, на обложке которой красовалась девушка в нижнем белье, а на страницах книжечки были изображены всевозможные наряды: платья, головные уборы и даже маленькие туфельки. По краям нарисованной одежды в районе плеч, талии, рук и ног были размещены белые клапаны. Как оказалось, нужно было вырезать одежду вместе с ними, а потом надевать на куклу, загибая эти клапаны назад, за плечи и за талию картонной красавицы. «Вот тебе красивая кукла, иди играй. И забудь ты уже про Барби!» – сказала мама. Прижимая к груди картонную девочку, я поняла, что поблажек не будет. Ни импортных сладостей, ни заграничных кукол.

Двери в нашем доме всегда были открыты – к родителям часто приезжали друзья, собирались шумными компаниями, пели песни, шутили и смеялись. Мы любили гостей, потому что нам часто перепадали сладости или милые безделушки. Один из друзей папы привез нам видеокассеты и свой видеоплеер, и с тех пор мы собирались в большой комнате и смотрели красочные американские фильмы. «Один дома», «Трудный ребенок, «Няньки», «Полицейский из детского сада» – мы засмотрели эти кассеты до дыр, выучили наизусть диалоги. Это были первые фильмы после советских и индийских, которые мы видели. И жизнь на экране была нам в диковинку – люди жили в просторных домах с красивой мебелью, слишком зеленой травой на лужайке, с дорогими машинами и яркими игрушками. Мы никогда не видели ничего подобного…

Однажды я получила двойку за контрольную по математике. Это была первая в моей жизни двойка, и всю дорогу домой моим терзаниям не было конца. «Анька, ну и глупая ты курица», – повторяла я, представляя, как расскажу о двойке родителям и как буду наказана. Боялась, что мне запретят смотреть фильмы. Новых видеокассет у нас не появилось, но мы были рады пересматривать имеющиеся четыре кассеты снова и снова. Придя домой, я накрутила себя так, что места себе не находила, сразу юркнула в свою комнату и села за уроки. И только к вечеру, справившись с домашним заданием и наведя идеальный порядок в комнате, я нашла в себе силы признаться маме о двойке. Я сидела на кровати и ждала вердикт, но, к моему изумлению, мама довольно спокойно отнеслась к моей трагедии.

Я плакала, рассказывая маме, что не поняла новую тему и перепутала задание, а она гладила меня по голове, приговаривая ласковым голосом:

– Анечка, не переживай! У тебя в жизни еще будут двойки, не нужно так убиваться из-за небольшой неудачи!

А потом папа пришел домой, и выглядел он понурым и вместе с тем чем-то озабоченным. Он был явно не в себе, курил одну за другой сигареты, выдыхая дым в раскрытую форточку. Они с мамой долго сидели на кухне и что-то обсуждали.

На следующее утро, проводив папу на работу, между приготовлением каши и заплетанием косичек, тяжело вздохнув, мама объявила:

– Папина служба на этой заставе подошла к концу. Его отправляют служить в Москву.

– Как в Москву? А как же мы? Как же моя школа? – отозвалась я.

– Мы, конечно же, переедем вместе с папой.

– Но мы не хотим! Можно нам остаться здесь? – Я не могла представить, как уеду и оставлю своих друзей, любимую школу и привычную жизнь.

Несмотря на то что мы жили как беспризорники, постоянно попадали в передряги, разбивали лбы и коленки, набивали шишки, я обожала свое детство, полное приключений, свободы и восторга.

После школы я прибегала домой, бросала рюкзак и вновь бежала на улицу – гулять. В условленном месте за поленницей мы встречались с мальчишками, которые перелазили через забор на нашу территорию, чтобы погулять вместе с нами. Самый взрослый из ребят, Ваня, был старше меня на три года, но мы хорошо ладили. Когда он узнал про наш скорый переезд, то заявил мне с явным разочарованием в голосе: «Если бы ты осталась здесь, то мы бы поженились после окончания школы». Я не очень хорошо понимала, что значат эти слова, но мне льстило предложение старшеклассника.

Мы собирали вещи, упаковывая всю нашу жизнь в коробки, прокладывая хрустальные вазы газетой, заворачивая книги, игрушки и мелкие безделушки. Мне до боли хотелось отодрать с корнем вид за окном и увесистым рулоном сложить с собой, запихать в контейнер машины и увезти. Я не хотела уезжать. Мое сердце оставалось здесь.

– Тебе всего восемь лет, у тебя вся жизнь впереди! – успокаивала меня мама.

– Мне не нужна другая жизнь! Мне нужна эта! Я не хочу уезжать! – отвечала я, наполняясь лютой ненавистью к незнакомой и далекой Москве.

Но что я могла сделать? Была мысль убежать из дома, это отсрочило бы наш отъезд на несколько дней. Мучительно долго я бродила по знакомым дорожкам, прощалась с каждым деревом, с каждым видом, открывающимся за поворотом. Чувствовала, что мы сюда не вернемся. Меня подташнивало и выворачивало наизнанку от этих мыслей. В голове не укладывалось, как можно встать и уехать из своей такой любимой и обустроенной жизни. Я знала, что больше никогда не увижу эти края…

На следующее утро, когда Аня спустилась на кухню, чтобы выпить кофе, Роза обратилась к ней с просьбой:

– Анечка, не могла бы ты съездить на велосипеде к моей знакомой? Нужно забрать у нее небольшую вещь для Луки.

– Да, конечно! Я могу сходить пешком, – отозвалась Аня.

– Нет, нужно на велосипеде. В руках ты не донесешь, тяжело будет. А у велосипеда есть корзинка, туда положишь, – загадочно улыбнулась Роза.

– Хорошо, – с готовностью согласилась девушка. – Только кофе выпью.

– Ну конечно! Я как раз сварила! Знакомая живет на другом конце города, я тебе сейчас объясню, как ее найти.

Позавтракав, Аня надела спортивный костюм и кроссовки, выкатила из гаража велосипед с металлической корзинкой спереди и помчалась по указанному адресу. Ветер трепал ее волосы, велосипед подпрыгивал на неровностях дороги, проносясь мимо современных коттеджей и старинных домиков.

Остановившись у нужного дома, она нажала на звонок на деревянной калитке, за которой виднелся старенький немецкий домик с обветшалыми стенами и поросшей мхом черепичной крышей. Кое-где черепица осыпалась, и домик казался нежилым и заброшенным. Вокруг росли такие же старые яблони – своими ветвями они упирались в стены дома, словно придерживали его, не давая ему рассыпаться. Калитку открыла пожилая женщина – она представилась Лидией – и пригласила Аню войти во двор. Немногословная хозяйка прошла на задний двор и остановилась у кустов гортензий, плотной стеной окруживших дом, с нее ростом, с пышными шапками голубых, розовых и белых соцветий. Не говоря ни слова, женщина взяла садовые ножницы и, пробираясь сквозь разноцветные заросли, начала формировать букет. Собрав охапку размером со взрослого лабрадора, женщина протянула букет Ане.

– Это вам от Луки, – только и сказала она.

– Как мне? Наверное, это для Розы? – удивилась девушка.

– Нет, именно вам от молодого человека. Я еще не совсем из ума выжила.

– Но как же я повезу их?

– Это не ко мне! – произнесла женщина, следуя обратно к калитке. – Вам повезло с таким поклонником.

Аня кое-как разместила гортензии в корзинке, они загораживали руль, наклонив свои макушки в разные стороны и образуя огромное яркое облако. Сначала неуверенно, но после уже смелее, убедившись, что цветы надежно держатся, Аня постепенно разгонялась, крутя педали все быстрее.

И вот она уже ехала по центральной улице, выложенной старинной брусчаткой, гортензии ритмично покачивались в корзинке, вызывая у Ани блаженную улыбку. Редкие прохожие оглядывались в ее сторону. Давно ей не было так хорошо.

В середине июля на побережье пришла жара. И хотя море по-прежнему было прохладным, городок оживился, наполнился туристами и местными жителями, спешащими понежиться на солнышке, поэтому с самого утра вереница людей тянулась к морю. Узкие тротуары главной улочки озарялись улыбками людей в предвкушении отдыха, детским радостным смехом и веселой толкотней. Кого только не было на этой улочке! И скромные пожилые пары, и молодежь, и родители с детьми, везущие перед собой коляски и несущие огромных надувных фламинго, крокодилов, дельфинов. Путь на море напоминал праздничное шествие.

Из-за чересчур бодрящей воды, температура которой редко превышала 18–19 градусов, многие отдыхающие заходили в море по колено или по пояс, стояли на одном месте, а спустя пару минут со спокойной душой возвращались к лежанию на теплом песке. На балтийском побережье вода в море день ото дня отличается своей температурой: если вчера она была теплая, то завтра может оказаться ледяной. Аня несколько раз приходила на пляж в самый жаркий день, по словам Розы, «аномально жаркий, несвойственный этим краям», а в воду было не зайти – она была словно из колодца. В таких резких переменах были виноваты сильные ветры, которые сгоняли теплую, прогретую солнцем воду в открытое море, а на ее место с глубины поднималась холодная. И нужно было несколько дней ждать, пока море снова прогреется, и надеяться, что ветер перестанет похищать верхние слои воды.

Аня продолжала приходить по утрам на пляж к порту, хотя в глубине души тосковала по дождливому июню, когда легко дышалось и вольно гулялось на пустынном побережье. Занятия йогой пришлось отложить – в девять утра теперь было слишком душно и людно, чтобы предаваться медитациям. Зато она стала часто брать у Роберта сап-доску и выходить в море. Вода теперь была спокойная, и она приноровилась плавать вдоль берега, недалеко от буйков.

Когда солнце начинало нещадно опалять кожу, Аня окуналась в море и тут же вылезала на доску. Долго находиться в воде по-прежнему было холодно. Она проводила на доске по несколько часов, гребла веслом отчаянно, изо всех сил, развивая хорошую скорость. В это лето она мало ела и много ходила пешком, переживала из-за своих неразделенных чувств, мучилась бессонницей и выглядела сногсшибательно. Никогда еще она не была такой стройной, загорелой и мускулистой. Она надеялась, что Роберт оценит все ее муки.

Вытащив доску на берег, Аня поставила ее на ребро и, взявшись за ручку посередине доски одной рукой и за весло другой рукой, пошла в сторону серф-станции.

– Какая красивая девушка и без охраны! – воскликнул Роберт, когда она поравнялась с ним. В руках он держал неизменный одноразовый стаканчик с бодрящим напитком, словно у него в микроавтобусе была спрятана кофемашина.

– И вам привет! – ответила Аня с улыбкой. Утром он опаздывал, и контейнер, где хранились яхты, паруса и доски, открывал паренек, которому тренер доверил ключи. Поэтому Аня не стала дожидаться его приезда, а взяла доску и ушла на воду.

– Вы весь пляж смущаете своей фигурой, – произнес Роберт, понизив голос.

– Это плохо? – ответила Аня, довольная услышанным.

– Это прекрасно. Но меня вы тоже смущаете.

– И что мы будем с этим делать? – кокетливо спросила она.

Он промолчал, достал из кармана сигареты, чиркнул спичкой и закурил.

– Мы в эти выходные едем на Балтийскую косу, будет большая компания и две ночи в палатках на берегу моря. Вы должны поехать с нами! – сказал Роберт.

Аня не любила путешествия с палатками и ночевки на природе и по этой причине ехать не хотела. Но соблазн провести время наедине с Робертом и его пронзительный взгляд, которым он пожирал ее, уговаривали согласиться.

– Не думаю, что это хорошая идея. У меня и палатки-то нет!

– Найдем мы вам палатку! Поехали, будет весело.

– Я с детства не ночевала в палатках и, честно говоря, не горю желанием настолько сближаться с природой, – ответила Аня, пожав плечами.

– Это совсем недалеко от цивилизации! Нужно будет доехать до Балтийска на машинах, переправиться на пароме через пролив – и сразу за поселком Коса, в пешей доступности от паромной переправы, разместим наш палаточный лагерь. Там такие красивые места, чистейшая вода, белоснежный песок и, главное, мало народа.

– Звучит обнадеживающе, – отозвалась Аня. Она колебалась. Она плохо представляла, где возьмет палатку и как будет спать в ней на песке.

– Ну же, решайтесь! Когда еще вы побываете на Балтийской косе? Это ведь уникальное место! Большая часть косы – это дюны, частично поросшие лесом, и километровые пляжи с чистым песком. У немцев там был аэродром «Нойтиф» с гаванью для гидросамолетов, очень хорошо оснащенный, говорят, даже с подогревом полосы – это еще до войны, можете себе представить?! Теперь, правда, все находится в запустении, но природа сохранилась в первозданном виде. И вообще, в отличие от Куршской косы, которая является национальным парком, побывать на Балтийской косе желающих гораздо меньше, поэтому там не будет толп туристов и можно будет насладиться красивыми видами. Вы же знаете, какие восхитительные закаты у нас на Балтике?

– На Балтийской косе так же, как на Куршской?

– Абсолютно нет! Это два очень разных места, несмотря на сходство природы. Балтийская коса подразумевает отдых дикарем: ее никто не охраняет и за ней никто не следит, сюда не стремятся переехать жить или открыть ресторан, здесь не развивают туризм и не приводят поселок в порядок, эта коса на любителя. В то время как Куршская коса является объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО и имеет развитую инфраструктуру, она нарядная, чистенькая, ухоженная и очень туристическая. Но я больше люблю Балтийскую косу именно за ее самобытность.

– Очень заманчиво, но смущают бытовые вопросы. Например, как готовить еду на природе?

– Проще простого. Все берут с собой немного провизии: макароны, хлеб, тушенку, печенье, чай. На месте складываем все в общую кучу и готовим на костре. У нас будет дежурный по костру и ответственные по питанию. Не переживайте, голодной вас не оставим! В поселке есть магазин, так что мы будем недалеко от цивилизации. У вас есть два дня на подготовку.

Аня вздохнула и согласилась. Роберт расцвел в улыбке и поцеловал ее в щеку.

– Правильное решение! Вам понравится!

– Надеюсь, – сказала она. – Мне пора идти, много работы накопилось.

– Завтра придете на пляж?

– Постараюсь.

– Я буду вас ждать, – ответил Роберт и затянулся сигаретой.

Ей не нравилась его привычка курить. Это напоминало ей об отце, а это были не самые лучшие воспоминания. Рядом с Робертом она вспоминала ту часть своего прошлого, которая ее тяготила. Эти воспоминания волнами, приступами тошноты подступали к горлу. Ей необходимо было найти тихую гавань в жизни, опереться на крепкое мужское плечо и обрести наконец твердую почву под ногами вместо того штормящего моря, что кидало ее из стороны в сторону, вынуждало совершать несвойственные ей поступки.

Аня не сообщила Луке, что уезжает с Робертом на выходные. Ее мучила совесть, хотя она и понимала, что ничего ему не должна. Но Лука был слишком добр к ней и относился с заботой, которую она не заслуживала, он наверняка бы отговорил ее от этой затеи. Поэтому она, словно беглянка, собрала кое-какие вещи, закупила продукты и предупредила Розу, что уедет к подруге на пару дней.

Роберт в компании друзей отправился в поход ранним утром, Аню задержали рабочие дела, поэтому ее подхватили его знакомые. К вечеру Аня ступила на берег Балтийской косы.

Вид с парома на Балтийск

Пока плыли на пароме, местный житель – старик без возраста, с обветренным лицом, всю жизнь занимающийся рыболовством, – рассказал, что во время сильных штормов переправа не работает и люди оказываются оторванными от материка, не могут добраться до города. Дети не ездят в школу, взрослые – на работу. В магазины не поставляют продукты, и люди не могут попасть в больницу.

– И сколько же времени паром может не курсировать? – спросила Аня с любопытством.

– Бывает, что и всю неделю. Зимой штормит сильно.

– Но как же тогда местные добираются до дома?

– Обычно жителей косы заранее предупреждают о приближении шторма и отплытии последнего парома и в случае надобности отпускают с работы пораньше, чтобы они могли добраться домой.

– Как это мило со стороны работодателей.

– Да не, это же необходимость. Тут вариантов других нет – людям нужно помочь попасть на тот берег до шторма. Вот только море может штормить долго, и работник пропустит следующие трудовые дни. Поэтому жителей косы на работу берут неохотно, не любят их, – разоткровенничался старик.

– Почему же люди живут на косе? Неужели они не хотели бы переселиться в Балтийск?

– Там их дом, они привыкли так жить. Да и нет у них денег, чтобы в другое место переехать.

– А что они делают, если опоздали на паром? – не унималась Аня.

– Ночуют у знакомых. Моя внучка частенько останавливается у подруги в городе, если не успевает на последний паром. У нее даже своя полка с вещами есть в шкафу подруги на такие случаи. Выкручиваются люди! Приспосабливаются, что ж делать, – ответил старик и закашлялся.

– А как же, если скорая нужна, а шторм? – ахнула Аня.

– А никак! Сколько раз было, что соседки рожали дома в шторм. Но страшнее – пожары. На моем веку много домов погорело – ни врачи, ни пожарные не могли добраться с того берега.

– Суровые условия жизни тут, – вздохнула Аня.

– Это море, с ним всегда нужно быть начеку. На косе то шторма разбушуются и до жилых домов доходят, то кочующие пески все засыпают. Раньше пески могли за ночь замуровать людей в домах. Жители даже двери устанавливали, как на Севере, чтобы внутрь открывались и можно было выйти в случае чего. Местные ходят дюны укреплять, чтобы пески остановить.

Аня слушала рассказ рыбака с нарастающим волнением. Ехать в такое место, из которого не всегда можно выбраться обратно, было страшно. Хоть бы летом сильных штормов не случалось!

Она сразу же подумала о Луке, который будет волноваться, если она окажется в передряге. Чужой человек, который ничего ей не должен, вел себя как близкий родственник. И она чувствовала в нем крепкое плечо, которого ей так не хватало.

