Дверной звонок не умолкал — дребезжал настойчиво, будто неизвестный гость будил спящих.

Но я не спал — мне так казалось. Хотя и допускал, что ошибаюсь: всё, что я видел вокруг себя, больше походило на сон — не на реальность. Потому что реальность (в моём представлении) была иной. В ней не было оклеенных дешёвыми обоями стен давно позабытой комнатушки в трехкомнатной рудогорской квартире. Не было этих густых елей и высоких сосен, что покачивали сейчас ветвями за окном. Не было старенького холодильника в кухне и лампового телевизора в гостиной. Моей настоящей реальностью было тускло освещённое помещение отделения интенсивной терапии в больнице Нижнего Новгорода, привычная боль в теле (уже не имевшая одного, конкретного источника) и гул аппарата искусственного дыхания.

Но дребезжание звонка не походило на шум медицинских аппаратов. А урчание в пустом желудке не имело ничего общего со ставшей мне за год привычной болью. Всё не пропадал и островок карельской тайги за кухонным окном, куда я уже около четверти часа заворожено смотрел, силясь осознать произошедшую со мной сегодня метаморфозу. Боли не ощущал. Ноги не дрожали и не подгибались в коленках. Но усталость не исчезла. Пусть она и не была физической. Её я по-прежнему чувствовал даже здесь: в этой новой реальности, в этом медикаментозном сне или в этом наркотическом видении (чем бы ни была квартира моих родителей в городе Рудогорске Карельской АССР образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года).

«Кого это там принесло?» — подумал я. Не получил ответ.

Взглянул на покрытые мелкими царапинами наручные часы «Слава» (подарок родителей на мой двенадцатый день рождения). «Вспомнил», что мама вернётся с работы лишь вечером, а отец уже два месяца, как уехал в Первомайск. Я иронично усмехнулся: отреагировал на собственные мысли. Потому что не понимал, как реагировать на них иначе. Ведь я знал: мои родители умерли. Я хорошо помнил, как чуть больше года назад в последний раз приходил к их могилам на Верхнем кладбище в Первомайске. И в то же время… не сомневался: мама придёт с работы в начале шестого — принесёт хлеб, мы вместе будем ужинать картошкой с жареными грибами (в прошлое воскресенье я насобирал ведро подосиновиков — около озера).

Подумал: «Всё так и было. Папа уехал в июле. Мы с мамой свалили отсюда только в ноябре».

Вспомнил, как тридцатого августа ходил за грибами. И то же время: как пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы уехали из Рудогорска навсегда: вернулись в родной Первомайск. У деда (маминого отца) в начале того года сильно пошатнулось здоровье — ехать к нам в Карельскую АССР он отказался. Зазывали нас обратно и папины родители. Отцу предложили хорошую должность по предыдущему месту работы — папа и уехал первым: «на разведку». К первому ноября нашлась в Первомайске работа и для мамы. Вот только обмен квартиры затянулся до середины следующего тысяча девятьсот восемьдесят второго года (полгода мы теснились в доме деда — без центрального отопления, с «удобствами» во дворе).

Пронзительный зов звонка не позволил мне углубиться в воспоминания.

— Слышу, слышу, — пробормотал я. — Сейчас открою.

Побрёл в прихожую.

По пути к входной двери не удержался — снова заглянул в зеркало. И опять увидел там круглолицего давно не стриженого очкарика (юношу — не взрослого мужчину, которого я привык видеть в зеркале). Долго на него не любовался: трель дверного звонка твердила, что явились гости. Я ладонью пригладил растрепанные волосы, поправил очки (те сползли едва ли не к кончику носа). Заправил в брюки «любимую» зелёную рубашку: купил её летом в Ленинграде (тот пока не стал Санкт-Петербургом). Пошаркал старенькими отцовскими тапками по полу — добрался до входа в квартиру. Руки привычно щёлкнули замком — я запоздало сообразил, что не посмотрел в «глазок».

«Надеюсь, это не Мосгаз», — подумал я.

Резко распахнул дверь.

Гость вновь потянулся к кнопке звонка. Но не нажал на неё — замер при виде меня. Точнее, это была гостья: невысокая девица примерно моего нынешнего возраста.

«Алина Волкова, — „вспомнил“ я имя этой девчонки. — Мы с ней уже второй год сидим на уроках за одной партой. Сегодня она опоздала на первый урок…»

Вздохнул.

Разглядывал гостью — внешне спокойную и словно сонную (такой она мне и запомнилась).

«Лучше бы мне приснились родители…» — промелькнула мысль.

— Привет, — сказал я.

Выдал реплику — замолчал.

Смотрел на бледное, будто слегка выцветшее на солнце лицо девчонки. Рассматривал «холодные» голубые глаза, присыпанные веснушками нос и скулы, подборок с ямочкой, белую полосу шрама на правой брови. Взглянул на собранные в «конский» хвост густые насыщенно рыжие волосы (с оранжево коричневыми нотками). Прошёлся взглядом по короткой болоньевой куртке, из-под которой выглядывало коричневое школьное платье. Посмотрел на голые порозовевшие от холода коленки и на туфли-лодочки. Отметил, что Волкова вовсе и не «страшненькая», как я считал тогда — в школьные годы. Должно быть, со временем мои понятия о женской красоте изменились. «Или я с возрастом поумнел».

Девчонка гипнотизировала меня взглядом.

Я охотно поддался на гипноз: замер, молчал.

— Здоровались уже, Крылов, — произнесла Алина.

Говорила она тихо и словно нехотя — с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Вот, держи, — сказала Волкова.

Протянула мне небольшой чемодан с блестящими серебристыми «защёлками». «Память» опознала в нём мой школьный «дипломат».

— Снежка велела тебе отнести, — сказала Алина.

Она устало вздохнула — будто намекнула, что не обрадовалась этой просьбе.

«Снежка — Галина Николаевна Снежная, — подсказала мне „память“. — Наша классная руководительница. Приняла наш класс в прошлом году. Ведёт уроки литературы. Жена директора школы».

Глаза Алины блеснули подобно двум льдинкам.

Девчонка тряхнула дипломатом (внутри того громыхнуло, словно в погремушке).

— Бери, чего смотришь?! — сказала Волкова.

Я вспомнил, что ушёл сегодня из школы с пустыми руками. «Память» услужливо подсказала, что явился я туда «утром» с вот этим самым коричневым дипломатом («голландским» из «настоящей кожи»), подаренным мне полгода назад родителями в честь получения паспорта. Дипломат я оставил «сегодня» в кабинете русского языка и литературы, откуда ушёл посреди урока. Буркнул преградившей мне путь к выходу женщине грозное «отвали». Тогда я не понимал, что происходит. Впрочем, мало в чём разобрался до сих пор. Только теперь я «сообразил», что забыл в школе не только дипломат с тетрадями и учебниками — ушёл и без уличной одежды, которую утром повесил в школьном гардеробе.

«Я позабыл в школе одежду — сюрреализм какой-то… или бред сумасшедшего», — подумал я.

Послушно перехватил у Волковой холодную ручку дипломата.

Спросил:

— А куртка где?

Алина нахмурилась — шрам на её правой брови стал тоньше.

— Что? — переспросила девчонка.

— Я куртку в школе оставил.

— И что с того?

Я не заметил в глазах Волковой ни иронию, ни насмешку.

Махнул рукой.

— Ладно, — сказал я. — Забей. Одежду завтра сам заберу. После уроков.

Мысленно повторил: «После уроков…»

Фразочка показалась мне нелепой.

Я покачал головой.

— Спасибо за чемодан, Волкова.

Встряхнул дипломатом.

Алина повела плечом.

— Снежке спасибо скажешь, — ответила девчонка. — Это она меня попросила.

«Снежке…»

— Обязательно скажу, — пообещал я.

Волкова вздохнула.

— Зря ты ей сегодня нагрубил, — сказала девчонка. — Галочка на тебя обиделась.

Говорила она тихо, без заметных эмоций.

Я пожал плечами.

— Переживёт.

— Переживёт, — согласилась Волкова.

Кивнула.

— Снежка переживает за тебя, Иван, — сказала Алина. — Спрашивала у меня, что с тобой случилось.

Уголки её губ дрогнули, будто Волкова попыталась улыбнуться (безуспешно).

— А я разве знаю? — сказала Алина.

Девица покачала головой.

— Странный ты сегодня, Крылов, — сказала она. — С урока-то ты зачем ушёл?

Я развёл руками.

— Устал.

Громыхнул содержимым дипломата.

Девчонка хмыкнула.

— Устал он…

Выдержала паузу и добавила:

— Бывает.

Мне почудилось, что девица повеселела — Алина будто сбросила с плеч тяжкий груз.

— Ну… тогда я пошла, — сообщила она. — Счастливо оставаться, Крылов!

— И тебе не хворать, Волкова, — произнёс я.

Алина резво развернулась — махнула похожими на лисий хвост волосами, застучала каблуками по ступеням.

Я проводил её взглядом. Прикрыл дверь и вновь подошёл к висевшему на стене в прихожей ромбовидному настенному зеркалу. Заметил на стеклянной поверхности несколько блестящих наклеек. Но не разглядывал их. Сосредоточил внимание на взъерошенном пареньке в больших уродливых очках. Тот смотрел на меня из зеркала настороженно (будто тоже не верил, что является моим отражением), устало. Я поправил средним пальцем широкий пластмассовый «мост», придвинул его к переносице. Круглолицый очкарик проделал то же действие: поправил очки. Или он показал мне неприличный жест? Я покачал головой (и моё отражение проделало то же самое).

«Настоящий ботаник, — подумал я. — Неужто я таким и был?»

Повернул голову: сперва вправо, потом влево. Полюбовался на нос с маленькой горбинкой и острым кончиком — небольшой, не совсем такой, к какому я привык (пока не побывавший в автомобильной аварии). Оскалил зубы — белые, ровные, крупные: «настоящие». Хмыкнул. Парень в зеркале походил на моих сыновей: больше на старшего. И, без сомнения, был точной копией меня — того меня, что остался лишь в воспоминаниях и на фото в школьном выпускном альбоме. Я взглянул на большие и толстые губы («от уха до уха», как говорили мои жёны) и на широко открытые темно-карие глаза. Приподнял очки… но тут же вернул их на прежнее место: без помощи толстых линз я сейчас видел лишь чуть дальше кончика своего носа.

— Круглая морда, огромный рот, — пробормотал я. — Не человек, а очкастый смайлик.

Ухмыльнулся — моё отражавшийся в зеркале иронично скривило губы.

— Буратино, блин…

Я покачал головой. Подумал, что у моего юного тела нашлось и преимущество перед прошлым, постаревшим: явное, заметное. И даже несколько. Во-первых, тот парень, что виделся мне в отражении, не походил на шестидесятилетнего «старикашку» (так я себя величал в больнице). «Ему шестнадцать лет», — всплыла в памяти подсказка. Я вспомнил, как полгода назад получил свой первый паспорт: гражданина Советского Союза. И в то же время не сомневался, что сменил за свою жизнь уже несколько паспортов. В моём последнем паспорте (гражданина Российской Федерации) красовалась фотография сорокапятилетнего мужчины с залысинами и «мешками» под глазами — постаревшим вариантом парня, что смотрел на меня сейчас из зеркала.

Снова оценивающе взглянул на свою заправленную в штаны рубаху (с приколотым к карману комсомольским значком), на плохо отутюженные брюки. Промелькнула мысль, что этот мой наряд (и очки в придачу) будто извлекли из «дедушкиного» сундука для фотосессии в стиле «ретро». «Но никакой инвалидной коляски», — подумал я. Отметил, что мои ноги не казались мускулистыми, но они двигались — не походили на толстые неподвижные макаронины (как в реальности). Я не удержался, подпрыгнул на месте: снова проверил, как слушались моих команд ноги. Вспомнил, как легко они несли меня к дому, а потом и по ступеням на пятый этаж. «Что там нести-то: кожа, да кости», — подумал я.

Поправил очки. И мысленно добавил: «Теперь ещё и слепой, как крот». Вспомнил, что первые контактные линзы я приобрёл только в середине девяностых годов. А откорректировал зрение уже в двухтысячных. Повертел головой: прикинул, что должен делать в этом своём видении (не представлял, сколько времени в нем пробуду, прежде чем очнусь в больнице… если вообще очнусь, конечно). Из прихожей я видел все три комнаты. Уже прошёлся по ним (когда вернулся из школы) и полюбовался на ковры на стенах, на мешанину из разноцветной мебели (часть обстановки мы привезли сюда из Первомайска, часть шкафов и пару диванов докупили уже в здесь, в Рудогорске).

— Ну… и что дальше? — сказал я.

Вошёл в свою комнату, бросил на кровать дипломат (не заглянул в него: не испытал такое желание). Снял со стены новенькую гитару («Купил её этим летом в Ленинграде»). Вспомнил, что в молодости так и не научился на ней играть: инструмент уже в этом в ноябре «погиб»… «погибнет» при перевозке в Первомайск (превратится в гору щепок). Новый инструмент (Gibson J-35) мне подарил старший сын — через год после того, как я стал неходячим инвалидом. Жизнь для меня тогда замедлилась (в то время мне казалось, что она и вовсе замерла). Но «Гибсон» отвлекла меня от грустных мыслей. И показала, что я напрасно не взял гитару в руки раньше (те три месяца, что ленинградская гитара пылилась на фоне ковра — не в счёт).

В брюках и в рубашке я улёгся на кровать — пристроил музыкальный инструмент на животе. Приласкал руками струны — те застонали, будто пожаловались на жизнь. Я угомонил их жалобы — уже через пару минут струны заплакали в унисон со звучавшими у меня в голове нотами. Не мучил гитару долго: сразу понял, что держал в руках далеко не «Гибсон». Проверил работу пальцев — сыграл разминочный этюд. Отметил, что ленинградский музыкальный инструмент вполне соответствовал моим нынешним умениям. В этом своём видении я не только научился ходить и снова потерял зрение — мои пальцы двигались непослушно, будто никогда прежде не касались струн.

Однако этюд я проиграл — не идеально, но вполне сносно (для новичка — ведь в этом сне-видении-реальности я и был «новичком»). Накрыл струны ладонью — гитара замолчала. Потом вновь оживил струны и исполнил композицию посложнее: лежать в тишине мне не понравилось. Отметил: отвратительно исполнил. Хмыкнул — проиграл мелодию вновь: на этот раз добился узнаваемого звучания. Пальцы будто пробуждались от долгой спячки: медленно, но обретали гибкость, твёрдость и уверенность. Я позволил им работать самостоятельно. Лишь прислушивался к звучанию нот (часто — «фальшивому»). Музыка чуть отогнала усталость — ту усталость, что накопилась во мне за проведённые в больнице месяцы.

Я прекрасно помнил, как меня везли в отделение интенсивной терапии (в очередной, но в последний раз). И даже сам себе сейчас назвал дату того события: «Семнадцатого ноября». Воскресил в памяти мысли и желания, что вертелись тогда у меня в голове. Я хотел в тот день, чтобы «всё закончилось» (так или иначе); и уже не верил, что покину когда-либо больницу (даже в инвалидном кресле). Вспомнил я и как провалился в беспамятство. И как потом вдруг открыл глаза и увидел ярко освещённое помещение, большие окна (за которыми рассмотрел затянутое облаками небо) и людей (больше двух десятков подростков и светловолосую женщину — без медицинских масок и белых халатов).

Наверняка бы вспомнил, что не умел ходить — если бы в тот момент я хоть на минуту задумался. Но резкая смена обстановки будто помутила мой разум. Я вскочил на ноги (сам, без посторонней помощи) — привлёк к себе внимание сидевших за столами людей. Сейчас я вспомнил, что подростки зашумели, взбудораженные моей выходкой. Тогда же я не обратил на этот факт внимания. Мне будто не сиделось на месте. Я понял, что очнулся не в больнице. И что вокруг меня не больные и не медперсонал. Зажмурился от яркого света, мазнул ладонью по лицу — не нашёл там ни маски, ни трубок. Почувствовал, как пугливо заметалось в груди сердце (хотя дышал я легко: вдох, выдох…). Взглядом отыскал выход из комнаты; и устремился к двери.

Я извлекал из струн ноты — прокручивал в памяти те мгновения, когда уходил сегодня из класса. Вспомнил маску удивления на лице Снежки. Тогда я не узнал свою бывшую… нынешнюю классную руководительницу. Нагрубил ей — об этом мне напомнила и Алина Волкова. Я сообразил, что очутился в рудогорской школе, лишь когда шёл по смутно знакомым коридорам. Тогда я и отправил в свою память запрос: «Где я?» Тут же «получил» чёткий адрес: «Карельская АССР, город Рудогорск, улица Первооткрывателей, дом один: в первой средней общеобразовательной школе». Подумал, разглядывая смутно знакомые интерьеры: «Какое сейчас число?» И тут же «вспомнил»: «Второе сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года».

Гитара сфальшивила — я заново повторил проигрыш, добился не идеального, но сносного звучания нот. Под звуки незамысловатой мелодии вновь предался воспоминаниям о том, как на своих ногах (не в инвалидном кресле) выскочил сегодня из школы на улицу: очень спешил туда, где светило солнце, где покачивали ветвями деревья — пока не закончилось действие лекарств. Торопился хотя бы во сне насладиться вновь обретённым умением ходить. Я помнил, как сегодня двумя руками толкнул застеклённую дверь, вдохнул полной грудью свежий воздух (уловил в нём аромат прелой листвы и мокрой древесной коры) и увидел перед собой небольшую заасфальтированную исписанную белым мелом площадь.

Узнал её: здесь «вчера» (первого сентября) проходила торжественная линейка в честь Дня знаний. Я замер около школьной двери, запрокинул голову — взглянул на вершину флагштока, где трепыхалось на ветру полотнище красного флага (различил на нём золотистую звезду и того же цвета скрещённые серп и молот). Пальцем поправил очки — флаг не исчез и не сменил цвет. Я повернул голову, посмотрел на украшавший стену школы ещё не выгоревший на солнце баннер (с всё теми же серпом и молотом). Прочёл: «Слава КПСС!» Подумал, что школьное руководство разместило рядом с главным входом не самый уместный слоган ко Дню знаний. «Как и тогда, в начале десятого класса», — отметил я.

Струны всё более охотно откликались на ласки моих пальцев. Память активно сыпала воспоминаниями: о том, как от школы я рванул к своему бывшему (а в этом видении — нынешнему) дому. На двери «своего» подъезда я не увидел домофон. А у входа в подъезд я не нашёл намёков на «советскую действительность». Зато множество этих «намёков» обнаружил уже за дверями. Советские граждане и в моём видении остались верны своим привычкам. Надписи на стенах погрузили меня в эпоху. Помимо стандартных и «вечных» фраз я прочёл проклятия в адрес ненавистных империалистов, ознакомился с именами и предпочтениями жильцов подъезда. Но не встретил восхвалений в адрес КПСС и конкретных вождей партии.

Взобрался на пятый этаж — легко и быстро. Ключ от квартиры нашёл у себя на груди: тот висел на тонком текстильном шнурке (поначалу я подумал, что мою кожу на улице холодил нательный крест — о ключе вспомнил не сразу). Замок не доставил мне проблем. Я распахнул пластиковую (совсем не советскую) дверь и шагнул в прихожую — не тесную, но и не просторную (толпа гостей в такой бы не поместилась). Хлопнул ладонью по выключателю на стене (будто по привычке). Сощурил глаза из-за яркого света. Вдохнул витавший в воздухе приятный аромат женского парфюма. «Climat от Lancome — мамины духи», — подсказала тогда память. И тут же я «вспомнил», что мама вернётся с работы только под вечер — «обед и ужин в холодильнике».

Музыка смолкла: мои руки неподвижно застыли — после того, как я подумал о том, что скоро… увижу маму. «Второе сентября», — мысленно повторил я. Отправил в память «запрос» на точное время маминого «сегодняшнего» возвращения с работы. Взглянул на циферблат часов и тут же отложил гитару. Память подсказала: мама сегодня придёт рано. Не как обычно: она отпросилась с работы. Стрелки подсказали, что в прихожей вот-вот щёлкнет замок, приоткроется дверь… Я не удивился столь точному предсказанию: не успел. Потому что услышал шум и вскочил с кровати. Не вспомнил о том, что уже пятнадцать лет не умел ходить — рванул из комнаты. И увидел знакомое, молодое и такое родное лицо.

— Мама… — произнёс я.

— Здравствуй, сынок, — услышал в ответ. — Бери сумку — неси её на кухню…

Спать я отправился после полуночи — уставший (уже физически), но счастливый.

Случилось это после того, как мама уснула.

Я долго ворочался на кровати: вновь и вновь воскрешал в памяти события сегодняшнего вечера. Вспоминал мамин смех; а ещё: её рассказ о разговоре с папой (папа позвонил ей рано утром) и об её обещании, что скоро мы отправимся к отцу в Первомайск. Подумал, что мамин голос — лучшая мелодия для моих ушей (такую не озвучила бы даже «Гибсон»). Я улыбнулся: снова пробудил воспоминания о том, как удивилась мама моему стремлению поухаживать за ней за столом и перемыть грязную посуду. Мама повторила мне вечером недавние слова Волковой о том, что я сегодня «странный». Хмыкнул. Вспомнил, что обещал накормить маму завтраком — перед тем, как она завтра отправится работать, а я пойду учиться…

«Учиться…» — мысленно повторил я.

Подумал, что если моё «видение» не закончится «сегодня», то «завтра»…

«А что будет завтра?» — сам у себя спросил я.

Мне показалась абсурдной мысль о том, что утром я пойду в школу. Представил, как отутюжу брюки (не сделал это вечером), надену свежую рубашку, соберу в дипломат учебники и тетради (память подсказала «завтрашнее» расписание уроков). «И… что потом?» — подумал я. Представил себя за школьной партой (но почему-то не шестнадцатилетнего — того «старикана», что смотрел с фотографии на странице моего паспорта РФ), усмехнулся. Вообразил, как буду тянуть на уроках руку, решать примеры и заучивать стихотворения. Представил себя на уроке физкультуры: в чёрных шортах и белой футболке. Прикинул, как буду списывать «домашку» у всегда молчаливой соседки по парте — у Алины Волковой.

Потёр уставшие за день глаза.

— Бред какой-то, — пробормотал я.

Зевнул.

С рассуждений о школе я вдруг переключился на воспоминания об Алине Волковой. Воскресил в памяти наш с ней сегодняшний недолгий разговор. Вспомнил… её порозовевшие от холода коленки. Улыбнулся. Задумался вдруг: «А что я вообще помню о своей однокласснице?» Я нашёл в «каталоге» воспоминаний не так уж много сведений об этой девчонке. Припомнил, к примеру, что за одну парту нас с Волковой усадила Снежка — в начале прошлого учебного года. Отметил, что мало общался с Алиной: соседка по парте не отличалась разговорчивостью. Вне школы я её не часто встречал — лишь случайно: Алина редко посещала внешкольные мероприятия. Знал, что училась Волкова хорошо: без троек…

Нахмурился.

Потому что нашёл в своей памяти и кое-что поважнее, чем оценки Волковой.

Я приподнялся на локтях — подо мной жалобно скрипнули пружины кровати.

Сообразил, что четвёртого сентября у Алины день рождения. Послезавтра Снежка её поздравит (перед уроком литературы, во всеуслышание). Сейчас я чётко вспомнил этот момент. Как и то, что мои одноклассники словно и не заметят поздравление классной руководительницы — не присоединят к ним свои пожелания.

Нашёл я в своих воспоминаниях и другое событие. Вспомнил, что десятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года Алина Волкова погибла. Она выпала из окна пятого этажа — умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу. Случилось это через три дня после того, когда мы с классом ходили в поход к озеру.

«Точнее, она пока не выпала, — подумал я. — А только выпадет — в следующую среду».

А вслух произнёс:

— Десятого сентября…

Утром я проснулся за четверть часа до того, как задребезжал будильник.

Поднялся не сразу — лежал на кровати неподвижно, шарил взглядом по комнате (по той самой, что в рудогорской квартире — не по больничной палате). И «переваривал» тот факт, что во сне увидел сон.

Отчётливо помнил: этой ночью мне снилось, что я вместе с сыновьями прогуливался по Музею космонавтики в Москве. Причём, видел главную странность этого воспоминания не в том, что оба моих мальчика были в моём видении примерно одного возраста, будто двойняшки (я держал их за руки, как малышей). И не в том, что разговаривали они, как те взрослые и уже неюные мужчины, которые примерно раз в месяц проведывали меня в больничной палате в Нижнем Новгороде. Удивило, что я спал, и при этом смотрел сновидения. Ведь… спал? Вчера я не сомневался, что моё пребывание в Рудогорске тысяча девятьсот восемьдесят первого года было лишь медикаментозной галлюцинацией.

«А что… если нет?» — мысленно процитировал я слова песни.

Ударил ладонью по кнопке на истерично затрезвонившем будильнике.

В комнату заглянула мама.

— Ваня, пора вставать, — сказала она. — Завтрак уже на столе.

Третье сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года (как и в прошлый раз) началось для меня с плотного завтрака: мама проснулась раньше, чем я, и испекла оладьи.

Мы сидели за кухонным столом. Я не отводил взгляда от маминого лица. Слушал мамины наставления о том, чем именно должен сегодня пообедать. Жадно глотал свежую выпечку, будто голодал до сегодняшнего утра не меньше недели. Не вспоминал о диете и о запрете на «мучное и сладкое». Потому что снова полюбовался в зеркало на своё очкастое отражение, когда перед завтраком чистил зубы. «Какая для меня сейчас может быть диета? — мысленно удивлялся я, поглядывая на свои тощие ноги с острыми коленями. — Мне есть нужно, как не в себя. И делать зарядку, чтобы превратиться из задохлика в человека». Макал оладьи в черничное варенье, шумно запивал их горячим чаем.

И всё больше помалкивал: не пугал маму своим «странным» поведением — лишь изредка в ответ на мамины слова кивал головой и улыбался. При этом мысленно настраивал себя на поход в школу. Потому что решил: во сне я поглощаю оладьи или наяву — это не так уж важно. Но на уроки я сегодня пойду. Не потому что соскучился по одноклассникам. И не для того, чтобы получить знания и подготовиться к выпускным экзаменам. А чтобы не расстраивать маму. Я хорошо помнил, как легко она «пускала слезу» (мама всегда была впечатлительной). Ни в зрелом возрасте, ни будучи подростком, я не любил, когда мама плакала. И не хотел снова пережить подобную сцену даже в медикаментозной галлюцинации.

Мама попрощалась со мной, поцеловала меня в щёку и убежала на работу. Доедал я оладьи в одиночестве. Посматривал в окно на затянутое серыми тучами небо, на сосны и ели, следил взглядом за гонявшимися друг за другом по ветвям деревьев белками. Вспоминал о том, что в нашей первомайской квартире не было подобного вида из окна (там окна выходили на шумную проезжую часть). Размышлял, что буду делать, если проснусь в Рудогорске и завтра, и послезавтра. В голове вертелась мысль: «Что если я теперь здесь навсегда?» Я помнил, что уже не надеялся вернуться из больницы домой. Но и не предполагал тогда, что снова окажусь в этом затерянном в карельской тайге среди озёр и болот городе (да ещё и в далёком прошлом).

— Ладно, — сказал я, отодвинул пустую чашку. — Хватит жевать сопли, Ванюша. Помни: ты теперь ученик средней школы. В ближайшие полчаса тебе нужно собрать портфель. И погладь нормально свои брюки — не позорься в штанах с двойными стрелками! Будешь сегодня гладить, как в старые времена: с мокрой марлей.

Ухмыльнулся.

— И кстати, Ванюша! — добавил я. — Не забудь перед уроками написать домашку. Потому что вчера ты о ней не вспомнил. Можно, конечно, списать её у Алины Волковой. Но это позорно… для тебя, человека с высшим образованием. Ведь ты справишься с детскими примерами самостоятельно? Не позорь мою седую голову.

До школы я добирался быстрым шагом. Не потому что опаздывал на уроки. А потому что сентябрь в Рудогорске был вполне осенним месяцем. Капли росы блестели на листве черничных и брусничных кустов в лесочках вдоль дороги. Ветер приносил холодный воздух со стороны так и не прогревшегося за лето озера, на берегу которого расположился город. Мрачное небо грозилось обрушить мне на голову капли дождя. Но пар изо рта не вылетал — и на том спасибо. «А в Первомайске сейчас солнечно, — подумал я. — Мы там обычно купались в реке до начала октября». Втянул в плечи голову — спрятал от ветра шею. Моя куртка вчера осталась в школе. Пиджак я не надел. Мою спину и живот сейчас согревала лишь тонкая ткань рубашки и мысли о горячем чае. А сердце грел приколотый к нагрудному карману комсомольский значок.

Главной особенностью Рудогорска я всегда считал его необычную для Советского Союза архитектуру (город в прошлом десятилетии спроектировали и построили финские строители). И то, что пяти- и девятиэтажные жилые дома Рудогорска с двух или даже с трёх сторон окружала настоящая тайга (в которой росли ягоды и грибы, бегали зайцы и белки). Летом (во время долгого полярного дня) здесь едва ли не круглосуточно светило солнце. А долгими зимними ночами город днём и ночью блистал яркими огнями фонарей. Зимы здесь всегда случались снежными. Весна обычно плавно перетекала в осень. Лето тоже ежегодно наступало — часто лишь календарное. Жара в летние месяцы случалась редко. Местные поговаривали, что лето в городе… бывает. И обязательно добавляли: «Вот только я в этот день работал».