Сойдя с парома, Аня оторвалась от новых знакомых, чтобы пройтись пешком и изучить местность. Взору открывалась одна-единственная деревенская улочка, тянувшаяся вдоль берега, с домами, маленьким продуктовым магазинчиком и кафе. От старика Аня узнала, что на косе можно посмотреть несколько фортификационных сооружений времен Восточной Пруссии (старый люнет, разрушенный форт «Западный», береговую зенитную батарею «Лемберг»), заброшенный немецкий аэродром.

Небрежные заборы из чего попало, полуразрушенные домишки, заброшенность и запустение, ржавые останки автомобилей, горы мусора вдоль дороги навевали грустные мысли и погружали в меланхолию. Нищета, оторванность от всего мира, безысходность наделяли это место непередаваемым чувством отчаяния и скорби. Аня как могла гнала прочь плохие предчувствия.

Подходя к зарослям шиповника, разросшимся перед дюнами, она услышала громкий и веселый голос Роберта, перекрикивающий музыку. Будучи душой компании и видным мужчиной, он охотно пользовался своим положением и блистал перед собравшимися вокруг друзьями. Поднявшись на песчаный холм, Аня увидела картину, которую несколько недель рисовала у себя в воображении и которая в действительности сильно уступала той, идеальной. Посреди вытоптанного холма громоздился палаточный лагерь, вперемешку с машинами, тентами, сумками с провизией и мангалами. Некоторые палатки раскинулись на отдалении, Роберт занял центральное место, собрав вокруг себя компанию сверхобщительных любителей дикой природы.

Хотя на деле дикой оказалась не природа, а отдыхавшие на ней люди, о чем свидетельствовали горы мусора, сваленные под кустами, музыка «Сектора Газа», оравшая из колонки рядом с одной из палаток, и смятые жестяные банки из-под пива, валяющиеся на траве.

Когда Аня подошла к шумной компании, Роберт радостно поприветствовал ее и представил друзьям. Смеркалось. Ее спина ныла от тяжести походного рюкзака, вены на руках вздулись, палатка, свернутая в мешок, напомнила о себе болью в фалангах пальцев: своей тяжестью ручки мешка сильно давили.

– Бросай вещи, садись к нам! Скоро шашлыки будут готовы! – проговорила симпатичная молодая девушка, разливавшая по пластиковым стаканчикам собравшейся компании вино, сок или пиво. – Что тебе налить?

– Спасибо, мне нужно собрать палатку до темноты. – Аня глазами встретилась с Робертом, надеясь, что ему и без намеков станет понятно, что она рассчитывает на его помощь.

– Да ладно тебе, Ань, посиди с нами, позже соорудим тебе дом, – произнес Роберт.

Несмотря на усталость от дороги и туманные перспективы собирать палатку при свете фонаря, она сдалась. Проделав такой путь и оказавшись в непривычной для себя ситуации (она терпеть не могла шумные компании, избегала подобных тусовок, предпочитая общаться тет-а-тет с человеком, а если уж оказывалась в круговороте людей – чувствовала себя неловко и обычно молчала, не вступая в дискуссии и не выделяясь), Аня набралась храбрости и, взяв стаканчик с белым вином, присела на один из складных стульчиков.

Она приехала сюда с одной-единственной целью – провести время с ним. События последних недель и его повышенное внимание, интерес к ней и то, как горячо он звал ее в это путешествие на выходные, вселили в нее уверенность, что их чувства взаимны и необходимо предпринять хоть какие-то действия, чтобы дать ему возможность побыть с ней наедине.

И тем удивительнее было его поведение, которое нисколько не изменилось с момента ее появления. Роберт продолжал увлеченно рассказывать какую-то историю из жизни, которых у него, бывалого укротителя морской стихии, было немало. Он сыпал остротами, вызывая восторженный смех гламурных девушек, место которых было в салоне красоты или в бутике одежды, но никак не на пляже рядом с палатками.

«Ничего, завтра мы непременно все наверстаем», – рассуждала Аня, рассматривая незнакомые лица вокруг. Она не вникала в разговор – и так было ясно, что это бестолковая трата времени, поэтому достала мобильный телефон и стала читать книгу. Спустя несколько часов, когда костер потух, все были накормлены, напоены, звезды рассыпались по небу, а глаза начали закрываться, Аня обратилась к Роберту, беседовавшему с молодым мужчиной в черном спортивном костюме.

– Простите, что прерываю ваш разговор. Роберт, помоги мне, пожалуйста, поставить палатку.

– Ань, да что ты напрягаешься с палаткой? – махнул рукой захмелевший Роберт в сторону дюны. Его лицо раскраснелось, волосы взъерошились. Он почесал нос рукой, которой держал сигарету, и затянулся. В темноте засветился рыжий огонек, Роберт откинулся на складном стульчике, вытянул ноги, медленно, по-кошачьи, потянулся и выдохнул клубы дыма с явным наслаждением. – Хорошо же сидим! Ты можешь переночевать в моей палатке, – подмигнул он.

Волна возмущения нахлынула на Аню вместе с неловкостью перед этими незнакомыми людьми, которые разбились на небольшие компании и что-то обсуждали, не обращая внимания на других, но в этот момент прервали разговоры и подняли глаза, услышав заманчивое предложение Роберта. Кое-где раздались смешки, и Анины щеки залились бордовой краской: «Нельзя же так откровенно, пошло, при всех!»

– Спасибо, я поставлю свою палатку. Доброй ночи всем, – отстояла свою честь Аня.

Тень неудовольствия исказила грубоватые черты лица Роберта. Она резко отвернулась, схватила мешки и рюкзак и ступила в темноту – выбирать место.

– Рома, помоги Ане с палаткой! – раздался позади голос Роберта.

Чуть поодаль мужчина в камуфляжных штанах и клетчатой рубашке заканчивал устанавливать шатер.

– Есть, капитан! – выговорил он, выпрямившись и приставив правую руку к виску, будто бы отдавая честь.

Аня улыбнулась, ей показалось забавным, что Роберт не заметил подтрунивания Романа и словно нахохлился, гордясь своей значимостью.

Молодой человек оказался очень милым и добродушным, он не только помог Ане выбрать место, установил палатку, но и, забив последние колышки в песок, рассказал о том, что на побережье, в трехстах метрах отсюда, есть старый разрушенный форт, на который любопытно взглянуть, а с другой стороны пляжа начинаются высокие белоснежные дюны, завораживающие своей первозданной красотой и отличающиеся от вытоптанного места, где разместился их лагерь.

В траве стрекотали кузнечики. Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь палатки. Море стихло. Засыпала Аня с приятным чувством томительного ожидания, что завтрашний день будет наполнен долгими прогулками, красивыми пейзажами, лучами солнца и общением с Робертом, хриплый голос которого до сих пор проносился над палатками, растворяясь в ночной мгле.

Рассвело рано. Аня вышла из палатки и замерла от восторга – перед ней, в пятидесяти метрах, синела чаша моря, залитая мягким тягучим светом первых лучей солнца; холм был усеян мелкими желтыми цветами, деревья позади колыхались от теплого ветра, шумя листьями. Это зрелище было не сравнимо ни с одной фешенебельной гостиницей, где ей довелось побывать. И даже сон в спальном мешке, неудобный и тревожный, показался небольшой жертвой по сравнению с тем наслаждением, которое она испытала сейчас, стоя на краю палаточного лагеря. Почувствовав себя песчинкой в бесконечной Вселенной, Аня зажмурилась, вдыхая воздух, пахнущий солью, и слушая птичий щебет, преисполненная благодарности за то, что оказалась здесь… И тут она услышала тихое бормотание.

Часы на руке показывали половину шестого утра. Аня не могла больше спать на твердом песке, поэтому решила прогуляться по пляжу до появления толпы отдыхающих. «Но зачем кому-то просыпаться так же рано?» – подумала она и пошла на голоса, раздававшиеся из-за самой большой палатки, установленной в центре пустыря и служившей местом сбора коллектива.

На тех же складных стульчиках сидел Роберт, еле слышно что-то бубнил своему товарищу. Аня хотела незаметно проскользнуть на пляж, но, увидев Роберта, подошла.

Глаза его покраснели, мешки под ними опухли, кожа на лице, грубая, обветренная, выглядела уставшей… Щетина говорила о том, что ее хозяин не брился пару-тройку дней. Голос совсем охрип то ли от частого курения, то ли от разговоров. В руке Роберт держал жестяную банку пива. Он и не ложился спать! Весь его вид вызывал отвращение. Он выпивал. Не просто пару бокалов для аппетита, а всю ночь, до самого утра.

– О-о-о, – прищурился Роберт, расплываясь в пьяной улыбке, – доброе утречко! Чего так рано?

– Не спится, – вздохнула Аня.

Ее как током прошибло. Будто она вдруг очнулась от дурного сна. «Ненадежный!» Звонкое, как пощечина, слово ударило ни с того ни с сего. Он был такой же ненадежный, как ее отец, человек, страдавший алкоголизмом и безразличный к своим детям настолько, что после развода прекратил с ними общаться и как-либо помогать. Аня бежала как от огня от мужчин, в которых узнавала до боли знакомые черты. Как она могла очароваться столь никчемным мужчиной, оказавшимся простым пустословом, не исполняющим свои обязательства ни перед другими людьми, ни перед собой? Почему раньше она была так слепа?

– Я пойду прогуляюсь, – зачем-то сообщила Аня и быстрыми шагами двинулась к пляжу. Она всегда ходила быстро, особенно когда злилась. Нет, даже не на него. На себя. Она осыпала себя упреками. Она обманула Луку и Розу, чтобы уехать с Робертом на выходные, а теперь пожалела об этом и поняла, что Лука был прав, предостерегая ее.

Она была сыта по горло отношениями с неверными, выскальзывающими из рук мужчинами. Сколько раз она оказывалась рядом не с тем человеком! Примеряла на себя чужую роль, не понимая, что этот человек ей жмет, словно туфли не по размеру. Она так сильно мечтала встретить мужчину своей мечты, что вновь и вновь идеализировала каждого понравившегося кандидата, отказываясь замечать, что он ей мал, что он сжимает ее в тиски до кровавых мозолей, что она задыхается рядом с ним и такая любовь не принесет ей ничего, кроме страданий. А осознав это, разочаровывалась в мужчинах.

Босые ноги утопали в сухом песке, она шла вдоль кромки моря, зачерпывая ногой песок и подкидывая его вперед. Сердце в груди бешено колотилось. Ей хотелось бежать отсюда, бросить все свои вещи вместе с чертовой палаткой на холме и отправиться прямиком на паромную переправу, уехать, скрыться, больше никогда с ним не встречаться.

Она была уверена, что он бы даже не понял того, что произошло. А может, это она не поняла его и все выдумала, настроила себе воздушных замков. Мама часто говорила ей, что она слишком мечтательна и романтична и что ей нужно вернуться на землю из своих розовых грез. Но ей хотелось верить, что есть на свете тот человек, который ждет именно ее.

С каждым шагом становилось все легче дышать. В попытках воскресить в памяти свое первое путешествие в Кёнигсберг ей пришлось перебрать много событий. Она обладала удивительной способностью находить себе новых подруг, знакомилась повсюду и тут же завязывала дружеские отношения. Так, на отдыхе в Санкт-Петербурге познакомилась с девушкой из Калининграда, которая несколько лет звала ее к себе погостить. Лишь после расставания со своей последней любовью, подкосившей ее моральный дух, Аня наконец согласилась на предложение. Она взяла билеты на ближайшие выходные, отпросившись с работы на недельку.

Калининград встретил Аню осенним дождем и прохладой. Она была настолько очарована янтарным краем и Балтийским морем, что решила провести здесь следующее лето и приложила много усилий, чтобы осуществить задуманное. Но по-другому и быть не могло – это была любовь с первого взгляда, а ради любви она была готова на самые необдуманные поступки.

Когда она арендовала дом на холме, у нее и в мыслях не было, что ее угораздит влюбиться вопреки рассудку и прыгнуть в неизвестность! Какой же наивной она была, приняв самое сумасбродное решение в своей и без того запутанной жизни – остаться жить в чужом городе на год. Спонтанно и резко. А всему виною попытки доказать себе и окружающим, что она вполне может управлять своей жизнью. Детство она провела, скитаясь с родителями по пограничным заставам Узбекистана и Беларуси, а сознательные годы жила в Москве – ненавистном ей мегаполисе, который, как гигантский торнадо, высасывал из нее амбиции, силы, время.

Время… В голове прозвенели, словно неожиданная трель будильника, от которого подскакиваешь спросонья, слова мамы: «Часики-то тикают! Тебе уже почти тридцать, и похоже, что я уже ни на твоей свадьбе не погуляю, ни внуков не увижу». От интонации, с которой мама все чаще произносила эти слова, ее передернуло. Захотелось стянуть с себя кожу вместе с прошлым, освободиться от воспоминаний, дурацких установок и неудач и начать новую жизнь. И хотя прошлого не вернешь, она попыталась хотя бы реабилитировать свое будущее.

Даже побег в другой город не помогал избавиться от гадкого осадка внутри. «Почти тридцать» звучало как приговор. Клеймо, которое навешивают на девушку и тычут в него пальцем, напоминая о том, что ей пора бы уже давно выскочить замуж и нарожать детей. Одиночка, вовремя не встретившая свою половинку, обречена на бесконечные переживания и сомнения. «Все хорошие мужчины уже разобраны», – повторяли подруги, и ей оставалось лишь улыбаться и оправдываться, втайне надеясь, что однажды ей непременно повезет.

Насмотревшись на хищниц, табунами приезжающих в Москву в надежде найти себе богатого и успешного мужчину, она столкнулась с двуличностью и лицемерием жестокой столичной жизни и не хотела становиться одной из таких дамочек, готовых на любую подлость ради кольца на пальце. Отчасти поэтому она отправилась в провинциальный городок на берегу Балтийского моря, который оживал на лето, зимой же жизнь здесь словно замирала – пустели улицы и дома, многие жители перебирались в большие города.

Ей нужна была эта передышка от бешеного столичного ритма, от шума и гама, от постоянных напоминаний мамы и знакомых, что «пора бы уже найти себе жениха». Ха! Будто она была против! Литры коктейлей были выпиты в самых популярных барах города, километры улиц истоптаны, десятки чашек кофе куплены потенциальными ухажерами, но кроме неуверенности в себе и нарастающего чувства одиночества никакого результата не было.

Она сильнее мамы мечтала о своей собственной семье – о муже и детях, ей и самой опостылело одиночество. И если несколько лет назад она наслаждалась своей свободой и независимостью, то теперь, поглядывая на замужних подруг, ей все сложнее было скрыть разочарование и тревогу.

В раздумьях она добрела до заброшенного немецкого форта «Западный», полуразрушенного, оставленного умирать в одиночестве на берегу моря и представляющего унылое зрелище. Кирпичная кладка осыпалась прямо в море, а волны настойчиво били о стены, будто бы повторяя: «Вам здесь уже не место, сгиньте…»

Форт был разбит, как и ее сердце.

– Так просто быть счастливой! – воскликнула она и расплакалась. – Так просто – и невозможно!

Она плакала, вспоминая о своем горе-отце. Слезы струились по щекам неудержимым потоком. Как же больно пронзила сердце новая истина. Роберт – копия ее отца, которого ей так не хватает. Так вот почему она крепко привязалась к нему, и тем тяжелее будет бежать от него.

Уже спустя час Аня собрала вещи, попросила ребят свернуть ее палатку и, не попрощавшись с Робертом, обойдя стороной его временное жилище, поспешила на паромную переправу. Долго и утомительно добиралась на нескольких автобусах, следовавших с большими интервалами и длинным маршрутом, до своего тихого дома на холме.

Вернувшись домой, Аня бросила вещи на пол спальни и упала на кровать. Ей хотелось одного – жалеть себя и плакать. Она старалась понять, что с ней не так и почему она все время ошибается в людях.

Невыносимая, беспросветная тоска навалилась на нее, обостряя чувство одиночества, которое в Москве заглушалось постоянной суетой. Она покорно ездила на работу на метро, после офиса забегала в торговый центр, чтобы порадовать себя чашкой кофе с миндальным круассаном или очередной ненужной безделушкой, которая, как писали в женских журналах, «подчеркнет вашу значимость и статус».

Оказавшись на окраине маленького городка, в котором не было ни единого торгового центра, она почувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Без толпы понимающих ее людей, живущих схожими идеями и жизнями, было сложно ощущать себя счастливым человеком. Особенно сильно она тосковала по своей прежней жизни в дождливые дни, когда безвылазно сидела дома.

«Далеко не каждый умеет быть счастливым и получать удовольствие от простых вещей», – подумала Аня. Она как могла заполняла дни моментами, доставляющими радость, и последние полтора месяца была так счастлива во власти обуздавших ее чувств, каких не испытывала давно, что жила только этими эмоциями. А когда все разбилось, пустота затопила ее, заслонив собой все хорошее.

Аня остро ощутила тоску по друзьям и родным. Ночью ей снилось, как она гуляла по Москве с подругой, бродила по набережной, по бульварам, как не могла наговориться, налюбоваться величественной архитектурой, как забегала в модные кафе, чтобы выпить кофе и съесть какое-нибудь изысканное блюдо. Просыпалась с грустью в сердце.

В маленьком городке на побережье текла размеренная жизнь. Выходя за продуктами на рынок субботним утром, Аня ловила себя на мысли, что ей не так уж много нужно для жизни: немного еды, несколько хороших книг, неспешные прогулки вдоль моря. Но для нее одной это теряло смысл.