Свежий ветерок пригладил на моей голове волосы — напомнил, что нужно подстричься. Я ещё на углу своего дома влился в многоголосый поток школьников. Вышагивал по едва ли не идеально ровному асфальту тротуара (финны хорошо строили) и наблюдал за тем, как к зданию школы спешили наряженные в одинаковую школьную форму дети. Разглядывал мальчишек, щеголявших по улице в синих куртках и брюках. Посматривал на девчонок, у которых из-под разноцветных болоньевых курток выглядывали коричневые подолы платьев. Здесь и там видел яркие алые пятна пионерских галстуков; замечал на одежде детей блеск октябрятских и комсомольских значков. Вместе с группой старшеклассников прошёл через гостеприимно распахнутые деревянные ворота. Совсем уж черепашьим ходом добрался до дверей школы.

Увидел: группа пионеров с повязками дежурных на руках преграждала путь выстроившимся около входа в школу ученикам. Останавливали даже старшеклассников. Дежурные по школе проверяли у школьников наличие сумок со сменной обувью.

— Сменка где? — спросила у меня черноволосая пионерка (ученица шестого или седьмого класса).

Она сверлила меня взглядом — исподлобья.

Я указал рукой на свои до блеска начищенные туфли.

Заявил:

— Сменка уже на мне. Неужели не видишь?

Пионерка нахмурилась. Скосила взгляд на «прикрывавшего» группу дежурных завуча (та застыла неподалёку от школьных дверей, сонно посматривала на заходивших в школу детей). Покачала головой.

— Сменку нужно приносить с собой, — сказала пионерка. — В сумке!

Кивнула, будто в подтверждение собственных слов. Сжала кулаки — спрятала в них большие пальцы. Нервно лизнула губы.

Я ответил:

— Моя сумка висит в гардеробе. Вместе с курткой. Разве не видишь: я уже переоделся!

Топнул каблуками.

— Дай пройти, злобный ребёнок, — потребовал я. — На улице уже не май месяц. А я стою здесь в тонкой рубашке.

Шагнул вперёд — дежурная не посторонилась. Она решительно покачала головой. С двух сторон к ней придвинулись насупленные соратники — готовились совместными усилиями сдержать мой натиск.

Чей-то кулак подтолкнул меня в спину.

Я едва не свалился на дежурных — привлёк внимание завуча.

— Крылов! — воскликнула она. — Явился.

Строго осмотрела меня с ног до головы (будто тоже искала сменную обувь).

— Михаил Андреевич тебя искал, — сообщила завуч. — Просил, чтобы ты до звонка явился к нему в кабинет.

Я кивнул.

Сказал пионерам-дежурным:

— Слышали, злобные дети? Меня директор ждёт.

Погрозил им пальцем.

— Не злите начальство! — сказал я.

Громыхнул дипломатом.

Малолетние стражи школьного порядка неохотно расступились — я поспешно шагнул в тепло вестибюля.

Протёр рукавом рубахи запотевшие стёкла очков. Скрипнул шарнирами, сунул наконечники заушников в давно нестриженые волосы на висках, ощутил прикосновения к коже холодных носоупоров. Моргнул. Прошёлся мимо стендов с расписанием уроков, мимо больших ростовых зеркал — оценил свой внешний вид, признал его удовлетворительным (особенно мне понравились мастерски отглаженные стрелки на брюках). Мазнул взглядом по украшавшей стену большой мозаике (две трети пространства в которой занимало с детства знакомое мне лицо вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ульянова-Ленина). Свернул в длинный узкий коридор, что шёл параллельно главному переходу в младший корпус — в конце этого прохода пряталась неприметная дверь в кабинет директора.

Память уже ответила на мой запрос: сообщила, что в «прошлый раз» третьего сентября меня на ковёр к начальству не вызывали. Я посещал директорский кабинет лишь в конце восьмого класса, когда Михаил Андреевич Снежин (директор первой школы) беседовал со мной и с моей мамой на тему учебы в старших классах. В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года Полковник (так директора прозвали старшеклассники) меня не вызывал. Но это «тогда» — не «теперь». «Снежка пожаловалась, — подумал я. — Не понравилось ей моё вчерашнее „отвали“. Настучала на меня муженьку». Усмехнулся. Прикинул, как отреагировал бы я на этот вызов, будучи настоящим школьником, а не скрывавшимся под личиной подростка «старпёром». «Испугался бы? — подумал я. — Наверняка бы разволновался. А не тянул лыбу, как сейчас».

У двери директора я прогнал со своего лица улыбку. Напомнил себе, что я теперь не «вредный старик», а «наивный рудогорский юноша». И что я пришёл не «наводить порядок» — буду оправдываться. Вспомнил худощавое лицо Полковника (директор преподавал в школе начальную военную подготовку). Будто наяву увидел его обычно сощуренные глаза. Воскресил в памяти примечательную черту директора школы: тот разговаривал короткими, будто рублеными фразами и редко улыбался. Зато он часто курил — от полковника постоянно пахло резким одеколоном и табачным дымом. Я поморщил нос, будто уже почувствовал воскрешённые памятью ароматы. Заправил за пояс рубаху, стряхнул с брюк сосновые хвоинки. Ладонью пригладил волосы на затылке. Неуклюже громыхнул дипломатом и решительно постучал в дверь.

Заглянул в кабинет — увидел сидевшего за письменным столом Полковника.

— Здравствуйте, Михаил Андреевич, — сказал я. — Разрешите войти.

Директор школы одарил меня невесёлым взглядом.

— Здравствуй, Крылов, — сказал Полковник. — Заходи. Присаживайся.

Хозяин кабинета указал на хлипкий с виду стул с высокой деревянной спинкой.

— Знаешь, почему я тебя позвал?

— Догадываюсь, Михаил Андреевич, — сказал я.

Полковник закрыл большую толстую тетрадь, отодвинул её в сторону; положил на столешницу шариковую ручку. Постучал пальцем по столу. Кивнул.

— Рассказывай, — велел он.

— Каюсь, — заявил я. — Был неправ. Сегодня же принесу Галине Николаевне свои извинения.

— Принесёшь, — сказал Полковник. — Чуть позже. А пока…

Я не ошибся: на ковёр к школьному начальству меня отправили из-за вчерашнего инцидента со Снежкой. Директор школы вкратце донёс до меня содержание жалобы Галочки. Он заявил, что классную руководительницу десятого «А» класса моё вчерашнее «хамство» «ранило в самое сердце». Короткими (похожими на приказы) фразами (но вполне педагогично) Михаил Андреевич объяснил, что я «вышел за рамки», и что моя вчерашняя «выходка» неуместна в стенах советской школы. Полковник постукивал пальцем по столу, будто подсчитывал количество произнесённых им слов. Пристально смотрел мне в лицо — сверлил его строгим начальственным взглядом. И будто бы намекал, что тоже пострадал по моей вине; и что непременно взыщет с меня виру, за причинённые ему неудобства.

Директор завершил монолог.

Он покачал головой и добавил:

— Не ожидал. От тебя, Крылов. Такого — от тебя я не ожидал.

Я изобразил вздох раскаявшегося человека.

Директор повторил:

— Рассказывай, Иван.

Я развёл руками — показал Полковнику свои пустые ладони (читал в интернете, что подобное действие успокаивает собеседника).

— Мне нет оправдания, Михаил Андреевич…

Вспомнил вчерашний разговор с Алиной Волковой. Но свой короткий и логичный довод «переживёт» я директору не озвучил — пустился в пространные объяснения. Сообщил, что «временами» страдаю от подростковой депрессии — та накатывает неожиданно и часто «застаёт мене врасплох, как вчера». Признался, что скучаю по уехавшему два месяца назад в Первомайск отцу. И что не разделяю стремление моих родителей сменить Карельскую АССР на более тёплый регион нашей страны. Намекнул: помимо всего прочего, страдаю от неразделённой любви и «мандражирую» перед маячившими на горизонте выпускными экзаменами. Сказал, что всё ещё не определился, где продолжу учёбу: заявил, директору, что этот факт тоже меня «тяготил». Сболтнул невнятную фразу о полнолунии.

И добавил:

— Я вчера не выспался, Михаил Андреевич. «Зенит» первого сентября проиграл «Пахтакору». Боюсь, вылетят ленинградцы в этом году из Высшей лиги.

— Не вылетят, — сказал Полковник. — Они…

Он не договорил — вновь постучал по столу.

В окне за спиной директора школы появилось лицо школьника. Пионер прижался носом к стеклу, заглянул в кабинет. Увидел меня — показал мне язык.

Я стиснул челюсти и губы — сдержал улыбку.

— Ясно, — произнёс Полковник.

Он посмотрел в зеркало (пионер тут же сбежал), покачал головой и склонился над столом — ткнул пальцем в красную кнопку на большой пластмассовой прямоугольной коробке.

— Классный руководитель десятого «А» класса Галина Николаевна Снежная, зайдите в кабинет директора, — выдал он необычно длинную фразу.

И снова нажал на кнопку — взглянул на меня.

— Объяснишь ей, — сказал директор. — Сам.

Он поднял со стола ручку, придвинул к себе тетрадь.

И словно позабыл обо мне: вернулся к заполнению таблиц.

Я откинулся на спинку стула (та жалобно заскрипела, но не хрустнула), зажал между туфлей дипломат. Заметил на оконном стекле первые капли дождя. Снова вздохнул. Пару секунд разглядывал залысину на макушке директора (небольшую: размером с советскую пятикопеечную монету). Слушал, как поскрипывала шариковая ручка в руке Полковника. Окинул взглядом кабинет. Посмотрел на гипсовый бюст Ленина, пылившийся на стеллаже и подпиравший стопку разномастных книг. Взглянул и на портрет Владимира Ильича, что красовался на стене над директорским столом. Полюбовался на красное знамя с надписью «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» А в шаге от знамени увидел прислонённую в углу к стене шестиструнную гитару — больше похожую со стороны не на «Гибсон», а на мою ленинградскую покупку.

В дверь постучали.

— Можно, Михаил Андреевич? — спросила заглянувшая в кабинет Снежка.

— Входите, Галина Николаевна, — сказал Полковник.

Снежная перешагнула порог.

Я отметил, что у неё неплохая фигура (обтянутые тесной серой юбкой ягодицы женщины, будто магнит, притягивали мой взгляд) — пальцем поправил очки.

— Вот, — сказал директор. — Крылов. Сейчас он вам всё объяснит.

— Здравствуй те, Галина Николаевна! — воскликнул я.

Резво вскочил со стула и вытянулся по струнке. С грохотом упал на бок мой дипломат — я не обратил на него внимания. Громко кашлянул — прочистил горло. И едва ли не слово в слово выдал своей классной руководительнице тот длинный жалобный рассказ, который пару минут назад уже озвучил Полковнику. Говорил я без запинок, почти не задумываясь. Но с выражением и показным раскаянием. Пристально смотрел женщине в глаза (не опускал взгляд на прочие части женского тела). Старался не замечать отложившего заполнение таблиц директора школы. Невольно радовался, что Снежка повернулась ко мне лицом — «тыльную» сторону женщины теперь разглядывал её муж. Полковник изучал ягодицы жены с нескрываемым интересом, будто всё ещё не налюбовался этим зрелищем.

Про «Зенит» я не сказал — замолчал после слов о полнолунии, чем заслужил одобрительный кивок Михаила Андреевича.

— Долго заучивал текст, Крылов? — спросила Снежка.

Она взглянула на мои идеально отутюженные штанины — удивлённо вскинула подкрашенные брови.

Я дёрнул плечами. Промолчал.

Полковник снова кивнул.

— Ладно, Ваня, — сказала Галина Николаевна. — Надеюсь, подобное больше не повторится?

Я покачал головой.

— Иди в класс, — сказала Снежка. — Скоро прозвенит звонок.

Я посмотрел на Полковника.

Директор указал мне на дверь.

— До свидания, Михаил Андреевич, — сказал я.

Удостоился тихого «угу».

Подхватил дипломат и выскочил за порог.

По заполненным шумными детьми коридорам я прошёл будто ледокол по едва подмёрзшей водной глади. При помощи тяжёлого дипломата и статуса десятиклассника я без особого труда проложил себе путь через толпы горластых пионеров. С полдюжины раз ответил на устные приветствия, дважды пожал протянутые руки (и тут же «вспомнил», с кем именно здоровался). Мазнул взглядом по группе девятиклассниц — подивился скромной длине их школьных платьев. Мысленным взором пробежался по воображаемым строчкам расписания сегодняшних уроков, вернулся к верхней строке. Воскресил в памяти кратчайший маршрут до кабинета физики.

В кабинет я вошёл не первым — большая часть списочного состава десятого «А» класса уже заняли свои места за партами, громко переговаривались, дожидались начала урока. Я сбавил шаг около школьной доски, взглянул на лица одноклассников. Сразу же выделил из толпы Наташу Кравцову («первую красавицу» нашего класса) и компанию её сателлитов. Задержал взгляд на затылке высокого черноволосого парня — тут же выудил из воспоминаний его имя: Вася Громов (с ним у меня с середины прошлого учебного года шёл вялотекущий конфликт на почве личной неприязни). Нашёл среди разномастных голов десятиклассников и рыжую макушку Алины Волковой.

«Хоронили её в закрытом гробу», — напомнил я сам себе.

И тут же отмахнулся от нахлынувших воспоминаний. Вдохнул витавшие в воздухе около доски частички мела — громко чихнул. Прошёл мимо учительского стола, подмигнул взглянувшей на меня Лидочке Сергеевой. Девчонка в ответ презрительно фыркнула и отвернулась («память» напомнила, что Лидочка хорошо смотрелась в спортивной форме: у неё было на что посмотреть). Я прошёлся между рядов, добрался до предпоследней парты. Взгромоздил дипломат на столешницу рядом с Алиной Волковой, пальцем поправил очки. Волкова не подняла голову — будто бы меня и не заметила. Я громко поздоровался с ней. Что ответила мне Алина, я не разобрал из-за дребезжания школьного звонка.

Начало урока я воспринял, как некую обязательную к участию пьесу. Смущали меня и декорации: портреты Маркса, Энгельса и Ленина, что висели в классе на самом видном месте, будто иконостас. Не раз я ловил себя на мысли, что происходившее сейчас в школе действо (с моим участием) — чей-то розыгрыш. Вот только мои руки с гладкой молодой кожей розыгрышем не выглядели. Да и занимавшая рядом со мной место за партой Алина Волкова казалась серьёзной и даже слегка хмурой, но точно — живой. Я пристально посмотрел на профиль своей соседки по парте. Девица заметила мой взгляд — повернула ко мне лицо и вопросительно вскинула бровь, разрезанную тонкой белой полосой шрама.

Я улыбнулся ей. Но Волкова на мою улыбку не отреагировала. Она отвлеклась: резко распахнулась дверь.

Голоса учеников смолкли. По ушам резанул скрежет стульев. Я вытянулся рядом с партой (при появлении учительницы), добавил своё приветствие к нестройному хору десятиклассников.

— Присаживайтесь, — разрешила учитель физики.

Она взглянула на плохо намытую доску.

«Сейчас позовёт Громова», — подумал я.

— Кто у вас сегодня дежурный? — спросила физичка.

С первой парты ей ответила Сергеева.

— Громов! — повторила учительница озвученную Лидочкой фамилию.

Пробежалась подслеповатым взглядом по головам школьников.

Черноволосый Громов не без труда поднялся на ноги (испустил шумный недовольный вздох: при его почти двухметровом росте за партой Василию было тесновато).

— Вася, — сказала физичка, — вот ты где. Намочи, пожалуйста, тряпку. Приведи доску в порядок.

«Все остальные — откройте учебники на седьмой странице…» — мысленно произнёс я.

— Все остальные — откройте учебники на седьмой странице, — послушно повторила учительница. — Вступление мы пропустим. Темой нашего сегодняшнего урока будут…

«…Механические колебания», — мысленно опередил я физичку.

— …Механические колебания.

Я облокотился о парту. Наблюдал за тем, как учительница и ученики в точности повторяли всё то, что я ещё по пути в школу вспомнил о сегодняшнем дне. Вот физичка развернула бумажный свёрток, достала из него кусок мела. Лидочка Сергеева левой рукой поправила причёску (будто воспользовалась моей подсказкой). Вот громко зевнул около доски Громов. «Сейчас стрельнёт взглядом в сторону Кравцовой», — подумал я. И Василий тут же посмотрел в том направлении, где с идеально прямой спиной восседала за партой Наташа Кравцова (Принцесса, как завистливо обзывала её Сергеева). Принцесса Васин взгляд словно и не заметила — ожидаемо: согласно известному мне сценарию.

Я чуть напряг память — и тут же мысленно воспроизвёл первые абзацы первой главы учебника. Опустил взгляд на страницы книги и убедился, что вспомнил предложения дословно. Перед мысленным взором предстали и страницы второго параграфа учебника — стоило мне лишь послать «памяти» соответствующий запрос. Я поднял голову, взглянул на спрятанный в углу под потолком (внутри пластмассовой коробки) динамик. Припомнил, что в конце этого урока голос Полковника через систему оповещения объявит: первую репетицию концерта ко Дню учителя перенесли на понедельник, а все желающие в нём участвовать ещё могут подать заявки. «Раньше у меня такой памяти не было», — подумал я.

Снова посмотрел на Алину — вспомнил, что завтра (в свой день рождения) Волкова уйдёт с последнего урока. И сколько не напрягал извилины — причину, по которой она прогуляет английский, в памяти не нашёл. Потому что в «прошлый раз» Алина свой поступок мне не объяснила (да я её о нём и не расспрашивал). Не отыскал я в воспоминаниях и сведения о том, почему Волкова в воскресенье не пойдёт с классом в поход на берег озера. Сделал вывод, что возможности моей памяти всё же не безграничны. Я находил в ней лишь то, что уже знал (видел или слышал) — эту информацию легко извлекал из своих воспоминаний: будто считывал её из недр сервера, что находился в моём единоличном пользовании.

Учительница физики близоруко щурила глаза и пересказывала нам давно ею заученный наизусть параграф учебника (изредка я замечал в её монологе лишь небольшие отклонения от оригинального текста). Моя соседка по парте прилежно и аккуратно конспектировала слова физички — как и едва ли ни все ученики выпускного десятого «А». Я же в своих записях увековечил лишь сегодняшнюю дату: «Третье сентября». Потому что вести сегодня конспекты не входило в мои планы. Идея писать от руки (не печатать на клавиатуре) мне виделась нелепой, абсурдной и бессмысленной (к тому же, тексты учебников ещё с «прошлого» обучения в десятом классе сохранились в моей памяти). Я не удержался — зевнул (прикрыл рот ладонью).

Рисовал на клетках в тетради короткие чёрточки (изображал работу, чтобы не выделяться на общем фоне). Украдкой поглядывал на своих одноклассников (не вертел при этом головой, чтобы не привлечь внимание учительницы). Вспомнил, что во время воскресного похода на природу Наташа Кравцова упадёт в холодную воду озера и на две недели после этого случая сляжет с простудой. В подробностях воссоздал в памяти, как в конце сентября я дрался за школьной теплицей с Громовым (я отделался тогда разбитым носом и испачканной в крови рубахой). Не забыл я и как в ноябре уезжал из Рудогорска. Никто из одноклассников меня не провожал: десятый «А» тогда укатил в Москву на экскурсию.

«А вот после ноября этого года я никого из них ни разу не встретил», — промелькнула мысль. Но я тут же её опроверг: «Видел Лёньку Свечина. В июле восемьдесят восьмого года. В Ленинграде». Я взглядом отыскал давно нестриженый затылок парня: Свечин сидел сейчас за первой партой у двери, прилежно записывал слова физички. Со Свечиным я во время своей командировки столкнулся случайно, на Московском вокзале. Лёнька тогда меня узнал (сказал, что я почти не изменился). Я перекинулся с бывшим одноклассником парой фраз. Свечин похвастался, что с красным дипломом окончил физико-математический факультет Петрозаводского государственного университета, и что уже два года жил и работал в Москве.

— А как другие «наши» устроились? — спросил я у него. — Где сейчас Кравцова? Сергеева поступила на вышку? Громов пробился в МГУ, как собирался?

— Ты разве ничего не знаешь? — спросил Свечин.

Улыбка исчезла с его лица.

Я пожал плечами.

— Что именно?

— Солдаты их всех убили, — едва слышно произнёс мой бывший одноклассник. — Тогда: зимой. Нас пятеро осталось. Из всего десятого «А» класса. Троих отправили доучиваться в «Б» класс. А нас с Ерохиной — в «В».

Он плотно сжал губы.

— Не понял, — сказал я. — Какие солдаты? Кого убили?

Лёнька после моих слов воровато огляделся.

— Некогда мне с тобой разговаривать, Крылов, — сказал он. — Спешу: сейчас подадут мой поезд.

И шёпотом добавил:

— К тому же, я подписку давал «о неразглашении». Так что… не могу говорить, прости. Мне сейчас только проблем с КГБ не хватает… в довесок ко всему прочему.

Свечин устало вздохнул, похлопал меня по плечу.

— Рад был тебя повидать, Иван, — сказал он. — Прощай. Может, свидимся ещё… когда-нибудь.

С чемоданом в руке Лёнька поспешил в сторону перрона.

На сегодняшних уроках я почти не слушал учителей. И почти ничего не записывал в тетради. Потому что воскрешал в памяти своё «прошлое».

И не только своё.

Вспомнил, что в Рудогорск мы с родителями приехали, когда мне едва исполнилось двенадцать лет. Папа тогда перешёл работать на местный горно-обогатительный комбинат (соблазнился «северными» доплатами). Мама устроилась работать бухгалтером на мебельную фабрику. А я расстался со своими прошлыми увлечениями (с командой по плаванью и со школьным хором) и с друзьями детства (те остались в Первомайске). И пошёл в эту красивую, но совершенно «чужую» школу. «С тех пор прошло чуть больше четырёх лет, — подсчитал я. — Если отталкиваться от нынешней даты. Будто и не было учёбы в институте, работы, жён и детей, аварии, инвалидной коляски…»

Я осознал, что в будущем старался позабыть о проведённых в Карелии годах. Гнал воспоминания о них, как о «потерянном времени». Да и было ли о чём или о ком вспоминать? Я так и не обзавёлся в рудогорской школе ни друзьями, ни новыми увлечениями (исписанную здесь мелким почерком стопку тетрадей я увёз в Первомайск). У меня только-только появились школьные приятели — в предыдущем классе (не друзья). Но год назад они отправились учиться в ПТУ — из моего «Г» класса в девятый перешли только пятеро (из них четверо — девчонки). И лишь двое (я и Лидочка Сергеева) очутились в девятом «А». В «А» классе за год у меня пока не появились даже приятели — лишь несколько «завистников».

С Васей Громовым я поссорился на школьных танцах в прошлом году (под Новый год). Тогда мне казалось, что он позавидовал моему «неотразимому» обаянию: приревновал меня к Кравцовой. Теперь же я понял, что Наташка нарочно со мной в тот вечер заигрывала: мстила Василию, который дважды на её глазах танцевал с Лидочкой Сергеевой. В тот день мне казалось: Кравцова влюблена в меня. Но уже после танцев девица потеряла ко мне интерес. А я ещё долго «питал надежды». Едва ли не до летних каникул пытался воскресить Наташины вдруг угасшие чувства. И видел причину нашего «расставания» в интригах «обиженного» Васи Громова (от его кулаков уже дважды пострадали мои очки).

За лето мои чувства к Кравцовой поостыли. А папин отъезд в Первомайск подарил надежду на возврат «прежней» жизни. Уже с начала сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года я лишь присутствовал на уроках. А мысленно уехал в Первомайск. В октябре даже позвонил (с переговорного пункта) бывшему соседу по парте из первомайской школы — сообщил, что «скоро приеду». С нынешними одноклассниками я почти не общался: «привет», «пока» — не более того. Потому я и не интересовался их дальнейшей судьбой, когда вернулся в Первомайск (где снова влился в компанию друзей детства). Да и о встрече с Лёней Свечиным я быстро позабыл: окунулся в водоворот собственных проблем и забот.

Сегодня во время уроков я всё же задумался о том, как сложилась дальнейшая судьба моих нынешних одноклассников. Заинтересовался я этой информацией в свете воспоминаний о той самой встрече со Свечиным на Московском вокзале. Во время уроков и на переменах я смотрел на лица учеников десятого «А» класса и рылся в памяти: искал любые сведения о будущем этих подростков. Но не вспомнил ни случайных встреч с кем-то из них (за исключением того недолгого разговора в Ленинграде), ни страничек этих людей в социальных сетях, ни их лиц на случайно увиденных в интернете фотографиях. И понял, что с ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года эти парни и девчонки исчезнут из поля моего зрения — навсегда.

«Как там на вокзале сказал Лёня? — подумал я, неторопливо шагая из школы домой. — Солдаты их всех убили. Всех».

По пути от школы до своего дома я перебрал в голове множество возможных (и невозможных) вариантов ответов на вопросы: «кто такие „солдаты“», и «кого именно Свечин в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году подразумевал под выражением „их всех“». Но ни один из ответов я не признал годным (и достоверным). А около своего дома я и вовсе завершил размышления на эту тему. Потому что «вспомнил», какие события мне предстояло сегодня пережить (и не только мне). Намёком на них стал следивший за мной из-за оконного стекла первого этажа большой пушистый рыжий кот. Котяра не сводил с меня глаз, будто был не животным, а системой видеонаблюдения. Я помахал ему рукой, улыбнулся. Котище блеснул зелёными глазами, но больше никак не отреагировал на мой жест — изобразил «похожую на кота» мягкую игрушку.

На лестничной площадке четвёртого этажа я услышал шелест перевёрнутого книжного листа. И вскоре увидел сидевшую под запертой дверью черноволосую соседскую девчонку: Лену Кукушкину. Я помнил, что соседка сегодня забыла взять в школу ключи от квартиры (как и в «прошлый» раз). Теперь она «куковала» под дверью, оправдывая свою фамилию. Я нарочно громко шаркнул ногой. Кукушкина услышала мои шаги. Лена оторвала взгляд от страницы — повернула ко мне лицо. Я не сдержал ухмылку. Соседка мне и раньше напоминала маленького хищного зверька (горностая или куницу). Сейчас же я вспомнил те свои прошлые сравнения, даже не отправляя «запрос» в память — лишь взглянув на острый нос девчонки, на её карие блестящие глаза (похожие на тёмные бусинки) и на торчавшие из-под жидких прямых волос маленькие оттопыренные уши.

Громко поздоровался.

Соседка с печальным вздохом ответила на моё приветствие.

— Опять ключи забыла? — сказал я.

Кукушкина кивнула — разбросала по плечам косички.

— Опять… — ответила она.

Закрыла книгу, поправила узел пионерского галстука. Попыталась прикрыть подолом школьного платья колени, но не смогла. Почесала свежую царапину на ноге.

— Или… потеряла, — добавила Лена. — Папа меня убьёт. Это точно.

Она встала с корточек, выпрямила спину. Взмахнула рукой — отбросила на спину косички. Такой я её и запомнил «тогда»: худющей, тонконогой и тонкошеей семиклассницей.

— А там Барсик, — сказала Кукушкина. — Один. Голодный.

Она покачала головой и добавила:

— Нассал, наверное.

Шмыгнула носом.

— Папа… расстроится, — сказала Кукушкина.

«И ещё как расстроится», — мысленно подтвердил я её предположение.

Тут же отыскал в памяти образ её толстощёкого родителя. Припомнил, что Кукушкин едва ли не каждые полчаса по вечерам выходил на нашу лестничную площадку (в трениках с вытянутыми коленками и в майке-алкоголичке, не полностью прикрывавшей его большой выпирающий живот) и дымил здесь сигаретами. Запах табачного дыма легко проникал к нам в квартиру — моя мама от него чихала. Мой отец едва ли не еженедельно ругался с соседом по этому поводу (до того, как уехал в Первомайск). После этих скандалов Кукушкин на сутки или на двое прятался в своей квартире. Но вскоре снова выползал в подъезд с сигаретой — будто нарочно дразнил моего отца. «В этом августе он и окурки бросал около нашей двери, — вспомнил я. — Знает, что папы сейчас нет в городе».

Я взобрался на пятый этаж, поравнялся с соседкой. Отметил, что девчонка лишь казалась длинной — из-за худощавого телосложения. Но в реальности её лоб с прилипшими к нему влажными тёмными волосками маячил на уровне моего подбородка.

— Что читаешь? — спросил я.

Указал на книгу в руке Кукушкиной.

— Стихи, — сказала Лена.

Она показала мне скромно оформленную серую обложку. Я склонил голову, поправил очки. Прочёл: «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

Поинтересовался:

— Любишь поэзию?

— Очень люблю, — ответила Кукушкина.

И вдруг заявила:

— Ванюша, а ты заходи к нам в гости! Ну… иногда.

Щёки девчонки порозовели, но Лена не отвела взгляд.

— У нас дома много разных книг, — сообщила Кукушкина. — Сможешь брать их… если захочешь.

Она взмахнула короткими ресницами и протараторила почти без пауз:

— Ты же знаешь: моя мама в книжном магазине работает. И каждую неделю приносит новые книги. Она говорит, что книги всегда будут в цене. Они уже не помещаются у нас в шкафы. Папа прячет их в коробки и ставит в углу гостиной. Там уже такая гора коробок скопилась, что можно свой магазин открывать!

Она взмахнула книгой — показала высоту «горы». На запястьях девчонки я заметил следы от кошачьих когтей. Усмехнулся: представил, как обрадуется моим визитам за «ценными» книгами толстощёкий курильщик Кукушкин.

Сказал:

— Мне сейчас не до книг, Лена. Я учусь в выпускном классе. К экзаменам готовлюсь.

Развёл руками.

— Не время читать стихи, — сказал я.

Дипломатом указал на дверь за спиной соседки.

Спросил:

— Долго собираешься тут сидеть? Когда придут твои родители? Если хочешь, подожди их у меня в квартире. Напою тебя чаем, если захочешь. Там у нас оладьи остались — мама утром их напекла.

Девчонка радостно встрепенулась. Даже шагнула в направлении моей квартиры. Но вдруг, словно о чём-то вспомнила — погрустнела, жалобно скривила губы, помотала головой.