Отсеялась вся городская суета, бесконечные поездки по торговым центрам и кафе, нескончаемые встречи, пустые разговоры, лишние телодвижения, сотни и тысячи незнакомых людей вокруг. И стало ясно, что жители мегаполисов, испорченные и развращенные городом, легко попадали в зависимость от столичного ритма и стиля жизни, а как только лишались всего этого, как наркоманы, чувствовали себя ненужными, неприкаянными, истосковавшимися по толпе, по шуму, по беготне. Нет, умом она понимала, что не хочет возвращаться к прежней сумасшедшей жизни – с гонкой за карьерными высотами и за мужчинами, впечатлениями и развлечениями, с километровыми пробками и большими расстояниями. Но в то же время она скучала по возможности выйти из дома утром и промотаться по делам до вечера – вернуться с горящими глазами, уставшей, но наполненной общением, идеями и кофе, с шуршащими пакетами из магазинов, с планом дел на недели вперед.

Раньше она думала, что ей не хватает тихой жизни на природе, но, оказавшись в уединенном месте, поняла, что настолько искалечена городским сознанием, что уже не может долго находиться вне мегаполиса.

На природе было хорошо и спокойно, дышалось легче и свободнее, но в то же время она скучала без семьи и близких подруг. И мир вроде был тот же самый, что и несколько месяцев назад, но уже совсем другой. И не с кем было поделиться произошедшим.

За распахнутыми настежь окнами в пол моросил дождь, окропляя плитку с причудливыми узорами. Аня сидела в тишине комнаты и завороженно смотрела на капли дождя, соскальзывающие с кованого ограждения балкона. Капли висели на металлических завитках перил, покачиваясь на ветру, и, наполнившись водой, падали, уступая свое место новым.

Погода в этих краях удивляла капризным непостоянством – полчаса назад утро пророчило погожий день, солнце освещало черепичные крыши старых домов и брусчатую дорогу и наполняло душу радостью, но подул ветерок – и тотчас укутал небо серой пеленой с прорехами, сквозь которые просачивалась мелкая морось, совсем как в унылый осенний день. И уже не чувствовалось тепло и не пахло летом. Аня натянула свитер и заварила себе чай, позволив предаться меланхолии и погрузиться в воспоминания.

Сидя на кровати и глядя, как колышутся на ветру ветви многолетнего дуба-великана, раскинувшего свои огромные лапы в нескольких метрах от ее балкончика, она открыла свой дневник, но при мысли об отце ее передернуло. В конце концов, может, это он виноват в том, что ее отношения с мужчинами не складываются? Похоже, что она нашла в Роберте черты отца. Те, о которых она много лет пыталась забыть. И потому он так притягивал и так ранил ее.

Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Бледное утро растекалось по комнате. Хорошо было бы взбодриться и заняться делами, но дождь располагал к уютному чтению, а перед глазами мелькали картины прошлого. Улыбки, смех, громкие голоса сопровождали ее детство, а потом они с родителями переехали в столицу, и что-то надломилось, покатилось кубарем, ломая все то, что держало на плаву их семью.

А теперь она была взрослой, и ее жизнь разбивалась вдребезги, даже не успев соединиться в нечто цельное. Скомканные обрывки воспоминаний калейдоскопом мелькали перед глазами. Она вспоминала свою юность в Москве.

Как я и предполагала, в Москве мне не понравилось. Огромные серые многоэтажки угрюмыми бетонными столбами нависали над землей одна выше другой. Неприступными стенами вырастали из асфальта, заменяя собой деревья и кустарники. Мы поселились в квартире у родителей папы. Двенадцатиэтажный дом стоял на шоссе, по которому машины гнали нескончаемым потоком – днем и ночью. А с другой стороны дома был тихий дворик, где располагалось еще несколько домов, старая детская площадка и стоянки для машин. В полукилометре проходила железная дорога. Таким образом получалось, что с одной стороны дома ревели моторы машин, а с другой гудели поезда и скрежетали колесами по рельсам. Столько оглушительного гула я никогда не слышала. По ночам я долго не могла уснуть, ворочалась и заливала подушку слезами.

Мне было не понять, как люди живут в этой самой Москве, где нет ни простора, ни свежего воздуха, ни тишины. После деревенской жизни разница была ошеломляющая. Дети здесь гуляли под прицелом сотен глаз из окон муравейников, под пристальным надзором родителей или бабушек. Они не лазили по деревьям и не бегали в соседний двор, не придумывали интересных занятий и казались какими-то нерешительными.

Старенькие металлические качели в нашем дворе жалобно поскрипывали, в песочнице вперемешку с песком валялись осколки стекла, фантики от конфет, окурки сигарет, которыми баловались подростки, собираясь компаниями по вечерам. Старая деревянная горка была вся испещрена надписями, больше напоминавшими каракули, в некоторых местах прожжена огнем, процарапана, изрезана. Такими же каракулями был исписан угрюмый лифт в нашем доме. Мама не разрешала мне читать эти надписи, объясняла, что это «плод труда дегенератов и алкоголиков».

Дом, в котором мы поселились, пугал меня своим мрачным видом. Темные подъезды с неприятным запахом то ли от сырости, то ли от помоев. Позже родители объяснили, что эту мерзкую вонь источает мусоропровод. И действительно, на каждом этаже посреди лестничного пролета располагалась крышка в трубе, вся липкая, почерневшая от многочисленных пролитых отходов жизнедеятельности людей. Я впервые жила в доме с лифтом и мусоропроводом. Хотя могла бы обойтись и без этих хитрых городских приспособлений, как и без самого города.

Родители не разрешали нам пользоваться лифтом самостоятельно – он был старым и часто ломался, люди застревали и по несколько часов сидели в темноте и ждали, пока их вытащат. Мы жили на четвертом этаже, и когда я днем приходила из школы одна, всегда поднималась по лестнице. Прежде чем зайти в подъезд, я оглядывалась по сторонам, убеждаясь, что вокруг нет других людей. Это была не паранойя, а необходимые меры безопасности.

Москва в те годы была рассадником маньяков, наркоманов, алкоголиков и преступников. Родители рассказывали нам о наркопритонах и объясняли, что мы ни в коем случае не должны пробовать наркотические вещества и связываться с людьми, зависимыми от них.

По телевизору постоянно показывали репортажи о пропавших детях, поэтому родители строго-настрого наказывали не заходить в подъезд с незнакомыми людьми. Все мои подружки добегали до квартиры в страхе. Подъезд, как заколдованный темный лес с чудовищами, был словно пропитан ужасом и страхом детей, вынужденных ежедневно пробегать по нему в полном одиночестве.

Открыв запирающее устройство, я быстро дергала ручку, лишь немного приоткрывала тяжелую входную дверь и мышкой протискивалась в образовавшуюся щель, тут же захлопнув дверь за собой. Убедившись, что замок щелкнул, я вставала спиной к двери и, замерев на пару секунд, вслушивалась в темноту подъезда – не притаился ли в углу кто-нибудь с тяжелым дыханием и гнилыми помыслами. Затем я собирала всю свою храбрость в кулак и пулей влетала на лестницу, от которой коридор вел налево, на площадку перед лифтом, а направо, за поворотом, находилась лестница наверх.

Я прыжками забегала по лестнице на четвертый этаж и замирала, пытаясь отдышаться как можно беззвучнее. Мне предстояло последнее испытание – тихо достать ключи, открыть дверь и юркнуть внутрь, закрыв за собой замки и цепочку (в те годы по подъездам часто ходили незнакомые люди и стучались во все подряд квартиры, предлагая купить то мешок лука или картошки, то еще что-нибудь, и цепочка служила дополнительной защитой, когда нужно было открыть дверь так, чтобы не пустить в дом внезапно появившихся грабителей). Меня все время терзал страх, не стоит ли кто там, за поворотом, на площадке перед лифтом… Планировка нашего дома была мечтой маньяка: повсюду повороты и темные углы, где можно спрятаться. Никаких видеокамер, консьержей и домофонов в те времена не было.

Трясущимися руками я нашаривала в рюкзаке ключи и вставляла их в замок, стараясь заглушить страх. Когда за мной закрывалась дверь в квартиру, я с выдохом облегчения кидала портфель на пол и снимала обувь и верхнюю одежду. Я жива, я в безопасности. Переезд в столицу был для меня мучительным. Конец свободе, конец моим мечтам и безоблачному счастливому детству. Теперь я постоянно боялась, переживала, мрачные мысли были повсюду, нависали надо мной серыми тучами многоэтажек.

Мама говорила, что я была очень впечатлительным ребенком, поэтому, когда однажды я рассказала, что мне приснилось ограбление наших соседей по лестничной клетке, мне никто не поверил.

– Ты просто насмотрелась новостей перед сном, – уверяла мама.

– Нет, это был вещий сон, – настаивала я. – Я видела это словно наяву: мы с папой и братом выходим из квартиры и закрываем дверь, спускаемся вниз по лестнице, в это время двое грабителей наблюдают за нами из-за поворота коридора, где расположен лифт. Как только звук шагов затихает и хлопает тяжелая входная дверь, они достают отмычки, вламываются в квартиру Лидии Михайловны и перерывают все вверх дном в поисках денег и драгоценностей.

– Иди попей теплого чая и успокойся, – посоветовала мне мама, когда я закончила изливать душу.

Папа, зайдя в кухню, предложил пропустить день в школе и отправиться с ним по делам.

– Я хочу с вами! – тут же заканючил брат.

– Ладно, один денек можно отдохнуть! – заключил папа, добавив: – Идите одевайтесь.

Мы долго копошились в квартире, мама не дождалась нас и уехала на работу. Наконец мы были готовы выдвигаться из дома. Вышли на лестницу, и папа стал закрывать дверь.

– Пойди вызови лифт, Аня! – скомандовал папа.

– Нет, я хочу пешком идти! – сказал брат.

Мы спустились по лестнице и вышли из подъезда. Спустя пару часов, завершив все запланированные дела, мы вернулись домой. Дверь к соседям была нараспашку, и в квартире пожилой женщины, где всегда царил идеальный порядок, теперь был такой кавардак, что с порога было видно – случилась беда. Папа протолкнул нас с братом домой и вызвал милицию. Сердце защемило от страха и боли. Я же это все уже видела во сне, шаг за шагом…

Я никак не могла привыкнуть к жизни в Москве. По вечерам я садилась на подоконник, прислонялась лбом к холодному стеклу и разглядывала машины с яркими огнями, проезжающие по шоссе, щедро освещенному желтым светом фонарей. Огни расплывались в лужах, светились яркие неоновые вывески, город не ложился спать, и небо здесь не бывало темным по ночам, как везде, где мы жили раньше. Теперь, проснувшись в любой час ночи, можно было видеть рыже-коричневое небо, подсвеченное тысячами фонарей большого города.

Каждый вечер я ждала у окна маму, которая должна была вот-вот прийти с работы. Это была новая и непривычная для нее работа. Раньше мама трудилась в детских садах, домах культуры и школах, занималась музыкой с детьми, а в Москве ей пришлось устроиться в бухгалтерию военной части, где теперь работал папа, и она, проделывая долгий путь до работы и обратно, погружалась в незнакомый мир дебетов и кредитов, цифр, отчетов и платежей. Она, музыкальный работник по образованию и призванию, с тоской в глазах осваивала компьютер и свою новую городскую жизнь.

С работы мама добиралась домой на автобусе, но до остановки ей нужно было пройти темный участок вдоль железнодорожных путей, где редко встречались прохожие. Обычно мама выходила с работы вместе со своими коллегами, и они вместе шли до остановки, чтобы разъехаться по разным направлениям.

В тот вечер мама оказалась на улице одна. Моросил дождик, мама раскрыла зонт и быстрым шагом поспешила по тропинке вдоль путей. Ее не насторожил мужчина, шедший навстречу, и она уже собралась перейти рельсы в сторону остановки, как мужчина приставил нож к ее горлу и приказал отдать ему все деньги и украшения. Мама оцепенела и отдала ему все – и кошелек с только что полученными новенькими купюрами, и золотые серьги, подарок папы, и даже часы, которые никакой ценности не имели, но грабителю они приглянулись, и он жестом указал на них, мол, тоже снимай.

Мама пришла домой, села на стул, не сняв верхнюю одежду, и попросила налить ей чего-нибудь покрепче. Дедушка уступил ей баночку пива, другого спиртного дома не было.

После этого случая по вечерам я ждала маму с работы еще сильнее. Я просила Бога защитить ее от грабителей и маньяков и проводить домой живой и невредимой. Впервые в жизни я столкнулась с отчетливым страхом потерять маму. И для моего спокойствия мама завела привычку звонить с рабочего телефона на наш городской номер перед выходом с работы, чтобы мы знали, что она выезжает и через полчаса будет дома. После разговора с мамой я занимала место у окна и не уходила со своего поста до тех пор, пока она не появлялась на пороге.

Моя новая школа находилась в соседнем дворе, и родители отдали меня туда, чтобы я могла сама возвращаться домой после занятий. «Ты должна зацепиться в этой школе, иначе я не знаю, что нам делать. Мы с отцом должны работать и не сможем водить тебя в другую школу», – заявила мама. В новой школе мне не понравилось. Дети в классе шушукались, когда учитель представляла меня. И я чувствовала, как холодеют руки и щеки предательски наливаются краской. Я казалась себе неловкой деревенщиной, потому что девочки были одеты гораздо лучше меня. На переменках они смеялись над своими шуточками, а я сидела одна в сторонке. Я не была стеснительной, но чувствовала себя не в своей тарелке. Мне не о чем было говорить с ними.

Позже выяснилось, что у меня «смешной акцент». Отучившись несколько лет в белорусской школе и очутившись в Москве, я узнала, что неправильно произношу звук «г»: девочки постоянно поправляли меня и говорили «у нас не принято гэкать». Я замолкала и следила, чтобы в моих словах эта буква не попадалась.

Наступила весна, и я пришла в школу в красных резиновых сапогах. Одноклассницы разглядели их еще у ворот в школу и целый день отпускали шуточки на тему «кот в сапогах», «собралась за грибами?» и «ты что, в детский сад пришла?». Им было так весело, что они никак не могли успокоиться. А я изо дня в день продолжала ходить в школу в красных резиновых сапогах, потому что на дождливую погоду у меня не было другой обуви.

Со временем мы с одноклассниками подружились. Меня перестали подкалывать, я избавилась и от акцента, и от красных сапог. Меня приняли за свою. Я хорошо училась, и меня часто ставили в пример и хвалили. Единственный предмет, с которым возникали сложности, – немецкий язык. В Беларуси я учила английский, а когда мы переехали, то выяснилось, что в моей новой школе – немецкий. Поэтому мама наняла мне репетитора, чтобы к окончанию учебного года я смогла написать контрольный диктант хотя бы на тройку. После уроков я шла в кабинет иностранных языков, и мы с учительницей занимались немецким. Каждый день на протяжении четырех месяцев. И эти занятия дали свои плоды: как и предполагала учительница, я написала диктант на тройку – и была переведена в следующий класс. Это была огромная радость для нашей семьи, потому что поначалу у мамы были сомнения, потяну ли я сильную программу и новый язык в спецшколе. И я не подвела.

Надо сказать, что именно тогда зародился мой интерес к немецкому языку и появилась первая робкая мечта – когда-нибудь побывать в Германии. Учительница рассказывала, что там очень красивые, словно в сказке, дома и чистые улицы, все очень аккуратно и люди живут очень хорошо. Мне нравился немецкий, а картинки в учебнике с уютными домиками с оранжевыми крышами и цветами на окнах только раззадоривали воображение! Я представляла, как вырасту, выучу язык и поеду в Германию. Непременно поеду!

После школы мы с девочками прыгали в резиночки на школьном дворе. Эта была самая модная игра, и почти все девчонки собирались группами по два-три человека и упражнялись в прыжках.

Когда мне исполнилось десять лет, мама начала отпускать меня одну в спортивную школу, что находилась в трех остановках от нашего дома. Я занималась рок-н-роллом и два раза в неделю после школы ездила на занятия. Обычно я садилась на первый пришедший автобус или троллейбус и вставала лицом к двери – проходить в глубь салона или усаживаться не было никакого смысла, поездка занимала каких-то семь минут.

В конце весны я настолько освоилась ездить в автобусах и троллейбусах, что мама отпустила нас с подружкой на электричке в усадьбу «Кусково», где на территории большого ухоженного парка раскинулся величественный архитектурно-художественный ансамбль в стиле неоклассицизма. Но мы ехали туда, конечно же, не ради музеев, а чтобы позагорать на травке перед усадьбой и погулять в красивом, новом для нас месте.

Это было целое событие: на автобусе доехать до железнодорожной станции, купить билетик в кассе и проехать несколько остановок на электричке, а потом дойти от станции до парка, погулять там и вернуться обратно тем же маршрутом. Главное, не перепутать перрон и не уехать в другом направлении.

Оказавшись около усадьбы, мы услышали, как объявляют о начале экскурсии во дворец. Слово «дворец» вызвало у нас желание посмотреть, что же там внутри. Мы тотчас купили билеты на экскурсию, и уже спустя несколько минут к нам подошла элегантно одетая женщина в темно-бордовой строгой юбке до колена и в белой блузке, в черных туфлях на каблуках, с убранными в пучок волосами и с папкой в руках. Выглядела она очень стильно и красиво, и мы даже подумали, не живет ли она в этой усадьбе. Женщина представилась гидом-экскурсоводом, и мы, сами того не ожидая, оказались на первой в нашей жизни экскурсии, да еще и настолько увлекательной, что слушали, открыв рты. Мы были очарованы нашим гидом и ее харизмой. Вот бы учителя в школе так же интересно рассказывали на уроках истории, тогда бы все обожали этот предмет, а не скучали от монотонного бубнения.

Наша экскурсия прошла не только внутри дворца, но и под открытым небом – нам показали скульптуры регулярного парка, пруды и малые сады и рассказали, что Кусково называли подмосковным Версалем за красоту и сходство с садом французских королей. Экскурсия произвела на нас приятное впечатление, и особенно запомнилась женщина-гид. Какая замечательная у нее профессия!

День был солнечным и теплым, мы вдоволь нагулялись по парку, разнеженные жарой, помочили ножки в приусадебном пруду и были готовы ехать обратно.

Но тут Наташка выкинула финт, сообщив, что мама велела ей на обратном пути заехать к бабушке, которая жила совсем в другой стороне. Делать было нечего – я не могла поехать с Наташкой, потому что не было возможности предупредить маму. Огляделась по сторонам – уличных таксофонов нигде не было видно, значит, позвонить маме и отпроситься еще на пару часов не получится и нужно спешить домой, пока мама не начала волноваться.

На мне был короткий желтый сарафанчик и новенькие босоножки кремового цвета на небольшой танкетке. Как я гордилась ими! Я казалась выше, а значит, и взрослее своих десяти лет и чувствовала себя «ужас какой самостоятельной», как любила говорить подружка Ирка. Когда я зашла в вагон и присела, оглядываясь по сторонам, то увидела на соседней лавке через проход компанию девчонок примерно моего возраста, среди которых узнала свою одноклассницу Маринку. На душе отлегло – ехать на электричке хоть с кем-то из знакомых казалось безопаснее.

Маринка заметила меня и позвала присоединиться к ним. Не прошло и минуты, как я сидела с девчонками и отвечала на их вопросы: куда ездила, что делала и почему одна. Девочки вели себя шумно и нагло, они громко смеялись и напоминали дворовую шайку собак. Вдруг одна девочка, сидевшая рядом с Маринкой, посмотрела на мои босоножки и сказала:

– Красивые босоножки!

– Спасибо. Только купили, – просияла я.

– Снимай, – бесцеремонно заявила девочка.

– Зачем? – удивилась я, подумав, что она, видимо, хочет их примерить.

– Они мне понравились, и я забираю их себе, – заявила нахалка. Маринка удовлетворенно заржала вместе с остальными.

Я встала, чтобы отсесть от этих девиц подальше. Похоже, это были невоспитанные девочки из неблагополучных семей, и я старалась держаться от таких подальше. Вагон был почти пустой – в отдалении сидело несколько женщин и мужчин, а вокруг нас – никого. Объявили следующую остановку, мне оставалось продержаться всего две станции.

Но задира схватила меня за руку, и девочки начали подначивать меня, они кричали «Снимай босоножки!», хватали меня за ноги, дергали за платье. Я испугалась, отбивалась от них как могла, возражала, переходя на пискливый жалобный крик, еле сдерживая слезы.

– Ой ты маленькая! Посмотрите на нее, она сейчас расплачется! – кричала Маринка, сгибаясь от смеха.

Мне было не до веселья. Перспектива вернуться домой босиком по грязному асфальту меня шокировала. И потом, если бы я лишилась босоножек, новые бы мне не купили, а проходить все лето в старых сношенных кроссовках было бы ужасно. Я дернулась в сторону и отпрыгнула в проход между рядами сидений, от неожиданности девчонки отпустили меня и вылупили глаза.

– Отстаньте от меня! – завопила я так громко, как только могла. – Отстаньте! Отстаньте!

Люди начали с любопытством оглядываться, но с места никто не сдвинулся.

– Отдай босоножки, и мы отстанем, – вскочила с места девица и снова начала хватать меня за ноги.

– Уйди! Отстань! – кричала я.

Электричка стала тормозить, приближаясь к станции. Мужчина встал и направился к выходу. Проходя мимо нас, он грозно посмотрел на шайку девчонок и сказал:

– Оставьте ее в покое. Не стыдно вам? Вас много, а она одна.

Я воспользовалась ситуацией и выбежала на перрон вслед за мужчиной. Без оглядки, с болтающейся на ноге босоножкой (девица успела схватить шнурок и развязать его) я побежала к остановке, боясь преследования. Заскочив в удачно подъехавший автобус и убедившись, что девочки не стали меня догонять, я села и попыталась унять дрожь.

У нас в семье не было принято делиться подобными приключениями, иначе можно было нарваться на запреты и выговор, поэтому я пришла домой с улыбкой на лице и рассказала, как хорошо мы с Наташкой провели время в парке и даже попали на экскурсию в настоящий дворец. Я становилась взрослой…

Спустя пару лет мы снова переехали. На этот раз в свою собственную квартиру. Папа много лет стоял в очереди на жилье, положенное ему за военную службу, и мы ждали его с нетерпением, потому что делить жилплощадь с бабушкой и дедушкой становилось все сложнее. Поначалу они старались нам помогать, верили, что скоро мы получим квартиру и переедем, и с удовольствием принимали нас у себя в гостях. Спустя год стало понятно, что жилья можно ждать десятки лет, и мы из долгожданных гостей постепенно превратились в обузу, висящую на шее у пенсионеров.

Мы не чувствовали себя дома. Несмотря на то что у бабушки с дедушкой была четырехкомнатная квартира, нам отвели лишь одну комнату, которую мы тут же заполнили мебелью, вещами, игрушками. На пятнадцати метрах поместился мебельный гарнитур во всю длину комнаты, раскладной диван, на котором спали родители, наша с братом двухъярусная кровать, стоявшая вплотную к дивану, книжные полки, письменный стол, приставленный к окну, стул, маленький журнальный столик с телевизором и растения в горшках, которыми заставили весь подоконник.

В такой обстановке мы прожили два года – бок о бок с родителями, без собственного угла, где можно было бы уединиться. Даже когда я пыталась побыть одна в ванной или туалете, непременно находился кто-то из домочадцев, кому нужно было туда же. Они стучались и кричали: «Аня, что ты там засела, выходи! Ты тут не одна живешь! Имей совесть!»

Когда папа сообщил новость, моей радости не было предела: у меня появится целая половина своей комнаты! Я смогу делать уроки в тишине, а не под бубнение телевизора или игры брата.

Как только родителям вручили ключи, мы помчались смотреть наше жилье. Это был панельный четырнадцатиэтажный дом на окраине города, построенный только для семей военнослужащих. Наконец-то у нас появилась своя квартира – новая, с простым, но свежим ремонтом. Впервые мы будем жить так высоко – на десятом этаже, а из окон наблюдать потрясающий вид на новостройки и парк. Лифты в нашем доме были чистыми и светлыми, я впервые увидела неисписанный лифт, так хорошо освещенный, со светлыми стенами.

Мы с братом первым делом пошли в свою комнату – одну на двоих, зато отдельную от папы с мамой. Мы пребывали в состоянии счастливого возбуждения от запаха только недавно наклеенных чистеньких обоев, от больших окон с деревянными рамами и от просторной кухни, где мы сможем собираться вместе за ужином. Вот только тогда мы и представить не могли, что это будут наши последние счастливые воспоминания в этой квартире.

Мы мигом собрали свои пожитки и, не дожидаясь выходных, заселились в квартиру. На второй день после переезда, когда папа собрал наши кровати (первую ночь мы спали на полу на матрасе), мы с братом поднимались пешком на десятый этаж и нашли на лестнице сколоченные из тонкой фанеры ящики, видимо, раньше служившие для хранения фруктов. Мы тотчас забрали себе по одному ящику и, перевернув их вверх дном, приспособили под прикроватные тумбочки.

У нас было мало мебели – в основном та, что досталась нам даром от родственников или соседей; письменный стол был один на двоих с братом. Мама гордилась им, рассказывая, как она сама делала за ним уроки. Стол был громоздкий, неповоротливый, со встроенной тумбой и покосившейся от времени дверцей, а на дне одного из ящиков синело огромное пятно от когда-то пролитых чернил. Углы стола ободрались от частых переездов, зато мама разрешила мне перекрасить стол на свой вкус.

Дедушка привез нам несколько стульев с работы – он тогда работал завхозом на одном государственном предприятии и мог распоряжаться «списанной» мебелью. Понемногу мы обживались на новом месте.

Наш новый дом оказался в десяти километрах от дома бабушки и дедушки и, соответственно, на таком же расстоянии от школы. Мы с родителями решили, что мне не нужно снова менять место учебы, и я начала ездить в школу на троллейбусе, а брата перевели в школу у дома – все-таки он был помладше, и родители переживали, что он будет шататься абы где. Родителям теперь тоже было гораздо дальше добираться до работы. В тридцати минутах ходьбы пешком от нашего дома находилось метро, а до остановки автобуса можно было дойти минут за пятнадцать, но вечерами приходилось идти в потемках, минуя неосвещенные дворы пятиэтажек – места сбора местных наркоманов и алкоголиков.

Нам с мамой казалось, что, как только мы переедем в свою собственную квартиру, подальше от папиных родственников, наши проблемы разрешатся и жить станет проще. В какой-то степени нам и правда зажилось лучше и свободнее, вот только на папе перемены сказались губительно.

Когда в стране случился дефолт, родителям перестали платить заработную плату, и жить стало не на что. По ночам папа начал «таксовать» на своей машине – ездил по Москве и подвозил людей за деньги. Иногда ему удавалось немного заработать. Иногда его злостно обманывали пассажиры и оставляли без гроша. Случались и грабители на его пути, после чего он положил металлическую биту под свое сиденье и начал возить с собой служебный пистолет. Родители сделались угрюмыми. Видно было, какое тяжелое время настало.

Мы стали замечать, что папа пристрастился к алкоголю. Он всегда был душой компании, его все любили за отзывчивость и веселый нрав и частенько звали помочь: перевезти вещи или отвезти родственников на железнодорожный вокзал. Расплачивались друзья не деньгами, а спиртными напитками.

По утрам отец производил впечатление вполне благополучного мужчины, он брился, шутил и пил чай с бутербродами. Мы собирались в школу, папа – на работу. Днем, когда мы с братом возвращались из школы, то обнаруживали отца дома и уже слегка подшофе. Это означало, что отец забросил работу и ударился во все тяжкие – скорее всего, он позвонил начальству и отпросился на несколько дней на больничный, соврав, что подцепил простуду.

Папа был весьма изобретателен, когда старался скрыть от нас свои пристрастия, поэтому небольшие бутылки огненной воды были распиханы в шкафу с его одеждой, в ящике под диваном, обнаруживались в старой кастрюле на кухне. Мама оправдывала поведение отца, объясняя это экономическим кризисом, проблемами на работе и отсутствием денег. Она уверяла нас, что скоро все наладится и мы вернемся к прежней жизни.

Но годы мчались один за другим, а становилось только хуже. Тот самый папа, который учил меня стрелять из ружья, который рассказывал анекдоты и смешил меня, изображая злодея, грозящего защекотать до смерти, тот самый папа казался мне теперь чужим человеком.

Когда мне исполнилось четырнадцать, отец отметил тридцатишестилетие. Но у меня складывалось впечатление, что я старше и разумнее его.

Больше всего тогда меня занимали два вопроса: в какой момент все рассыпалось и что стало с нашей семьей? Мне всегда казалось, что у меня было необычайно счастливое детство. А с переездом в большой город что-то надорвалось, и наша добротная, слепленная заботливыми мамиными руками жизнь покатилась с горы, словно снежная лавина, сшибая на своем пути все хорошее и светлое, что у нас было.

Я глянула на свое отражение в оконном стекле и невольно улыбнулась – на меня смотрела круглая голова с десятком торчащих в разные стороны тоненьких косичек. Завтра к нам в школу приезжает фотограф, и я делаю свою фирменную прическу, которую мальчишки ласково прозвали «взрыв на макаронной фабрике», хотя по мне это очень смелая и экстравагантная укладка, которую я могу сделать своими руками. Поэтому вечером я помыла голову, наполовину подсушила волосы и заплела тугие косы, чтобы всю ночь ворочаться и проснуться с больной головой, но с кучерявой пышной гривой. Кожа чесалась от тянущих ее волос, я брала вилку и чесала ей голову, испытывая неимоверное удовольствие. Из года в год я терпела эту экзекуцию, но делала косички на ночь перед всеми праздниками, дискотеками и другими школьными событиями.

Фотограф приезжал к нам в школу всего раз в год, и это было долгожданное событие, потому что эта фотография – память о целом учебном годе, по которой потом можно будет отследить, как мы росли, как менялась мода в одежде, с кем мы дружили, а с кем не очень, кто был ботаном, а кто выскочкой.

Утром я всего лишь расплела косы, завязала волосы в высокий «конский» хвост, расправила их руками, не расчесывая. Надела черные брюки, черные ботинки на платформе и белый свитер с нежными зигзагообразными горизонтальными линиями разных цветов – розового, салатового, голубого. Это был мой самый любимый свитер, он достался мне от мамы, когда-то она его носила. Мой собственный вкус был не таким утонченным, я обожала джинсы зеленого цвета в желто-коричневую клетку, яркие водолазки цвета термоядерного салата или в зелено-бело-коричневую полоску, коричневую жилетку и грубые ботинки гриндерс на массивной подошве.

Я часто донашивала мамины вещи, это было гораздо проще, чем купить новые. Когда я была младше, некоторые из моих вещей передавались по наследству брату. А если у соседей находилась единственная дочка старше меня, то мне могло перепасть что-то из обновок. Технически вещи не были новыми, но для девочки, которая может по пальцам пересчитать свои наряды, это весомое прибавление.

Когда мы переехали, речи о том, что я поменяю школу, не было. Это была очень хорошая школа с сильными учителями. Единственным недостатком было расстояние до школы – десять километров, которые я преодолевала на троллейбусе: двадцать три остановки в одну сторону. В теплое время года это было приятное путешествие: в пути я читала книги или делала уроки, а если везло, со мной ехали знакомые ребята, и тогда мы болтали и шутили.

Зимой приходилось сложнее: длительное ожидание троллейбуса на остановке, промерзшие стекла, покрытые плотным слоем инея. В самые суровые морозы обледеневали провода, и тогда троллейбусы вовсе не ходили. По их маршруту пускали автобусы, но их было недостаточно, а людей, скопившихся на каждой остановке, наоборот, слишком много, поэтому, как только открывались двери, люди набрасывались на автобус, словно изголодавшиеся бродяги на хот-дог, и, пихаясь локтями и цепляясь за дверцу или поручень, пытались во что бы то ни стало залезть именно в этот автобус.

Когда у меня были силы, а главное, желание вариться в этом котле из людских тел, плотно прижатых друг к другу мокрыми от снега куртками и холодными руками, я старалась в ожидании автобуса занять место поближе к краю тротуара. Но в те дни, когда мне и подумать было страшно, что меня сейчас подхватят и внесут внутрь автобуса и будут прижимать, пихать, наступать на ноги, а потом какая-нибудь хамоватая тучная женщина зайдет с огромными сумками, как с коромыслом, и, не обращая на меня ни малейшего внимания, как вдавит в дверь, я пропускала три автобуса подряд, оставаясь стоять на лютом морозе только затем, чтобы дождаться следующего автобуса, идущего по тому же маршруту, и с облегчением, спокойно преодолев три ступеньки, с комфортом занять угол в самом конце, а если повезет – может, даже сидячее место.

Зимой мне нравилось садиться у окна и рассматривать морозные узоры на стеклах. Иногда я дышала теплым паром на руки, а потом прислоняла их к окну – иней оттаивал, оставляя мокрые отпечатки рук на стекле, сквозь которые можно было увидеть улицу. Я соскабливала иней ногтем, очищая стекло от бледной пелены. В некоторых автобусах водители не объявляли остановки, и тогда люди переговаривались и тревожно спрашивали, где мы сейчас едем. Иногда просили глянуть в окошко, не проехали ли еще остановку «Рязанский проспект».

Дорога из школы домой была приключением с непредсказуемыми поворотами и выходящими за рамки событиями. Больше всего я боялась контролеров – обычно это были мужчины средних лет, работавшие в паре. Они заходили на одной из остановок (один в переднюю дверь, другой – в заднюю) и проверяли пассажиров на наличие билетов. По правилам, человек, заходя в автобус или троллейбус, должен был купить талончик у водителя и пробить в нем отверстия с помощью компостера. В каждом троллейбусе компостеры пробивали определенный узор из дырочек, поэтому, зайдя в троллейбус, нельзя было проехать по пробитому в другом транспорте талону – контролеры быстро вычисляли таких хитрецов и высаживали на следующей остановке. Ни дождь, ни снег, ни уговоры не могли растопить их сердца. Безбилетные пассажиры, они же зайцы, всегда попадались, и частенько среди них была я.

На проезд денег часто не хватало, поэтому всю дорогу до дома я ехала, напряженно вглядываясь в окно, – и как только видела на приближающейся остановке фигуры двух высоких и крепких мужчин с маленькими черными сумками спереди, перекинутыми через плечо, как у почтальона, спешила добровольно покинуть троллейбус, чтобы избежать позора и неодобрительных взглядов бабулек. Мне совсем не хотелось привлекать внимание подобным образом, к тому же я давно изобрела свою небольшую хитрость. Обычно контролеры проезжали одну-две остановки, покидали троллейбус и до конца маршрута больше не тревожили. На маршруте всегда была только одна такая проверка, поэтому все, что мне требовалось, – пройти две остановки пешком и запрыгнуть в другой троллейбус. Иногда мой трюк не срабатывал – контролеры каким-то чудом попадались мне снова, а я от неожиданности не успевала выскочить и нарывалась на грубости. Меня как непрошеного зверя вышвыривали из троллейбуса, и я, упавшая духом, плелась домой пешком. Подумаешь, всего десять остановок!

Весной, когда распускалась молодая листва и солнце пригревало, мы с друзьями частенько ходили домой из школы пешком. Дорога занимала несколько часов, рука об руку с другом это время пролетало незаметно.