— Нет, — сказала она. — Не могу, Ванюша.

Кукушкина шмыгнула носом. Заглянула мне в глаза — преданно, будто верный пёс. «Вспомнил», что она часто на меня вот так смотрела — удивился тому, что раньше не замечал этих её взглядов.

— Папа скоро придёт, — тихо, едва ли не шёпотом сообщила Лена. — А там… Барсик…

«…Нассал», — мысленно добавил я. Память напомнила, какие огромные лужи создавал этот маленький комок шерсти по имени Барсик. Я тут же пометил в уме, что сейчас же уберу с пола моей спальни ковёр.

— Ну, как хочешь, — сказал я.

Кукушкина дёрнула плечами, обижено оттопырила губы. Переступила с ноги на ногу. Я сверился со «сценарием» сегодняшнего дня — узнал, что её папаша нагрянет с работы примерно через четверть часа.

Сказал:

— Но если передумаешь — заходи.

Лена кивнула.

— Спасибо, Ванечка, — сказала она.

Девчонка улыбнулась.

Я посмотрел на запертую дверь в квартиру Кукушкиных, за которой сейчас дожидался хозяйку маленький пушистый котёнок. Снял с шеи шнурок с ключом. И подумал: «Прости, Барсик. Но сегодня ты снова будешь летать».

В прихожей меня встретил запах маминых духов.

«Скоро к нему добавится табачный дым», — вспомнил я.

Мысленно пропел: «Я календарь переверну, и снова третье сентября…»

Сбросил ботинки, повесил на крючок куртку. И задержался около зеркала. Моё отражение за день почти не изменилось — лишь растрепалась причёска. Но в прежнего седовласого мужчину я не обратился. Остался юным очкариком. Я усмехнулся, пальцем начертил на лбу воображаемую молнию. Не вспомнил, продавались ли сейчас такие же оправы для очков, какую носил киношный Гарри Поттер. «Да и какая разница, — подумал я. — Хроноаборигены не поймут этот прикол». Отыскал в памяти информацию о том, что первая книга о Джоан Роулинг о приключениях юного волшебника появится в продаже только через шестнадцать лет; а кино о Гарри Поттере выйдет на экраны четвёртого ноября две тысячи первого года (в Великобритании).

«Можно и поторопить это дело», — мысленно заявил я. Книги Роулинг я читал — при желании, воспроизведу их русский перевод дословно (в двух вариантах). Помнил я и пока не написанные романы Стивена Кинга. Сообразил, что в моей голове сейчас хранилась настоящая электронная библиотека. Прикинул, как бы восприняли нынешние читатели творчество того же Сергея Лукьяненко. Выудил сведения о том, что первый рассказ Сергей Васильевич опубликовал в восемьдесят восьмом году (так утверждала Википедия). Подумал: «А может, помочь ему?» Был уверен: мои собственные творения в СССР сейчас точно не напечатают. Хотя и не сомневался, что многие советские граждане наверняка бы заинтересовались моими историями «для взрослых женщин».

— Вот только в Советском Союзе не публикуют книги с пометкой «восемнадцать плюс», — сказал я вслух.

Подмигнул своему отражению. Уже не в первый раз за сегодняшний день отметил, что мысленно планирую свою дальнейшую жизнь — не жду, что вот-вот проснусь в больничной палате.

— Какая палата, — пробормотал я, — какие книги… Барсика скоро принесут! А я ковёр с пола пока не убрал. Ведь обоссыт же мне его этот мелкий комок шерсти! Как в «прошлый» раз.

Дверной звонок задребезжал чётко по «расписанию». Я и не сомневался, что в этот раз Кукушкин отреагирует на проделки Барсика, как и в «прошлое» третье сентября. Поспешно затолкал в рот ложку жареной картошки с грибами (ел прямо со сковороды, чтобы не мыть тарелку). Торопливо прожевал, сделал глоток горячего чая (едва не обварил язык из-за спешки). Вытер ладонью губы — уже по пути в прихожую. Около распахнутой двери в свою комнату я на мгновенье притормозил. Поправил на носу очки. Убедился, что правильно подготовил помещение к появлению в нём усатого и хвостатого зверя. Решил, что в этот раз не буду отмывать и начищать щёткой ковёр. «Предупреждён — значит: вооружён», — мысленно проговорил я. Вынул из кармана носовой платок, в три шага пересёк прихожую; щёлкнул замком и распахнул дверь.

Как и ожидал, увидел на пороге своей квартиры тощую фигуру соседки. Куртку Кукушкина сняла. Но школьную форму Лена не сменила на домашнюю одежду. Она смотрела на меня сквозь скопившуюся на её глазах влагу. Судорожно всхлипывала. Плаксиво кривила губы. По опухшим щекам девчонки струились ручейки слёз. Под носом семиклассницы то и дело надувались пузыри. Я опустил взгляд на руки Кукушкиной: посмотрел в голубые глаза лежавшего на ладонях Лены пушистого белого котёнка — отметил, что шерсть на его мордочке (около носа) испачкана кровью (как и «тогда»). Увидел, как Барсик пошевелил головой. Услышал, как котёнок жалобно промяукал, будто пожаловался. Лена Кукушкина тут же шмыгнула носом (втянула пузыри). И тонким писклявым голосом поддержала жалобы своего раненого питомца.

— Ванечка, помоги! — на одной ноте пропела семиклассница. — Он его с балкона выбросил!

Я протянул ей платок.

Девчонка этого словно не заметила. Лена приподняла на уровень своего лица Барсика, будто показывала мне пятно крови около кошачьего носа.

— Он его бросил за балкон! — повторила Кукушкина. — Барсик разбился! У него течёт кровь!

Она вздрагивала от рыданий — покачивала на руках котёнка.

Барсик не спускал с меня глаз.

Я опустил взгляд, увидел на ногах девчонки испачканные уличной грязью комнатные тапки. В этот раз я не уточнил у соседки, кто такой этот «он»: помнил, кто обидел Барсика. Посторонился.

Велел Кукушкиной:

— Заходи.

Лена послушно переступила порог. Лежавший на её ладонях котёнок пугливо прижал уши, но не замолчал. Девочка баюкала его на руках и тихо подвывала — будто вторила кошачьему мяуканью.

— Вон в ту комнату его неси, — сказал я. — Около своей кровати я постелил полотенце. Видишь? Клади Барсика туда. И под ноги смотри! Не споткнись о порог. Только твоего разбитого носа нам сейчас и не хватало.

Я прикрыл дверь — защёлкнул замок.

Лена протопала в указанном направлении. Но не рассталась с котёнком — замерла в шаге от лежавшего на полу старого полотенца (в «прошлый» раз мама мне выдала его только вечером). Обернулась, всхлипнула.

— Ванечка, он умрёт?

— Да не реви ты так, успокойся, — сказал я. — Ничего с твоим Барсиком не случится — точно тебе говорю. Часа через полтора он уже еду попросит. Блюдце молока выпьет. Вот увидишь.

Кукушкина утёрла нос рукавом школьного платья.

Я едва удержался — не схватился за голову, при виде её поступка. Вновь протянул Лене носовой платок — пионерка его опять будто и не заметила.

— Ванечка, это правда? — сказал Лена. — Барсик поправится?

Барсик поддержал её вопрос пронзительным мяуканьем.

Девочка прижала котёнка к своей груди. Тот осмелел: оттопырил уши.

Я щёлкнул выключателем, зажёг в комнате свет.

— Выживет, — ответил я. — Даже не сомневайся. Поначалу будет слегка подволакивать задние лапы — это недолго. Но к вечеру твой котёнок побежит, как молодой козлик.

Я взглянул на широко открытые кошачьи глаза.

Барсик чуть склонил на бок голову, замолчал.

Я мысленно добавил: «А ночью этот пушистый зассанец заминирует лужами весь пол в моей комнате».

— Ладно… — произнесла девочка. — Ванечка, я его… положу. Можно?

Я кивнул.

Лена нерешительно опустилась на колени. Дрожащими руками она уложила на махровое полотенце вновь заголосившего белого котёнка. Тонкие тёмные косички соскользнули с её плеч и на пару секунд повисли, подобно сталактитам. Я вспомнил, что в «прошлый раз» не сразу нашёл место для пушистого гостя: помнил и тогда о маминой аллергии на кошачью шерсть. Девчонка в прошлый раз выпустила Барсика из рук лишь при появлении своего папаши: она котёнка попросту выронила на пол — под ноги своему родителю. И обзавелась набором свежих царапин на руках: зверёк неохотно покинул пригретое место на девичьих ладонях. Около часа мохнатый в тот день просидел под моей кроватью. Пока не проголодался.

Кукушкина погладила Барсика по голове. Взглянула на меня.

— Ванечка, это я виновата, — затараторила Лена. — Если бы я не забыла ключи, папа бы не вступил в ту большую лужу. И не разозлился бы. Он уставший с работы пришёл. Понимаешь? А там… лужи.

Она покачала головой.

— Барсик ещё маленький, — сказала Кукушкина. — Он пока не знает, куда нужно писать. Я ему объясняла, но… Раньше я протирала пол — после школы. И проветривала квартиру. А сегодня не успела.

Она всё же взяла мой платок — громко высморкалась в него. Рукавом платья пионерка утёрла слёзы. Махнула головой — отбросила на спину косички.

— Это потому что я раззява, — сообщила она. — Я не взяла ключи. Они так и висели на гвоздике около двери. Хорошо, что не потеряла их. Сделать новые ключи — денег стоит! А папа…

Шмыгнула носом.

— Нужно было мне первой в квартиру зайти, — заявила Кукушкина. — Тогда бы я сразу дала папе тапочки. И он не намочил бы носки. А Барсик… Барсик бы тогда не упал с высоты.

Лена снова скривила губы и заскулила.

Котёнок поддержал её завывания жалобным мяуканьем. К дуэту их голосов добавилась громкая трель дверного звонка. Соседка замолчала, насторожилась.

«Явился, не запылился», — подумал я.

Бросил через плечо взгляд — в прихожую. Лена схватила меня за руку (сдавила моё предплечье холодными влажными пальцами). Барсик вновь испуганно прижал к голове уши.

— Кто это? — прошептала соседка.

Она затаила дыхание — прислушалась к доносившимся со стороны лестничной площадки звукам.

— Это ко мне пришли, — ответил я. — Не волнуйся.

Высвободил из девичьего захвата руку.

Сказал:

— Всё будет хорошо, Лена. Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

Дверь в свою комнату я прикрыл — чтобы не травмировать психику юной гостьи сценой моего общения с её нетрезвым папашей. Не спеша сменил домашние тапки на уличные ботинки (ещё холодные и влажные). Я не гадал, кто именно сейчас топал ногами, шумно пыхтел и терзал кнопку звонка за дверью. Потому что знал: этот шум предшествовал появлению на пороге моей квартиры разъярённого толстощёкого соседа. Я не сомневался, что слышал точно такие же звуки и в «прошлое» третье сентября. Ведь ещё по дороге из школы домой я воскресил подробные воспоминания о событиях того дня: и конкретно — о непрошеном визите в мою квартиру пьяного отца Лены Кукушкиной.

В «тот» раз Кукушкин ворвался в нашу прихожую, будто рассерженный бык. Он тогда буквально отбросил меня со своего пути. Я врезался после его толчка плечом в стену и неподвижно замер — ошалело таращил глаза, следил за беспардонными действиями своего соседа. Кукушкин в тот раз ещё с порога увидел свою дочь; вбежал в мою спальню — отвесил Лене звонкую оплеуху. Звук от его удара прочно засел в моих воспоминаниях. Как и визг котёнка, которого Кукушкин пинком отбросил под кровать. «Стерва!» — вспомнил я крик соседа. Не забыл и то, как он схватил свою дочь за тонкую косичку и поволок жалобно скулившую Лену прочь из моей квартиры — точно непослушную собачонку на поводке.

Я завязал на обуви шнурки, топнул толстыми подошвами по полу. В дверь застучали кулаками — под напором соседа затрещала дверная коробка. Я снял очки, сунул их в карман висевшей на крючке куртки. Мир тут же утратил чёткие очертания, превратился в скопление разноцветных пятен. Я несколько раз сжал и разжал кулаки — размял пальцы. Отметил, что сердце в моей груди билось неторопливо и спокойно — будто перед обычным тренировочным спаррингом. Выстроил в мыслях цепочку дальнейших действий: продумал её сегодня ещё до появления на моём пороге Лены и Барсика. Не дал волю своему воображению — оно не превратило пьяного соседа ни в грозного соперника, ни в стихийное бедствие.

Правой рукой я вцепился в дверную ручку — левой открыл замок. Дверь тут же рванула к моему лицу. Но не добралась до него: ударилась о мой ботинок. В нос мне ворвался украшенный ароматом чеснока спиртной запах. Я невольно затаил дыхание. Сощурил глаза. В дверном проёме увидел силуэт Кукушкина. Не разглядел выражение его лица. Но не сомневался, что сосед (как и в прошлый раз) кривил губы и сверлил мою переносицу грозным взглядом. Не изменился и его наряд. Кукушкин пока не облачился в домашние треники. Но снял дома рубашку. Полосатые подтяжки свисали с его мешковатых брюк подобно аксельбантам. А на его ногах я скорее угадал, нежели рассмотрел, одетые на босые ноги тапки со стоптанными задниками.

— Уйди, пацан! — выдохнул мне в лицо толстощёкий сосед.

Он и навалился на дверь — подошвы моей обуви заскользили по полу.

Я не выпустил дверную ручку (да и дверные петли выдержали напор нетрезвого Кукушкина).

— Где эта стерва?! — прошипел сосед.

Я вновь едва не задохнулся от смрада его дыхания. Но не задохнулся — лишь прослезился (мутная мокрая пелена заволокла мои глаза, плохо видевшие без толстых линз очков).

— Где она?! — повторил Кукушкин.

Он ринулся в щель между стеной и дверью — натолкнулся на преграду в виде моего худощавого тела.

Но он не снёс меня со своего пути: в этот раз я не сдался и не отступил.

— Стоять, бояться! — прокричал я ему в лицо.

Брызгами слюны оросил раскрасневшиеся щёки Кукушкина.

Тот сбавил напор — посмотрел мне в глаза.

— Куда ты прёшь, скотина?! — спросил я. — Вали нахрен из моей квартиры!

Даже без оков я рассмотрел удивление в глазах соседа.

Подумал вдруг, что если Лена мне напоминала горностая, то её папаша больше походил лицом на здоровенного хряка.

— Что ты сказал, щенок?! — произнёс Кукушкин.

Он вскинул руку, смял ткань на моей груди.

— Как ты меня назвал?! — спросил сосед.

Он дёрнул меня за рубашку; но притянуть к себе не сумел: я упёрся плечом в дверь.

— Скотиной, как же ещё, — тихо сказал я (помнил, что в комнате за моей спиной к нашему разговору прислушивалась семиклассница).

Отметил: рука соседа ко мне уже «пришла» (как говорил мой тренер по рукопашному бою.) Я «прихватил» её: прижал к себе сжимавшие мою рубашку пальцы. И резко пнул Кукушкина ногой в голень — для того я и надел ботинки. Попал точно в цель. Мужчина пошатнулся. Я ощутил, что «расслабляющий» удар сработал. «Прихваченная» кисть соседа расслабилась под моей ладонью. Но едва не «сбежала». Я удержал её. Зафиксировал локоть Кукушкина, наклонился вперёд и вбок. Не почувствовал сопротивления — заломил кисть противника. Мысленно произнёс привычное «здравствуйте»: так на тренировках мы называли этот приём. Сосед громко крякнул и отвесил мне «приветственный» поклон.

Я взял в захват два пальца из заломленной кисти (пока Кукушкин не опомнился). В своих борцовских способностях я сомневался: «нынешний я» пренебрегал даже утренней зарядкой. Понимал, что долго не удержу своими тонкими ручонками (и при своём «цыплячьей» массе тела) откормленного мужика. Потому не изображал «крутого бойца». Подчинил противника эффективным, а не эффектным способом. Я отогнул два пальца на руке соседа: в ту сторону, куда те обычно не сгибались. Не взял на излом один лишь мизинец. Помнил, как легко тот ломался (даже такой толстый, как у Кукушкина). Тренер часто об этом напоминал. «Можно не успеть насладиться», — шутил он.

Хрустнули суставы — не мои. Сосед упал на колени (на стене пошатнулось зеркало). И заскулил неожиданно тонким голоском: уже не грозно — жалобно.

— Пусти!.. — провизжал Кукушкин. — Больно!

Его пальцы в моей руке напряглись, но не сломались.

Сосед вздрогнул. Я чуть уменьшил «залом» — повёл руку Кукушкина в сторону. Мужчина послушно развернулся лицом к дверному проёму. Мне вспомнилось, как он «тогда» уводил из моей квартиры свою рыдающую дочь. Рука с заломленными пальцами не походила на поводок. Но годилась на роль длинной ручки-толкателя для детского велосипеда. Я аккуратно надавил на неё — сосед не заскрипел колёсами, а застучал коленями: послушно перебрался из прихожей (через порог) на лестничную площадку. Я отметил, что в это «третье сентября» Кукушкин не виделся мне грозным и большим «взрослым дядькой». «Обычный пьянчуга, — подумал я. — Сопляк. Ещё и паспорт не поменял на „стариковский“ — в сорок пять лет».

— Больно! — повторил сосед. — Пусти!

Я наклонился к его голове. Поморщил нос от неприятного запаха.

Суставы заломленных пальцев едва слышно хрустнули.

Кукушкин тихо взвизгнул.

— Так это и хорошо, что больно, — сказал я. — Боль прочищает мозги от дури. И замечательно отрезвляет. Не только при алкогольном опьянении. Но и при излишнем самомнении.

Позволил Кукушкину обернуться, заглянул в его поросячьи глазки.

Заметил: похожие на пудинг толстые щёки мужчины едва заметно вздрагивали.

— Папа передал тебе привет, — сообщил я. — Он просил меня присмотреть за тобой. Я пообещал ему: прослежу, чтобы ты поменьше курил. Особенно — около нашей двери. Курить вредно!

Надавил на пальцы.

Сосед заскрежетал зубами.

— Отец просил, чтобы я отметил каждую выкуренную тобой сигарету, — сказал я. — Гвоздём — на капоте твоей машины. Каждый окурок на лестничной клетке обозначу двойной чертой. Ты понял меня, урод?

Усилил залом.

Сосед похлопал губами.

— Понял! — пропищал Кукушкин. — Понял! Понял! Пусти!

Я заметил на его щеках слёзы: лишь пару капелек — не извилистые ручейки, чьи извилистые русла сегодня блестели на лице семиклассницы Лены. «Папа не ошибся, — подумал я. — Кукушкин — слабовольный трус и слизняк. Странно, что я его испугался — тогда…» Вспомнил слова тренера о том, что чем больше «шкаф», тем он громче падал. Я сам не раз доказывал это утверждение на практике — и когда учился на старших курсах института, и будучи дипломированным инженером. Отметил, что Кукушкин и на «шкаф» не походил — он разве что… напоминал мешок с гнилой картошкой. Именно — с гнилой: на это намекал его тошнотный запах. За «ручку-толкатель» я подвёл Кукушкина к приоткрытой двери соседской квартиры.

Не сломал ему пальцы — выпустил их и вернулся к своему порогу.

Сложил руки на груди — почувствовал: моё сердце билось ровно и спокойно.

— Щенок, — прошипел Кукушкин. — Убью! Раздавлю!

Он неуклюже поднялся с колен — едва не запутался в лямках подтяжек. Сжал кулаки. Взглянул на меня исподлобья и уронил на свой живот струйки слюны.

Я усмехнулся: в моих воспоминаниях сосед остался грозным толстяком — не жалким жиртресом. До самого отъезда в Первомайск я посматривал на дверь его квартиры с опаской. Ни разу не поругался с ним, подобно моему отцу. Изредка поглядывал в дверной глазок: безропотно смотрел, как сосед мусорил около нашего порога. Охотно поддавался на уговоры матери — помалкивал, не ссорился с Кукушкиным. Стыдился своего поведения. Искал ему оправдания. Признал себя слабаком и трусом. «Теория относительности в действии», — промелькнула в голове мысль. Отметил: то, что пугало меня шестнадцатилетнего, у меня нынешнего вызвало лишь брезгливое призрение.

Сосед склонил в мою сторону голову — будто нацелил на меня рога.

Я хмыкнул, взглянув на его босые ноги, и указал на Кукушкина пальцем.

— Если снова нагрубишь моей матери — проткну шины твоей машины, — сказал я. — А узнаю, что ты поднял руку на свою дочь — сломаю тебе мизинец. И не забудь о пометках на бампере!

Ударил ногой по соседскому тапку — в точности, как в «прошлое» третье сентября Кукушкин пнул Барсика.

Тапок улетел в пространство между лестничными пролётами, с тихим шлепком приземлился на одном из нижних этажей.

— За Леной отправишь свою жену, когда та явится с работы, — сказал я. — А до того времени девчонка будет у меня. Сам к моей двери больше не подходи: пришибу. Уяснил?

Я ухмыльнулся — посмотрел в покрасневшие глаза Кукушкина.

И тут же оправил второй тапок соседа вслед за первым.

Не меньше минуты бы с Кукушкиным «бодались» взглядами.

Я дожидался, когда растает решимость моего противника взять реванш.

Сосед первым отвёл глаза. Он прошипел ругательство и ушёл в свою квартиру — прихрамывая. Я подумал, что не зря для встречи с Кукушкиным надел ботинки.

В прошлый раз соседка у меня не задержалась — её увёл подвыпивший папаша.

Однако в это третье сентября Лена погостила в моей квартире чуть дольше двух часов. Я напоил семиклассницу чаем. Развлек девчонку игрой на гитаре (музыкой заглушил её нескончаемые монологи). Спел десяток пока никем не сочинённых песен — узнал от соседки, что я не только «сильный и смелый», но ещё и «талантливый». Проблем с вокалом я не почувствовал: будто только вчера солировал в хоре. Легко извлёк из памяти слова песен и аккорды мелодий. Не без удивления заметил, что мои руки сегодня будто проснулись. Я вполне уверенно терзал струны — фальшивые ноты гитара издавала всё реже. Я будто вспомнил былые умения. Больше не чувствовал скованности в движениях. А пальцы, пусть и слегка побаливали с непривычки, но уже с заметной ловкостью и уверенностью плясали по гитарному грифу.

Мать Кукушкиной явилась за дочерью на четверть часа раньше, чем вернулась с работы моя мама.

Женщины не встретились — лишь смешались в воздухе прихожей запахи их духов.

Мама не увидела в нашей квартире Лену. Но застала у нас дома Барсика… и огромную блестящую лужу в самом центре моей спальни (хотя я буквально пару минут назад «ликвидировал» предыдущий потоп). Она с печальным вздохом покачала головой. И напомнила мне о своей аллергии на кошачью шерсть.

— Котёнка завтра заберут, — сказал я.

— Точно заберут? — устало переспросила мама.

— Унесут, — заверил я. — Обещаю.

Встреча с Леной Кукушкиной и её отцом в это третье сентября отличалась от прошлой.

А вот Барсик вечером и ночью «отработал» чётко по плану (с одной лишь разницей: ковёр не пострадал).

Ночью я снова увидел сон.

Но в этот раз он больше походил на воспоминания: не на настоящие — на искажённые моим воображением.

В этом сне я стоял в траурном зале рудогорской больницы.

Здание строили и проектировали не советские строители, а финны. В других городах я подобных не видел. Потому сразу сообразил, где очутился.

Я уже бывал в этом помещении раньше: в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года, когда хоронили Алину Волкову. Теперь в траурном зале больницы тоже стоял гроб. Вот только не закрытый, как тогда.

В гробу я увидел свою соседку по парте — бледную, наряженную в белый саван. Замер в изголовье гроба. Рассматривал причесанные рыжие волосы и окрашенные розовым лаком ногти на руках мёртвой девчонки.

А справа и слева от меня стояли наши одноклассники — ученики десятого «А» класса рудогорской школы. Увидел я здесь и Васю Громова, и Лидочку Сергееву, и Наташу Кравцову — никто из них не пришёл проститься с Волковой в «тот» раз.

И уж тем более, десятиклассники на прошлых похоронах не держались за руки (соорудив хоровод). И не напевали тихими голосами: «С днём рождения тебя, с днём рождения тебя…»

Я проснулся за минуту до сигнала будильника. Взглянул на циферблат, ударил ладонью по кнопке. Моргнул — развеял остатки не самого приятного сновидения. Голоса поющих десятиклассников смолкли: сменились птичьим щебетом. Я повернул голову — не заметил ни гроб, ни толпу школьников. Увидел размытые очертания своей рудогорской квартиры — не траурный зал и не больничную палату. Нацепил холодные очки, посмотрел на окно. На улице уже почти рассвело. Ветер за ночь разогнал облака. Теперь он покачивал вершины сосен и будто убаюкивал меня, намекал: нет причины выбираться из тёплой постели. Вот только я с ним не согласился. Потому что мой желудок тоже проснулся. К диетам он не привык. Живот тоскливо урчал, подпевая птицам: настойчиво требовал накормить его завтраком.

Но встал я не сразу: отвлёкся на «просмотр» сегодняшних событий — тех, что ещё не произошли, но уже были мною однажды пережиты. Скользил взглядом по стенам и шкафам, рассматривал корешки расставленных на полках книг. Понял, что «то» четвёртое сентября не запомнилось мне интересными событиями. Воспоминания о нём выглядели невзрачными и скучными, как и о большинство учебных дней в том месяце. Но я всё же отыскал в памяти нечто примечательное: «Сегодня у Алины Волковой день рождения». Представил, как Снежка вновь поздравит мою соседку по парте перед уроком; мысленно повторил её слова (хотя в прошлый раз к ним не прислушивался — посматривал на затылок Лидочки). Решил, что поздравление классной руководительницы меня не впечатлило — ни тогда, ни теперь.

Я руками протёр глаза, зевнул.

Отметил, будто между прочим, что до гибели Волковой осталось шесть дней.

Сел, свесил с кровати ноги.

Подумал: «Кукушкин вчера вечером не курил около нашей двери».

Заметил на полу блеск луж — покачал головой.

Добавил: «И ковёр я на этот раз уберёг».

Зевнул и сам у себя спросил: «Так почему Алина Волкова должна умереть?»

Сегодня мама приготовила омлет. И составила мне компанию за завтраком. Я утром снова любовался на её стройную фигуру и на её лишь слегка исчерченное мелкими морщинами лицо. С удовольствием слушал мамин голос, смотрел ей в глаза. Думал о том, что совсем скоро поговорю и с папой: с каждым вновь прожитым в Рудогорске часом я всё меньше верил, что «проснусь». Да и не хотел я «просыпаться»: не чувствовал желания сменить мамину компанию на прикрытые медицинскими масками лица медиков в отделении интенсивной терапии. Почти развеялась (вернувшаяся вместе со мной в прошлое) накопленная за время многомесячной болезни усталость. Боль теперь не сводила меня с ума. Я помнил о ней. Знал, что она снова вернётся. Вот только надеялся, что вновь повстречаю её не скоро.

Вкусный завтрак, беседа с мамой и предчувствие скорой встречи с отцом прогнали тревожные мысли и воспоминания. Я не мечтал о возвращении в нижегородскую больницу и в своё разрываемое болью немолодое тело. Хотя и тянулся изредка в карман за телефоном, гнал мысли об оставшихся в другом времени «нужных» вещах, ловил себя на желании прочесть новости и письма в интернете. Считал выгодной сделкой обмен инвалидного кресла на очки и старого тела на молодое. Жизнь в Советском Союзе и учёба в школе виделись мне отличной альтернативой больничным стенам, уколам и прочим процедурам, ставшим за время болезни привычными. Скучал я сейчас лишь по сыновьям (о третьей по счёту супруге почти не вспоминал). Но понимал, что мои мальчики давно повзрослели — проживут и без меня.

Мама поцеловала меня в щёку и ушла на работу.

А я вымыл посуду, вытер в спальне лужи и отгладил стрелки на брюках.

Белый котёнок прятался под письменным столом и лишь изредка выглядывал из своего укрытия, пока я собирался в школу.

— Школьная пора и при всякой погоде… — мурлыкал я слова песни.

Натянул ещё тёплые после встречи с утюгом брюки. Заправил рубашку. Сыновья долго отучали меня от этой привычки, доказывали: «Сейчас так рубашки не носят». «А вот в восемьдесят первом году именно так и носили», — подумал я, застегнул пуговицы на манжетах. Снова задумался: не надеть ли галстук — решил, что «не сегодня». Вышел в прихожую, бросил прощальный взгляд в зеркало. Заметил блестящий пушок на щеках. Поправил воротник куртки, прижал к переносице очки. Снова ухмыльнулся при виде своей причёски. Подумал, что с такими длинными волосами я походил не на Гарри Поттера, а на Трубадура из мультфильма «Бременские музыканты»… только в очках. Отбросил со лба чёлку (шрам в виде молнии на лбу не обнаружил). Громыхнул дипломатом и приоткрыл дверь.

Поднял взгляд — увидел Лену Кукушкину. Семиклассница стояла около двери в свою квартиру. Читала. Я отметил, что из-под куртки девочки выглядывало школьное платье, а на шее Кукушкиной алел пионерский галстук. Увидел прислонённый к стене раздувшийся от тетрадей и учебников портфель, сумку со сменной обувью (тут же проверил, не забыл ли мешок с туфлями: злые детишки не пустят без него в школу). Взглянул на белые гольфы, что почти полностью спрятали тощие голени девчонки; посмотрел на острые колени Кукушкиной. Заметил: Лена сжимала в руке уже знакомую мне книжонку в сером переплёте. «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения», — вспомнил я. Девочка переминалась с ноги на ногу. Я кашлянул — Кукушкина вздрогнула, повернула ко мне лицо. Улыбнулась. Закрыла книгу, поспешно сунула её в новенький портфель.

— Здравствуй, Ванечка! — сказала Лена.

Я ответил на её приветствие коротким «привет».

— Как там Барсик? — спросила Кукушкина. — У него всё в порядке?

Я кивнул.

Отметил, что на лестничной площадке не пахло табачным дымом. И окурков около своего порога не нашёл.

— Всё у него замечательно, — сказал я. — Пьёт и писает.

Хлопнул по груди рукой — проверил, не забыл ли ключ; захлопнул дверь.

— А я вот… ждала тебя, — сообщила девочка.

Дернула плечами, помахала ресницами.

— Вижу, — сказал я.

Громыхнул содержимым дипломата. Сегодня я не наполнил его книгами: поленился (да и не счёл нужным: помнил главы учебников наизусть). Незакреплённый пенал с карандашами и шариковыми ручками свободно перекатывался внутри моего ученического чемодана — от стенки до стенки.

— Ванечка, — сказала Кукушкина (она выделила ударением последнюю букву моего имени).

Заглянула мне в глаза.

— А можно… я вместе с тобой в школу пойду? — спросила семиклассница.

Затаила дыхание.

Я пожал плечами.

— Да пожалуйста… Иди.

Прошел мимо соседки к лестничному пролёту.

— Ура!

Девочка подпрыгнула на месте, хлопнула в ладоши.

Тут же подняла с пола сумку и портфель — согнулась под их тяжестью. И зашагала по ступеням следом за мной, шмыгая носом и громко топая каблуками.

Вдоль нашей пятиэтажки Кукушкина прошлась рядом со мной плечо к плечу. И лишь на углу дома взяла меня под руку (тут же горделиво огляделась по сторонам). Мы влились в поток школьников, подстроились по общий темп. Шли неторопливо: не опаздывали. По пути к школе Лена не умолкала. Она скороговоркой выдавала малосодержательный текст, состоявший по большей части из прилагательных и наречий. То и дело заглядывала мне в глаза — будто любовалась в них своим отражением. Девочка глуповато улыбалась, помахивала ресницами. Ветер подталкивал нас в спину; перебирал не убранные в косы волоски на голове Кукушкиной; изредка ронял нам на головы маленькие жёлтые листья берёз. Солнце светило нам в лица. Но оно почти не грело — тоже напоминало, что я сейчас находился в Северной Карелии, а не в Первомайске или в Нижнем Новгороде.

Около главного входа в школу я снова взглянул на развевавшееся на ветру красное знамя. С досадой вспомнил, что не украсил карман своей рубахи комсомольским значком — позабыл его на той, вчерашней, которую бросил в корзину с грязным бельём. Тут же порылся в памяти — узнал, что трагедия не случилась. Многие мои одноклассники страдали похожей забывчивостью: ещё в прошлом учебном году они носили свои значки лишь время от времени. Не страдала подобной рассеянностью лишь Наташа Кравцова, наш классный комсорг (именно из-за личности комсорга я «тогда» следил за наличием значка ВЛКСМ на своей школьной одежде — желал угодить Наташе). Но одноклассников Кравцова за ротозейство не ругала. И не нахваливала меня за столь ответственное отношение к значку с надписью «ВЛКСМ» и профилем Ленина на фоне красного знамени.

К школьной двери я вновь подбирался крохотными шагами, толкаясь плечами с прочими старшеклассниками и нагло оттесняя в сторону пионеров (вход для октябрят находился в другом школьном корпусе). Лена продвигалась к входу рядом со мной — не ослабляла хватку на моём локте, горделиво выпячивала острый подбородок. Многие обладательницы и обладатель красных косынок посматривали на нас с любопытством — некоторые комсомольцы, глядя на нас, усмехались. Меня их пристальное внимание не смущало (я чувствовал себя дедом, провожавшим внучку на учёбу). Кукушкина же грелась в чужих назойливых взглядах, будто в лучах славы. «Никогда раньше мы с ней вместе в школу не ходили», — подумал я. И тут же вспомнил, как соседка изредка брела на учёбу следом за мной — не решалась подойти близко (и уж тем более, взять под руку).

— Сменка?! — выдохнула мне в лицо всё та же суровая дежурная, что преграждала мне доступ к знаниям и вчера.

Я показал её мешок с туфлями.

— Вот, радуйся, злой ребёнок, — сказал я. — Специально ради тебя притащил её из дома.

Пионерка поправила на своей руке повязку, просканировала мой мешок с обувью суровым взглядом. Но не заглянула в мою сумку — лишь скользнула по моему лицу взглядом и потеряла ко мне интерес.

— Сменка?! — рявкнула пионерка на Кукушкину.

Я прошёл мимо дежурной — подумал, что будь она пацаном, непременно отвесил бы ей воспитательный подзатыльник. Взглянул на лицо дежурного учителя — её моя персона сегодня не заинтересовала.

Огляделся.

— Красные галстуки реют над сквером — трамвай переехал отряд пионеров, — пробормотал я.

От обилия ярких красных косынок на плечах детей у меня зарябило в глазах. Я пальцем поправил очки, проводил взглядом молоденькую учительницу. Женщина прошла мимо стендов со школьным расписанием неспешной походкой манекенщицы. «Математичка», — выудил я из памяти информацию об этой женщине. Мысленно произнёс: «Ух, ты какая…» Почувствовал, как забурлила в моём юном теле кровь — она «прилила» не только к щекам. Я хмыкнул. Пожалел, что эта недавняя выпускница института не вела занятия у десятого «А» класса (фигурой своей нынешней учительницы вчера не заинтересовался: меня не привлекали женщины, которых я даже в лучшие годы не смог бы пронести на руках хотя бы пару шагов). Отметил, что смотрю вслед именно математичке, а не стройным голоногим старшеклассницам.

От интересного занятия меня отвлекла Кукушкина — семиклассница вновь взяла меня под руку и повела к гардеробу. Там мы с Леной разделились. Пионерка отправилась к ряду, у которого толпились её одноклассницы. А я подошёл к Лидочке Сергеевой — та уже повесила на крючок куртку, поправляла чёрный фартук от школьной формы. Одноклассница поприветствовала меня едва заметным кивком — я по-приятельски хлопнул её по плечу и провозгласил: «Привет, Сергеева! Хреново выглядишь. Не выспалась? Или приболела?» Ответа не дождался. Повернулся к будто онемевшей девчонке спиной. Лидочка возмущённо таращила на меня глаза: в подобном тоне я с ней до этого момента не общался — всё больше молча засматривался на интересные участки её тела. Я выбрал крючок для своей куртки. Быстро избавился от верхней одежды, переобулся.

На выходе из гардероба вновь встретился с Кукушкиной.

— Я… пойду? — сказала Лена. — У нас первым уроком математика.

«Небось, у той фигуристой учительницы», — подумал я.

Кивнул.

— Иди, — сказал я.

Лена неуверенно улыбнулась и зашагала прочь. Не сразу отвела взгляд от моего лица. Едва не столкнулась с директором школы. Полковник чеканил шаг в направлении третьего корпуса. Семиклассница ударилась грудью о его локоть, испуганно ойкнула. Михаил Андреевич остановился. Придержал Кукушкину за плечи. Поинтересовался, куда школьница так спешила. Не выслушал ответ — легонько подтолкнул девочку в направлении классных комнат. Лена пропищала извинения и посмотрела в сторону наблюдавших за ДТП пионерок. Те громко прокомментировали «аварию» — насмешками. Снежин заметил меня и едва заметно кивнул. Я ответил на его жест громким «здравствуйте». Наряженный в строгий серый костюм директор школы и тощая пионерка с жиденькими косичками проследовали в разных направлениях.

Меня словно подтолкнули в спину. Вот только не вслед за Кукушкиной (хотя я прекрасно помнил, что кабинет литературы соседствовал с классом, где семиклассники сейчас дожидались начала урока математики). Я не обернулся. Лишь убедился, что Полковник затерялся в толпе шагавший в третий учебный корпус школьников. Будто бильярдный шар после удара кием, я поддался инерционному движению. Ноги, словно по чужому приказу, пронесли меня мимо стендов с расписанием, мимо мозаики с огромным ликом Владимира Ильича. Я на ходу взглянул на своё бледное лицо в ростовом зеркале. Вскинул руку — поправил очки. Лишь теперь воровато огляделся. И свернул в коридорчик, где побывал не далее, как вчера утром. Никто за мной не гнался, не шёл мне навстречу.

Лампа над головой мигнула — не иначе как подала сигнал к действию. Уверенным шагом я направился в конец коридора. Беспечно помахивал дипломатом, то и дело поправлял средним пальцем сползавшие к кончику носа очки. Мысленно напевал песню Вениамина Баснера на слова Михаила Матусовского «С чего начинается Родина» (не задумывался над тем, что меня к этому подтолкнуло). Прошел мимо нескольких плотно прикрытых дверей — взглянул на закреплённые на них таблички. Не оглядывался. Но прислушивался. Заметил, что звуки детских голосов стали тише. Всё отчётливее слышал участившийся ритм своего сердца. В конце коридора я резко остановился — около директорского кабинета. Громко постучал в двери — не дождался ответа. Решительно надавил на металлическую ручку и вошел в комнату.

Зажмурился: в глаза мне ударил яркий дневной свет, проникавший в кабинет директора через окно. Уловил запах мужского одеколона, крепкого чая и табака. Я вернул к переносице вновь соскользнувшие к кончику носа очки. Щурясь, пробежался глазами по кабинету. Посмотрел на книжную полку с бюстом Ленина. Перевёл взгляд на висевший между окнами напротив входа портрет того же вождя. Увидел на директорском столе пачку сигарет «Прима», блюдце с кусковым сахаром и пустую чашку. Пару секунд рассматривал настольную лампу и чёрный телефонный аппарат с дисковым номеронабирателем. Взглянул на красное знамя с золотистой надписью. И, наконец, опустил взгляд на гитару — та терпеливо дожидалась меня всё в том же углу. Решительно прикрыл дверь. Потянулся к замку, но одёрнул руку.

Прошёлся по комнате, высвободил из заключения наказанный за неизвестные мне провинности музыкальный инструмент. Взвесил его в руке. Мне почудилось, что он тяжелее того, что остался вместе с Барсиком в моей рудогорской квартире. Провёл ладонью по струнам, будто приласкал их. Гитара совсем по-женски тихо простонала. Почувствовал, что обратного пути нет: уже не поставлю инструмент на пол — пока не услышу его голос. Я мечтательно улыбнулся, мысленно скользнул в кладовую с воспоминаниями: просматривал каталоги скопившиеся в моей памяти музыки. Руки будто сами по себе подёргивали струны, подкручивали колки. Гитара уже не фальшивила, когда я подошёл к столу и уселся в директорское кресло. Кончики моих пальцев покалывало от желания сыграть первые аккорды.

Я прикрыл ладонью струны; откашлялся — прочистил горло. Наклонился к пластмассовой коробке, что возвышалась над столешницей. Нажал зелёную кнопку, рядом с которой на обрезке белого пластыря увидел сделанную синими чернилами надпись «Вкл».

И громко сказал:

— Уважаемые ученики и педагоги школы, прошу уделить мне минуту вашего внимания. Довожу до вашего сведения, что сегодня у Алины Волковой, ученицы десятого «А» класса, день рождения.

Вздохнул.

— Алина! — продолжил я. — Поздравляю тебя. Желаю тебе счастья, здоровья и любви.

Оживил гитару — сыграл короткий проигрыш.

Чуть прикрыл глаза и запел:

Моя память легко воскресила песню «Не плачь, Алиса!» Андрея Державина на слова Сергея Кострова — она едва ли не идеально подошла для моего поздравления. Слова лились легко, чётко ложились на мелодию. Чувствовал, что хорошо вытягиваю ноты — будто снова солировал в хоре. Точно и не было долгого перерыва в выступлениях — я не пел уже несколько лет: с того времени, как мы уехали из Первомайска (вчерашний концерт для Лены Кукушкиной — не в счёт: тогда я не особенно старался). Мой голос уже не ломался, не срывался на писк. Гитара тоже не подвела — не фальшивила и не глушила мой голос. Её звучание почти не уступало пению моей «Гибсон», пусть и было не столь привычно. Но планки для ладов чуть царапали мне пальцы, словно гитара проявляла строптивость, противилась ласкам чужих рук.

— завершил я первый куплет.

Дверь кабинета резко распахнулась — едва не ударилась о стену. На порог комнаты шагнул Полковник. Директор школы отыскал меня взглядом, нахмурил брови.

Я улыбнулся ему.

И перешёл к припеву:

Из школьных коридоров моему пению громко вторил мой собственный, чуть искажённый динамиками голос.

Михаил Андреевич Снежин подпёр кулаками бока, плотно сжал губы. Но не ринулся прогонять меня со своего места — наблюдал за моими манипуляциями с гитарой, застыв около порога. Я смотрел ему в глаза, чувствовал, как от звуков моего пения едва слышно позвякивала чашка на столе. Спокойно завершил припев и перешёл ко второму куплету. Вспомнил, как младший сын убеждал меня организовать собственный канал в интернете, чтобы выкладывать там записи моих домашних концертов. Я объяснил ему тогда, что исполнял только чужие песни — без разрешения авторов. Сам я поэзией не увлекался: ещё в школьные годы понял, что это направление в литературном творчестве не для меня. Но уже сидя в инвалидном кресле, легко подбирал мелодии к чужим стихотворениям: дети шутили, что я очередная реинкарнация Моцарта или Бетховена.

Звуки моего пения отражались от оконных стёкол, от стен и от потолка — покидали директорский кабинет и сливались с теми звуками, что звучали из школьных динамиков. Позвякивание чашки удачно дополняло звучание струн. Как и выбиваемый моим сердцем неторопливый ритм, чётко соответствовавший темпу мелодии. Я смотрел на Михаила Андреевича сквозь стёкла съехавших с привычного места на носу очков, не позволял себе закрыть глаза — отгородиться от окружающего мира. Не обращал внимания на сопротивление гитары, чётко вытягивал ноты и наслаждался вибрацией своих голосовых связок. Услышал, что за спиной директора школы раздался возмущённый женский голос. Увидел, что Полковник обернулся, шикнул на невидимую сейчас для меня женщину: призвал её замолчать. Снежин шагнул в комнату, прикрыл дверь.

Я приглушил струны, выдержал паузу. Снова улыбнулся. Но не Полковнику — представил, как там, в кабинете литературы, слушала сейчас моё пение Алина Волкова.

И продолжил:

Звуки музыки теперь не находили выхода из помещения. Они заполнили кабинет, будто коконом окутали меня и стоявшего по другую сторону стола директора школы. Михаил Андреевич Снежин больше не хмурился. Он смотрел на мои перебиравшие струны пальцы, точно надеялся разгадать секрет некого фокуса. Не прерывал моё выступление, даже не шевелился. Очки добрались до кончика моего носа — я теперь плохо видел лицо Полковника. Но ощущал его взгляд. Чувствовал себя уже не обычным музыкантом — индийским заклинателем змей. Пусть и терзал сейчас струны, а не убаюкивал грозного соперника завываниями дудки. Силуэт хозяина кабинета едва заметно покачивался, дополняя его сходство с поднявшейся для атаки коброй. Я невольно расстроился, что не мог сейчас рассмотреть выражение глаз Полковника.

За спиной Михаила Андреевича раздался тихий, но решительный стук. Сопровождал его приглушённый дверью и стенами топот множества ног — мне почудилось, что у кабинета собралась толпа разгневанных крестьян собравшихся сжечь поместье ненавистного помещика. Я невольно прикинул, кем считал себя: поместьем или помещиком. Скосил взгляд, посмотрел на подпиравший стопку книг бюст Владимира Ильича Ленина — будто удивился, что тот остался на полке, а не возглавил собравшихся в коридоре людей. Планки ладов всё так же царапали мне пальцы. Струны послушно воспроизводили ноты. Ни стук, ни топот не отвлекли меня от пения и не сбили с ритма. Снежин, поспешно выглянул за дверь, что-то прошептал собравшимся около его кабинета людям (я не расслышал его слов); вновь прикрыл дверь и вернулся к столу.

После проигрыша, я снова повторил припев.

Но теперь больше думал не о нотах или о Волковой — пытался не уронить застывшие на самом кончике носа очки.

Спел заключительные строки:

Позволил себе и гитаре замолчать.

Успокоил дыхание. Провёл языком по сухим губам. Ткнул, наконец, пальцем в пластмассовый мост на оправе очков — прижал его к переносице. Увидел, как Полковник резко склонился над столом — он нажал пальцем на красную кнопку на пластмассовой коробке (рядом с ней на пластыре значилось «Выкл»). Я заглянул в притихшую чашку — увидел её сухое дно. Снежин по дуге обогнул стол, но не ринулся ко мне — приоткрыл дверцу тумбочки, достал конусообразный стеклянный графин и гранёный стакан. Заполнил стакан наполовину, поставил его передо мной. Дождался, пока я смочу горло. И лишь тогда забрал у меня гитару — аккуратно и осторожно, будто отнимал у меня хрупкую и невероятно ценную вещицу. Он отнёс музыкальный инструмент в угол. Я тем временем допил из стакана воду.

Михаил Андреевич вернулся к столу — снова прижал кулаки к пояснице.

Наши взгляды встретились.

— Крылов, — произнёс Полковник.

— Я — Крылов, товарищ… директор, — ответил я.

Поёрзал на стуле.

Прикинул, как выберусь из-за стола. С одной стороны мне преграждал путь стеллаж с бюстом Ленина на полке. С другой стороны стола в проходе стоял хозяин кабинета.

— Что будем делать, Крылов? — спросил Михаил Андреевич.

Я посмотрел на циферблат настенных часов.

Напомнил:

— Сейчас прозвенит звонок.

— Ничего, — произнёс директор. — У тебя сейчас литература. Объяснишь Галине Николаевне. Скажешь: я тебя задержал.

Я взглянул на стакан — директор снова наполовину заполнил его водой.

Я поблагодарил его, сделал большой глоток. Потом ещё один — затягивал время: дальше исполнения песни я заранее ничего не запланировал.

— Хорошо поёшь, — сказал Полковник. — Учился?

— С первого по пятый класс занимался в хоре, — ответил я.

— Что за хор? Где такой есть?

Михаил Андреевич сдвинул к переносице брови — будто стимулировал таким образом свою память.

— В Первомайске, — ответил я.

Смотрел директору в глаза.

— Почему бросил занятия? — спросил Михаил Андреевич.

— Мы переехали сюда, — сказал я.

Снежин кивнул, будто в подтверждение моих слов.

— Почему не продолжил петь? — сказал он. — У нас есть хор. При Дворце культуры.

Я усмехнулся.

— Голос ломался. Посоветовали его не напрягать.

— Ясно, — сказал директор.

Он кивнул, взглянул на вновь «наказанную» гитару, пожевал губы.

Я не выпускал из руки стакан, хотя пить уже не хотел — вспомнил вдруг о Барсике, и о тех лужах, что увижу на полу своей комнаты по возвращении домой.

— Концерт, — отчеканил Полковник. — На День учителя. Три песни с тебя, Крылов.

Он показал мне три пальца — на одном блеснуло золотое обручальное кольцо.

— Об учителях, — уточнил Снежин. — Какие подходящие знаешь?

— Песни для концерта? — переспросил я.

Михаил Андреевич нетерпеливо кивнул.

— Месяц остался, — сказал он. — Мало желающих. Опять не получим вымпел. Останется в третьей школе. А это премии.

Полковник указал в потолок пальцем.

— Думай, Крылов. Вспоминай. Что вы там пели? В хоре.

Он ухмыльнулся.

— Я сам уже собирался, — сообщил Снежин. — Хотел выступить на концерте.

Он развёл руками. Плечи его пиджака приподнялись — из-под рукавов выглянули манжеты рубашки и наручные часы. Галстук на груди директора школы собрался складками.

— А что делать? — сказал Полковник. — Надо. Придут из ГОРОНО. Будут смотреть.

Указал на меня рукой.

— Заменишь меня, Крылов. Я побуду на замене. Мало ли что.

Михаил Андреевич повторил:

— Думай, Крылов. Раз уж заварил кашу.

Директор посмотрел на меня исподлобья, постучал пальцем по столешнице.

— Вызываем родителей в школу? — сказал он.

Развёл руками — будто намекал на создавшуюся ситуацию.

Он следил за моей реакцией.

Я сжал челюсти и губы — не улыбнулся.

— Или участвуешь в концерте? — сказал Полковник.

Снежин кивнул в сторону гитары.

Сообщил:

— Выбор за тобой, Крылов.

Я пригубил стакан — сделал крохотный глоток. Посмотрел на лицо директора. Убедился, что Полковник не пошутил: Снежин глядел на меня строго, серьёзно. Я опустил взгляд, рассматривал полосатый галстук Михаила Андреевича (у папы видел похожий). Оправил мысленный «запрос» в каталог своих воспоминаний — не только в поисках подходящих песен. Узнал, что в этом году День учителя будет в воскресенье четвёртого октября. Концерт состоится в этот же день: в воскресенье. «Тогда» на концерте в честь Дня учителя я не был. Потому не представлял сейчас, кто именно примет в нём участие, и какой будет концертная программа. Не вспомнил и судьбу того вымпела, о котором упомянул директор школы: в десятом классе меня такие вещи не заботили. Я поставил стакан, поправил очки.

— «Ваши глаза» из фильма «Чехарда» могу спеть, — озвучил я.

Полковник приподнял брови.

— Напомни, — скомандовал он.

Махнул рукой.

— напел я начало припева.

— Хватит.

Снежин кивнул.

— Добрые, добрые, добрые… — сказал он слова из песни. — Годится. Что ещё?

Я потёр подбородок.

Продолжил:

— «Прощальный вальс» из фильма «Розыгрыш» знаю.

Снежин сказал:

— Погоди.

Полковник вскинул руку — призвал меня замолчать.

Он выдвинул ящик стола, вынул исписанные «пляшущим» почерком листы бумаги. Разложил их на столешнице, провел пальцем по неровным строкам. Покачал головой.

— «Вальс» не годится, — заявил он. — Ансамбль Рокотова из десятого «Б» его уже репетирует.

Михаил Андреевич указал на список.

— Ещё у них будет «Журавлиная песня» и «Золотая осень». Ребята молодцы. Очень меня выручат. Но весь концерт не потянут. Сами. Вспоминай, Крылов!

Я пожал плечами.

— Ладно.

Поправил очки, спросил:

— А как вам «Некогда стареть учителям» Юрия Чичкова на слова Михаила Пляцковского?

Полковник задумался, будто проигрывал в уме песню, проверял её на соответствие теме концерта.

Я заметил, как вздрагивали его пальцы — словно проигрывали мелодию на гитаре.

Снежин хмыкнул.

— Сойдёт, — сказал он. — Что ещё?

Михаил Андреевич выдвинул предназначенный для посетителей кабинета стул, уселся на него — не согнал меня со своего места. Я поводил взглядом по стене: исследовал на ней трещины, изучил едва заметные пятна на красном знамени. Память буквально засыпала меня «предложениями». Но большинство текстов показались мне скучными и неинтересными. А те композиции, что я хотел бы исполнить, лишь очень отдалённо соответствовали заявленной теме. Я перебирал выданный памятью плейлист. Отметал те позиции, где упоминалась лишь школа — не учителя. Браковал и такие песни, которые в советской школе точно не одобрят. Не обращал внимания на совсем уж скучные вещицы. Увидел, что Снежин вынул из пачки сигарету, вертел её в руке, посыпая столешницу табачной крошкой.

— Как насчёт… «С Днём учителя»? — предложил я.

— Это что такое? — спросил Полковник. — Не помню такого. Что-то новое? Подробнее.

Я задумался.

— Ну, как вам сказать…

Не обнаружил в памяти имена авторов песни и дату её создания. Но извлёк её текст и мелодию. И вспомнил, когда и где я исполнял эту песню в своём пока не наступившем прошлом.

Начало припева уже вертелось на языке. Я кашлянул, сделал глубокий вдох. Почувствовал покалывание в лишённых доступа к струнам пальцах. Сжал кулаки, положил их перед собой на столешницу.

Пропел:

— Учителя, для нас вы — свет в окошке, свет знаний, свет ума и теплоты…

— Стоп! — скомандовал Полковник.

Повторил команду жестом, бросил сигарету, вскочил со стула.

Я замолчал. Запрокинул голову, взглянул на лицо директора школы. Поправил очки.

— Под музыку, — сказал Снежин.

Он прошёлся по кабинету — принёс гитару, вручил её мне.

Я погладил струны, взглянул на часы.

— Михаил Андреевич, скоро начнётся урок.

Полковник на секунду задумался.

— У тебя сейчас что? — сказал он. — По расписанию. Литература? Ведь так?

Я кивнул.

— Замечательно, — сказал Снежин. — Пропустишь. Я всё объясню Галине Николаевне. Вечером. Не переживай.

Михаил Андреевич уселся на стул, забросил ногу на ногу — продемонстрировал мне ярко-красные носки. Словно нехотя, он вернул сигарету в пачку. Махнул рукой.

— Слушаю тебя, Крылов, — сказал директор школы.

Полковник откинулся на спинку стула — посмотрел мне в глаза. Гитара царапнула мои подушечки пальцев и послушно выдала первые ноты.

Задребезжал школьный звонок. На его зов не среагировал ни я, но Михаил Андреевич. Снежин сложил на груди руки. Я наигрывал вступление — дождался, пока звонок стихнет.

И лишь тогда запел:

Полковник прикрыл глаза. Он внимательно и с интересом прислушивался к звучанию моего голоса — я понял, что слова песни Михаил Андреевич слышал впервые. Но начало музыкальной композиции явно произвело на него хорошее впечатление — как и качество моего исполнения. Я выдерживал тональность, вытягивал ноты. А память нашёптывала мне, что в это самое время в «прошлое» четвёртое сентября Снежка поздравила Алину Волкову с днём рождения. Я будто наяву снова услышал слова Галины Николаевны. Подумал: «Она поздравит Алину и сейчас. Наверное». Пел об учителях. И прикидывал: «Присоединятся ли ученики десятого „А“ класса к поздравительным словам классной руководительницы — теперь, после моей песни? Или они вновь проигнорируют день рождения своей одноклассницы?»

Я не помнил о том, что Полковник был любителем музыки и пения. В своих воспоминаниях не нашёл даже намёков на эти увлечения Михаила Андреевича Снежина. Потому что раньше не интересовался личностью директора школы — она никогда не привлекала к себе моё внимание. Да и сталкивался я в прошлом со Снежкиным мужем нечасто — разговаривал с ним и вовсе лишь трижды. Если я и представлял до сегодняшнего дня образ Полковника, то не иначе как в виде эдакого «солдафона» (в соответствии с его прозвищем). Хотя и знал (как оказалось), что директор первой общеобразовательной школы Рудогорска уволился по состоянию здоровья в запас не в звании полковника — капитаном.

Михаил Андреевич выслушал предложенную мной для выступления на концерте песню. После пары секунд размышлений одобрил её — сделал запись об этом в своих бумагах. Он заботливо поднёс мне стакан воды. И тут же велел спеть две другие, предложенные для развлечения учителей композиции — будто надеялся, что я его удивлю и их исполнением. Я исполнил просьбу Полковника. Хотя мои натруженные пальцы уже молили о пощаде. Не разочаровал Михаила Андреевича — «Некогда стареть учителям» и «Ваши глаза» директор тоже пометил в записях. И тут же забросал меня «околомузыкальными» вопросами, будто я был не учеником десятого класса его школы, а заезжим музыкантом.

В процессе бесед с Полковником я задумался: почему вдруг согласился на предложение выступить на концерте. Отметил, что угроза вызвать «на ковёр» мою маму вызывала у меня лишь ироничную улыбку (пусть и понимал, что маму подобный вызов расстроит). Я всё ещё не воспринимал всерьёз ни предостережения учителей, ни саму учёбу в школе (особенно с учётом предстоявшего мне переезда в Первомайск). Но на шантаж Снежина я поддался — будто действительно испугался. Я слушал рассуждения Михаила Андреевича о деградации современной эстрадной музыки («сравни её, Крылов, с песнями конца шестидесятых, начала семидесятых годов»). И вдруг сообразил: в прошлой жизни я ни разу не пел со сцены.

Музыкой я увлёкся, уже усевшись в инвалидное кресло (спасибо сыну за «Гибсон»). Тогда и обнаружил в себе талант к музицированию. Был ли он у меня уже в школьные годы — тогда не представлял. Потому что не прикасался к гитарам (с целью извлечь из их струн ноты) ни в институте, ни позже — до круто изменившей мою жизнь аварии. Лежавший сейчас у меня дома музыкальный инструмент в прошлый раз так и не дождался моего внимания. Но теперь, решил я, его время пришло. Я прикинул: а не взобраться мне на сцену теперь? Ведь мои школьные увлечения изменились: я сейчас бренчал на гитаре, а не записывал мелким почерком в ученических тетрадях «шедевр» (так и не увидевший свет роман о «вечных ценностях»).

Звонок на перемену заставил и меня, и Полковника печально вздохнуть.

— Что у тебя сейчас? — спросил Михаил Андреевич.

— Физика.

Снежин покачал головой.

— Ступай на урок, Иван, — сказал он.

Я послушно покинул директорское место.

— Не забудь, — сказал Полковник. — В понедельник репетиция. Явка обязательна. Для тебя.

Я кивнул.

— Не забуду.

Попрощался с Михаилом Андреевичем (пожал ему руку, чего не делал никогда прежде). Мазнул прощальным взглядом по гитаре; покинул директорский кабинет. И уже в коридоре подумал о том, как отреагировали на моё недавнее выступление ученики десятого «А» класса. Представил, как они перед первым уроком слушали мой голос, доносившийся из динамиков. Отметил, что в «прошлой жизни» я подобные выходки не устраивал — тогда был «серьёзным мальчиком». Усмехнулся. Мысленно произнёс: «Это было весело». Невольно вообразил выражения на лицах Васи Громова, Лидочки Сергеевой, Наташи Кравцовой. Ну… и, конечно, прикинул вероятную реакцию на моё пение Алины Волковой. Логика подсказала, что подобное поздравление имениннице просто не могло не понравиться.