Я все чаще стала размышлять о смысле брака. Как можно связать свою жизнь с человеком, завести общих детей, а потом в один день обнаружить, что ты в ловушке? Как выходить замуж, если человек, обещавший заботиться и помогать, превратился в обузу и тянет тебя на дно вместе с собой?

Наблюдая за отцом, я теряла доверие ко всему мужскому роду. Никому нельзя верить. Ни словам, ни поступкам сильного пола. Я решила, что не буду выходить замуж как можно дольше, потому что там, замужем, ничего светлого и хорошего на самом деле нет. Понимание, что прошлого не вернуть и надо жить дальше, шокировало меня. Когда я думала о том, что мое безмятежное детство кончилось, мне вдруг становилось нечем дышать, я хватала ртом воздух и не могла вздохнуть, будто на меня навалился такой груз, что сдавил меня точно щепку, прижал к земле. Впервые в жизни мне стало так страшно.

Удивительно, но еще несколько лет назад я мечтала поскорее стать взрослой. А теперь, столкнувшись с первыми серьезными трудностями и узнав, как несправедлив этот мир, я перехотела взрослеть.

Настойчивее пронеслось по дому опустошающее слово «развод», оно тихо подкралось, прикинувшись единственно верным решением, втерлось в доверие и начало свою разрушительную работу: поселилось в голове, словно скверный сосед, и при каждом удобном случае напоминало о себе так часто и больно, чтобы мы свыклись с его существованием. Душа болела, страх перед будущим подкатывал тошнотой к горлу и комом застревал внутри – не продохнуть, не закричать… Мысли мамы о разрыве с отцом прозвучали внезапно и странно, будто незнакомец пришел в наш дом, и я до конца не верила, что это случится.

Я никогда не была слабой. Каждое лето, проведенное на даче у бабушки с дедушкой, учило меня терпению и выносливости, многочисленные походы в лес за грибами и ягодами, полив грядок по вечерам, прополка сорняков под палящим солнцем, сбор урожая, будь то шесть кустов, усеянных мелкими ягодами красной смородины, или поле картошки, посаженной в таком количестве, чтобы хватило на всю семью до следующего лета. Я была приучена к труду и довольно терпимо к нему относилась.

Я была непоседой и озорницей и часто разбивала колени в кровь, то падая с велосипеда, то сваливаясь с дерева. Приходила домой с кровавыми подтеками, но бабушка только охала и с нежностью в голосе произносила: «Горе ты луковое!» В этих словах было столько любви и заботы, что летние месяцы на даче, проведенные с любящими бабушкой и дедушкой, заменяли мне год жизни с отцом, безразличным ко мне и моей жизни.

Папа ушел от нас, когда я оканчивала школу. Хотя я все детство считала, что у нас идеальная семья. Оказывается, мама давно подала документы на развод. Отец какое-то время сопротивлялся, а мы до последнего верили в лучшее и готовы были простить ему все. Но только до того дня, когда он поднял на маму руку. Это и стало точкой невозврата.

Отец пропал из нашей жизни почти насовсем. Звонил изредка, встречались мы еще реже. И этого было так катастрофически мало – капля в море. С каждым днем мы становились все дальше друг от друга, и я училась с этим жить.

Я окончила школу, поступила в университет, и мама сказала, что мне пора искать работу. Ей платили мало, денег до следующей получки нам не хватало. Брату было двенадцать лет, ему было сложно расти в «бабьем царстве», как называл нас сосед по лестничной клетке. Мальчишке нужна была твердая мужская рука и пример для подражания, и мы с мамой из кожи вон лезли, чтобы стать для него твердым плечом. Мы учились быть сильными.

Мама, никогда раньше не водившая машину, по вечерам ходила учиться в автошколу и задумалась о покупке машины в кредит. Я нашла работу и, так как училась на дневном отделении, разрывалась между работой и учебой, договаривалась с преподавателями, с начальником, выкручивалась, потому что нужно было любой ценой сохранить и работу, и учебу. Ведь без высшего образования шансов найти хорошо оплачиваемую работу не было.

Первую зарплату я потратила на обучение в автошколе и – хотя не представляла, зачем оно мне, ведь на машину мне никак не накопить и я точно знала, что никто мне ее не купит, – решила получить права.

Мама часто жаловалась бабушке в телефонных разговорах, что я «девочка с характером», но если бы не это, не знаю, где бы я сейчас была и что бы со мной стало…

Аня потерла распухшие от слез глаза. Она думала о своей семье – воспоминания хлестали ее по раскрасневшимся щекам, швыряя в лицо безразличие и холод. Да не было никакой семьи! Лишь обертка, видимость и жалкое подобие доказать окружающим, что они такие же, как все.

Тайна, которую она хранила много лет, стала ее кошмаром, она пыталась забыть пьяного и ставшего ей безразличным отца и ловила себя на мысли, что без ума от такого же мужчины. Ну уж нет! Довольно с нее. Она не позволит вытирать об себя ноги. Она не для того столько лет терпела, чтобы связать свою жизнь с человеком, который будет тонуть и тянуть ее за собой.

Она вздрогнула, будто ее окатили ледяной водой. Чувство тошноты подкатило к горлу вместе с приступом удушья, она вскочила с пола, задев ногой стопку книг, и одним прыжком оказалась у распахнутого окна.

Проще всего совсем не вспоминать о своих скелетах в шкафу, не заглядывать внутрь своего колодца, не спрашивать себя ни о чем. Отгородиться от людей и не поднимать неудобные темы, не вспоминать, кто ты есть на самом деле и откуда ты пришел, но однажды прошлое прорвет внутреннюю плотину и бурлящим потоком боли и ненависти, страха и отчаяния, любви и страсти выльется наружу.

Когда тебе семь, все вокруг кажется удивительным и захватывающим приключением, ты дни напролет совершаешь необычные открытия, расширяя свою вселенную, с радостью и раскрытыми объятиями бежишь навстречу новому дню. Когда тебе двенадцать, нужно выполнить кучу домашних заданий, а тебя терзают безответные чувства к мальчишке, ты впервые чувствуешь себя взрослой. Когда тебе четырнадцать и на твоих глазах спивается отец, кажется, что жизнь похожа на ад. Когда тебе двадцать и ты учишься в престижном институте, ходишь на вечеринки и разбиваешь сердца парней, ты считаешь, что твоя жизнь удалась и так будет всегда. После института ты строишь карьеру и вляпываешься в неудачные отношения с женатым мужчиной, после чего перестаешь понимать, куда катится жизнь. А потом тебе исполняется тридцать, ты умнеешь и остаешься одна…

Из окна послышался гул мотора и шорох гравия под колесами. Из кабинета не было видно ворот, поэтому Аня прошла в соседнюю комнату, выходившую на противоположную сторону, и выглянула в окно. Лука уже приближался к дому. Он будто чувствовал, что Ане плохо, и, словно ангел-хранитель, стремился оберегать ее душу от боли.

Сердце ее заколотилось. Только его здесь сейчас не хватало! Она не готова была с кем-либо встречаться и даже не столько из-за событий, связанных с Робертом, сколько из-за чувств, потоком хлынувших на нее со страниц воспоминаний. Она думала, что давно обо всем забыла, что простила отца, отпустила эту боль и продолжила жить дальше. Но, встретив Роберта и испытав к нему нежные чувства, увидев в нем своего молодого отца – захмелевшего, безразличного, дерзкого, – она остро осознала, сколь глубока зияющая рана в ее душе.

Неизлечимая пустота, которую ничем не заполнить, не давала ей спокойно жить. Она выбирала не тех мужчин, будто это она была виновата в разводе родителей и пьянстве отца, в страданиях матери и неспособности оправдать ее ожидания и завести свою собственную семью. Мама просила внуков, убеждая, что лишь они сделают ее счастливой. Но о каких детях могла идти речь, если Аня была неспособна распознать хорошего человека?

– Аня, тебя Лука спрашивает, – раздался голос Розы с лестницы.

– Роза, я себя плохо чувствую, у меня нет сил ни с кем встречаться.

– Он сказал, будет ждать в гостиной. Я объяснила, что тебе нездоровится, но он отказывается меня слушать, – пояснила Роза. Она видела, в каких эмоциях вернулась Аня после ночевки у «подруги», и без слов все поняла.

– Пусть ждет. Я спущусь минут через двадцать, – сдалась Аня, понимая, что Роза стоит за дверью в ожидании ее ответа.

Больше всего сейчас ей хотелось оказаться десятилетней девочкой и провести время со своей семьей – отца она не видела последние лет десять, мама с братом были далеко. Знать, что она никогда в жизни не сможет приехать в родительский дом и провести время в кругу крепкой и любящей семьи, было невыносимо. Все ее детские воспоминания, так бережно хранимые и наделяемые какой-то магической силой, вмиг рассыпались на тысячи неуместных и не сочетающихся друг с другом осколков. Вся ее счастливая жизнь была иллюзией, и от осознания этого внутри все переворачивалось. Как могла она не замечать, что даже в раннем детстве была не нужна своему отцу? Его никогда не было рядом, а она всегда считала, что он исчезал из ее жизни постепенно… Так же сейчас она не нужна Роберту!

Аня умылась, вышла на балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха, вместо домашних штанов и майки надела льняное платье цвета спелой пшеницы и напустила на себя умиротворенный вид человека, вернувшегося с отдыха. Ее трясло при мысли, что Роберт мог рассказать Луке о ее поездке на Балтийскую косу. Она никогда не врала, но сказать правду именно ему не могла.

Когда Аня вошла в гостиную, Лука стоял на террасе. Словно почувствовав ее приближение, он обернулся и поспешил к ней.

– Как ты? Роза сказала, ты заболела.

– Все в порядке, просто немного простыла, – невозмутимо ответила она. Ей хотелось кинуться к нему, рассказать, что он был прав, предупреждая ее о Роберте и разбитом сердце, плакать у него на груди!

– Я говорил с Робертом, – начал Лука, и Аня всем своим видом ощетинилась, приготовившись защищаться. – Почему ты ничего не сказала о поездке?

– Я… – Аня опустила глаза, ощущая вину. – Я не знаю…

– А что там случилось? Роберт сказал, что ты сбежала посреди выходных: мол, «городская неженка не выдержала испытания природой».

– Ха! Да при чем тут природа? – разозлилась Аня. – О чем говорить с людьми, для которых выпить пива и перещеголять друг друга в подтверждении собственной важности – единственная цель поездки с палатками на природу?

– Если бы ты рассказала мне о своих планах, я бы тебя предупредил, что отдых этой компании, как бы это помягче сказать… специфический. Они неплохие люди, просто так привыкли расслабляться. Я тоже имел неосторожность однажды увидеть их отдых своими глазами, они каждое лето туда ездят на пикник.

– Я все понимаю и никого не сужу. Пусть делают то, что привыкли. Особенно Роберт.

– Не сердись на него, он такой, какой есть.

– Давай не будем о нем. Все в порядке, честно.

– Какие у тебя планы на сегодня? Пойдем погуляем вдоль моря?

– Лука, прости, мне не хочется. Я останусь дома и поработаю. – Оказаться в компании мужчины сейчас было выше ее сил.

– Но сегодня воскресенье! Если бы ты не сбежала вчера от шумной компании, ты бы сейчас сидела на пляже и жарила рыбу на костре вместе со всеми. Поэтому работа может подождать до завтра, – заметил Лука.

У нее оставалось все меньше причин для отказа – в конце концов, можно отложить жалость к себе до завтра.

– Хорошо, я пройдусь с тобой, но только недолго, – сказала она.

По узкой тропинке они спустились на дикий пляж. Мутная приливная волна, подгоняемая северным ветром, выбрасывала на берег бурые водоросли. В нос ударил застоявшийся запах соленых камней и водорослей, пахло морем. На песке валялись остатки каната, вынесенные сильной волной, обломки деревяшек, растрепанные куски рыболовной сети, кое-где сверкала на солнце чешуя мелких рыбешек, выброшенных на сушу. От сильных штормов крутые песчаные обрывы вдоль береговой линии постоянно осыпались, подмываемые волнами, и огромные деревья падали плашмя на песок, с корнем вырванные из земли, сползали к морю, увядая день за днем без воды.

Гуляя по берегу, иногда приходилось перелазить через могучие стволы засохших деревьев, напоминавших о том, что все меняется. И даже если вчера сильное дерево крепко держалось в земле, то завтра от него останутся лишь опилки, когда местные жители придут с бензопилой и, радуясь находке, заготовят дрова для своих каминов или печей, заодно освободив проход по пляжу.

Она шла рядом с Лукой, думая о другом мужчине. О том, который разрывал ее сердце и которому она была не нужна. Признать это было нелегко.

– Лука, зачем ты приехал, скажи честно?

– Роза была обеспокоена твоим возвращением и сказала, что ты неважно выглядела и отказалась с ней говорить. Просила меня приехать.

– И ты бросил все дела и примчался? У тебя что, нет своей жизни? – разозлилась Аня. – Какое вам дело до меня? Я готова жить одна в твоем доме, я не нуждаюсь больше в компании.

– Неужели он так сильно тебя обидел? – И ей тут же стало стыдно. Малознакомый человек пытался ей помочь, а она отталкивала его, словно капризный ребенок.

– Да нет же, никто меня не обижал. Просто я очень впечатлительная.

– А я бы мог тебя впечатлить? – вдруг спросил Лука. – Или тебя впечатляют лишь брутальные самцы, прущие напролом и уверенные в собственной неотразимости?

Она не знала, что ответить.

– Так, ладно! Я вижу, что ты не в настроении общаться… нужно с этим что-то делать! – бодро и весело произнес Лука.

Аня с удивлением подняла на него грустные глаза. Она как могла выдавливала из себя слова и улыбки, но Лука будто видел ее насквозь.

– Поехали, я свожу тебя на Куршскую косу! Обещаю, у тебя останутся самые приятные эмоции от невероятной красоты природы! Мы поднимемся на дюны, заглянем в Танцующий лес, посидим на пляже и поужинаем в местном ресторане, где подают прекрасные рыбные блюда. Что скажешь?

– Я думаю, мне в эти выходные достаточно одной косы, – ответила Аня.

– В том-то и дело! Я не могу оставить тебя с такими плохими воспоминаниями, тебе нужна порция позитива! – не отставал Лука.

– Спасибо тебе, но у меня совсем нет ни настроения, ни сил, – призналась она.

– Что ж, я понесу тебя на руках! Буду читать анекдоты вслух!

Аня улыбнулась. Он, оказывается, настойчивый. Приятно было узнать его с другой стороны.

– Ладно, только ненадолго.

– Ха, как ты себе это представляешь? Нам только до косы ехать полчаса, а по самой косе – почти 50 километров в одну сторону, и потом пройтись по экотропам, посмотреть самые известные места. Это часов семь-восемь. Но обещаю вернуть тебя до темноты!

– Ты как твоя тетушка – с тобой бесполезно спорить! – сдалась Аня. – Поехали!

Не теряя ни минуты, они поднялись на холм и сели в машину, а спустя полчаса стояли у шлагбаума на въезде на косу.

– Въезд на косу платный? – удивилась Аня.

– Да, потому что это национальный парк, – улыбнулся Лука, оплатив сбор. – Ну что, готова? Прокачу тебя с ветерком, открывай окно настежь!

На косе проходила одна-единственная двухполосная дорога, которую окружали нескончаемые леса, и всего три поселка на 49 километров. Остальное – великолепная первозданная природа, где огромные песчаные дюны соседствуют с верховыми болотами, а величественные леса (преимущественно хвойные) прилегают к просторным пляжам.

– Если повезет, можем встретить тут лису, – сообщил Лука.

– Как это мило, я уже в предвкушении, – рядом с ним Аня быстро приходила в себя, к ней возвращалось спокойствие. – А какие еще звери тут живут?

Они мчались мимо лесов, одни виды деревьев сменяли другие – сосны, березы, ивы, осины, ольха, вдоль обочин росли папоротники. От аромата трав и свежести кружило голову, ветер трепал волосы, приятно обдувая лицо.

– Здесь зверья много! Олени, лисы, дикие свиньи, лоси, косули, белки, бобры, выдры, енотовидные собаки, а также множество птиц – они делают на косе остановку, когда летят к месту зимовки, а потом возвращаются обратно.

– Невероятно! Мне уже тут нравится! – просияла улыбкой Аня.

– Потому я и уговорил тебя ехать! Море, сосны и белоснежный песок еще никого не оставляли равнодушным!

Когда они поднялись на высоту Эфа и Аня увидела дюны, у нее перехватило дыхание от восторга. Вид, открывшийся со смотровой площадки, завораживал: перед ними были огромные песчаные холмы, слева спускающиеся прямо в воды Куршского залива, справа – обрамленные сосновым лесом, за которым поблескивало на солнце Балтийское море.

Лука по-дружески обнял ее за плечи, пытаясь угадать, о чем она думала. А Аня закрыла глаза, мечтая выкинуть из головы Роберта. Ничего не получалось, он словно был третьим лишним в их компании.

Куршская коса

На следующий день машина остановилась на парковке у порта. Лука, как всегда безупречно выбритый и одетый с иголочки, ухоженный и свежий, вышел и направился в сторону пляжа, где в окружении девушек стоял Роберт.

– О, дружище! – заулыбался тот, завидев Луку.

Но Лука в ответ не улыбнулся. Он был настроен решительно.

– Отойдем?

– Что-то случилось? Ты какой-то напряженный, – ухмыльнулся Роберт. – Приехал советоваться по амурным делам?

– Ты хоть иногда бываешь серьезным? – разозлился Лука.

– А надо? Кто-то же должен оставаться на позитиве.

– Что у тебя с Аней?

– Смотря что она тебе рассказала.

– Роберт, не зли меня. Заканчивай пудрить мозг девушке, она же тебе не нужна!

– Ну, лишней не будет, – отшутился Роберт, взглянув на миловидных девушек, ждавших его на пляже.