— Вот это мы сейчас и проверим, — пробормотал я.

Тряхнул дипломатом и направился к кабинету физики, рядом с которым уже толпились мои нынешние одноклассники.

«Наутро он проснулся знаменитым», — вспомнил я крылатое выражение, когда очутился среди учеников десятого «А» класса. Тут же поправил себя: «Не на утро. А после исполнения всего одной лишь чужой песенки». Моё приближение заметили все стоявшие около кабинета физики старшеклассники. Тех, кто не увидел меня не сразу — толкнули приятели, указали на меня рукой или наклоном головы. Девочки тихо перешёптывались. Мальчишки обменивались ухмылками и шутками. Одноклассники встретили меня пристальными взглядами и улыбками, будто праздничным салютом — и парни, и девчонки. Я подошёл к ним, беззаботно помахивая дипломатом. Отметил, что моё сегодняшнее выступление из кабинета директора превратило меня из незаметного ученика едва ли не в звезду школы (в звезду класса — так уж точно).

Мужская половина класса вдруг прониклась ко мне дружелюбием. И почтила меня вниманием едва ли не в полном составе (даже те, кто ещё вчера игнорировал факт моего существования). Парни приветственно пожимали мне руку, хлопали меня по плечу, нахваливали за «смелость» (о самой песне ничего не сказали). Они спрашивали, «досталось» ли мне от директора. И интересовались, «чё там» у меня с Волковой. Я отшучивался в ответ на их вопросы, загадочно ухмылялся. Не послал никого «далеко и надолго» (едва сдержал это желание). Не отметился рукопожатием Вася Громов. Но он тоже наградил меня вниманием: я перехватил его недовольный взгляд и заподозрил, что парень завидовал свалившейся на меня популярности. В «прошлое» четвёртое сентября я бы подобному событию наверняка порадовался. Сейчас — лишь равнодушно хмыкнул.

Девочки десятиклассницы на похлопывания по плечу не решились. Ни одна из одноклассниц не пожала мне руку. Однако теперь я рядом с ними не ощущал себя невидимкой. Ещё вчера я с барышнями из десятого «А» класса обитал будто в параллельных вселенных: ничем не привлекал их внимание (разве что позавчерашним побегом с урока литературы). Теперь же, собравшиеся в школьном коридоре девицы будто невзначай удерживали меня в поле своего зрения (некоторые и вовсе — без стеснения рассматривали меня, как диковинного зверя в зоопарке). Глазки прекрасной половины класса обстреливали меня удивлёнными и заинтересованными взглядами. Задумчиво разглядывала меня даже Наташа Кравцова (словно силилась понять, что во мне со вчерашнего дня изменилось). И этот её взгляд явно не нравился Василию Громову.

Я поправил очки, смерил взглядом долговязую фигуру Василия. Отметил длину рук этого парня — порадовался, что Громов увлекался волейболом, а не боксом. Потому что интуиция мне нашёптывала: в этом сентябре мой поединок с Васей на школьной «арене» за теплицей случится не в конце месяца, как «тогда». А как бы уже не на следующей неделе. Потому что я понимал: чем больше Принцесса (Кравцова) метнёт в меня оценивающих взглядов, тем сильнее пожелает Вася «занизить» кулаками мою «стоимость» в глазах Наташи. Я прикоснулся к кончику своего носа — вспомнил, чем заканчивались мои встречи на «арене» с длинноруким одноклассником: то были «игры в одни ворота». «Ну… не пойду же я петь со сцены с опухшим носом», — подумал я. Взглянул на лицо Громова и мысленно сказал: «Прости, Вася. Но не в этот раз».

Я пробежался глазами по лицам одноклассников. Не задержал взгляд ни на одном из них. Лишь подмигнул (в ответ на улыбку) Лидочке Сергеевой — не услышал в ответ презрительное фырканье. Повертел головой: посмотрел на стоявших около окон девятиклассников и на толкавшихся около стены пионеров. Алину Волкову не увидел. «В прошлый раз она ушла с последнего урока, — подумал я. — Не со второго». Вспомнил, что в свой день рождения («тогда») моя соседка по парте присутствовала и на физике, и на математике. В голове промелькнула мысль: «А была ли Алина сегодня на литературе?» Я отыскал в толпе одноклассников Лёню Свечина. Шагнул было к нему — чтобы спросить об Алине. Но не успел: дежурная открыла класс — десятиклассники шумной гурьбой ринулись в кабинет занимать места.

Пристроился в хвосте процессии: рассматривал школьный коридор — высматривал рыжую шевелюру Волковой. Но заметил лишь махавшую мне рукой едва ли не с противоположной стороны коридора пионерку: Лену Кукушкину. Я ответил на приветствие соседки, переступил порог класса. Увидел, что Громов уже намывал доску. В этот раз Василий не проигнорировал свои обязанности. Парень заметил меня — подбросил в руке мокрую тряпку. Я не понял его намёк. Скользнул по Васиному лицу равнодушным взглядом, глазами отыскал свою парту — пока никем не занятую: Алина ещё не пришла. «Неужто, зря старался?» — подумал я. И сам себе ответил: «Зато развлёкся и пробился в артисты». Задел предплечьем локоть Лидочки Сергеевой — в ответ удостоился не презрительного взгляда, а уже не первой за сегодня улыбки.

— Ты хорошо поёшь, Ваня, — сказала Лидочка.

Она взглянула на меня снизу вверх, кокетливо подкрутила пальцем прядь белокурых волос.

— Знаю, — ответил я.

Не остановился — прошёл мимо Сергеевой и мимо двух других девчонок, что следили за моим передвижением, помахивали длинными подкрашенными ресницами.

Но не проскользнул мимо Принцессы. Кравцова ухватила меня за руку, вынудила остановиться. Её тёплые пальцы держали меня крепко, словно зубья капкана.

Я повернул голову. Увидел, что Наташа приосанилась (будто предложила мне «заценить» размер её груди — уже недетский). Дёрнула головой — отбросила со лба чёлку.

— А скажи-ка мне, Ваня, — произнесла Принцесса. — Теперь ты будешь всех наших девочек поздравлять по радио с днём рождения? Или ты поёшь только для избранных?

Она смотрела мне в глаза — эдаким томным взглядом с подволокой. В точности, как во время нашего с ней первого танца — тогда, перед Новым годом. Мы с ней кружили под музыку; Кравцова поглаживала ладонями мои плечи, прикасалась к моей груди спрятанными под нарядное платье плотными чашечками бюстгальтера — я сжимал в руках её талию, тонул в её карих глазах. Вспомнил, что в девятом классе часто видел в своих снах этот наш предновогодний танец и Наташин взгляд. Но сейчас меня глаза Принцессы не заинтересовали. А вот на натянувшуюся у неё на груди ткань платья я взглянул. Невольно покачал головой и усмехнулся. Перед моим мысленным взором промелькнула фигура молодой математички. Я подумал: замужем ли эта симпатичная учительница; прикинул, явится ли она на октябрьский концерт.

— Твой день рождения в июне, Кравцова, — сказал я. — Если я не ошибаюсь: одиннадцатого числа. А это очень и очень нескоро. Так что пока рано загадывать и планировать.

Я пожал плечами и мысленно добавил: «Меня в июне не будет в этом городе. Экзамены сдам уже в Первомайске. А ты ещё доживи до своего семнадцатилетия, деточка».

Высвободил руку из захвата девичьих пальцев. Поправил на фартуке Принцессы комсомольский значок. Подумал: «В девятом классе я бы месяц не мыл локоть после её прикосновения».

По-приятельски тронул Наташу за плечо и сказал:

— Но ты не расстраивайся, Кравцова. Какой у нас ближайший праздник? Седьмое ноября? Верно? Я тебя в честь него поцелую. В щёку. Если хорошо попросишь, конечно.

Не поинтересовался реакцией Принцессы — прошёл к своему столу. Взгромоздил на парту дипломат, вынул из него тетрадь и пластмассовый пенал. Выглянул за окно. Полюбовался на яркую жёлто-зелёную листву берёз и на маленькие, словно игрушечные ели (высаженные около школы в год проведения в СССР летних Олимпийских игр). Взглянул на почти безоблачное небо — заметил пролетавший над городом лебединый клин. Отметил, что ветер почти стих (он едва заметно раскачивал сухие кусты иван-чая). Яркий солнечный свет бликами отражался от оконных стёкол соседнего учебного корпуса, заставил меня зажмурить глаза. Погода будто уговаривала меня покинуть душное и мрачное помещение — отправиться на прогулку. Я поправил очки, тихо вздохнул. Краем глаза заметил движение рядом с собой, повернул голову.

Алина Волкова уже уселась на своё место. Девица вынула из сумки учебник и тетрадь, примостила рядом с ними на столе пенал с изображением олимпийского мишки. На меня она не смотрела — как и обычно, когда готовилась к уроку. Выглядела Алина серьёзной и собранной, словно настроенной на важную и ответственную работу. Её будничная причёска меня нисколько не удивила: знал, что сегодня Волкова явится на учёбу, будто в обычный день. Не заметил на лице девчонки следы косметики. Не уловил и запах духов — мне лишь почудилось, что от одежды соседки по парте сейчас пахло табачным дымом. Алина убрала под парту сумку, поправила манжеты на платье, ладонями разгладила на своей груди фартук (не увидел на нём значок с профилем Ленина). Я развернулся к ней вполоборота и, не таясь, рассматривал веснушки на её лице.

Волкова на пару секунд застыла (будто задумалась) и посмотрела на меня.

Мне почудилось, что её голубые глаза блеснули сейчас не так «холодно», как обычно.

— Спасибо за поздравления, — сказала Алина.

Я пожал плечами.

Ответил:

— Пожалуйста.

Волкова прижала к столешнице ладони, растопырила пальцы и взглянула на свои не окрашенные лаком, но аккуратно остриженные ногти. Склонила голову — изменила угол обзора. Усмехнулась.

— Вот только ты ошибся, Крылов, — сказала она. — Мне сегодня исполнилось не шестнадцать, а восемнадцать лет.

Мой вопрос заглушило громкое дребезжание школьного звонка.

В кабинет вошла учительницы физики — торопливо прошагала к своему столу.

Ученики десятого «А» класса поприветствовали её: неохотно поднялись со своих мест.

Сегодня на уроках я почти не слушал учителей — наблюдал за соседкой по парте. Будто не мог на неё насмотреться (эту причину моего необычного поведения после урока математики озвучили сидевшие позади нас одноклассники). Но я не рассматривал девичьи бёдра или колени. А искал в действиях, словах и взглядах Волковой признаки «неправильного» поведения. Ещё утром воскресил в своей памяти несколько прочитанных на эту тему в интернете статей: изучал их, когда заподозрил «странности» при общении с младшим сыном. Составил дюжину заготовок в виде наводящих вопросов; отметил в уме, какие именно признаки должен отыскать. Вот только ни тогда (в случае с сыном), ни сейчас я не заметил у своих поднадзорных указанного в статьях эмоционального состояния.

Алина на уроках не проявила ни чувства изоляции, ни беспомощности. Я несколько раз выводил её на разговор — не заметил в её ответах ни эмоциональных оттенков безнадёжности, ни намёков на чувство собственной незначимости (стыда, сниженной самооценки, ощущения некомпетентности). Не походила она на обладательницу депрессии или на владелицу маниакально-депрессивного психоза. Волкова не посматривала томным взглядом на кого-либо из одноклассников (даже на Васю Громова, в которого была влюблена каждая вторая девчонка из нашего класса). Она буднично составляла на уроках конспекты, намекая на подготовку к грядущим контрольным и экзаменам. Не бросала рассеянных взглядов за окно. И уж тем более ни на что мне не жаловалась. Но отвечала мне неохотно и часто односложно.

Как именно Волкова выпала из окна — «тогда» — мне не говорили. Вот только и я, и наши одноклассники (да и не только мы) заподозрили лишь одну причину. Потому что в построенных финскими строителями домах сложно было «случайно» вывалиться из окошка. Окна в наших квартирах не походили на обычные, советские. На них не красовались крестообразные рамы, делившие застеклённую часть окна на четыре части. Стекло в них стояло лишь одно (в два слоя), но большое. Такое не открывали, чтобы проветрить помещения. Для проветривания хватало узкой высокой форточки, прикрытой решёткой. Разве что… в тот день Алина Волкова намывала оконные стёкла — подобное предположение впервые пришло мне на ум лишь сегодня на уроке математики (отметил его, как возможное, но маловероятное).

С урока английского языка Алина снова ушла. Она не объяснила мне причину своего «побега» — как и в прошлый раз. Моё утреннее поздравление не повлияло на планы Волковой. Но я отметил и некоторые изменения в её поведение — в сравнении с «тем» четвёртым сентября. На этот раз Алина всё же сообщила мне, что уйдёт с урока. И предложила одолжить мне на время сегодняшнего занятия учебник: сообразила, что я оставил дома не только книги по физике и по математике. Её предложение не выглядело описанной в статьях «раздачей долгов». Потому я его отверг (со словами благодарности). Не загрузил в свой дипломат лишнюю тяжесть, содержание которой сейчас помнил наизусть (ещё вчера я определил, что разбираюсь в предмете ненамного хуже нашей англичанки — спасибо начальникам, что в девяностых отправили меня на языковые курсы).

После уроков ко мне подошла Лидочка Сергеева — сама, чего не случалось с начала прошлого учебного года. Произошло это уже на выходе из школы, когда я забрал из гардероба верхнюю одежду. Одноклассница поинтересовалась, иду ли я в воскресенье в поход. Спроси она меня об этом вчера — я сказал бы однозначное «нет». Вряд ли бы меня тогда привлекла идея тащиться по заболоченному лесу на противоположный городской набережной берег озера — в резиновых сапогах и с тяжёлым рюкзаком за плечами. Но сегодня «стариковские» хандра и усталость окончательно отступили. Я отчётливо ощутил, что моё тело переполнялось энергией (которую я утром вновь поленился растратить на зарядку). И потому вдруг понял: прогулка по лесу виделась мне уже не в мрачных тонах — казалась едва ли не романтическим приключением.

Ещё вчера серая, жизнь в моих глазах вдруг заиграла яркими красками. И не только потому что уже третий день у меня ничего не болело. Ещё: я не просто ходил — бегал и прыгал, если возникало на то желание. И думал теперь не о тишине и покое — заглядывался на женщин! И смотрел на них не как на «красивые картинки», строил в голове коварные планы по их совращению (в больнице мне ничего подобного на ум не приходило). Заглядывался я не на нынешних одноклассниц: те мне казались малолетними детьми. А на ту же молоденькую математичку. Прикинул: ей ещё не исполнилось и тридцати лет — юное и восхитительное создание. Достойная цель для спрятавшегося в шестнадцатилетнем теле шестидесятилетнего развратника. И что немаловажно: я теперь не выглядел в глазах этой красотки похотливым стариканом.

Я окинул Сергееву взглядом. Умилённо улыбнулся, пробежавшись глазами по её стройным ножкам. Одобрительно кивнул головой, увидев тонкую талию девушки. Поднял взгляд дальше — признал, что Лидочка уже похожа на женщину. Поправил соскользнувшие к кончику носа очки. Вздохнул — разочаровано. Отметил, что уже вполне созревшие женские прелести одноклассницы не будоражили мне кровь. Хотя я и понимал, что они — уже «вполне себе о-го-го», как выражался мой коллега по работе. Но вызывали они у меня лишь одобрение — как у непризнанного художника. И пробуждали во мне едва ли ни отеческую гордость: вон какие у нас красавицы растут! Но эротические фантазии, при виде нежной кожи Лидочки, в моём воображении не появились. Причём, меня этот факт совсем не расстроил — он будто подтвердил, что я не болен.

— Конечно пойду, Лидочка, — ответил я. — Как же вы… без меня.

— И гитару возьмёшь? — поинтересовалась Сергеева.

«Нашла дурака», — про себя сказал я.

— А вот гитару не возьму.

Лидочка обижено скривила губы.

— Гитара есть у Лёни Свечина, — подсказал я.

Мысленно добавил: «Пусть он с ней по болотам бродит».

А вслух сказал:

— Но если будет гитара — я обязательно для тебя сыграю. В воскресенье. На берегу озера. Около костра. И спою.

— Правда?!

Сергеева улыбнулась.

— Обещаю.

«Жаль, что с нами в поход не пойдёт математичка», — подумал я.

Вышел из школы, попрощался с Лидочкой, проводил её взглядом.

По уже сложившейся за эти три дня «второй молодости» традиции взглянул на красное знамя, что развевалось на флагштоке (вновь усилился ветер). Вновь прочёл «Слава КПСС!». Шагнул в сторону — пропустил шумную ватагу пионеров. Протёр носовым платком линзы очков. Зажмурился и вдохнул запахи осеннего леса — от дверей школы до ближайшего клочка карельской тайги мне оставалось идти не больше трёх десятков шагов. Подумал о том, что сегодня замечательная погода — идеальная для того, чтобы прогуляться по городу и своими глазами взглянуть на вновь воскресшую советскую действительность. Ведь я пока кроме своего дома и двора посмотрел в этом снова наступившем тысяча девятьсот восемьдесят первом году лишь деревья за окном, да первую общеобразовательную школу.

Я посмотрел на деревянные ворота. Но не на те, через которые вошёл утром. Взглянул туда, где ровная заасфальтированная дорога вела в направлении центра города.

Вздохнул.

Пробормотал:

— Не сегодня.

Память мне подсказала, что через четверть часа в мою дверь позвонит Лена Кукушкина — девица явится за белым котёнком.

Соседка пришла чётко по расписанию.

Вот только в «этот раз» Кукушкина не улыбалась — по её щекам скользили крупные слёзы. В руках она не держала «подарок для котёнка». А плечи девочки едва заметно вздрагивали.

— Что случилось? — спросил я.

Девочка всхлипнула.

— Папа сказал, что не пустит к нам домой Барсика, — сообщила она.

И добавила:

— Папа не пустит его никогда!

Громко разревелась.

Я поправил очки и переспросил:

— Что значит… никогда?

Лена развела руками.

«В прошлый раз такого сюрприза не было», — подумал я.

— Ванечка, можно он поживёт у тебя? — спросила Кукушкина. — Пожалуйста!

Я помотал головой.

— Исключено. У мамы аллергия — я тебе об этом говорил.

Лена вытерла щёки рукавом платья.

— Что теперь делать? — спросила она. — Где же Барсик будет жить?

Я посторонился и велел:

— Заходи.

Девочка послушно переступила порог.

— И не реви, — сказал я. — Не бывает безвыходных ситуаций.

Вздохнул.

— Не выбросим мы на улицу твоего Барсика, — пообещал я. — Придумаю что-нибудь. Обязательно. И очень надеюсь, что сделаю это ещё до маминого возвращения с работы.

— Папа пообещал, что снова вышвырнет Барсика за балкон, если увидит его у нас дома, — рассказывала Лена. — А он так и сделает — я его знаю. Не представляю, что теперь делать.

Кукушкина шмыгнула носом.

— Мама его уговаривала простить нас с Барсиком, — сказала она. — Но папа не согласился. Мы очень сильно его расстроили. Он сказал, что не превратит свою квартиру в зоопарк.

Семиклассница печально вздохнула.

Я замер в дверном проёме своей комнаты, слушал болтовню соседки. И прикидывал, дальнейшую судьбу котёнка (искал вариант «накормить волков и сохранить овец»). Посматривал на прятавшегося под письменным столом Барсика. Наблюдал за тем, как Лена Кукушкина вытирала с пола очередную лужу. Влажный блеск под окном намекал: Барсик не терял понапрасну время, пока я общался с соседкой на пороге квартиры. Я ликвидировал «потоп» в квартире, вернувшись из школы. Меня он не испугал и не впечатлил: я представлял, какого рода сюрпризы поджидали меня дома. Помнил: этот мелкий белый пакостник ещё в прошлый раз (когда я на самом деле был шестнадцатилетним школьником) поразил меня своей производительностью.

Меня и тогда, и теперь озадачило: откуда в этом маленьком комке шерсти появлялось так много влаги. Считал, что воды он выпивал меньше, чем извергал из себя. Сейчас деятельность котёнка по смачиванию пола была хорошо заметной — потому что его творения не впитывались в ковёр. Вчера и сегодня я терпел его выходки лишь по двум причинам. Во-первых, из жалости: бедняга приземлился на землю с высоты пятого этажа. А во-вторых, потому что помнил: в моей комнате котёнок проживёт лишь сутки. Теперь невольно порадовался тому факту, что у мамы аллергия на кошачью шерсть. А иначе бы жалобное мяуканье Барсика и несчастный взгляд юной пионерки меня наверняка бы разжалобили — я бы приютил мелкого зассанца у себя в комнате на неопределённое время.

Лена безропотно протёрла пол. Разогнула спину, отбросила на спину тонкие косички. Сполоснула в ведре тряпку, вытерла влажные ладони о школьный фартук. И тут же грохнулась на колени рядом со своим любимцем. Протянула к котёнку руки — Барсик от своей хозяйки не спрятался. Он взглянул девочке в глаза, жалобно мяукнул, будто попросил унести его из моей квартиры поскорее (я мысленно поддержал его требование). Котёнок охотно позволил Кукушкиной себя поймать. Улёгся на девичьи бёдра, прижал уши. Заурчал. Ко мне мохнатый подобного доверия пока не испытывал — в особенности, когда видел в моих руках половую тряпку. Я надавил на оправу очков пальцем (скорее по привычке, чем из необходимости).

Кукушкина обернулась, стряхнула с кончика носа слезу.

— Ванечка, — сказала она, — что нам теперь делать?

Котёнок мяукнул и спрятал нос под её ладонью.

Я снял очки — чтобы не видеть несчастные взгляды детей (на меня смотрела и пионерка, и Барсик).

Спросил:

— Как долго будет злиться твой папа? День? Два? Сколько?

Увидел, что девочка пожала плечами.

— Как скоро ты заберёшь котёнка домой? — уточнил я.

Взглянул на лицо соседки через линзу в оправе.

Услышал:

— Ванечка, мне кажется… никогда.

Девчонка скривила губы и тихонько заныла.

— Никогда, — повторил я.

Постучал дужкой очков по зубам.

И добавил:

— «Никогда» — значительно лучше, чем «не знаю».

Почесал затылок, надел очки.

— Значит: нам нужна не временная передержка, — сказал я. — А место для постоянной прописки.

Посмотрел на соседку — Кукушкина кивнула; но не умолкла — всё так же жалобно подвывала.

— Нам нужен доброволец, — сообщил я. — Или жертва — это как посмотреть.

Перевёл взгляд на ведро с водой и на аккуратно сложенную рядом с ним половую тряпку.

Произнёс:

— И такой у меня есть…

Сунул руку в карман — не нашёл там смартфон. Усмехнулся. Потому что вспомнил: телефоны сейчас в карманах не носили, а информацию искали не в интернете — в библиотеках.

— М-да, — пробормотал я. — Как всё непросто…

Посмотрел на Кукушкину.

— Ты номер телефона нашей школы не знаешь? — спросил я. — Желательно — номер телефона директора.

Девочка помотала головой.

— Нет, — сказала она. — Но я могу посмотреть в справочнике! Сбегать домой?

Я хлопнул себя ладонью по лбу.

— Не надо.

Сообразил, что новенький справочник телефонных номеров города Рудогорска лежал и у нас в гостиной — на столе рядом с телефонным аппаратом. Направился в гостиную. Память меня не подвела: книжица нашлась.

Но нужный мне номер я в ней по фамилии абонента не отыскал.

Потому, как и планировал изначально, позвонил в школу.

Диск на телефоне я крутил осторожно, даже с опаской — будто запускал машину времени. Справился с задачей сразу — не нажимал на рычаги для повторного набора. Вспомнил, что в прошлый раз подобным чудом техники пользовался в январе две тысячи двенадцатого года: с его помощью искал в послепраздничном хаосе своей квартиры потерявшийся мобильник. Сейчас я не поленился, отправил в память запрос о правилах использования городских телефонов в тысяча девятьсот восемьдесят первом году — убедился, что не придётся кричать: «Девушка, соедините меня!..» Вспомнил и о том, что динамик нашего домашнего аппарата «чудил»: голоса в нём звучали то едва ли не безупречно, то словно доносились из преисподней. Напомнил себе: «Длинные гудки — идёт вызов. Короткие — значит: занято. А если зазвучит мелодия — придётся проверить слух».

Голос Полковника я услышал уже после второго «длинного» гудка.

Снежин меня узнал не сразу. А только после того, как я представился.

Он переспросил:

— Крылов?

Я подтвердил директору школы, что мой голос ему не приснился. Извинился за беспокойство. И попросил Полковника раздобыть для меня адрес моей одноклассницы — Алины Волковой.

— Михаил Андреевич, не в службу, а в дружбу… — добавил я.

И поначалу подумал, что связь прервалась: какое-то время в динамике около моего уха царила тишина.

Потом Снежин спросил:

— Иван, а ты не обнаглел?

— Михаил Андреевич, вопрос жизни и смерти, — сказал я. — Вы, как старший товарищ, просто обязаны мне помочь!

И добавил:

— Михаил Андреевич, если школьнику не поможет директор школы — то на чью помощь ему тогда вообще в этой жизни надеяться?

Вернулся в свою комнату. Провозгласил радостное «ура». Помахал обрывком страницы из ученической тетради — показал его сидевшей на полу около письменного стола Лене Кукушкиной.

Девчонка уже не плакала — лишь изредка шмыгала носом.

— Что это? — спросила она.

— Наше спасение, — заявил я. — Точнее — его адрес.

Сунул бумажку в карман.

— Всё, — сказал я. — Собирайтесь. Пора Барсику познакомиться со своим новым домом.

«Прощаться» с Алиной Волковой я «тогда» ходил в траурный зал, что находился в городской больнице (точнее — рядом с городским моргом). На кладбище я не поехал. И не наведался к Волковым домой: меня туда не пригласили, а сам я на поминальный обед не напрашивался (если он в тот день вообще состоялся). Ещё вчера извлёк из своих воспоминаний всю информацию, что, так или иначе, касалась Алины Волковой. Вспомнил, что проживала Алина вместе с бабушкой — Ниной Владимировной (видел эту женщину около закрытого гроба). Приехала она в Рудогорск из Москвы (в Рудогорск большинство жителей откуда-то приехали — «местные» пока ещё посещали лишь детские сады). О родителях своей соседки по парте я ничего не вспомнил, в траурном зале их не видел. Не встречал ни сестёр, ни братьев Алины. Около её гроба в тот день было немноголюдно.

Мне вспомнился спор на интернетовском форуме (теперь я помнил даже такие вещи). Посетители на нём рассуждали о том, как правильно дарить котят. Пользователи в десятках сообщений перебрали множество способов — от нелепых, до забавных. Все эти записи и сейчас пребывали в моей памяти. Но мне тогда понравился совет пользователя с нечитаемым ником (состоявшим из букв, цифр и нагромождения знаков). Этот умный человек предложил собеседникам первым делом спросить у будущего владельца домашнего питомца: готов ли он к такому подарку. Тогда мне его слова показались разумными. Но в этот раз я прислушался к реплике его оппонента: «Дареному коню в зубы не смотрят… даже если это не конь, а кот». «Что может быть правильнее, чем подарить человеку в его день рождения подарок?» — подумал я. Сам себе ответил: «Только… подарить ему Барсика».

Белый котёнок в новый дом переезжал у Лены под курткой. Кукушкина прижимала его к груди. То и дело шёпотом успокаивала своего подопечного. Она не прятала под одеждой мордочку Барсика. Будто надеялась: тот запомнит дорогу и в будущем обязательно вернётся к ней. «Улица Антикайнена, дом 5, квартира 44», — записал я на клочке бумаги любезно предоставленный директором адрес. Теперь прокручивал его в своих мыслях: разбирался, что именно меня в нём смутило — пока не понял. Мы с Леной (и с котёнком) недолго рыскали по городу в поисках Алининого дома. Волкова (как оказалось) проживала неподалёку от меня. Что и неудивительно, раз уж мы с ней учились в одной школе. Добирались мы до дома Волковой в спешке. Потому что Кукушкиной сегодня ещё предстояло идти на занятия в музыкальную школу — девчонка нервно посматривала на часы: боялась опоздать.

— Вон тот дом, — сказал я. — Нам туда.

Указал своей спутнице на притаившуюся за соснами пятиэтажку.

— Квартира сорок четыре.

Дверь в сорок четвёртую квартиру мы увидели на третьем этаже. Я тут же сообразил, что именно номер квартиры меня изначально и смутил. Он «царапнул» мне слух в тот самый момент, когда я услышал его от Михаила Андреевича. Но тогда я этому моменту не придал значения — всё больше представлял реакцию моей соседки по парте на наш визит (и на Барсика). Сейчас же… я замер перед гладкой коричневой дверью в нерешительности. Внимательно рассматривал стекло дверного глазка, словно оно содержало ответы на мои вопросы. Главный из которых гласил: «А по верному ли адресу мы явились?» Я поправил очки — затягивал время перед тем, как побеспокою хозяев квартиры. Потому что я чётко помнил: Алина Волкова выпала из окна пятого этажа — не третьего. В голове промелькнуло предположение, что Полковник ошибся: неверно продиктовал мне цифры.

— Ладно, — пробормотал я.

— Что-то не так? — спросила Лена.

Погладила вопросительно мяукнувшего котёнка по голове.

— Сейчас разберёмся, — сказал я.

Приободрил Кукушкину улыбкой, убрал с волос девочки жёлтый берёзовый лист (уронил его на пол); вдавил кнопку звонка.

Прозвучавшая в сорок четвёртой квартире громкая трель известила, что «обратного пути» у меня нет: не в мои годы трезвонить в дверь и убегать. Я откашлялся, носком ботинка отбросил от порога берёзовый лист. Мысленно повторил заготовленную по пути к жилищу Волковой фразу. Усмехнулся, вообразив реакцию Алины… даже не на Барсика — на первую же оставленную котёнком на полу лужу. Участник форума, где обсуждали дарение котов, утверждал: подобные нежданные подарки злили людей и зачастую превращали их во врагов легкомысленного дарителя. «Мы с Волковой и до Барсика не особенно дружили, — подумал я. — Позлится немного — переживу. Недолго осталось: в ноябре укачу с мамой в Первомайск. Зато у Барсика теперь будет дом. А у Алины добавится забот… и появится ещё одна — белая и пушистая — привязка к этому миру».

Дверь приоткрылась.

Я увидел знакомое лицо Алининой бабушки — серьёзное, строгое. Горделиво приосанившаяся женщина выглядела лет на десять моложе, чем тогда: в ритуальном зале. Она взглянула на меня, на Лену, на прижавшего к голове уши котёнка.

Я выдохнул.

Улыбнулся, громко поздоровался. Поинтересовался: можем ли мы увидеть Алину. Сообщил, что «мы из школы».

— Алиночка у себя, — ответила женщина.

Она взглядом указала вверх.

— На пятом этаже, — пояснила Нина Владимировна, — в сорок восьмой квартире.

— Спасибо! — сказал я.

Мысленно повторил: «Сорок восьмая — это уже похоже на правду». Втянул ноздрями воздух — почувствовал витавшие в прихожей за спиной Нины Владимировны ароматы. Узнал запах запеченной с чесноком курицы, и пирога с корицей. Бросил взгляд поверх плеча женщины. Заметил на вешалке в прихожей Алинину болоньевую куртку. Посмотрел ниже — не обнаружил на полу обуви многочисленных гостей. Подумал: «Все наверху? Там празднуют?» Подтолкнул притихшую Кукушкину к ступеням. Направился следом за семиклассницей. Под присмотром Нины Владимировны мы преодолели два лестничных пролёта. Скрылись от глаз женщины — лишь после этого я услышал щелчок замка. Барсик громко мяукнул — будто почувствовал неприятности. Лена прижала котёнка к груди, обернулась — я жестом велел ей подниматься дальше.

— Нам на пятый этаж, — напомнил я.

Около двери с цифрой сорок восемь я замер, прислушался. Построенные финскими строителями квартиры не славились хорошей шумоизоляцией. Однако я не различил ни громких разговоров, ни топота ног, ни смеха — лишь уловил звуки тихой музыки, узнал голос Аллы Борисовны Пугачёвой. Будущая королева эстрады исполняла «Московский романс». «Я отключаю свой телефон и к двери не подхожу…» — пела Алла Борисовна. Моя память непрошено выдала гитарные аккорды для исполнения этой песни. Я невольно прошептал: «Прочь, прочь, всё то, что постыло…» Пошевелил пальцами, словно нащупывал струны. Барсик возмущённо мяукнул — вернул меня в реальность. Я отогнал мысли о музыке, прикоснулся к кнопке звонка. Однако звонок проигнорировал мои усилия: постеснялся мешать пению Пугачёвой. Я снова вдавил кнопку — с тем же «нулевым» результатом.

— Как скажете, — произнёс я.

Решительно отстучал по поверхности двери ритм кричалки «Спартак чемпион». Стук получился громким, он эхом разлетелся по подъезду — Барсик пугливо спрятался под Ленину куртку. Девочка погладила его пальцем по лбу, прошептала, что «всё хорошо». Музыка в квартире стихла — я понял, что меня услышали. А потом и увидел, как исчезло пятнышко света внутри дверного глазка. Я помахал рукой — поприветствовал смотревшего на меня сквозь глазок наблюдателя. Пальцем поправил очки и будто невзначай заслонил собой Барсика. Вспомнил, что среди советов, как правильно дарить котят, был и такой: спрятать зверька под одежду и тайком пронести его в квартиру будущего хозяина. Мысленно произнёс: «И как только советские люди выживают без мудрых подсказок из интернета? Неужто им хватает обычных библиотек? Они вместо форумов книжки читают?»

Звонко щёлкнул замок, дверь резко распахнулась.

Я вдохнул хлынувший из квартиры запах табачного дыма.

Увидел Алину Волкову, поздоровался.

— Крылов? — сказала моя одноклассница. — Что тебе здесь нужно?

Волкова скрестила на груди руки — будто отделилась от меня и от Лены невидимой стеной. Она посмотрела мне за спину — на Кукушкину. И тут же перевела взгляд на моё лицо. Я отметил несомненное сходство взгляда Алины Волковой с взглядом её бабушки. Вот только глаза девчонки походили не на черные дыры — они напоминали куски льда… или голубые бриллианты. Я пробежался взглядом по наряду именинницы: по старому, местами протёртому едва ли не до дыр короткому халату. Взглянул на её пока не исцарапанные кошачьими когтями бёдра. Хмыкнул. Посмотрел на босые ноги девчонки — маленькие и узкие, будто у Золушки. Отметил, что даже без обуви Волкова не казалась низкой — Алина сейчас выглядела лишь на три-четыре сантиметра пониже меня. Наши глаза находились примерно на одном уровне.

— С днём рождения, Алина! — провозгласил я.

Положил свои руки однокласснице на плечи, поочерёдно поцеловал Волкову в обе щёки.

Почувствовал свежий душок винных паров — шёл он не иначе, как изо рта десятиклассницы.

— Пьянствуешь? — спросил я.

Склонил на бок голову — заглянул Алине в глаза.

На посыпанных веснушками скулах Волковой проявился румянец. Девица повела плечами — высвободилась из моего захвата. На два шага попятилась вглубь квартиры. Не опустила глаза — смотрела на меня с вызовом.

Усмехнулась.

— У меня сегодня день рождения, — сказала она. — Имею право!

Я вскинул руки.

— Конечно, имеешь. Кто же спорит.

Разорвал нить взглядов. Шагнул к застывшей на лестничной площадке с приоткрытым ртом Кукушкиной. Вынул из-под куртки семиклассницы пугливо сжавшегося в комок котёнка.

Вернулся в прихожую, стремительно сблизился с Волковой.

— Держи! — скомандовал я.

Алина послушно протянула ко мне руки — я уложил на её ладони белого пушистого зверька.

Котёнок посмотрел в лицо своей новой хозяйке, призывно мяукнул.

Волкова отвела взгляд от кошачьих глаз — посмотрела на мои.

— Что это? — сказала она.

— Ни что, а кто, — поправил я. — Это Барсик — кот неизвестной, но очень красивой породы. Мы с Леной подарили его тебе на день рождения. Правда, Лена?

Кукушкина не пошевелилась — она зачаровано смотрела на лицо Алины.

Я похлопал Волкову по плечу.

Десятиклассница вновь взглянула на ерзавшего на её ладонях зверька.

— Совсем скоро Барсик вырастет и будет защищать тебя от врагов, — сказал я. — А ещё он переловит в твоей квартире всех мышей.

Алина вскинула брови.

— Каких ещё мышей, Крылов? — спросила она.

— Любых, — ответил я. — Каких найдёт.

Улыбнулся.

Волкова протянула котёнка мне — аккуратно, словно великую ценность.

Барсик возмущённо пискнул, махнул лапой — будто помахал мне на прощанье.

Я спрятал руки за спину, попятился к порогу.

— С днём рождения, Алина! — повторил я. — Рад был тебя повидать.

Выскочил на лестничную площадку и захлопнул дверь.

— Ходу! — скомандовал я.

Схватил Кукушкину за руку и потащил её к лестничному пролёту. Хмыкнул. Чувствовал себя нашкодившим ребёнком — вовсе не умудренным опытом шести десятков лет мужчиной. Отметил, что в больничной палате уже и не представлял, что однажды на собственных ногах убегу от разгневанной комсомолки. «Видели бы меня сейчас мои дети и внуки», — думал я. Грохотал ботинками по ступеням — хватался рукой за поручни. Увлекал следом за собой безмолвную и будто впавшую в ступор семиклассницу. Пионерка не сопротивлялась. Но и не проявляла активность — вела себя будто заторможенная. Оглядывалась. Будто вверху, между рядами перил, высматривала мордочку теперь уже не своего белого котёнка. Мы спустились на междуэтажную площадку, когда дверь в сорок восьмую квартиру распахнулась.

— Крылов, остановись! — прокричала Алина.

Я махнул ей рукой, но не сбавил шаг.

Вместе с Кукушкиной скрылся от взгляда именинницы на лестничной площадке четвёртого этажа.

— Прости, Алина, но мы спешим! — прокричал я. — Опаздываем в музыкальную школу!

Продолжил спуск.

«Улыбаемся и машем, — мысленно проговаривал я. — Улыбаемся и машем…».

И едва слышно проговорил:

— Босая она далеко не убежит.

Мы торопливо вышли на улицу — лишь тогда я выпустил руку Кукушкиной.

Лена тут же остановилась. Тряхнула косичками — обернулась. Указала на дверь подъезда.

— Ванечка, неужели это была Алина Солнечная? — сказала она. — Не могу поверить… Вы с ней одноклассники? Она учится в нашей школе? Живёт в нашем городе?

Я поправил соскользнувшие к кончику носа очки.

— Это была моя соседка по парте — Алина Волкова, — сказал я. — У неё сегодня день рождения. Помнишь, я утром пел для неё в школе, перед уроками?

— Волкова? — переспросила Лена.

И тут же помотала головой — косичками отхлестала себя по плечам.

— Не может быть, — сказала она.

Ткнула пальцем в свою бровь.

— И этот её шрам… — произнесла Кукушкина. — Я видела её фотографию в книге! Это Алина Солнечная! Известная поэтесса! «Маленькое чудо» из СССР!

Я снова взял пионерку за руку.

— Давай-ка уйдём из этого двора, Кукушкина, — сказал я. — Пока это «маленькое чудо» не надело башмаки и не догнало нас. Очень не хочу, чтобы она вернула нам сегодня Барсика. А завтра… она к нему уже привыкнет. Ну… или смирится. Нас с тобой устроят оба эти варианта.

По пути от дома Волковой я слушал о фантазиях Кукушкиной: девчонка тараторила без умолку о стихах, о поэтах и о прочей ерунде. Я изредка ей поддакивал. Но думал при этом об уборке. Прикидывал, существовали ли сейчас конторы, предоставлявшие клининговые услуги. Думал о том, что мне бы не помешала помощь профессионалов по уборке помещений и чистке мебели (от кошачьей шерсти). Потому что себя я специалистом в наведении чистоты никогда не считал. А уборка в моей комнате предстояла серьёзная. Я прекрасно помнил, что достаточно одной шерстинки, чтобы у мамы покраснели глаза и появился насморк. До затруднённого дыхания и головной боли вчера дело не дошло лишь благодаря таблеткам. И это притом, что мама после работы даже не входила в мою комнату — для её мучений хватило и той шерсти, что задержалось на моей одежде.

Поэтому, по возвращении домой, я сразу переоделся в старые треники и футболку (будто взятые из той же модной коллекции, что и халат, который видел сегодня на Волковой). Взбодрил себя выражением «надо, Ваня — не боги горшки обжигают». И взялся за тряпку и щётку — чтобы по возможности уничтожить все следы пребывания Барсика в моей комнате. Понимал, конечно, что для гарантированного избавления от кошачьей шерсти годился лишь очистительный огонь. Но маму прокоптившаяся квартира расстроила бы не меньше, чем аллергический насморк. Поэтому я ограничился полумерами: взял из маминых запасов стиральный порошок «Лотос» (заметил на пачке ценник: семьдесят копеек) — щедро сыпанул его в ведро с водой. И тут же усомнился, смогу ли сегодня ночевать в своей спальне — если запах моющегося средства до ночи не выветрится.

Чихнул.

«Окно открою — проветрю квартиру перед сном», — подумал я.

Мысленно отметил, что нашёл ещё один повод открыть не только форточку, но и само окно в «финской» квартире.

— Как вариант… — пробормотал я вслух.

Но не искупал руки в пахучем растворе советского стирального порошка. Потому что в прихожей задребезжал дверной звонок — громко, настойчиво. Я уронил тряпку на край ведра. Озадаченно поправил очки, прислушался. Звонок заголосил вновь — кто-то отчаянно желал меня увидеть. Я отреагировал на визит нежданного гостя мыслью: «Принесли Барсика». Но тут же развеял её, как маловероятную. Заверил сам себя, что Волкова не примчалась бы к моей квартире столь оперативно. Потому побрёл к двери бесстрашно… почти. И всё же проявил осторожность: посмотрел в глазок. Увидел искажённое линзой лицо Лены Кукушкиной. Девчонка вертела головой, подбрасывая косички. Нервно покусывала губы. Я лишь сейчас заметил, что не дышу. Шумно выдохнул, усмехнулся и покачал головой.

Распахнул дверь.

— Ты разве не опаздываешь в музыкалку? — спросил я.

Соседка проигнорировала мой вопрос — протянула мне открытую книгу.

— Вот, — сказала она. — Смотри.

Указала на занимавшую всю страницу (небольшого формата) чёрно-белую иллюстрацию. Я послушно посмотрел на картинку. Увидел на ней девочку лет семи — в нарядном платье, с распущенными волосами, со светящимися от радости глазами Алины Волковой (а ещё с впадинкой на подбородке и с очень похожим шрамом на правой брови). Девочка на картинке радостно улыбалась — демонстрировала ровные зубы и ямочки на пухлых щеках. Держала в руках небольшую статуэтку льва. Я поправил очки. Отметил несомненное сходство между портретом в книге и моей бывшей (и настоящей) одноклассницей — Алиной Волковой. Подумал, что в семилетнем возрасте Волкова выглядела примерно так же, как эта девчонка. Взглянул на надпись под картинкой. Прочёл:

— Похожа, — признал я.

Кукушкина перелистнула страницу — вновь ткнула пальцем в книгу.

— Ванечка, тут сказано, что она родилась четвёртого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, — сказала Лена. — Четвёртого сентября! Понимаешь?! Всё сходится! Это она — Солнечная!

Семиклассница глуповато улыбнулась.

Я посмотрел на её сияющие глаза — покачал головой.

— Всё, да не всё, — сказал я.

Соседка дважды моргнула — будто растерялась.

— Почему это, не всё? — спросила она.

Отступила на шаг назад — смотрела на меня с недоверием.

Я усмехнулся.

— Совпадение, действительно, интересное…

Махнул рукой.

— Это не совпадение! — сказала Лена.

Кукушкина приподняла книгу — я увидел обложку уже знакомого мне томика стихов с надписью «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

Пожал плечами, сказал:

— А ты посчитай сама.

— Что посчитать? — спросила Лена.

Кивнул на книгу.

— Там сказано, что эта твоя Солнечная шестьдесят третьего года рождения, — сказал я. — Правильно я говорю?

Лена кивнула — неуверенно и настороженно. Она будто предполагала, что я её обману. Но всё ещё не поймала меня на лжи, хотя и внимательно прислушивалась к моим словам.

— Шестьдесят третьего, — повторил я. — Это получается… Сколько ей сегодня исполнилось лет?

Кукушкина нахмурилась, сжала губу — подсчитывала в уме.

— Восемнадцать, — подсказал я.

Развёл руками.

— Твоё «маленькое чудо» — уже не маленькое, — сказал я. — Она на два года старше меня. Наверняка, учится не в школе, а перешла на второй курс института.

— Почему это? — сказала Лена. — Почему… в институте?

Она закатила глаза, беззвучно зашевелила губами, принялась загибать пальцы: проверяла мои расчеты.

Я опёрся плечом о стену, терпеливо жал, пока бортовой компьютер Кукушкиной завершит вычисления. Не торопил девочку.

— Восемнадцать… — пролепетала пионерка.

Обиженно скривила губы.

— Как же… так? — сказала Лена. — Но ведь… и шрам, и четвёртое сентября — всё сошлось.

Я кивнул.

— Действительно, невероятные совпадения. Даже не верится. Случается же такое…

Указал на книгу.

— Жаль, что фотография не цветная, — сказал я. — Но тебе не кажется: у девочки на ней не рыжие волосы, а тёмно русые? И веснушек на лице у Волковой больше чем у этой твоей маленькой поэтессы. Обрати внимание на овал лица. И на эти ямочки на щеках. У своей одноклассницы я похожих никогда не замечал.

Кукушкина взглянула на иллюстрацию в книге — пошевелила бровями.

— А мне кажется… — заговорила она.

— Но сходство между ними есть — это несомненно, — перебил я. — Они очень похожи друг на друга. Как родные сёстры. Но я не слышал, что у Волковой есть сестра. Да и кто бы их назвал одинаковыми именами? Но… может быть, они не близкие родственницы? Как считаешь? Единокровные сёстры, к примеру — это когда отец один, а матери разные. Или двоюродные.

Девочка повела плечом.

Я снова отметил, что соседка хоть и вытянулась вверх, но пока мало походила на взрослую женщину. Я бы и подростком её назвал… с большим авансом (да и то — только благодаря росту Кукушкиной). В отличие от моих одноклассниц, Лена пока притягивала к себе мой взор лишь блеском глаз, да забавными косичками.

— Ну… я не знаю… — проговорила девочка.

Я протянул руку.

Спросил:

— Не оставишь мне книгу? На пару дней.

— Зачем?

— Покажу её Волковой, — сказал я. — Может, что-то от неё и узнаю… об этой поэтессе.

Кукушкина нерешительно передала мне томик стихов — будто рассталась с великой ценностью. Проводила перекочевавшую в мои руки книгу печальным взглядом. Сжала кулаки, спрятала внутри них большие пальцы.

— Расскажешь мне? — спросила она.

— Конечно, — сказал я.

Помахал книгой — будто на вес определял её ценность.

И уточнил:

— Расскажу, если выясню что-то интересное.

Я попрощался с Кукушкиной (уже не в первый раз за сегодняшний день), вернулся в свою комнату. По дуге обогнул украшенное половой тряпкой ведро, уселся на кровать. Разглядывал позаимствованный у соседки сборник стихотворений — теперь уже не безразлично, а едва ли не с завистью. «Твои шедевры, Ваня, на бумаге так и не напечатали», — сказал я сам себе. Приподнял твёрдую обложку — книга будто нарочно открылась на странице с фотографией юной поэтессы. Я протёр о рукав футболки чуть запотевшие линзы очков, поднёс изображение девчонки ближе к своему лицу. Заглянул юной поэтессе в глаза. Увидел в них искреннюю детскую радость — вовсе не усталый «холодный» блеск. Подумал, что Алина Волкова никогда при мне не улыбалась вот так, как на этом портрете — даже не вспомнил, чтобы видел на щеках соседки по парте ямочки.

Пробежался глазами по стихотворным строфам — «выхватывал» из них лишь отдельные слова и фразы. Не попытался «заценить» «качество» стихотворений: никогда не разбирался в поэзии и не особенно ею увлекался (напечатанной на бумаге). Слушал лишь те стихи, что звучали под музыку — даже под воображаемую. Заметил, что и сейчас пытался наложить творения «маленького чуда из СССР» на музыку. Усмехнулся, мысленно пропев одно из четверостиший. Пролистнул страницы на начало книги — к статье «Об авторе». Зацепился взглядом за первую строку: «Алина Константиновна Солнечная родилась четвёртого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года в городе-герое Москва, в семье музыкантов…» Поёрзал на кровати, прислонился спиной к висевшему на стене ковру. Забросил ногу на ногу. Прижал мост оправы к переносице и углубился в чтение.

Статья сообщила, что родители будущей поэтессы были востребованными артистами: без устали колесили по СССР и Восточной Европе с концертами. А за их маленькой дочерью в их отсутствие присматривала бабушка (по материнской линии) Нина Владимировна Волкова. Я трижды просмотрел напечатанные на странице книги знакомые мне имя, отчество и фамилию — убедился, что они мне не привиделись. Двинулся взглядом по строкам — дальше. Узнал, что в четырёхлетнем возрасте Алина Солнечная осталась без отца — тот умер от пневмонии. И примерно в это же время девочка сочинила своё первое стихотворение. Она записала его в тетрадь собственноручно (к тому времени она уже читала и писала). К пяти годам она исписала стихами несколько школьных тетрадей. А её мама показала работы дочери своему приятелю — известному советскому писателю.

С этого и началась карьера Алины на литературном поприще. Мамин приятель пристроил работы девочки в областную газету. Ещё через полгода стихи пятилетней поэтессы перепечатала «Комсомольская правда». Работами девочки заинтересовались мэтры советской поэзии. С того момента лучи славы Алины Солнечной сияли всё ярче. Её приглашали выступать на сцене: сперва на творческих вечерах других поэтов, а потом уже и на собственных. Алину показали по телевиденью — на неё посмотрел весь Советский Союз. Её стихи (и голос) звучали по радио. Девочку засыпали письмами поклонники её творчества. Солнечной исполнилось шесть лет, когда в СССР из печати вышел её первый сольный сборник стихотворений. На момент написания статьи, первую книгу юной поэтессы перевели на пятнадцать языков (на какие именно — автор статьи не уточнил).

Вслед за первым сборником последовал второй. А в тысяча девятьсот семьдесят первом году, благодаря поддержке сразу нескольких известных (не только в СССР) поэтов, Алина Солнечная приняла участие в международном поэтическом фестивале, проходившем в итальянской Венеции. Стала обладательницей главного приза этого фестиваля. Провела европейское турне. За которым последовали выступления в советских городах. В том же семьдесят первом году Солнечная снялась сразу в двух художественных фильмах (в обеих — на второстепенных ролях), где прочла несколько своих стихотворений. Поучаствовала в съемках «Новогоднего голубого огонька». Газеты называли семилетнюю девочку самой читаемой поэтессой страны и напоминали: из советских поэтесс награды на международных фестивалях получала только Анна Ахматова (да и та лишь в шестьдесят лет).

Сборник, который я держал в руках, стал для Алины Солнечной третьим. Я взглянул на дату издания — тысяча девятьсот семьдесят третий год. Подсчитал: Алине тогда исполнилось десять лет. Тираж сборника меня не впечатлил: сорок пять тысяч экземпляров. Я посчитал его маленьким — для советских времен. Сравнивал его с цифрами тиражей художественной литературы (они там были сплошь шестизначные, как я уже увидел в книгах, стоявших на полках в моей квартире). Я не имел представления, как в СССР обстояли дела с тиражами поэтический сборников. Допускал, что сорок пять тысяч — для стихов и сейчас не мало. «Это первый тираж, — сам себе напомнил я. — Совсем не факт, что в следующие годы не было допечаток». Я бросил книгу на кровать, снял очки — потёр глаза. Подумал, что карьера поэтессы Алины Солнечной сложилась просто сказочно, если верить автору статьи.

Вспомнил усталый и невесёлый взгляд своей соседки по парте.

— Ну и что ты забыла в Рудогорске, Алина Солнечная? — пробормотал я.

Оставил книгу на кровати — прошёлся к письменному столу. Из верхнего ящика вынул бумажную папку, бросил её на столешницу. Ни вчера, ни позавчера я к этой папке не прикасался. Хотя в шестнадцатилетнем возрасте считал её своим главным богатством и своим билетом в счастливое будущее. Сейчас прошлые мечты я считал забавными, наивными. Но тогда!.. Я усмехнулся, отодвинул стул — проверил, что под столом не сохранился один из «подарков» Барсика. Присел, вынул из папки стопку зелёных пронумерованных синими чернилами ученических тетрадей. Разложил их перед собой в порядке возрастания написанных на обложках номеров (слева направо). Не ощутил ни трепетного восторга, ни ностальгии, ни интереса пролистнуть страницы и полюбоваться на собственные записи. Не захотел я и прочесть содержимое тетрадей: потому что каждое записанное в них слово помнил теперь наизусть.

В тетради я записывал свой «шедевр»: детективный роман о приключениях двух гениальных и отважных сыщиков. Приступил я к его написанию уже здесь, в Рудогорске, будучи учеником восьмого класса. А завершил своё «монументальное» творение незадолго до школьных выпускных экзаменов, в Первомайске. Заставил отца прочесть мои труды — только теперь я в полной мере осознал папин подвиг. Уже будучи первокурсником, перепечатал рукопись в трёх экземплярах на списанной печатной машине (букву «р» вписывал от руки). И разослал её по редакциям советских журналов. Уверенный, что на меня вот-вот обрушится всенародная (всесоюзная) слава, денежный ливень и дача в Переделкино. Но итогом стали лишь сдержанные ответы редакторов о том, что «автор является мастером короткой формы» (я и без нынешней памяти заучил эту фразу наизусть) — мне предложили направить рукопись в «другую редакцию».

Провал «дела всей жизни» надолго отбил у меня желание сочинять художественные произведения. Мысли о том, что авторы в журналах печатаются лишь «по знакомству» (так мне объяснили «умудрённые жизнью» товарищи) остужали моё рвение всякий раз, когда воображение рождало очередные «гениальные» сюжеты. Обиду на редакторов я хранил в душе и взращивал почти два десятка лет. Пока однажды ни взял в руки эти самые пронумерованные тетради. Я тогда заглянул в них, прочел пару десятков рукописных страниц (проявил упорство). И злость на работников издательств поостыла. Зато я возгордился своим отцом, который стойко прочёл «всё это». Я в тот же день позвонил папе и сказал ему «спасибо». А о писательстве больше не думал. До тех пор, пока авария не усадила меня в инвалидное кресло. «Всё же, и от аварии была польза, — подумал я. — Хоть какая-то…»

Покачал головой — стул подо мной скрипнул.

— М-да, — пробормотал я. — Кто-то гением рождается. А кто-то гением становится — на закате лет.

Сложил тетради обратно в папку.

И сказал:

— В Первомайск я это добро точно не повезу.

До маминого прихода я всё же навёл порядок в своей комнате. Там теперь пахло стиральным порошком «Лотос» — не Барсиком. Распахнул окно. За ужином рассказал маме, что нашёл для котёнка новый дом — как и обещал. Выслушал краткое содержание сегодняшнего телефонного разговора моих родителей — той его части, что предназначалась для моих ушей.

И поинтересовался у мамы, слышала ли она что-то об Алине Солнечной.

— Напомни, кто это? — попросила мама.

— Девочка-вундеркинд, — сказал я. — Шестьдесят третьего года рождения. Юная поэтесса. Сочиняла стихи уже в четырёхлетнем возрасте. «Маленькое чудо из СССР».

Мама задумалась.

И уже через десяток секунд вскинула брови.

— Вспомнила! — сказала она. — Алина Солнечная! Конечно!

Улыбнулась.

— Я видела её по телевизору — в «Новогоднем голубом огоньке», кажется. А потом, лет пять назад, читала об этой девице статью в «Комсомолке». Мы эту статью потом с девчонками на работе обсуждали.

Мама кивнула.

— Точно, — сказала она. — Помню такую. Вот только она никакая не поэтесса. Алина Солнечная — мошенница.

— Погоди, погоди, — сказал я. — Мы об одном и том же человеке говорим? Я тебя спросил о девочке из Москвы, которая с четырёхлетнего возраста писала стихи. Она потом опубликовала как минимум три сборника. Алина Солнечная — девочка-вундеркинд, получившая статуэтку льва на Венецианском фестивале в тысяча девятьсот семьдесят первом году, когда ей было лет семь или восемь. В «Комсомольской правде» её называли самой читаемой поэтессой СССР того времени.

Мама постучала ложкой по чашке — размешала сахар. С одной стороны её лицо подсвечивала висевшая в большом плафоне под потолком лампа накаливания — с другой стороны прогонял с лица тени лившийся из окна уже потускневший к вечеру солнечный свет. После работы мама переоделась в домашний халат (новый, яркий). Но не смыла косметику. Она выглядела за ужином нарядной, будто сидела на торжественном приёме. Моя потёртая футболка (старая, папина) и растянутые трико портили атмосферу застолья. А оставшиеся в моей тарелке разваренные макароны (язык не поворачивался обозвать их звучным словом «паста») годились в качестве «главного блюда» лишь для самого «бедного» праздничного стола.

— Говорю же: я поняла, о ком ты спросил, — ответила мама. — Стихи, что присвоила эта девчонка, я читала. Хотя теперь уже их и не вспомню. А вот о чём было в той статье — не забыла. Очень уж она меня тогда потрясла. И не только меня. Все мои подружки возмутились тогда до глубины души. Мы даже собирались написать коллективное письмо в редакцию газеты и потребовать, чтобы они разобрались в причинах бездействия милиции. Мы считали: виновные в мошенничестве должны быть наказаны по закону!

Мама вынула из чашки ложку — положила её на край блюдца.

— По какому закону? — сказал я.

— По нашему, по советскому! — услышал ответ. — Иначе получается, что дети мошенников могут выступать в концертных залах, по радио и на телевидении. А наших детей туда никто не приглашает! Это несправедливо, не по-советски! Мы же не в Америке живём — у нас в стране должна быть хоть какая-то справедливость. Вот мы и хотели, чтобы милиция в этом деле разобралась. Несколько дней обсуждали, как лучше оформить наше требование. А там случился годовой отчёт — стало не до писем в газеты, как ты понимаешь.

Я покачал головой.

Спросил:

— И в чём именно заключалось преступление Алины Солнечной?

Мама махнула рукой.

— В том, что вовсе не Алина Солнечная сочинила те стихи. В газете писали, что после похорон матери девочка отменила все выступления и не соглашалась на новые. Не посылала новые сочинения в журналы и газеты. Пряталась от журналистов. И поначалу ей и её бабке все сочувствовали. Пока один известный литературный критик ни провёл исследования текстов, чьё авторство приписывали Алине Солнечной. Он заявил, что те стихотворения сочинил не ребёнок, а не очень талантливая женщина средних лет.