– Ты мерзкий тип. Оставь ее в покое! – зашипел Лука.

– Да не трогаю я ее! Расслабься!

– Я серьезно. Прекрати с ней заигрывать. Зачем она тебе?

– Да все уже! Мы наигрались! Она возомнила себя принцессой. Видали мы таких!

– Заткнись, Роб! – прервал его Лука, схватил за руку и оттащил в сторону, подальше от наблюдавшей за ними толпы девиц.

– На косе ты вел себя как придурок. Ты пригласил ее, она никого, кроме тебя, не знала, а ты напился и красовался перед друзьями!

– Какого черта она тебе жалуется? Нашла себе утешителя! – закипел Роберт. – И вообще, тебе что, заняться нечем?

– Я не обязан перед тобой отчитываться!

– Ты что, запал на нее?

– Не твоего ума дело, Роб. Я приехал предупредить тебя, чтобы ты оставил ее в покое.

– А то что?

– Ты ведешь себя смешно, Роб.

– Девушки любят веселых! Так и вижу, как Аня хохочет в моей постели…

Роберт не успел договорить: Лука размахнулся и заехал ему кулаком в челюсть.

От неожиданности Роберт попятился назад, споткнулся и полетел на песок. Из разбитого носа вытекла струйка алой крови – Роберт попытался вытереть кровь рукой, но только размазал по щеке следы от нападения друга.

Лука брезгливо скривился и направился прочь. Руки так и чесались как следует отмутузить Роберта, но это было ниже его достоинства. Роберт никогда не видел Луку вышедшим из себя, он хотел было крикнуть ему вслед что-нибудь хлесткое, но потерял дар речи от изумления: тихоня Лука надрал ему задницу, вот это невиданный поворот.

Целую неделю Аня не видела ни Роберта, ни Луку. Первый ни разу не написал, второй пропал после чудесной поездки на косу. Аня долго размышляла, что же делать дальше, и приняла решение вернуться в Москву. Оставалось самое сложное – отменить договоренности насчет аренды дома.

Вся работа была переделана, летний отдых на море, можно сказать, удался, и пока она не нафантазировала еще что-нибудь и не ввязалась в зависимые и обременительные отношения, нужно было вернуться домой, к привычным будням. Это лето выбило ее из колеи, ворвавшись в жизнь глотком вскружившего голову шампанского. Она была рада, что увидела истинное лицо Роберта до того, как наделала глупостей. И хотя еще долго сердце будет щемить при воспоминаниях о нем, лучше отступить сейчас. Ей не нужна любовь такой ценой.

Это решение угнетало ее. Поначалу Аня думала, что вернется в шумный мегаполис отдохнувшей и с новыми силами примется строить карьеру и искать себе спутника жизни, но с каждым днем, проведенным на Балтике, она проникалась симпатией к здешней природе и ритму жизни и осознавала, что оставить все это великолепие будет очень непросто. Жизнь в маленьком городке имела массу преимуществ, люди здесь никуда не торопились, много ходили пешком, были жизнерадостными и спокойными, даже чересчур – порой хотелось схватить их за плечи и как следует встряхнуть.

За прошедшие несколько месяцев она испытала невероятную гамму чувств, а в голове вспыхнул фейерверк мыслей. Аня была словно хамелеон, меняющий оттенки вместе со своим окружением. Она то парила как чайка, расправив крылья и наслаждаясь свободой, вдыхая еле уловимый морской воздух и вдруг стремительно несясь вниз, к бурлящим волнам. В этот миг ей казалось, что ей все по плечу и она может лететь, куда пожелает душа. То походила на песок, ежесекундно облизываемый холодными волнами Балтийского моря в компании таких же неподвижных песчинок самых удивительных оттенков – от бело-серого и мутно-зеленого до кирпичного с черными крапинками, занесенных сюда с далеких берегов или со дна морского. В такие минуты она чувствовала, что не в силах ничего изменить, что все, что происходит сейчас, должно происходить и что она не в силах повлиять на это.

Она верила, будто ничто не помешает ей быть там, где ей суждено быть, и делать то, что велит ей сердце. А сердце гулко выстукивало «Спасай меня, спасай!».

Кое-как заглушив разыгравшиеся эмоции, Аня решила во что бы то ни стало увидеть Роберта. Высказать ему все, что было на душе. В конце концов, она ничего не теряла. Наспех оделась, выбрав короткие шорты и белый топ, чтобы подчеркнуть бархатистую кожу с абрикосовым загаром, и вышла из дома. По дороге она думала о том, что все лето бежит к Роберту с одним желанием – наброситься на него с кулаками и осыпать упреками. И хотя ее потряхивало от переизбытка эмоций, Аня радовалась, что гнев и недоумение постепенно вытесняют ту восторженную привязанность внутри, которую ей никак не удавалось заглушить.

Дойдя до места, где Роберт проводил тренировки по яхтингу, она увидела его. Он, как обычно, развлекал девиц, звонко хихикающих над его шутками.

Когда их взгляды встретились, Роберт не улыбнулся, как обычно, а лишь коротко взглянул в ее сторону.

– Привет, Роберт! Как дела?

– Могли бы быть лучше, если бы ты не жаловалась на меня всем подряд, – произнес он обиженно и резко направился к берегу, где его ждала моторная лодка и ребята.

Аня обернулась, когда к ней подошла мама одного из мальчиков, занимающихся яхтингом. Они уже не раз болтали на пляже, поэтому знали друг друга.

– Привет, Аня! Чем ты так обидела нашего Роберта?

– Я?! Обидела?! – оцепенела Аня. – Я ничего подобного не припомню.

– Ну как же? Роберт всю неделю жалуется каждому встречному, что ты наговорила про него гадостей его близкому другу. Тут такое было! Этот парень приехал к Роберту, они рычали друг на друга, а потом тот разбил нос нашему тренеру.

– Боже, кошмар, – скривилась Аня, сбитая с толку таким поворотом событий. – Кто это был?

– Не знаю, как его зовут. Такой красивый мужчина приехал да как начал отчитывать Роберта, с кулаками на него лез. Как два петуха хорохорились, видно, не поделили что-то или кого-то, – подмигнула ей женщина.

Аня недоумевала, как Роберт мог показаться ей таким мужественным, сильным и независимым, на самом деле являясь полной противоположностью мужчины ее мечты. Он обладал душевной глухотой, будто бы утратил способность слышать и понимать чувства других. Только сейчас до нее вдруг дошло: Роберт никогда не выделял ее среди остальных, а все его слова и поступки были лишь привычным способом общения с девушками.

Аня развернулась и пошла прочь. Надобности высказывать наболевшее больше не было, видимо, это за нее сделал Лука. Мысль о том, что Лука подрался с Робертом из-за нее, теплом разливалась по телу.

Она провела весь день за ноутбуком, погрузившись в работу, и еле вытащила себя на прогулку после ужина. В голове была каша, она запуталась и не знала, чего хочет, или, наоборот, знала, но понимала, что этого она не получит и пора бы бросить попытки, но сердце неустанно стучало «Ро-берт, Ро-берт»…

Пляж внизу холма, на котором стоял дом, был забрызган ласковым вечерним солнцем. Аня сидела на песке, слушала шум моря и крики чаек, которые, словно рыночные торговки, выкрикивали что-то невпопад, стараясь выделиться из толпы и привлечь внимание. Любуясь закатом, она вспоминала слова Роберта, когда он уговаривал ее поехать с палаткой на Балтийскую косу: «Вы же знаете, какие восхитительные закаты у нас на Балтике?»

Она обожала закаты на море, каждый вечер спускалась на пляж, чтобы проводить солнце, и каждый раз недоумевала, как один и тот же вид может быть настолько многообразным в своей цветовой гамме.

Когда солнце скрылось за линию горизонта, ветер усилился и без того штормящее море заволновалось еще сильнее. Чтобы согреться, Аня направилась по пляжу в сторону Светлогорска. Дойдя до начала променада, Аня увидела в волнах мужчин в гидрокостюмах, стоящих по колено в воде. Они выстроились в одну линию, как буйки, и на расстоянии вытянутой руки друг от друга, держа рукоятки сачков, вылавливали под водой водоросли, поднимаемые штормом со дна. Набрав сачок спутанных водорослей и веток, мужчины направлялись к берегу, вытряхивали содержимое на песок и, опустившись на колени, доставали фонарик, направляли ультрафиолет на зеленовато-коричневую кучу, и она вдруг вспыхивала, озаряясь салатово-голубым с желтыми вставками. Это был янтарь.

Тут же натренированной рукой мужчины выбирали камешки и ловко забрасывали их в сетчатый мешочек, повязанный на поясе. Иногда им удавалось найти янтарь размером с детский кулак, и это считалось отличной добычей, чаще попадались мелкие кусочки. С годами янтарь мельчал, море все реже выносило ценные экземпляры, а число охотников за дарами солнца росло.

Ловцы янтаря

Один из ловцов вывалил содержимое своего сачка рядом с Аней и начал светить ультрафиолетовым фонариком. Сквозь водоросли выделились салатово-голубые камешки, которые превратятся в янтарную россыпь с первыми лучами солнца. Мужчина достал янтарь размером со сливу. Аня, не скрывая восхищения, произнесла:

– Какой огромный янтарь! Вот это добыча!

– Это ерунда! – ответил мужчина. – На прошлой неделе мой товарищ выловил янтарь размером с небольшое яблоко! Вот где везение.

В его голосе слышались нотки зависти одновременно с разочарованием от своей находки.

– А как вы понимаете, что шторм будет янтароносным?

– Когда дует северо-восточный ветер, здесь всегда выносит янтарь, – ответил мужчина и поспешил обратно в морскую пучину.

Аня присела на корточки и принялась перебирать рукой водоросли, которые вытряхнул из сачка на песок ловец янтаря. Ей пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы хоть что-то разглядеть. Маленькие кусочки янтаря она узнала сразу, хотя янтарь никогда не видела. Он был легкий и будто обломанный, не такой гладкий, как камни.

Мужчины, сделавшие своей работой ловлю янтаря, жили от шторма к шторму, от сезона к сезону, следя за направлением ветров и приливной волной. Они знали, какой шторм вынесет на берег новый улов, а в какой даже не стоит брать сачок в руки; они были увлечены поисками солнечного камня и соревновались между собой, кто найдет самый большой и ценный экземпляр.

Зачарованная грохотом волн и промыслом ловцов, Аня не сразу заметила мужской силуэт, приближающийся к ней. Лука улыбнулся ей, присаживаясь рядом.

– Почему ты внезапно решила уехать? Тебе же нравится здесь.

– Я соскучилась по друзьям и родным, по ритму большого города.

– Брось! По морю ты будешь скучать еще сильнее, если уедешь. Мой дом опустеет без тебя.

– Это неизбежно, я же в любом случае не собиралась жить там вечно, – пожала плечами Аня.

– Знаю. Но мне тяжело смириться с твоим внезапным отъездом.

– Жаль. Ты прекрасный мужчина. Мечта большинства женщин.

– Жаль, что ты не входишь в это большинство, – устало вздохнул он и отвел взгляд.

Она положила голову ему на плечо и с удивлением обнаружила, что привязалась к этому мужчине.

День умирал, а вместе с ним рассеивалась ее непоколебимая уверенность в том, что отъезд в Москву сделает ее счастливой. «Глупая курица, – повторяла Аня себе. – Ну как же ты сразу не поняла, он же тебе нравится!»

В сердце моря кудрявились стройные волны, и этот пейзаж был настолько совершенен, что невозможно было оторваться. Дышалось легко и свободно, тяжелые думы растворились, будто их и не было вовсе. Море гудело, негодовало, словно вторило ее мыслям. Как можно променять эту безупречную картину на бездушные бетонные муравейники? Никак нельзя.

– Лука, ты сочтешь, что я сумасшедшая. Но я хочу остаться, – робко произнесла Аня.

– Тогда останься со мной, – сказал Лука и обнял ее.

В это же мгновение в миниатюрной дамской сумочке, переброшенной через плечо, проснулся мобильный телефон, оповестив о входящем сообщении. Аня не хотела портить момент, но рука непроизвольно потянулась на электронный зов, и не успела она сообразить, что телефон в руке сейчас неуместен, как увидела на экране имя Роберта и короткий текст:

И это после стольких дней молчания и равнодушия, когда она уже смирилась с разочарованием, он старой занозой напоминает о себе, бередя еще не затянувшуюся рану!

Лука сразу же убрал руку, словно обжегся о ее тело. Проницательный от природы, он не мог не заметить, как переменилась Аня в лице. А вспыхнувший блеск в глазах девушки говорил только об одном: ни она, ни Роберт не последовали его предупреждениям.

Аня в сомнениях смотрела вдаль: думала ответить Роберту, что она с другим, но боялась, что он ей снова не поверит. Поколебавшись, она спрятала телефон обратно. Любопытство ее пересилило, надежда тускло замерцала впереди, поэтому Аня, не смея радоваться и предвкушать встречу, не зная, чего ожидать от нее, попросила Луку проводить ее домой, солгав, что ей нездоровится. Лука с тяжелым сердцем сел в машину и резко рванул с места. Роза видела в окно, как он уезжал, – на него это было совсем не похоже.

Аня воспрянула духом, получив сообщение от Роберта, поэтому уже спустя двадцать минут она умывалась и подкрашивала губы, поправляя выбившиеся из хвоста пряди волос. Бегло заглянув в зеркало, Аня окинула себя взглядом. Щеки горели румянцем от стыда, неловкость и угрызения совести омрачали воодушевление от предстоящей встречи: Лука был так добр к ней, а она повела себя так недостойно. Стоило Роберту поманить ее, как она бросила все и пустилась к нему со всех ног, хотя он того не заслуживал. И теперь, когда первый импульс прошел, ей показалось плохой идеей встречаться с ним.

В тишину комнаты ворвался автомобильный сигнал. Раз пять подряд просигналил клаксон, нарушая безмолвную идиллию деревушки. «Только Роберт мог так вызывающе заявить о своем присутствии», – подумала Аня и поспешила на улицу.

Роберт стоял у машины и нетерпеливо закуривал сигарету. Он не шел к ней навстречу, дожидаясь ее на месте, и с каждым шагом в его сторону Аня закипала от возмущения: «Почему, черт возьми, он всегда ведет себя так, что за ним должны бегать, его должны желать?»

– Привет, красотка! – улыбнулся Роберт, выпустив облако дыма в сторону.

– Привет, Роберт. Что привело тебя в наши края?

– У меня к тебе дело есть, – ответил он, глядя ей в глаза.

Аня обомлела от волнения, ожидая услышать то, о чем мечтала с их первой встречи. Мысленно она уже много раз примеряла его фамилию, планировала переезд к нему и представляла, как будет вписывать свою жизнь в его холостяцкий график. Глупая ухмылка не сходила с ее губ, она витала в облаках и наполнялась мощным, внезапно возникшим, все заполняющим чувством счастья, неизъяснимого восторга.

– Завтра будет проходить регата, и нам нужен фоторепортер. Я подумал, может, ты сможешь прокатиться со мной на моторке и сделать красивые кадры?

Аня молчала. Выражение ее лица говорило, что ей вдруг стало жутко скучно в компании этого мужчины. Очевидно, он был неспособен оценить ее чувства и ответить той же глубиной и искренностью.

– А с чего ты взял, что мне это интересно? – яростно прошипела Аня. Гнев застрял комом в горле, лишая дара речи. Негодование нарастало внутри, она еле сдерживалась, чтобы не отчитать его за все недостатки и бессердечие.

– Ты единственная, кто пришел мне в голову, – ответил Роберт и, немного подумав, добавил: – Ты бы стала украшением регаты.

И пока Аня набирала воздух в легкие для гневного ответа, он поцеловал ее в губы, как тогда, в машине, когда подвозил домой. Словно ток пробежал по ней, она оцепенела.

– Хорошо, сдаюсь.

– О, так ты согласна! Супер! Заеду за тобой утром, часов в девять.

– Не опаздывай, – погрозила пальцем Аня. Она все еще была зла на него.

– Да когда я опаздывал?! – усмехнулся Роберт, садясь в машину. – Ну, не буду отвлекать, уже поздно. До завтра!

Аня упрекала себя, что снова поддалась ему, ведь ей совсем не хотелось ехать на регату, она больше не находила смысла в том, чтобы проводить с ним время. Она точно знала, что между ними ничего быть не может, но в который раз совершала ошибку. Это юность больше подходит для любовных приключений и экспериментов, порой безумных, страстных, трагических, а в зрелом возрасте хочется совсем другого – более понятного, искреннего, постоянного.

Утром погода разительно переменилась: резко похолодало. Аня проснулась рано, никак не могла больше спать, поэтому оделась – и ноги сами понесли ее к морю. Как только она спустилась по тропинке к берегу, миновав заросли ежевики, ее чуть не сбил с ног сильный порыв ветра. Море было не узнать. Словно осень ворвалась на побережье, ветром прогнала отдыхающих и праздных людей, небо, тяжелое и хмурое, повисло гроздьями, море штормило, выплескиваясь мощной пенной волной на берег, негодовало, буянило. Дышалось легко и свободно, в унисон с разбушевавшейся стихией. Аня поежилась на ветру, поднимая воротник куртки и кутаясь в шарф. Осенью пахнуло. «Пора возвращаться в свою привычную жизнь, кончается курортное лето», – подумала Аня.

Она очень надеялась, что регату отменят из-за неподходящих погодных условий, но прибывший с пятнадцатиминутным опозданием Роберт убедил Аню, что к моменту старта гонки ветер стихнет, поэтому она после некоторых колебаний запрыгнула в машину, и они понеслись на Калининградский залив.

И действительно, днем распогодилось, сквозь тучи показалось солнце, ветер ослаб, хотя оставался достаточно прохладным, чтобы промерзнуть насквозь на моторной лодке. Аня фотографировала юных яхтсменов и с удовольствием наблюдала за гонками на маленьких яхтах – швертботах класса «Оптимист».

Шелковистая гладь воды искрилась в лучах солнца, ветер трепал паруса, лодки потряхивало на волнах, одно неверное движение – и лодку переворачивало, и вот мальчишка лет десяти-двенадцати уже барахтался в ледяной воде, прыгал на борт, чтобы перевернуть лодку обратно. Видно было, что ему не хватает веса, но он не сдавался. Тренер со стороны наблюдал за уверенными движениями ребят, не помогал им, даже когда яхта переворачивалась.

Аня не могла без эмоций смотреть на мальчишек в воде, она переживала, что они переохладятся, не справятся, испугаются. Но тренер заверил ее, что ребята хорошо подготовлены и не раз попадали в шторм.

– Парусным спортом занимаются только выносливые и смелые дети, нытикам тут не место. Никто не будет с ними сюсюкаться. Море не любит слабых, – пояснил Роберт в ответ на ее опасения и стремления помочь.

Аня зарядилась новыми эмоциями от мощи и энергии моря. С Робертом они почти не разговаривали, но захватывающая обстановка соревнований отвлекла ее от всех мыслей, подарив чудесный день. Ей не хотелось домой, а после увиденной вчера работы ловцов янтаря появилось желание узнать как можно больше об истории солнечного камня. Она набрала Луку и предложила составить ей компанию.

Лука забрал ее из яхт-клуба. Он был молчалив, не шутил и не улыбался. Видно было, как нелегко ему дается общение сегодня. Лука пообещал показать и рассказать ей все о янтаре, поэтому сначала они отправились в Музей янтаря в Калининграде, который разместился в башне Дона, той самой, у которой Аня уже была, когда искала бабушку-хомлина.

Они взяли аудиогиды и пошли осматривать экспозицию. Ане было любопытно узнать о происхождении янтаря, о его использовании и способах добычи.

Выйдя из музея, Лука уже пребывал в хорошем настроении, они разговаривали и смеялись.

– Ну как тебе музей? – спросил он.

– Великолепно! Наконец-то я стала чуточку образованнее, а то стыдно признаться, но о янтаре я ничего не знала. Думала, это камень! – смеялась Аня.

– Не переживай, очень многие ничего не знают о янтаре, – успокаивал ее Лука. – А что тебе больше всего запомнилось?

– Ой, много чего! Самый крупный в России янтарь весом четыре килограмма двести восемьдесят граммов! А еще невероятный янтарь, в котором застыла целая сосновая шишка!

– Ты даже вес запомнила! Теперь поедем в Янтарный, посмотрим карьер, где добывают янтарь.

– Помчали! – обрадовалась Аня.

Они неслись по старой дороге, обрамленной аллеей дубов-великанов и петляющей по полям, лесам и деревушкам.

Янтарный оказался небольшим поселком протяженностью около четырех километров с главной улицей, идущей параллельно морю, на которую были нанизаны переулки с целым районом хорошо сохранившихся немецких домов из красного кирпича, своей архитектурой отсылающих в прусский городок Пальмникен, существовавший здесь до 1945 года. Раньше это была рабочая слобода с домами, построенными для работников шахт и карьера по добыче янтаря. Улица рабочего квартала тянется почти до самой шахты «Анна», расположенной на берегу моря и закрытой еще немцами.

Лука припарковал машину в одном из переулков, и они отправились бродить по улочкам, рассматривая старинные здания. Каждый дом был как произведение искусства – с высокой мансардной крышей из красной черепицы, со строгой архитектурой, но обязательно с какой-нибудь заметной деталью, придающей зданию очарование, будь то резные деревянные элементы, окна с деревянной расстекловкой, кирпич, выложенный узором. Дома утопали в зелени и цветах.

У Ани создавалось ощущение, что они перенеслись в прошлое, лет на сто назад, потому что улочка выглядела настолько колоритно и самобытно, нехарактерно для России, была пропитана духом былых времен, жизнь здесь будто замерла в параллельной памяти – вот дома, построенные в начале XX века немцами в Восточной Пруссии, а за ними кое-где виднеются современные постройки, возведенные в наше время русскими строителями в Калининградской области.

– Невероятно! Какая-то сюрреалистичная картина! – открыв рот от изумления, прокомментировала Аня. – Столько контрастов, что в голове не укладывается это сочетание несочетаемого.

– Наша область этим и уникальна, здесь переплетается история двух государств, двух абсолютно разных культур. И если в советское время отношение к этому было негативное, то сейчас стараются сохранить немецкое наследие, реставрируют объекты, у людей проснулся неподдельный интерес к истории нашего края.

– Ты знаешь, я с детства очень люблю Германию и все, что с ней связано: архитектуру, язык, – призналась Аня. – Калининградская область мне очень о ней напоминает: вроде Россия, а местами – Европа. Так это необычно!

– Да, территория контрастов! Поедем на смотровую площадку карьера, где добывают янтарь? – спросил Лука.

– Еще спрашиваешь! Почему мы еще не там? – засмеялась девушка.

Немецкие дома в поселке Янтарный

Лука любовался ею: как она откидывала голову назад, как краснели ее щеки, как ветер играл с ее волосами, а она постоянно приглаживала растрепавшуюся копну. Ему нравилось, что ранимость и эмоциональность сочетались в этой девушке с искренностью и жизнелюбием.

– Мне надо зайти в кассу Янтарного комбината, купить билеты на смотровую площадку, – сказал Лука, остановив машину на другой стороне дороги. – А ты пока полюбуйся старинной водонапорной башней!

– Хорошо!

На смотровой площадке перед Аней и Лукой открылся вид на огромный песчаный карьер, где они с высоты более 50 метров наблюдали за работой техники вдалеке.

– А что за пирамида из янтаря? – полюбопытствовала Аня, обернувшись назад.

– О, это местная достопримечательность, на ее сооружение ушло больше 700 килограммов янтаря, только представь себе! – подмигнул Лука. – Ты можешь зайти внутрь. Говорят, янтарь творит чудеса!

– Только чудес мне не хватало! – улыбнулась Аня и зашла внутрь пирамиды.

Лука подождал ее снаружи, а когда она вышла, добавил:

– А хочешь сама добыть янтарь?

– Ты договоришься с рабочими и меня посадят на какую-нибудь большущую машину там внизу?

– Нет, все гораздо проще! – засмеялся молодой человек и повел девушку к находившейся рядом огромной песочнице, сколоченной из бревен. – Бери лопату и копай!

– Ты не шутишь? – удивилась Аня, взяв в руки одну из валявшихся в песке лопат.

– Смелее! Это местный аттракцион, в песке лежит янтарь.

– Ах вон оно что! – Аня принялась рыть землю и действительно нашла небольшие кусочки солнечного камня. – Так здорово! Чувствую себя ловцом янтаря!

– Ну тогда уж копателем, а не ловцом, – подшучивал над ней Лука.

Когда они возвращались обратно, Лука треснул себя по лбу рукой и полез в бардачок:

– Совсем забыл! Передай, пожалуйста, Розе витамины, уже неделю вожу их с собой, никак не завезу ей.

– Да, конечно. Ты так заботишься о своей тетушке!

После этой фразы выражение лица Луки стало серьезным и задумчивым, будто его что-то беспокоило… но он промолчал. Он высадил Аню у дома и отправился в город.

Зайдя в дом, Аня обнаружила в саду Розу.

– Добрый день, Роза! Лука передал тебе витамины.

– Спасибо, Анечка! – протянула руку женщина. Она пребывала в растрепанных чувствах.

– Что-то случилось?

– Утром Лука сообщил, что уезжает работать в Германию. Я не хочу его удерживать, но мне невыносимо от мысли, что между нами расстелется тысяча километров. Я так привыкла к его поддержке и помощи, что просто не знаю, как буду без него, – грустным голосом пояснила Роза.

– Но почему он мне ни слова не сказал?! – с досадой закусив губу, воскликнула Аня. – Мы же сегодня полдня провели вместе!

– Думаю, ему это тяжелее, чем может показаться. Не серчай на него!

Аня поймала себя на мысли, что она так привыкла к его присутствию и, хотя долго сопротивлялась, обрела в его лице надежного друга, искренне к нему привязалась.

Ночью ей не спалось, она ворочалась с одного бока на другой, мысли непрошеными гостями лезли в голову. Не выдержав, Аня вскочила с кровати и бросилась к окну, распахнула его настежь, жадно вдыхая свежий морской воздух.

Ане казалось, что она все та же, но одного беглого взгляда на свое отражение в оконном стекле было достаточно, чтобы сердце предательски защемило. Нет, не та. Уже не та. И дело не в неудавшемся романе… За это лето многое изменилось. Мысли стали глубже, мечты – проще. Ей не хотелось возвращаться в Москву, а вместо этого мечталось о домике у моря с небольшим садом, с пышными кустами розовых и голубых гортензий.

В какой-то момент Аня остро почувствовала, что ее штормит и мотает из стороны в сторону. «Людям нужны люди. Не всегда можно все самой, да и не нужно это», – думала она. За годы жизни в столице она привыкла справляться со всем в одиночку, тянула на себе съемную квартиру, работу, старалась соответствовать образу успешной и счастливой девушки. А теперь она хотела одного: чтобы рядом с ней появился мужчина, который взял бы все заботы на себя и спас ее от одиночества.

Аня понимала, что слишком много думает – и вопросов от этого становится не меньше, а больше. Чтобы чувствовать себя на своем месте, нужна легкость – особое свойство характера воспринимать реальность проще, чем она есть на самом деле. А летом и вовсе не следует ничего усложнять…

В голове роилось много нерешенных вопросов, но Аня позволила себе отложить их. У нее не было ни обратного билета в Москву, ни понимания того, где и как она будет жить осенью. Но впервые эта неопределенность ее не страшила, скорее интриговала, манила. Она постепенно находила дорогу к самой себе, осознавая свои желания.

– высветилось на экране смартфона около полуночи.

– напечатала Аня и расплылась в улыбке. Роберт был неисправим.

«Прокачусь в свое удовольствие, никаких сожалений и драм!» – убеждала себя Аня, натягивая утром купальник и собирая вещи. На пляже было многолюдно. Снова стояла жара, и вода прогрелась до своего привычного в этих краях максимума – девятнадцати градусов. Августовское солнце нещадно припекало, духота маслом растекалась по земле, плавила воду, которая замерла под яркими лучами, – ни волн, ни ветерка. Густая белая дымка поднималась над морем. Люди, словно пчелы в медовой жиже, столпились в воде и разделились на две группы: на тех, кто плавал за буйки, радуясь комфортной температуре воды, и тех, кто находил воду прохладной, но, изнывая от пекла, стоял по колено или по пояс в море, не находя в себе смелости нырнуть.

Аня плавала на доске далеко за буйками. Роберт сидел на берегу в тени деревьев. Закончив плавать, Аня взяла доску и весло и, петляя между развалившимися телами расслабленных отдыхающих, направилась к контейнеру с лодками, дорожка к которому была выстлана старыми палубными досками. Аня искала глазами Роберта и не смотрела под ноги.

Прокаленный солнцем песок обжигал пальцы ног; едва шагнув на деревянный настил, Аня остановилась как вкопанная от пронзившей ее боли. То, что это не просто заноза, она почувствовала сразу – щепка мигом вонзилась в стопу, глубоко засела: самой не вытянуть, на ногу не встать. При каждом движении ногой или шевелении пальцами щепка терлась о плоть и вызывала такое сильное жжение, что Аню начинало подташнивать. Девушка почувствовала слабость одновременно с нарастающей паникой – она с детства боялась врачей и с ужасом понимала, что без помощи ей не обойтись. Ей было страшно не столько ощущать кусок дерева внутри стопы, сколько представлять, как хирург станет извлекать щепку, а та будет мелкими ворсинками цепляться за разорванные ткани, крошиться и застревать. Аня бросила сап-доску и на одной ноге попрыгала в сторону, где сидел тренер.

– Где здесь больница? Мне срочно нужен врач! – крикнула она мужчине с парусом в руках.

– Аптечка первой помощи должна быть у местных спасателей… или можно спросить у тренера.

– Мне не поможет аптечка, мне нужен врач! – взвизгнула Аня на повышенных нотах, говорящих о том, что она перестала владеть собой.

Незнакомый мужчина крикнул своему товарищу:

– Миша, ты на машине? Нужно отвезти девушку в больницу!

Но Михаил покачал головой: мол, никак не сможет помочь.

Роберт проходил мимо и, увидев Аню, спросил:

– Что случилось?

– Загнала занозу в ногу, – едва сдерживая слезы, проскулила она.

– Садись скорее. Успокойся, думаю, ничего серьезного! – произнес Роберт, ставя перед ней табурет. Аня присела, хотя ей хотелось бежать. Она никак не могла отделаться от мыслей о предстоящем извлечении щепки…

Роберта отвлекли разговором, он жестом показал Ане «посиди здесь» и ушел за угол. Ее знобило и трясло. Прошло минут десять. Она так и сидела одна на табурете посреди выхода на парковку. Девушка глянула на стопу, которая с каждой минутой наливалась свинцовой тяжестью, распухала. Там, где виднелся широкий край деревяшки, бордовыми каплями сочилась по стопе густая кровь.

От увиденного Аня оцепенела, соленые слезы покатились по щекам, стекая на губы и капая на ноги – из одежды на ней был влажный купальник и накинутая поверх туника выше колена, шлепки она держала в руках. Аня ощупала синеющую на глазах стопу – заноза была длинной: сантиметров 5–6, не меньше. Тошнота подступила к горлу.

Рядом затормозила знакомая машина. Лука! Аня с облегчением вздохнула и вымученно улыбнулась, когда он вылез из машины.

– Аня, что случилось? – обеспокоенно спросил он, тут же бросившись к ней.

– Мне очень нужно в больницу, я не могу идти, в стопе огромная деревяшка, – сказала она дрожащим голосом, вытирая ладонями слезы.

– Я отвезу тебя!

Лука помог ей подняться, взял ее шлепки и посадил на пассажирское сиденье. Роберта все еще не было.

Приехав в больницу курортного городка, Лука припарковал машину, подхватил Аню на руки и отнес в приемное отделение. Навстречу вышла тучная женщина в белом медицинском халате с суровым выражением лица.

– У вас здесь есть травмпункт?

– А что случилось?

– Девушка поранила ногу, и нам требуется хирург, чтобы достать щепку из стопы.

– Это вам надо в Калининград… или можете заехать в соседний городок, там сегодня на дежурстве хирург, вас примут с острой болью. У нас есть только терапевт, – ответила женщина-шкаф, застыв на месте.

– Но вы хотя бы можете оказать первую помощь, осмотреть рану, может, наложить повязку?

– Пройдите в кабинет, там медсестра есть, – недовольно заявила женщина и ушла, не попрощавшись.

В процедурном кабинете Лука объяснил медсестре, что случилось, и она промыла рану с торчащей окровавленной деревяшкой, а потом достала длинный пинцет и, ухватив за край, попыталась выдернуть щепку. От резкой боли Аня дернула ногой, задев металлический поднос с инструментами, лежавший на приставной тумбочке, и содержимое со звоном посыпалось на пол. Медсестра вскочила и с упреком пробормотала что-то не очень вежливое.

– Поехали отсюда! – скомандовал Лука, подхватывая Аню на руки. – Мы теряем здесь время.

Приехав в травмпункт в соседний город, они заполнили документы и дождались, пока освободится операционная. Врач велел Ане лечь на живот и, надев медицинские перчатки, стал ощупывать стопу.

– Как же это вас так угораздило? – присвистнул он, когда определил размеры щепки. – Сейчас я вколю вам местную анестезию и сделаю надрез, чтобы извлечь занозу. Аллергия на лекарства есть?

– Нет. Но на меня не действует новокаин, – предупредила Аня.

– Как это не действует? На всех действует, а на нее не действует! – возмутился врач, и медсестра подала ему шприц.

Аня почувствовала иглу и как что-то забурлило, расползаясь и разбухая внутри стопы, – лекарство заполняло ткани, вызывая онемение. Врач взял лезвие и чиркнул по коже, потом стал тянуть щепку, расшатывая ее из стороны в сторону.

– Вы можете обезболить середину стопы? Очень больно, – слезно попросила Аня.

– Я не смогу вытянуть занозу, я достал два сантиметра, но она крошится и сидит слишком крепко, нужно делать глубокий надрез. У нас в больнице нет нужного оборудования и инструмента. Там может быть задет нерв, нужен снимок, – объяснил врач, давая указания медсестре наложить повязку. – Лучше езжайте в Калининград.

Прошло несколько часов с момента травмы. Аня была измотана неудачными скитаниями по больницам, стопа ныла, девушка накручивала себя мыслями о том, что ей не смогут помочь. В больнице Калининграда ее приняли вне очереди. Врач вколол обезболивающее и стал тянуть щепку без всякого надреза. Аня, до этого лежавшая на спине, вскочила и потянула ногу на себя, спасаясь от резкого приступа боли. Обезболивающее действовало лишь у края раны, поэтому она чувствовала каждый миллиметр, на который продвигалась щепка. Санитар держал ее ногу, не позволяя ей сбежать.

– Тихо! Не дергайся! – прикрикнул врач. – А ну не шевелись!

– Не могу! – чуть не плакала Аня.

– Терпи! Чуть-чуть осталось, – ответил врач и резко дернул руку с пинцетом вверх, чтобы спустя секунды изумиться, тряся окровавленной щепкой перед санитаром: как можно было подцепить такой несуразный трофей на пляже?

– Все, вы спасны! – произнес санитар, показывая ей острый осколок древесины.

– Спасибо большое! – поблагодарила Аня. – Я не чувствую пальцы ног, это нормально?