Мама сделала глоток из чашки, снова нахмурила брови.

— Но главная преступница, конечно, не Алина, — ответила она. — Её-то как раз многие жалели. А вот её мать и бабка неплохо нажились на своей афере. В газете писали, что ребёнку за одно только выступление на сцене платили по сто пятьдесят рублей. Это моя месячная зарплата, между прочим. А сколько тех выступлений случалось за месяц? Да во скольких городах? На радио и по телевизору ребёнок читал стихи тоже не забесплатно. И за книжки этим мошенникам, я не сомневаюсь, отвалили огромные деньжищи.

Я отодвинул в сторону тарелку с остывшими макаронами.

— Главные преступники, конечно — её мать и бабка, — продолжила мама. — Они устроили всё эту аферу со стихами. Много лет водили за нос всю страну. И даже у иностранцев, как ты сказал, премию выманили. И ведь поначалу никто даже и не подозревал! Мы были горды тем, какой в нашей стране есть талантливый ребёнок. Стихи её читали и слушали. Ведь они, и правда, когда-то часто звучали по радио. И всем нравились. Ты, конечно, этого не помнишь. А когда мать Алины умерла — вот тогда всё и вскрылось.

— Что, вскрылось? — спросил я.

Мама указала на меня пальцем, будто выносила обвинительный приговор.

— Выяснили, что покойная мать Алины тоже писала стихи — об этом вспомнили её подруги, — сказала она. — Но творчество взрослой тётки никого не интересовало. Поэтому Алинина мать вместе с бабкой и выдумали всю эту историю со стихами четырёхлетней девочки. Понимаешь? Они воспользовалась тем, что в нашей стране очень любят детей. И сделали из Алины юную поэтессу. Заставляли ребёнка заучивать тексты и выдавать мамины стихи за свои. А мы все развесили уши и восхищались талантливой малышкой.

Мама покачала головой.

Сказала:

— Ведь сразу ясно было: маленький ребёнок не написал бы взрослые стихи. А стихотворения Солнечной были именно взрослые — даже те, которые она сочинила, будучи совсем крохой. Девчонка, наверное, вообще не умела ничего сочинять. Раз бросила это дело после смерти матери, не попыталась продолжить дурить нам головы. Её рано обучили читать и писать. Но думать по-взрослому ребёнка не научишь — не получится, как ни старайся. Вот и закончилась история девочки поэтессы.

Последнюю фразу мама произнесла с грустью, будто посочувствовала Алине.

— А как же все эти знаменитые поэты, что прилюдно нахваливали творчество Солнечной? — спросил я. — Они-то куда смотрели? Ничего не замечали? Не почувствовали подвох, когда выступали вместе с ней? За столько лет нашёлся только один знаток поэзии, который распознал обман?

Мама хмыкнула.

— В газете намекали, что отец Алины был ей вовсе и не родным отцом, — сказала она. — Прямо, конечно, не утверждали. Но в «Комсомолке» предположили: у матери Алины в молодости был роман с одним небезызвестным поэтом. Не назвали, конечно, его имени. Девчонки у меня на работе высказали пару предположений. Мы сравнивали фотографию Солнцевой с портретами её возможных папаш — взяли их книги в библиотеке. Был в одной похожий на неё гражданин — этот…

Мама щёлкнула пальцем.

— …Забыла его фамилию.

Я представил лицо Алины — той Алины: семилетней девочки из книги — но с усталым взглядом моей соседки по парте.

Придвинул к себе чашку с чаем.

— И что случилось с Алиной Солнечной после той статьи? — спросил я.

Мама пожала плечами.

— Откуда мне это знать? — ответила она. — Сказала же тебе: письмо в газету мы так и не написали.

После ужина мы вместе с мамой смотрели по первой программе повтор «вчерашнего» хоккейного матча «Кубка Канады». К просмотру хоккея и футбола маму приучил мой отец. Мама часто составляла ему компанию около телевизора во время игр папиного любимого «Спартака» или трансляций игр сборных. Сегодня показали встречу сборных СССР и Швеции. В прошлый раз результат этого матча не попался мне на глаза. Я помнил только, что победили наши хоккеисты («тогда» услышал об этом в школе). А потому с удовольствием посмотрел сегодня вечером, как Сергей Капустин оформил дубль, как отметились заброшенными шайбами Макаров, Касатонов, Мальцев и Крутов. В ответ шведы поразили «наши» ворота лишь трижды, чем не испортили нам с мамой впечатление от победы сборной СССР. Я вспомнил, что «наши» в этом году завоюют «Кубок Канады» — в финале восемь-один разгромят хозяев турнира.

После просмотра телевизора я всё же прошёл к письменному столу и обложился школьными тетрадями — учебники из ящика не вынул. Устные домашние задания я сделал ещё в прошлое четвёртое сентября (воспоминания о прочитанной в параграфах информации прочно засело в моей памяти). А вот письменные уроки пришлось «переписывать» заново: не из тетрадей или из учебников — из собственной памяти (где вся «домашка» сохранилась в уже исправленных учителями вариантах). Но даже на обычное «списывание» я потратил почти полчаса вечернего времени. После чего завалился на кровать — с гитарой в руках. Бренчал невнятные мелодии, что служили хорошим фоном для размышлений (позаимствовал эту идею у Шерлока Холмса). Смотрел на небо за окном: следил, за тем, как таяли краски заката. И «переваривал» полученную сегодня информацию: об Алине Волковой… и о поэтессе Алине Солнечной.

Несколько раз в мою комнату заглядывала мама — смотрела на мои манипуляции с гитарой, слушала дребезжание струн. Похвалила меня. Заявила, что у меня «неплохо получается». Я поблагодарил за похвалу. Ответил маме: «Стараюсь». И даже исполнил специально для мамы композицию «В траве сидел кузнечик» (на одной струне) — сорвал своим выступлением «бурю оваций». Уже решил, что подготовку к октябрьскому концерту преподнесу родителям, как обучение игре на шестиструнной гитаре. По сути, скажу им правду: ведь репетиции — это и есть тренировки. Мама вряд ли посетит концерт — это и замечательно. Но потом она не так сильно удивится моему прорезавшемуся вдруг таланту, когда всё же услышит мою игру на гитаре: вспомнит, что мои «успехи» не взялись ниоткуда. Мама сообщила, что «уже поздно». Я послушно отложил в сторону музыкальный инструмент. Вернулся за письменный стол.

Вырвал из тетради-черновика лист и написал: «Первый урок: физика…»

Утром пятого сентября на лестничной площадке меня снова встретила Лена Кукушкина. Соседка поприветствовала меня громким восклицанием и сияющей улыбкой. Осыпала меня фразами о погоде, о своих снах — заверила, что я прекрасно выгляжу. Вновь заручилась моим разрешение «проводить» меня в школу. Уже около подъезда Лена взяла меня под руку и горделиво вздёрнула кончик носа — направила его в уже посветлевшее небо. Я поправил очки и нехотя побрёл на учёбу: с Кукушкиной на одной руке — с дипломатом и сменой обувью в другой. Зевал, шаркал ногами по опавшей берёзовой листве. Бодрая соседка-семиклассница несмолкаемой скороговоркой лила мне в уши информацию, почти не отвлекавшую меня от размышлений.

Я жмурил глаза от яркого света сентябрьского солнца. Думал о том, что моим детям повезло: они не учились по субботам. Немного завидовал я и маме, которая сегодня не пошла на работу. Мысли о том, что «нормальные люди» по субботам отдыхают, вынуждали меня печально вздыхать. А вот Лена печальной не выглядела. Она вышагивала рядом со мной энергично, распрямив спину. Мечтательно улыбалась. То и дело кокетливо подёргивала головой — отбрасывала с плеч косички. Смотрела Кукушкина только на меня и за горизонт. Она будто не замечала любопытные взгляды шагавших с нами параллельными курсами пионеров. Лишь шаловливый блеск глаз выдавал: Лену радовало внимание сверстников — моя спутница наслаждалась им, словно лучами славы.

На входе в школу нашу пару вновь разделили хмурые дежурные. Строгие пионеры проверяли у прочих школьников наличие сменной обуви, будто искали оружие или бомбы. За их трудами, как и прежде, наблюдала дежурная учительница — в спины им со стены щурился бдительный Ленин. Я не отказал Кукушкиной в удовольствии немного пройтись со мной под руку и по школе. Довёл девочку до гардероба. Где нарвался на удивлённые взгляды Лидочки Сергеевой и Наташи Кравцовой. Мои одноклассницы смерили Лену оценивающими взглядами (от чего на скулах семиклассницы вспыхнул румянец), пренебрежительно хмыкнули. Я проигнорировал их внимание — лишь небрежно им кивнул и повернулся к девицам спиной. Повертел головой. Но Волкову в гардеробе не увидел.

Сегодня моё появление не привлекло столько же внимания одноклассников, как вчера. Парни приветствовали меня, но руку пожимали не все (некоторые ограничились скупыми «привет»). Да и не многие девчонки десятого «А» отвлеклись от своих дел при моём появлении. Отзвуки вчерашней славы ещё витали в воздухе. Но уже едва ощутимые. Я вспомнил слова из песни Владимира Высоцкого: «Лишь мгновение ты наверху и стремительно падаешь вниз». Отметил, что моя вчерашняя выходка долгой славы мне не принесла. Хотя и подняла мой авторитет в глазах сверстников: не с самого низа и не на самый верх. Все эти мысли лишь промелькнули в моей голове и тут же развеялись. Потому что место в школьной иерархии меня сегодня не интересовало. Я вошёл в класс — бросил взгляд на свою парту. Алину Волкову там не увидел.

В прошлое пятое сентября Волкова в это время уже сидела за партой. Этот факт я извлёк из памяти, пока раскладывал на столе пенал и тетради (учебник физики остался дома). Алина тогда уже чирикала карандашом в своём блокноте, когда Лёня Свечин устроил шуточную потасовку с соседкой по парте. Я услышал шум, повернул голову — взглянул на Свечина в тот самый момент, когда Леонид получил по лбу ученической деревянной линейкой. Вспомнил: в прошлый раз я наблюдал эту сцену, глядя поверх Алининой головы. Сегодняшний день не в первый раз отклонился от известного мне сценария. Сперва это случилось, когда меня на лестничной площадке встретила Кукушкина. Второй сюрприз преподнесла соседка по парте: выбилась из графика. Что могло сегодня задержать Алину Волкову, я представлял: не только что, но ещё и кто — Барсик и его лужи.

Понял, что почти наверняка угадал, когда Алина вошла в класс.

Волкова подошла к парте, поставила на неё сумку и сказала:

— Крылов, сегодня же заберёшь своего котёнка!

Заметил на запястье Алины пару свежих царапин, очень похожих на те, что украшали руки и ноги Лены Кукушкиной. Подумал: мне повезло, что котёнок не оставил и на моём теле подобные метки. Мысленно похвалил Барсика: «Соображает мелкий, с кем лучше не связываться». Я взглянул на лицо Волковой. Скользнул глазами по небрежно собранным на затылке в хвост волосам. Снова рассмотрел шрам на правой брови, веснушки и крохотную впадину на подбородке. Увидел чуть опухшие веки; голубые глаза, в которых отражался яркий прямоугольник окна. Снова отметил, что лицу Волковой будто недоставало яркости: его преобразило бы даже минимальное присутствие косметики. Задумался над тем, сохранились ли на щеках девицы ямочки (на картинке в книге они выглядели симпатичными). Повод, чтобы Алина улыбнулась, не придумал.

Волкова склонилась над партой, упёрлась в столешницу ладонями — посмотрела мне в глаза.

— Ты меня слышал, Иван? — сказала она. — Сегодня же заберёшь своего Барсика! Сразу после уроков.

Я вздохнул, откинулся на спинку стула (её вершина упёрлась мне в позвоночник).

Махнул рукой.

— Не маячь над головой, Волкова. Присядь.

Девица ударила ладонью по столу.

С её плеча соскочила чёрная лямка фартуку и повисла, будто косички Лены Кукушкиной.

— Крылов, я не шучу!..

Моя соседка по парте не кричала, но говорила громким шёпотом.

Я смотрел Алине в глаза — «холод» в её взгляде не видел.

Сказал:

— Сядь, Волкова, тебе говорю.

Указал на стул.

Алина не сразу, но выполнила мою просьбу.

Стул под ней даже не пискнул — хотя на моё тщедушное тело школьная мебель неизменно реагировала усталым скрипом.

Я сообщил:

— Нет никакого «моего» Барсика. Сейчас он целиком и полностью твой. От кончика хвоста до ушей.

Девица выдохнула:

— Крылов!..

— Да погоди ты! — сказал я. — Послушай!

Показал Алине пустые ладони.

Волкова сложила на груди руки.

— У моей мамы аллергия на кошачью шерсть, — сообщил я. — Так что у меня было два варианта: убрать из квартиры маму или кота. Какой подарок тебя устроил бы больше?

Я развёл руками.

— Вот и я пришёл к тому же выводу. Барсик жил у моей соседки. Но её папаша разозлился на него из-за лужи…

Волкова хмыкнула.

Я улыбнулся.

— Ты поняла, что я имел ввиду. В четверг он выбросил котёнка с балкона — с пятого этажа, между прочим. А вчера пригрозил сварить из него суп…

— Какой суп? — сказала Алина.

Выпрямила спину.

Я пожал плечами.

— Рецептуру он не уточнил. Но спрошу её у соседа, если это для тебя так важно.

Волкова нахмурилась.

— Твой день рождения пришёлся как нельзя кстати, — сказал я. — А белый котёнок стал превосходным подарком. Разве не так? И полезным. Барсик теперь будет тебе и за сына и за мужа. Потренируешься на нём ухаживать за мужчинами, Волкова. Прежде чем заведёшь собственную ячейку социалистического общества.

Алина сказала:

— Крылов, но так же нельзя поступать — это нечестно.

В её голосе не почувствовал прежней агрессии и уверенности.

Я прикоснулся к её плечу.

— Смирись, Алина. Это уже случилось.

Вынул из тетради сложенные пополам листы — придвинул их к Волковой.

— Лучше взгляни сюда, — сказал я.

Девица опустила взгляд, отдёрнула руки.

— Что это? — спросила она.

Я покачал головой.

Сказал:

— Не переживай, Алина, это не любовные записки.

Усмехнулся.

Заметил, что соседка по парте смутилась.

— Разверни, не бойся, — сказал я. — Там всё понятно написано.

Алина нерешительно прикоснулась к бумагам, разогнула их. Пробежалась взглядам по строкам — разбирала мои каракули. Взглянула на меня, вскинула брови.

— Что это за списки? — спросила она.

Я ответил:

— Там всё написано.

Волкова вновь склонилась над партой.

— Первый урок: физика, — прочла она. — Сергеева — 5, Свечин — 4, Волкова — 3…

Алина посмотрела на меня.

— Что это за список такой?

Показала мне верхний лист.

— Это фамилии тех, кто попадёт под раздачу учителей на сегодняшних уроках, — ответил я. — Сперва написан предмет. Например — физика. А рядом с ними — оценки, которые физичка поставит за ответы. Сергеева получит «пятёрку». Лёня — «четвёрку». А ты сегодня схлопочешь «трояк»…

— Почему это я — тройку? — спросила Алина.

Я улыбнулся.

— А чего ты ждала? Чуда? Физичка тебя ещё и пожалеет: не влепит «пару». Хотя ты именно на «двойку» и ответишь. Сама виновата: плохо подготовилась. Не знаешь, что такое «фаза колебаний».

Развёл руками.

Волкова встрепенулась.

— Всё я знаю! — сказала Алина. — Я вчера полчаса штудировала эту тему. И термины заучила! Физичка всегда их спрашивала. Так что не переживай: отвечу. Не на «тройку» так уж точно.

— Уверена? — спросил я.

— Уверена.

Алина кивнула — собранные в «хвост» волосы подпрыгнули.

— Тогда ответь, — сказал я. — Прямо сейчас. Раз заучила термины.

Волкова повела плечом.

— Что ты хочешь услышать? — спросила она. — О «фазе колебаний»?

Я кивнул.

— О ней, родимой.

Соседка по парте вскинула взгляд к потолку.

— Фаза колебаний — это…

Сделала паузу.

— …Это явление резкого возрастания амплитуды вынужденных колебаний, — сказала она, — при совпадении частоты изменения внешней силы, действующей на систему с частотой свободных колебаний.

Я похлопал в ладоши.

Волкова победно усмехнулась.

— Вот потому и получишь «тройку», — сказал я.

Девчонка вновь тряхнула волосами.

— Не понимаю, — сказала она.

Я постучал пальцем по учебнику.

— Ты мне только что рассказала о «резонансе», — сказал я.

— Я… что?

На переносице Волковой появилась морщинка.

— О «резонансе», — повторил я. — А вовсе не о «фазе колебаний».

Волкова опустила глаза на исписанные моим почерком листы. Но тут же взглянула на затылок одноклассницы, что маячил впереди, в полутора метрах от её лица. Прижала указательный палец к губам.

Тихо сказала:

— Ой. Действительно.

— Вот тебе и «ой», — сказал я. — За подобные «ой» ставят «двойки», а не «тройки».

Снова постучал рукой по учебнику физики (Алина положила его на середину стола).

— Ученье свет, а неученье — плохие оценки, — сообщил я. — Зубри определение «фазы колебаний», Волкова. Пока ещё есть на это время. Можешь мне поверить: именно это знание тебе сегодня пригодится.

Моя соседка по парте нахмурилась, придвинула к себе учебник.

Но не открыла его — вновь указала на мои записи.

— Хочешь сказать, меня сегодня спросят только на физике? — спросила она. — Больше я свою фамилию тут не вижу. Почему тогда Сергееву ты записал и на этот урок, и на литературу, и на историю?

— У Лидочки сегодня счастливый день, — ответил я. — Получит три пятёрки. Вот что значит: внимательно слушала на уроках и выполняла все домашние задания, даже устные.

Волкова фыркнула.

— А это тогда что? — спросила она.

Ткнула пальцем в один из листов.

— Это список домашних заданий, которые нам сегодня зададут, — сказал я. — По всем предметам. Начиная от физики, и заканчивая историей. Если заскучаешь на переменах — заранее приготовь домашку. Чтобы дома не отвлекалась от общения с Барсиком.

Алина недоверчиво качнула головой.

— Ну и где ты всё это раздобыл? — спросила она.

— Где раздобыл — к этому мы ещё вернёмся, — ответил я. — Всему своё время, Волкова.

Увидел, что в классную комнату вошла Наташа Кравцова.

Сказал:

— На счёт три.

— Что на счёт три? — переспросила Алина.

— Раз.

Я отогнул указательный палец.

— Два.

К указательному присоединился средний.

— И три.

Задребезжал звонок к уроку.

— Готово! — сообщил я. — Магия! И никакого обмана.

Волкова легонько стукнула меня по плечу кулаком (чего никогда прежде не делала).

И сказала:

— Шарлатан ты, а не волшебник.

— Присаживайтесь, — сказала учительница физики.

Ученики десятого «А» класса послушно уселись на свои стулья.

Физичка бросила рассеянный взгляд за окно, где ярко светило солнце — началось «бабье лето». Вновь посмотрела на притихших школьников. Печально вздохнула.

— Ну что, десятый «А», — сказала она. — Проверим, как вы усвоили вчерашнюю тему.

Она опустила глаза на классный журнал.

Я толкнул коленом ногу соседки по парте, показал пальцем на фамилию «Сергеева» в своём списке.

— Кто у нас будет первым? — пробормотала физичка.

Приподняла лицо, посмотрела перед собой.

— Сергеева, — сказала она.

Добавила:

— Вставай, Лида. Давно я не слышала твой голос.

Сергеева резво вскочила на ноги, застыла у края парты. Я посмотрел на спину Лидочки… и чуть пониже её спины. Вспомнил, что сегодня будет урок физкультуры.

— Как ты узнал? — едва слышно прошептала Алина.

Волкова обожгла моё лицо подозрительным взглядом и придвинула к себе учебник физики.

— Фаза колебаний — это физическая величина определяющая отклонение колеблющейся величины от положения равновесия в данный момент времени, — сказала Алина. — Обычно, фазу любого колебательного процесса измеряют в градусах. А полный цикл колебания совершается за триста шестьдесят градусов. Независимо от периода колебательного процесса.

Она замолчала.

Учительница физики указала на неё рукой.

— Вот! — сказала физичка. — Коротко и понятно.

Потрясла указательным пальцем.

— Вот так и нужно отвечать! — заявила она. — Чётко и по существу. А не мычать и придумывать отсебятину. В учебнике для вас всё чётко сформулировали. Не нужно ничего придумывать. Тогда и не будет никаких «четвёрок». Ты слышишь меня, Свечин?

— Слышу, — отозвался Лёня.

Физичка победно улыбнулась.

— Молодец, Волкова, — сказала учительница. — Свою «пятёрку» ты честно заработала. Присаживайся.

Она пробежалась взглядом по лицам учеников десятого «А» класса (в том числе и по моему).

Школьники следили за ней, затаив дыхание.

— А теперь все открывают учебники на двадцать четвёртой странице, — сказала физичка.

Десятиклассники шумно выдохнули.

По классу прокатилось шуршание страниц.

— Мы продолжаем изучать тему колебаний…

Сегодня на уроках меня в очередной раз посетило ощущение «неправильности» происходящего. До возвращения в Рудогорск образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года я в последний раз посещал школу перед выпускными экзаменами (ЕГЭ) моего младшего сына. Случилось это незадолго до аварии. Вот только тогда — то была совсем другая школа: уже российского образца. И шёл я туда, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на чужие. Тогда из моей головы, как мне казалось, уже выветрились не только школьные, но и институтские знания. Да и желание забивать голову ненужной информацией я к тому времени подрастерял. Это желание не вернулось и теперь, вместе с молодым телом. А вот знания, как оказалось, никуда не делись: все те бесчисленные направления физики, которыми меня пичкали в ВУЗе, вспоминались теперь легко и подробно… и не только они.

Первые же слова учителя истории воскресили в моей памяти рассказы, что я уже слышал из уст этого же человека в прошлое пятое сентября. На них тут же наслоилась информация на тему сегодняшнего урока, прочитанная в книгах и в интернет-ресурсах. Я отметил, что в будущем сегодняшнюю тему будут подавать ученикам не в столь радостном тоне, как её преподносил нам историк. Но желания спорить с учителем не испытал. Лишь от скуки всё чаще протирал линзы на очках. В особенности после того, как демонстративно поставил «плюсики» на своих списках — напротив фамилий тех одноклассников, которых (как я и предсказал) сегодня опросил историк. На химии «плюсики» в списке проставляла уже Алина Волкова — с азартом, будто играла в лото. После урока она не поспешила уйти из класса. Придержала за руку и меня. Показала мне список.

— Иван, здесь написано, что на литературе Снежка спросит Громова, — сказала она. — И поставит Васе «двойку».

Я кивнул.

— Спросит. Поставит. Как там и написано.

Класс быстро опустел — уже через две минуты после звонка в нём остались лишь я и Волкова.

Алина огляделась по сторонам.

— Ваня, я понимаю, что ты заглянул в учительские планы…

Она потрясла моими списками, которые не спрятала в сумку.

— …не законным способом. Я тебя не осуждаю за это. Наверное, я бы тоже не удержалась…

— В какие планы? — спросил я.

Алина снова показала мне списки.

— Вот в эти, — заявила она. — Думаю, ты увидел планы учителей на сегодняшний день в кабинете директора. Правда? Вчера, когда… ну, ты помнишь. Я угадала?

Волкова вопросительно вскинула брови.

Я озадаченно поправил очки.

Сказал:

— Интересное предположение. Я о таком объяснении не подумал.

Усмехнулся.

— Считаешь, учителя заранее пишут записки на имя директора: сообщают, кого спросят на своих уроках и какие оценки этим ученикам поставят? — спросил я.

Волкова пожала плечами.

Я стоял около парты — Алина смотрела на меня снизу вверх.

— Откуда мне это знать? — сказала она. — Но где-то же ты эту информацию нашёл.

Я покачал головой.

— Логично.

Волков тряхнула собранными на затылке в хвост волосами.

— Крылов, ты не подумай, — сказала она, — я у тебя ничего не выпытываю. И никому не расскажу вот об этом.

Показала мне бумаги.

— Не знаю, угадал ли ты с оценкой Громова, — сказала Алина. — Пока ты ошибся в своих предположениях только с моей «тройкой». Но мне кажется, что Вася не подготовился к сегодняшнему уроку.

Она выдержала паузу.

В которую я вклинил свой вопрос.

— К чему ты клонишь?

Волкова дёрнула плечами.

— Я думаю: мы должны его предупредить, — сказала она. — Будет нечестно, если мы этого не сделаем. Ты так не считаешь?

Я усмехнулся.

— Предупредить Громова? Предупредить его о чём? О том, что Снежка велела читать «Старуху Изергиль»?

Развёл руками.

— Так все об этом знали, — сказал я. — И Вася Громов — в том числе. И о задании составить анализ рассказа он тоже наверняка слышал. Скажешь: не так? Чем ему поможет наше предупреждение, если он сейчас не отличит старуху Изергиль от Бабы Яги? Даже если он поверит вот в эти учительские планы.

Алина вздохнула.

— Крылов, я понимаю, что вы с Василием ещё с прошлого года не находите общий язык, — сказала она. — Но ведь это…

Она пошелестела списком.

— …К Наташе Кравцовой никакого отношения не имеет.

Она посмотрела мне в глаза.

— Иван, — сказала Волкова. — Ты советский человек. Комсомолец. И понимаешь, что мы не бросим товарища в беде.

— Присаживайтесь, — сказала Галина Николаевна Снежная.

Ученики десятого «А» класса послушно опустились за парты, пошаркали по полу стульями. Волкова развернула список, где рядом с графой «литература» значились только три фамилии — прижала его к столешнице новеньким учебником. Двум счастливчикам мои зафиксированные на бумаге предсказания обещали хорошие оценки. Лишь Василию Громову, который сейчас перешёптывался с соседкой по парте, предстояло вполне заслужено «схлопотать» «пару». Снежка зашуршала страницами классного журнала. Соседка по парте тронула меня за локоть. Я отметил, что сегодня мы с Волковой общались как никогда активно. Хотя обычно обменивались за день максимум десятком фраз. Я обречённо вздохнул и нехотя поднял руку. Привлёк к себе десяток любопытных взглядов. В том числе и взгляд Снежки: классная руководительница не сразу, но всё же заметила мой сигнал.

— Что случилось, Крылов? — спросила она. — Тебе уже нужно выйти?

Мои одноклассники отреагировали на её вопросы сдержанными смешками и хмыканьем.

Обернулась Лидочка Сергеева; взглянула в мою сторону Наташа Кравцова; Громов отметился грубоватой и несмешной шуткой.

— Галина Николаевна, — сказал я, — мне никуда не нужно. Во всяком случае, пока. Я целиком и полностью сосредоточен на теме нашего урока. А случилась у меня, как и у вас, «Старуха Изергиль» Максима Горького. Я тщательно разобрал и обдумал этот рассказ. И теперь отчаянно желаю поделиться с вами и с классом своим анализом этого замечательного произведения.

Сергеева хихикнула, ухмыльнулись Кравцова и Громов.

Волкова приободрила меня едва заметным кивком.

Снежка недоверчиво покачала головой — её волосы будто заискрились в лучах светившего из окна на учительский стол яркого солнечного света.

— Похвальное желание, Иван, — сказала учитель литературы. — Раньше не замечала у тебя подобного рвения.

Я пожал плечами.

— Так скоро выпускные экзамены, Галина Николаевна. Пора браться за ум. Экзаменационное сочинение никто не отменял.

— Рада, Крылов, что ты это понял уже в начале учебного года, — сказала Снежка.

Классная руководительница пробежалась взглядом по лицам притихших десятиклассников, словно показала: адресовала свои слова не только мне.

— Время до экзаменов ещё есть, — сказала она. — Но его осталось не так много, как кажется. И промчится оно стремительно. Я вам уже об этом говорила — первого сентября, на классном часе.

Я снова потряс рукой.

Снежная будто нехотя уронила на классный журнал короткую указку, отодвинула его в сторону.

— Что ж, — сказала она, — послушаем твой анализ Иван. Я не планировала тебя сегодня спрашивать. Но ты раззадорил моё любопытство. Не часто ты нас в прошлом году баловал подобной активностью.

Она указала на пространство у доски.

— Выходи, чтобы мы могли на тебя полюбоваться.

Я нехотя выбрался из-за стола, прошёлся между радами. Мысленно похваливал себя за то, что однажды не поленился и помог сыну со сбором информации для школьного сочинения по теме сегодняшнего урока. Будто наяву вновь услышал возмущённые слова своего старшего мальчика: «Кому сейчас интересно читать подобную ерунду? Зачем нам забивают этим голову? Что полезное я узнаю в этом скучном и давно устаревшем рассказе?»

Остановился, повернулся лицом к классу.

— Внимательно слушаем тебя, Иван, — сказала Снежка.

Повысила голос:

— Тишина в классе!

И уже тише добавила:

— Если у кого-то есть желание высказаться по теме урока — сделаете это после ответа Крылов. А пока послушаем Ивана. Все вместе оценим его анализ рассказа «Старуха Изергиль» Максима Горького.

Снежка взглянула на меня.

— Слушаем тебя, Ваня, — сказала она. — Итак: анализ рассказа. Приступай, Крылов, не стесняйся.

Я откашлялся, прижал мост оправы очков к переносице.

Заметил, что многие одноклассники отвлеклись от собственных «важных» дел — смотрели на меня (будто надеялись на увлекательную лекцию).