– Это болевой шок. Скоро пройдет. Вам нужно будет ездить на перевязки каждый день и следить, чтобы не началось нагноение.

Как только санитар наложил повязку, Аня попрыгала к выходу. В коридоре ее ждал Лука.

– На ногу наступать можешь? – спросил он.

Аня попробовала, но тут же поджала ногу под себя – и поспешила на улицу, подскакивая на здоровой ноге.

– Погоди, я отнесу тебя, – Лука, не спрашивая, подхватил ее и направился к машине.

Аня обняла его за шею и впервые с момента их знакомства вдохнула аромат его парфюма. Девушка ощутила морскую свежесть, словно с разбегу прыгнула в бирюзовые волны, – такое же чувство она испытала в доме Луки в день их первой встречи, когда увидела картину над камином. Она прикрыла глаза и вдохнула глубже, тут же почувствовав апельсин и нотки мандариновой цедры, точно пила свежевыжатый цитрусовый сок, сидя с утра в белоснежном халате в номере отеля. И только спустя минуту на смену первому аромату пришла нежная ваниль, подчеркивающая чувственную и ранимую натуру Луки. Аня улыбнулась и еле сдержалась, чтобы не уткнуться носом в его шею.

Лука осторожно опустил ее на сиденье, словно она была соткана из нежнейшей пряжи.

– Мне нужно заехать в одно место, это быстро, – произнес он.

– Да, конечно.

– Посидишь в машине? – на всякий случай спросил он, припарковавшись у бывшего немецкого оборонительного сооружения из красного кирпича.

– А куда я денусь? – фыркнула Аня. – Чувствую себя каменной глыбой, не могу пошевелиться.

Лука с сочувствием посмотрел на нее:

– Все пройдет, я на минутку и обратно.

Он действительно быстро вернулся, держа в руке небольшой бумажный пакетик.

– Я купил тебе кое-что! – сказал он и достал миниатюрную фигурку бабушки-хомлина. – Это тебе! Ты рассказывала, что именно бабушку Марту увидела первой в Калининграде, и я подумал, пусть она всегда будет с тобой!

– Ой, спасибо! Это так мило! – растрогалась Аня, сжимая в руке добродушную старушку и готовая расплакаться.

– Эй, ну ты чего? Все наладится, непременно! – приободрил ее Лука, заводя машину. – Посмотри, в руке Марты листок клевера, он приносит удачу!

– Удача мне не помешает, – вздохнула она.

Они ехали молча; он был задумчив, а Аня настолько обессилела, что не могла выдавить из себя ни слова. Но ей было так спокойно рядом с ним!

– Лука… спасибо тебе, – проговорила она, накрыв его руку своей. Он непроизвольно дернулся, и девушка убрала руку, подумав, что это неуместно с ее стороны.

Когда они затормозили у дома, Лука взял ее на руки и отнес в дом. Розы не было видно, поэтому он поднялся на второй этаж, толкнул дверь ногой и занес Аню в спальню.

– Тебе нужно полежать несколько дней, – строго заключил он, опуская ее на кровать. – Давай без глупостей!

– У меня все будет хорошо, не переживай! В голове не укладывается, почему я такая невезучая…

– Береги себя, ладно?

– Не останешься выпить кофе?

– Мне нужно собирать вещи.

– Ты все-таки улетаешь? – не скрывая разочарования, спросила Аня.

– Как видишь.

Аня опустила глаза в пол. Ей вдруг захотелось остановить его. Но что она могла ему предложить? Она ведь даже представить не могла, что ему нужно.

– Ну, я пойду. Поправляйся! – улыбнулся Лука и помахал ей, выходя из комнаты.

Проводив его взглядом, Аня закрыла глаза и задремала. Когда она проснулась, был еще день. Снизу доносился аромат выпечки. Аня вспомнила, что с утра ничего не ела, и встала с кровати – на ногу было невозможно наступить, поэтому она, держась за стену, на одной ноге стала прыжками спускаться по лестнице.

В кухне Роза накрывала стол к чаю.

– Посидишь со мной? – спросила хозяйка. – Я завариваю травяной чай.

Ане не хотелось ничего, необъяснимая тоска разъедала душу… но аромат булочек с корицей был восхитителен.

– Как твоя нога? – поинтересовалась Роза. – Ну и напугала же ты нас! Лука рассказал мне о случившемся и просил присмотреть за тобой.

– Я и сама испугалась, – призналась Аня, опустив взгляд на свою забинтованную ногу.

– Ты из-за этого такая кислая?

– Наверное, – пожала плечами Аня, прекрасно понимая, что заноза – далеко не самое худшее, что случилось с ней этим летом.

– Надолго Лука улетает?

– О, кто знает! Смотря как пойдет! В прошлый раз он провел там несколько месяцев.

– У него там работа?

– О нет. У него, конечно, есть там какие-то деловые встречи, но он улетает из-за сына.

– Какого сына? – Лицо Ани исказилось тенью боли, точно невидимая рука ударила ее в живот.

– Так он тебе ничего не сказал? – удивилась Роза. – У него сын там живет. Уже двенадцать лет парню, зовут Матиас. Лука очень любит сына, заботится о нем.

– А где его мать?

– Рядом с Матиасом, в Германии.

Ане словно перекрыли кислород, ей стало нечем дышать, комната вдруг показалась слишком тесной для них двоих. Нога ныла, сердце колотилось так, будто она бежала марафон. Как могла она так ошибиться в Луке? Поначалу ей было некомфортно рядом с ним, но со временем между ними сложились дружеские отношения, Аня стала доверять ему. Он казался ей таким понятным, простым, приземленным. А оказался похлеще Роберта, судя по его непростому прошлому и жизни на две страны. Остановится он в гостинице или в квартире матери своего сына? Были ли они женаты и как долго? Какие отношения у них теперь? Было от чего заработать мигрень, столько вопросов завертелось в ее голове.

– Они были женаты? – спросила Аня, не скрывая своего любопытства.

– Знаешь что, давай закроем эту тему. Лука мне голову оторвет. Лучше он вернется и сам тебе все расскажет. Ладно? – проговорила Роза, заметив, что Аня не притронулась к еде.

– Хорошо, – поникла Аня при мысли, что ей придется несколько месяцев дожидаться ответа. – Я пойду прилягу, нога разболелась.

– Конечно, побереги себя, – заботливо произнесла Роза.

Аня встала из-за стола, задвинула деревянный стул и потянулась к чашке, чтобы убрать за собой, но Роза грозно скомандовала:

– Оставь все! Иди поскорее в кровать, на тебе лица нет!

Аня попробовала наступить на ногу – осторожно, встав сначала на пятку, а потом попробовав поставить ногу ребром, но даже незначительное давление на стопу можно было сравнить разве что с ходьбой по раскаленным углям. Поэтому она оперлась о стену и вприпрыжку на одной ноге стала подниматься на второй этаж.

Роберта она больше не видела. Ей еще долго снились дерзкое, нахальное выражение его лица, его обаятельная ухмылка, голос, пробирающий до мурашек. Он пропал с ее радаров, скрылся из виду. Аня приняла твердое решение вычеркнуть его из своих мыслей – и вздохнула с облегчением.

Август приближался к концу. Несколько дней лили дожди. В воздухе висела морось, пахло приближающейся осенью и легкой безысходностью, промозглое небо тосковало вместе Аней. Та уже не знала, переживает ли о несостоявшихся отношениях с Робертом или о скором отъезде Луки за границу. В душе поселился дождливый сырой ноябрь, а из щелей сквозило холодом и тоской, Аня пряталась под пледом, нога по-прежнему нещадно болела.

Она проснулась, когда за окном пели птицы. На часах было девять утра, а на ней была вчерашняя одежда, которую она не успела сменить, – ее сморило сном. Внизу кто-то разговаривал. Нога еще сильнее припухла и вся горела и ныла, будто заноза до сих пор была внутри. В дверь постучали. Аня пригладила волосы руками, не в силах добраться до зеркала.

– Войдите, – произнесла она.

Дверь открылась, и из-за нее показалась охапка алых роз. Аня замерла, совершенно не понимая, кто бы это мог быть. Лука вошел в комнату и положил на кровать букет – цветы не были связаны, поэтому раскинулись сочным ковром по смятому одеялу.

– Ну привет! – улыбнулся он загадочно.

– Опять Роза? – улыбнулась Аня в ответ.

– Ага. Позвонила в ночи. Отругала, что задурил тебе голову. Я перенес свой вылет на неделю.

– Как же так? Тебя же ждут! – удивилась Аня, просияв от счастья.

– Здесь меня тоже ждут, как я понимаю.

Аня залилась густым румянцем, ей не терпелось узнать у него насчет жены, но она не находила слов, чтобы подступиться к этой теме.

– Ты хочешь узнать про мою бывшую? – неожиданно сам спросил Лука.

– Если ты не против… – начала она, но он прервал ее.

– Ее тоже зовут Аня. Мы встретились тринадцать лет назад и почти сразу поженились. Потом родился Матиас, но к тому моменту я уже понял, что совершил ошибку. Мы слишком разные и не смогли построить крепкие отношения.

Они помолчали. Неожиданно Лука выпалил:

– Останься со мной. Прежде чем ответить, подумай. Я пока не могу предложить тебе многое. Я был неудачно женат, все эти годы занимался воспитанием сына, и растить его на расстоянии оказалось нелегкой задачей. Я больше не хочу жениться, но не исключаю любого развития событий. Чувствую, что пришло время двигаться дальше.

– Я готова попробовать, – улыбнулась она.

– Тогда еще вопрос. А как же Роберт?

Имя, произнесенное вслух, больно кольнуло. Нежный трепет вызывало любое упоминание о нем, но девушка умело скрыла все свои эмоции. Она знала, что рано или поздно это пройдет. Она не позволит Роберту причинить ей боль снова.

– Он тебе и в подметки не годится, – вымолвила Аня, и Лука, до этого стоявший посреди комнаты, засиял и присел на край ее кровати, явно удовлетворенный ответом.

Ее душа наполнилась блаженством. На этот раз она не ошиблась. И снова, как в детстве, ей стало так хорошо, спокойно и свободно. Все встало на свои места. Ей больше не нужно страдать, чтобы заслужить свое счастье.

Калининградская область – полуэксклав, она отделена от России территориями других государств и имеет выход к Балтийскому морю. Местные жители могут проехать в основную часть нашей страны на автомобиле или поезде при наличии загранпаспорта. Без него – только самолетом.

По итогам Второй мировой войны 1/3 территории Восточной Пруссии вместе с городом Кёнигсбергом, ранее входившие в состав Германии, отошли к СССР. Поэтому в области сохранилось множество немецких зданий, парков, дорог, вымощенных брусчаткой, придорожных аллей, жилых домов с черепичными крышами и других сооружений.

Изначально Кёнигсберг хотели переименовать в Балтийск, а Кёнигсбергскую область – в Балтийскую. Уже были подготовлены соответствующие документы… но 3 июня 1946 года умирает советский государственный деятель М. И. Калинин, и вскоре город получил название Калининград, а область – Калининградской.

В результате Семилетней войны (1756–1763 гг.) Пруссия входила в состав Российской империи на протяжении четырех лет (с 1758 по 1762 год). 24 января 1758 года жители Кёнигсберга приняли присягу на верность российской императрице Елизавете Петровне.

Великий философ Иммануил Кант (1724–1804 гг.) жил как раз в период Семилетней войны и вместе с другими жителями принес присягу императрице Елизавете. По одной из версий, после возвращения Кёнигсберга в состав Восточной Пруссии Кант не захотел нарушать клятву и до смерти оставался поданным России.

Пригороды Кёнигсберга в начале ХХ века развивались по концепции «город-сад», позже они вошли в состав города. Поэтому современный Калининград утопает в зелени: здесь множество парков, аллей, скверов с высокими деревьями, есть ботанический сад и дендрарий, плодовые сады в жилых районах. Благодаря мягкому климату здесь прекрасно прижились растения из южных регионов: магнолии, европейские буки, рододендроны, платаны, тисы. Весной Калининград превращается в цветущий сад – цветут магнолии, плодовые деревья, многочисленные подснежники.

В Калининградской области много аистов, лебедей. Здесь обитает крупнейшая в Европе колония аистов. Птицы улетают на зимовку в Африку, весной прилетают обратно. Удивительно, что аисты чаще всего возвращаются в свои старые гнезда. Через Куршскую косу проходит путь птичьей миграции из северных областей Европы на юг и обратно, благодаря чему в дни миграций над косой пролетает около миллиона птиц в день.

Время Калининграда – минус 1 час от московского времени, и в Калининградской области принято отмечать Новый год дважды. Сначала в 23:00 встречают по Москве: слушают речь президента и пьют шампанское под бой курантов, а затем в 00:00 встречают по местному времени и смотрят обращение губернатора. Поздравление президента в полночь уже не транслируют.

В советское время существовал промысловый флот, моряки вылавливали в Атлантике пеламиду и морозили ее. Именно моряки придумали эту закуску – они строгали замороженную рыбу и ели ее. В их семьях строганина из пеламиды была знакома всем с детства. Сейчас многие рестораны Калининграда предлагают отведать это ставшее традиционным блюдо.

На местных пляжах часто можно найти янтарь, который выносят на берег морские волны во время штормов. Когда Балтика выкидывает множество водорослей, местные жители идут перебирать их, потому что часто именно в водорослях встречаются кусочки янтаря.

Куршская коса – уникальное природное явление. Это длинная песчаная полоса суши протяженностью 98 км – самая большая песчаная пересыпь в мире. Природа косы живописна и неповторима: белоснежные дюны, густые сосновые леса, пресноводный Куршский залив и соленое Балтийское море.

• Рыбная деревня и остров Канта.

• Кафедральный собор и могила Канта.

• Дом Советов.

• Хомлины.

• Набережная Музея Мирового океана.

• Калининградский порт.

• Район немецких вилл Амалиенау.

• Калининградский зоопарк.

• Площадь Победы.

• Верхнее озеро.

• Район немецких вилл Марауненхоф.

• Нижнее озеро (Замковый пруд).

• Литовский вал.

• Бастион Грольман и казарма Кронпринц.

• Королевские ворота.

• Форты бывшего Кёнигсберга.

Зеленоградск – красивый и уютный городок, который хранит колоритную атмосферу европейского курорта. Это, пожалуй, самый популярный курорт на Балтийском побережье, с многочисленными ресторанчиками, отелями и сувенирными магазинами. От Зеленоградска начинается Куршская коса.

Куршская коса – национальный парк с уникальной природой. На косе обязательны к посещению экотропы: высота Эфа, Танцующий лес, высота Мюллера и озеро Лебедь. На косе три поселка: Лесное, Рыбачий и Морское.

Светлогорск – курорт федерального значения, утопает в соснах и хранит в себе дух немецкого курорта Раушен с оставшимися тут немецкими виллами, кирхами и водолечебницей.

Янтарный – поселок городского типа с лучшим пляжем на побережье, отмеченным голубым флагом ЕС. Здесь находится Калининградский янтарный комбинат и карьер по добыче солнечного камня.

Балтийск – город военных кораблей и лебедей, самый западный город России, где можно посетить крепость Пиллау и на пароме пересечь канал и попасть на Балтийскую косу.

История Кёнигсберга с момента основания до сегодняшних дней, немецкий и советский периоды. Посещение основных достопримечательностей города, исторических районов, оборонительных сооружений, дающих представление о прошлом Кёнигсберга. Знакомство с современным Калининградом.

История рыцарских завоеваний и основания замков на этих землях.

Один из наиболее сохранившихся средневековых замков XIII века Вальдау, кирха Арнау XIV века с уникальными фресками, замок Шаакен, сыроварня Шаакен Дорф, которая находится в здании бывшей немецкой конюшни.

История развития курорта Раушен и все о добыче янтаря.

Самые красивые немецкие виллы Светлогорска, лучший пляж в Янтарном. Живописная природа Филинской бухты и карьера Синявино, карьер по добыче янтаря.

История развития косы и королевского курорта Кранц.

Прогулки по экотропам на высоту Эфа, где можно полюбоваться белоснежными песчаными дюнами. Живописные маршруты по экотропе высота Мюллера и к озеру Лебедь и уникальное место – Танцующий лес.

Курортный проспект Зеленоградска – город кошек с европейской атмосферой.

История боевых действий в Пиллау.

Военно-морская база России, старый маяк, крепость Пиллау, переправа на Балтийскую косу на пароме: разрушенный форт «Западный», остатки немецкого аэродрома Нойтиф, дюны.

• Самолетом: при наличии российского общегражданского паспорта, детям – свидетельства о рождении (загранпаспорт и шенгенская виза не нужны).

• Поездом: при наличии действующего загранпаспорта (шенгенская виза не обязательна, на сайте РЖД оформляется упрощенный транзитный документ для железнодорожного транспорта).

• Климат Калининграда: www.pogodaiklimat.ru

• Отбойное течение: www.tainaprirody.ru

• J/70: www.parusniy-sport.org

• Марауненхоф: www.day-off39.ru

• Хомлины: www.homlins.com

• Чайки: www.givotniymir.ru

• Замок Вальдау: www.hraniteli-nasledia.com

• Балтийская коса: www.go-kaliningrad.ru

• Куршская коса: www.visit-kaliningrad.ru

• Янтарь: www.ambercombine.ru

Фордевинд (нидерл. voor de wind) – в морском деле: курс, при котором ветер направлен в корму корабля. Тот самый «попутный ветер», которого желают морякам.

 Музей Мирового океана, г. Калининград, https://www.world-ocean.ru/

 Кафедральный собор, г. Калининград, https://sobor39.ru/

Шатлен – от фр. châtelain – владелица замка.

 Сыроварня «Шаакен Дорф». https://vk.com/schaakendorf

Бурак – название борщевой свеклы в Беларуси.