— Старуха Изергиль, на мой взгляд, один из самых экстравагантных персонажей русской литературы, — сказал я. — В настоящее время в образе этой героини акцентируют внимание на моральных качествах: эгоизме и равнодушии. Кроме того, при анализе рассказа смещают акценты с образа центрального персонажа на…

— …Резонерством и сочинительством он исказил легенды — и «Старуху Изергиль», и «Макара Чудру»; он подвиги испортил литературой. Даже досадно видеть, как он в своём недоверии к естественной красноречивости самой жизни, грешит против неё и против самого себя, своё же дело рушит деланностью и не умеет правдиво нарисовать до конца, до завершающего эффекта истины.

Я сделал паузу.

Продолжил:

— Такими отзывами награждали рассказ Максима Горького современники. В частности, Юрий Айхенвальд, чью цитату из «Силуэтов русских писателей» я только что привёл. Но уже в современных изданиях можно увидеть иное отношение к рассказу. И иное мнение о его содержании: к примеру, некоторые критики полагают, что Горький в рассказе прославлял коллективизм.

Пожал плечами.

— Считаю, что не стоит впадать в крайности, — сказал я. — К какой бы формуле мы не свели суть рассказа, но одна из его граней обязательно от нас ускользнёт. Мы можем уподобиться современникам писателя, или нынешним критикам. Но лучше всё же каждому найти в рассказе что-то для себя: благо, что произведение Максима Горького изобилует смыслами и намёками.

Повернулся к Снежке и сообщил:

— Всё, я закончил, Галина Николаевна.

Нарочно, или не специально — учительница литературы скопировала мой жест: прикоснулась пальцем к переносице.

— М-да, — произнесла она. — Не скажу, Крылов, что во всём согласна с твоим анализом. Но признаю, что твоя точка зрения мне ближе, чем высказывания Айхенвальда. И признаю, что ты великолепно подготовился к сегодняшнему уроку. Даже я в твоём выступлении услышала кое-что новое для себя. Молодец, Иван. Присаживайся.

Я вернулся за парту — Волкова показала мне поднятый вверх большой палец.

Галина Николаевна посмотрела на часы.

— Мне интересно было выслушать мнение Крылова, — сказала она. — Но хотела бы ознакомиться и с анализом рассказа от других учеников. Время у нас ещё есть.

Снежная опустила взгляд на классный журнал.

— Вася Громов, — сказала она.

Глазами отыскала темноволосую голову Василия.

— Выходи к доске, Громов, — сказала Снежка. — Надеюсь, ты порадуешь нас не менее интересным и подробным анализом рассказа Максима Горького, чем это сделал Крылов.

— Может, меня спросите в следующий раз, Галина Николаевна? — сказал Громов.

— Выходи, выходи, Вася, — ответила Снежная. — Мы очень хотим послушать твои рассуждения именно сегодня.

Я повернулся к Волковой — пожал плечами.

Та нахмурилась, поставила в моём списке «крестик» рядом с фамилией Громова.

За анализ рассказа «Старуха Изергиль» Василий всё же получил «двойку». Громов обжёг меня обвинительным взглядом, шагая к своей парте — словно «оступился» по моей вине. Показал мне кулак.

Я хмыкнул ему в ответ. Мысленно отметил, что напрасно старался: моё выступление не уберегло Василия от фиаско. А вот Лидочку Сергееву оно лишило третьей за сегодня пятёрки: очередной «плюсик» рядом с её фамилией Алина на уроке литературы не поставила.

В конце урока литературы Снежка напомнила: в воскресенье мы всем классом идём в поход. Она, как и в «прошлый» раз, произнесла трёхминутную речь о том, что в будущем мы «с особой теплотой» вспомним о своих школьных годах. Пообещала, что «школьные друзья» останутся друзьями на всю жизнь. Скупо упомянула о «маячившей» перед нами «взрослой» жизни с её уже совсем «недетскими» проблемами. Завершила выступление выводом: идти в завтрашний поход нужно всем. «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», — цитатой из романа «Как закалялась сталь» Николая Островского мысленно дополнил я её речь. С усмешкой вспомнил, чем обернулся завтрашний поход для меня «тогда». Решил, что врагу не пожелал бы повторения того кошмарного дня. Задумался: а нужен ли мне этот поход теперь?

На уроке химии «плюсики» рядом с фамилиями проставляла только Волкова (уже буднично: без восторга и удивления). Она же в конце урока открыла дневник и сверила записанные там домашние задания с теми, что ещё утром получила от меня. Признала: «Всё верно». Вернула мне списки — к пятому уроку те утратили свою актуальность. Я бросил сложенные пополам листы в дипломат. Задумчиво поправил очки. Меня слова Алины не порадовали. Потому что сообразил: моя затея с «предсказанием будущего» провалилась. Утром я ожидал от Волковой иной реакции — не этого будничного «всё верно». Сообразил, что девчонка «вполне логично» объяснила себе происхождение моих списков. Подумал: тоже поверил бы в некие задокументированные учительские планы, нежели в предсказания будущего (тем более: сделанные соседом по парте, а не дядькой экстрасенсом «из телевизора»).

Первый в новом году урок физкультуры начался для меня, как и в прошлый раз — с разглядывания наряженных в короткие шорты и белые футболки одноклассниц. Я влился в группу парней, изображавших разминку перед уроком. Топтался около шведской стенки, постукивал по полу баскетбольным мячом. Вот только в отличие от нынешних сверстников я не прятал свой интерес. А встречал появлявшихся из раздевалки девиц пристальным взглядом, направленным вовсе не на их причёски. В прошлое пятое сентября я поглядывал на девчонок и отмечал произошедшие в их телах за лето изменения. Сейчас я разглядывал одноклассниц и думал: «Не всё то золото, что блестит» и «не все те женщины взрослые, кто таковыми выглядят».

Уже третий день я отмечал, что мысли о женщинах не покидали мою голову. Понимал, что для шестнадцатилетнего юноши — это нормальное и объяснимое явление. Вспоминал всю ту умную литературу, что прочёл, как отец двух мальчиков-подростков. Понимал, что рассуждения о завершении пубертатного периода и половом созревании напрямую касались теперь и меня нынешнего. Не видел в своём обострённом интересе к противоположному полу ничего странного. Меня настораживал тот факт, что юношеские желания в моём сознании искажались «стариковскими заморочками». Шестнадцатилетнее тело видело в старшеклассницах «годные» объекты сексуального притяжения. А мой разум считал школьниц детьми… со всеми вытекающими для моего восприятия фобиями.

Вот и сейчас я посматривал на выставленные напоказ женские ноги, сравнивал их (словно на конкурсе красоты). Отметил, что Лидочка Сергеева всё так же «вне конкуренции» со своим третьим размером груди и стройной талией. Заметил, что Наташа Кравцова чуть добавила за лето в объёме бёдер — уже не выглядела тонконогой. Удивлялся, почему раньше не обращал внимания на уроках физры на Алину Волкову: девчонка пусть и владела всего лишь скромным «первым» размером, но обладала пропорциональной фигурой (типаж «песочные часы»), двигалась на удивление грациозно, словно гимнастка. Я рассматривал девчонок, будто моделей на подиуме. Юные тела радовали мой взор. Но не пробуждали в моём воображении эротические фантазии («индикатор» на них не реагировал).

По сути, я по-прежнему чувствовал себя не школьником, а зрелым (и даже «перезрелым») мужчиной. Помнил, как раньше поглядывал на юных (в моём «стариковском» понимании) девиц и прикидывал: «Будь я на пару десятков лет помоложе!..» Моё желание нежданно-негаданно осуществилось. Я и теперь не отрёкся от своих прежних обещаний. Вот только сейчас взглянул на них внимательно (прислушался к своим желаниям). Понял, что «юные прелестницы» для меня это вовсе не ученицы старших классов. Тех я упрямо считал детьми. Мою фантазию разжигали дамы иной возрастной категории: сверстницы приглянувшейся мне учительницы математики. Да и те казались мне очень уж «юными» (едва ли не «на грани фола»). «Вот с математичкой бы я… М-да», — мысленно произнёс я.

Постукивал по паркету зала мячом и вспоминал, как покачивала бёдрами учительница математики. На эти мысли мой «индикатор» откликнулся охотно — пришлось даже притормозить фантазию. Я покачал головой, отогнал нахлынувшие вдруг эротические видения. Сообразил, что уже пару минут пристально рассматривал грудь Наташи Кравцовой (прикидывал: подросла ли та за лето до второго размера, или увеличилась за счёт «женских хитростей»). Причём, Принцесса заметила мой интерес — не смутилась. Она будто нарочно не покидала поле моего зрения. Наташа то чуть наклонялась, то поворачивалась ко мне боком (будто позировала на камеру). Не смотрела на меня, но удерживала меня в поле своего зрения; неторопливо разминалась, насмешливо улыбалась.

Мой интерес к изменившемуся за лето телу Кравцовой заметила не только сама Наташа. Об этом мне сообщил прилетевший со стороны спины баскетбольный мяч. Он врезался мне в затылок — я упал на колени. Правой рукой упёрся в паркет; а левой — подхватил очки (в паре сантиметров от пола). Вспомнил, что позабыл их зафиксировать на голове резинкой (обычной, какие сейчас вставляли в трусы). Близоруко сощурился. Маячившая впереди меня фигура Кравцовой превратилась в размытое пятно. Услышал Наташино хихиканье. Обернулся. Сунул наконечники заушников в волосы — царапнул уши. Прижал пальцем носоупоры. Мир снова обрёл понятные черты. Мой взгляд скользнул по катившимся к стене мячам. А в трёх шагах от себя я увидел долговязого Громова.

Василий оскалил зубы, указал на меня пальцем.

— Мастерский бросок! — объявил он.

Громов победно вскинул руки — продемонстрировал одноклассникам (и одноклассницам) волосатые подмышки.

Он посмотрел мне в глаза.

— Да ты вконец охренел, жертва акселерации! — сказал я.

Встал на ноги, вытер о шорты ладони. Заметил, что голоса школьников притихли. Лица одноклассников повернулись в мою сторону. Ударивший меня по голове мяч остановился около деревянной скамейки. Я смотрел, как Громов вальяжной походкой преодолел разделавшие нас метры. Прикинул, что Вася сантиметров на двадцать-двадцать пять выше меня ростом и килограмм на пятнадцать тяжелее (очередной «шкаф»). Громов остановился. Ткнул меня длинным, чуть изогнутым пальцем в грудину. Я вдохнул запах его одеколона (определил: модный сейчас «Олимпийский», ленинградской фабрики «Северное сияние»). Отметил, что мои слова не согнали улыбку с Васиного лица; запрокинул голову, чтобы её увидеть.

— Я тебя предупреждал, четырёхглазый! — сказал Василий.

Говорил он громко — чтобы услышал не только я.

— Не пялься на Наташку! — сказал Громов. — Иначе я все твои четыре глаза тебе же на жопу натяну! Понял?!

В этот раз я обошёлся без расслабляющего удара.

Заломил любезно предоставленный мне палец.

Вася послушно согнулся: приоткрыл в немом крике рот. Я мысленно вместо него произнёс: «Здравствуйте». Подмигнул Наташе Кравцовой, приоткрывшей от удивления рот.

— Смотри, Вася, — сказал я, — чтобы у тебя ничто не треснуло от натуги, натягивальщик малолетний.

— Пусти! — простонал Василий.

Он запрокинул голову, упал передо мной на колени.

Кто-то из девчонок за моей спиной хихикнул.

Я склонился к уху парня и сказал:

— Буду смотреть на кого хочу. И когда захочу. Это не твоё дело. Понял? А сунешься ко мне снова — пожалеешь.

Надавил на заломленный палец.

Василий застонал.

— Я доходчиво тебе всё объяснил? — спросил я.

— Дох… Да! Да! Я всё понял!

— Вот и замечательно.

Мои слова заглушила трель учительского свистка.

— Крылов, Громов, прекращайте эти ваши танцы! — прокричал появившийся на пороге зала физрук.

Я выпустил палец Василия. Поднял руки — показал учителю пустые ладони. Улыбнулся.

— Всё в порядке, Василий Петрович! — сказал я. — Мы с Громовым отрабатывали приёмы самообороны.

Вася поднялся на ноги — снова посмотрел на меня (сверху вниз).

Физрук дунул в свисток и скомандовал:

— Становитесь в строй! Быстро! Быстро!

Я направился к строившимся в шеренгу одноклассникам.

Почувствовал толчок в спину. Оглянулся.

— Встретимся на арене за теплицей, Крылов! — сказал Василий. — Сегодня! После уроков!

Его голос услышали все явившиеся на урок физкультуры ученики десятого «А» класса.

— Как скажешь, Громов, — ответил я.

И добавил:

— Но помни, Вася: ты сам напросился.

На школьной «арене» я в прошлой жизни бился трижды (третий раз — в конце нынешнего сентября). Все три раза — с Васей Громовым. И каждый раз терпел поражение. Хотя проигравшим себя не чувствовал. Тогда я считал: причиной моих неудач были длинные руки моего противника. При схватке «до крови» длина рук виделась мне огромным преимуществом. После каждого поражения я долго ненавидел своё «негодное для драк» тело и мечтал подрасти хотя бы на полтора десятка сантиметров. Убеждал себя, что стань я повыше — Громов бы не выходил из наших схваток на «арене» победителем. Только в институте на занятиях по дзюдо тренер мне объяснил, что длина рук — замечательное преимущество, но «решающее» лишь при встрече «равных» соперников. А на тренировках по рукопашному бою (в первомайском спортивном обществе «Динамо») он наглядно показал мне, что высокий рост — не всегда «хорошо».

Утром я убедился, что моя нынешняя физическая форма далека от совершенства (очень-очень далека). Чувствовал, как побаливали мышцы после пяти десятков приседаний и шестнадцати отжиманий от пола (семнадцатое повторение я себе не засчитал). Порадовала разве что растяжка. На шпагат я не сел (ни на продольный, ни на поперечный). Однако отметил, что моё шестнадцатилетнее тело пусть и хилое, но гибкое — для никогда не занимавшегося «растяжкой» человека. Помнил я и «умения» своего соперника. Все три победы надо мной Громов получил банальными «прямыми» ударами в нос. Схватки получались скоротечными. Поражения в них были обидными. Тогда они виделись мне «случайными» и «несправедливыми». Лишь теперь я признал их закономерными: вспомнил, как всякий раз бездумно лез «напролом», не думая об обороне и… позабыв о Васином преимуществе в длине рук.

На уроке физкультуры мы с Громовым демонстративно избегали стычек друг с другом. Не в последнюю очередь из-за пристального внимания к нашим персонам физрука. Невысокий (примерно моего роста) и широкоплечий физрук — Василий Петрович Лесонен — хитро щурил глаза и поглаживал тонкие усы, посматривая в нашу сторону. По поводу «арены» он не сказал ни слова. Но слышал о нашем поединке — наверняка. Официально драки за теплицей учителя не поощряли. Однако редко являлись разнимать поединщиков. Правильно делали, на мой взгляд. Потому что драки «по правилам» — всяко лучше «стихийных» драк «на эмоциях». Вот и Василий Петрович сегодня своим прищуром намекал: мы решим свои «разногласия» за теплицей — не на его уроке. И даже распределил нас с Василием в одну команду — лишил нас повода для «толкания» около баскетбольного кольца.

В раздевалке Громов всё же отпустил в мой адрес несколько шуток — я пропустил их мимо ушей (как и смех одноклассников). О встрече с Василием за теплицей я ни на физре, ни сразу после неё почти не думал. Не представлял грядущий поединок с шестнадцатилетним школьником чем-то замечательным. Мои мысли вертелись вовсе не вокруг него. Я ухмылялся: вспоминал, во что сегодня вылилась моя затея с «предсказаниями» (мои ухмылки раззадоривали и злили Громова). Натягивал брюки с уже утратившими былую «остроту» стрелками — вспоминал слова Волковой о якобы найденных мной в кабинете директора школы «планах учителей». Покачал головой. Отметил, что предположения Алины выглядели фантастичными. Но всё же не столь невероятными, как «предсказания будущего». Вздохнул и подумал о том, что снова не учёл форс-мажор в виде женской логики.

Вася Громов первым покинул раздевалку — я тут же услышал неискренние слова поддержки от задержавшихся в раздевалке одноклассников. Парни меня заверили, что «Васька» — «слабак». И что у меня есть «неплохие шансы» победить Громова. Парни пообещали, что будут за меня «болеть». Покровительственно похлопали меня по плечу. Я поправил очки. Поблагодарил одноклассников за поддержку. Пожал протянутые руки. Вспомнил, что в «прошлые разы» моим поражениям предшествовали похожие пожимания рук и похлопывания по плечу — тогда они мне не помогли. Как не спасли меня от поражения и крики: «Бей его, Ваня! Ты можешь!» «Я бы его ударил, — оправдывался я после поражений. — Но что я сделаю, если у него руки длиннее?» Пальцем прижал мост оправы к переносице. «Что я с этим сделаю? — мысленно повторил я. — Хороший вопрос. И очень актуальный».

У выхода из школы я столкнулся с Алиной Волковой. Девчонка словно нарочно меня дожидалась: топталась в паре шагов от флагштока, будто изучала надпись «Слава КПСС!». Волкова опустила взгляд, шагнула мне навстречу. Солнечный свет не добавил «яркости» её лицу: веснушки на скулах и переносице моей соседки по парте выглядели будто выгоревшие, слегка «подтёртые». Белел шрам на правой брови, темнела впадинка на подбородке. Глаза девицы прятались в тени, выглядели «привычными» льдинками. Лишь волосы Алины блестели в лучах солнца: в них точно плясали искры или запутались крохотные светлячки. Я остановился — в трёх шагах от Волковой. Отметил, что никогда ещё Алина не заговаривала со мной вне школьных стен — по собственной инициативе. Если не считать вчёрашнюю «вынужденную» фразу: «Крылов? Что тебе здесь нужно?»

— Снова будешь драться с Громовым? — спросила Алина. — Опять из-за Кравцовой?

Она посмотрела мне в глаза — почувствовал в её взгляде насмешку. Я прикусил язык: «проглотил» заготовленную фразу о том, что не заберу котёнка. Озадаченно вскинул брови.

— Почему из-за Кравцовой? — сказал я.

Развёл руками.

Спросил:

— Неужто у двух интеллигентных мужчин не найдётся других поводов, чтобы настучать друг другу по лицу?

Алина хмыкнула.

— Ну, конечно, — произнесла она. — Скажи ещё: вы с Васей не сошлись во мнениях по поводу одного места из блаженного Августина.

Ветер встал на мою защиту: приподнял подол девичьего платья — отвлёк внимание Алины на свои проказы.

Волкова справилась с платьем — прижала его к ноге ладонью.

— Причём здесь блаженный Августин? — спросил я. — Мы с Громовым — комсомольцы! И разговариваем только о планах на ближайшую пятилетку и о решениях партии и советского правительства.

Алина покачала головой.

— Насмешил. Знаю я, о чём вы там разговариваете. И что бьёте друг друга только из-за девчонок.

Я пожал плечами.

— Не только из-за вас. Есть масса других не менее стоящих поводов для драк.

— Например?

— Ну…

Я махнул дипломатом.

Заявил:

— Дерусь… просто потому что… дерусь!

— Я так и подумала, — сказала Алина.

Она скривила губы.

— Решила понаблюдать за нашим поединком? — спросил я.

Волкова дёрнула плечом. Тряхнула волосами — те будто заискрились ярче. Алина двумя руками взялась за ручку школьной сумки, словно отгородилась ею от меня.

— Вот ещё, — сказала она. — Делать мне больше нечего? Не собираюсь смотреть, как два идиота колотят друг друга да ещё и по такому дурацкому поводу.

— Зачем тогда меня ждала?

Мне показалось, что Алина растерялась. Девица моргнула. И тут же нахмурила брови, дёрнула плечом — словно отогнала мои «подозрения».

— Не ждала я тебя! — сказала Волкова. — С чего ты так подумал?!

Она вскинула подбородок, фыркнула.

— Вот ещё!

Я зажмурился от яркого блеска её волос.

— Так, просто… задумалась, — сказала Алина. — С чего бы это я тебя ждала?

Волкова снова пожала плечами. Заглянула мне в глаза. И тут же отвернулась, торопливо зашагала к школьным воротам.

— До завтра, Волкова! — сказал я.

Алина не отозвалась.

Ветер покачивал её собранные на затылке волосы. Цокали по асфальту каблуки. Ярко блеснула пряжка на прижатой к девичьему бедру сумке. Я мазнул взглядом по женским ногам — по привычке. Отметил, что сейчас Алина не сутулилась, не шарила задумчивым взглядом по тротуару — не выглядела рассеянной и «не от мира сего», как обычно. Волкова шла, распрямив спину и расправив плечи: будто бы чувствовала моё внимание. Шагала «от бедра», как манекенщица по подиуму. Я снова удивился, что Волкова совершенно «не котировалась» у парней десятого «А» класса. Не вспомнил, чтобы мы заинтересованно посматривали Алине вслед, как той же Лидочке Сергеевой или Наташе Кравцовой. «Потому что обычно Волкова не ходила… вот так», — подумал я. «Она прошла, как каравелла по зелёным волнам…» — прозвучали в моей голове слова песни.

Алина вышла за ворота — не обернулась.

— Ну чё, Крылов, ты идёшь?

Я обернулся — увидел Лёньку Свечина. Тот щурился от солнечного света, заглядывал мне в лицо. За спиной Леонида я заметил ещё двоих одноклассников.

— Васька уже там, — сообщил Свечин. — Ждёт.

Он кивнул в сторону теплицы.

Я посмотрел на столпившихся на углу теплицы школьников — увидел не только одноклассников, но и парней из «Б» класса. Без труда отыскал взглядом долговязого Громова. Поправил очки.

— Вася не сбежал, — произнёс я. — А ведь у него был такой шанс. Ведь был же?

Свечин с сотоварищами (изобразившие то ли моих сопровождающих, то ли конвоиров) приняли мои слова за шутку — откликнулись на них преувеличенно весёлым смехом.

«Арена» за школьной теплицей изначально была огородом: я слышал рассказы о том, что в первые годы существования школы там выращивали цветы и «интересные» растения — для уроков ботаники. Но вскоре место облюбовали школьники: прятались там во время перемен для перекуров. От школьных корпусов грядки бывшего огорода отделяла двухэтажная постройка (там располагались кабинеты биологии и множество комнатушек неизвестного мне назначения) и сама теплица. С третьей стороны «арена» пряталась за ещё не полностью сбросившим листву кустарником. Лучшего места для курения около школы не нашлось. Укромный закуток за теплицей идеально подошёл для сборищ курильщиков. Он позволил изгнать любителей никотина из школьных туалетов (поэтому учителя его словно и не замечали). А ещё бывшие грядки стали местом для кулачных боёв.

Перед каждым поединком на вытоптанных курильщиками грядках чертили большую окружность — шесть шагов в диаметре (без «предупредительной» зоны). За пределами которой выстраивались зрители (часто — с дымящимися сигаретами или папиросами в руках). Участники поединка одновременно входили на ограниченную чертой территорию. Но в схватку вступали только по судейской команде (судили такие мероприятия обычно «авторитетные» старшеклассники). Правилами школьных поединков воспрещалось выходить за окружность, бить «лежачих» и наносить удары в «область паха». Продолжались поединки до появления «первой крови» у одного из бойцов. Поэтому длились они обычно недолго. И не привлекали внимание ни школьного руководства, ни милиции (официального внимания: я не сомневался, что Полковнику уже нашептали о предстоящей схватке).

За угол теплицы я свернул под приветственные возгласы старшеклассников. Увидел, что арена уже очерчена. Отметил, что сегодня здесь собралось народу больше, чем на прошлых моих поединках. Решил, что на интересе к предстоящей схватке сказалась моя подросшая в новом учебном году «популярность». Едва ли не все парни из десятого «А» пришли полюбоваться на то, как Вася в очередной раз расквасит мне нос. Явились посмотреть на схватку и шестеро парней из «Б» класса. Девчонки на подобные сходки обычно не приходили. Однако в этот раз среди мальчишек затесалась и одна девочка — семиклассница Лена Кукушкина. Пионерка стояла чуть поодаль от основной группы. Не реагировала на пытавшихся её прогнать старшеклассников. Прижимала к груди портфель, хмурила брови. Улыбнулась девочка лишь при виде меня — помахала мне рукой.

— Ванечка, накостыляй этому длинному! — крикнула Кукушкина. — Дай ему хорошенько по зубам! Слышал бы ты, какие этот негодяй о тебе гадости говорил!

Она ткнула пальцем в сторону Громова. Замерла с поднятой рукой. На лице девочки не дрогнул ни один мускул. Собравшиеся рядом с теплицей старшеклассники взглянули на серьёзное лицо пионерки. И тут же посмотрели на Василия. Уши и скулы у того порозовели. Громов смотрел на Кукушкину с негодованием и смущением, точно девочка застала его в туалете со спущенными штанами. Приоткрыл рот, точно решил заговорить. Собравшиеся за теплицей старшеклассники, будто по команде, расхохотались — даже те, кто изображал Васину группу продержки. От громкого хохота двух десятков молодых мужчин задрожали стёкла теплицы; с кустов пугливо вспорхнула стая воробьёв; и даже молодые берёзки встряхнули ветвями, уронили на землю порцию жёлтых листьев. Василий не издал ни звука — прикрыл рот, плотно сжал губы, стиснул челюсти.

— Капец твоим зубам, Громов!

— Сдавайся, пока не поздно!

— Проси прощения!

— Труба дело, Вася!

— Теперь Ванечка тебя точно порвёт!

Парни хватались за животы, осыпали Василия шутливыми репликами. Указывали на него руками — в точности, как это сделала Лена Кукушкина. Вздрагивали от истеричного хохота. Мне почудилось, что школьники курили за теплицей не «простые» сигареты. Хотя я унюхал лишь запах дешёвого табака. Вспомнил свой третий поединок с Громовым — тот, что случился в конце сентября. «Тогда» понаблюдать за моим «позором» явилось чуть больше десятка человек. За спиной Василия маячила та же троица парней, что поддерживала его и сейчас. Пришёл Свечин с приятелями. Наблюдали за «тем» поединком и пятеро школьников из других классов (они оказались за теплицей случайно: по причине никотиновой зависимости, а не от желания увидеть мой «разбитый» нос). Не было тогда здесь и Сергея Рокотова из десятого «Б» — нашей школьной знаменитости, звезды городской эстрады.

Сейчас Рокотов хохотал вместе с другими парнями, тряс пышными и вьющимися, словно после химической завивки, темно-русыми волосами. Его присутствие поднимало статус грядущего поединка едва ли ни «до небес». Потому что звезда всех танцевальных вечеров редко «снисходил» до школьных дел — всё больше готовился вновь и вновь блистать на сцене танцплощадки рудогорского Дворца культуры. А вот сегодня сделал исключение. Будто моё недавнее пение в кабинете директора забросило меня на вершину школьного олимпа. Или же Сергей с приятелями попросту явились взглянуть, кто именно поучаствует вместе с ними в будущем концерте (если известие о моём внесении в список артистов уже добралось до их ушей). Я не усомнился, что именно Рокотову сейчас доверят судейство поединка: никого даже сравнимого с ним по «авторитету» рядом «ареной» не обнаружил.

Парни не умолкали — шутили, хохотали.

Не смеялась Лена Кукушкина: девочка снова обняла свой портфель (будто отгородилась ним от парней), сверлила лицо Василия ненавидящим взглядом.

Не улыбались и мы с Громовым.

— Ванечка, этот негодяй обзывал тебя тряпкой! — сообщила Кукушкина.

Я хорошо слышал её громкий звонкий голос на фоне мужского смеха.

— Он обещал, что разобьёт тебе нос! — сказала Лена.

Хохот парней стал тише — старшеклассникам не хватило «дыхалки», чтобы смеяться без перерывов.

— Этот мальчишка пообещал, что ты будешь ползать у него в ногах и молить о пощаде! — сыпала информацией Кукушкина. — Называл тебя маленьким четырёхглазым уродом! И слабаком!

«И ещё земляным червяком!» — мысленно добавил я.

Поправил очки.

Взглянул на Ленины маленькие блестящие глаза. Заметил, как топорщились в стороны тонкие косички, как сбился на бок узел пионерского галстука. Снова вспомнил, что сравнивал девочку с маленьким хищным зверьком.

Улыбнулся.

— Ванечка, отлупи этого мальчишку так, чтобы он больше не смел тебя обзывать! — попросила Кукушкина.

Она вздохнула и добавила:

— Пожалуйста!

Притихшие было старшеклассники, вновь разразились хохотом. И снова задрожали на теплице стёкла. Берёзы пугливо взмахнули ветвями, швырнули в сторону «арены» охапку желтых листьев.

— Теперь тебе придётся его отлупить, Крылов, — сквозь смех заявил Сергей Рокотов.

— Мы будем болеть за тебя, Ванечка! — поддержали Рокотова ученики «Б» класса.

— По зубам ему бей! По зубам! Как она попросила!

— Чтобы не обзывался!

— Ванечка, забей нафиг этого негодяя!

Меня хлопали по плечам. Подталкивали в спину. Желали «удачи».

Кукушкина улыбнулась.

— Ванечка, ты самый сильный! — заявила Лена.

И тут же вздрогнула.

Потому что Громов с неожиданной злостью рявкнул:

— Закрой уже свою пасть, дура! Вали отсюда, малолетка! Чего ты вообще припёрлась?!

Вася сжал кулаки, шагнул в направлении Кукушкиной. Словно именно с Леной он теперь вознамерился драться на «арене». Смех за теплицей стих, сменился шелестом берёзовых листьев. Взгляды парней вновь сошлись на лице Василия. Старшеклассники с интересом следили за тем, как Громов скривил губы, заскрежетал зубами — предвкушали нежданное развлечение. Пионерка пугливо отшатнулась, втянула голову в плечи. Но не ушла — лишь взмахнула косичками, испуганно стрельнула в меня глазами. И чуть выше приподняла портфель, будто заслонилась от Громова щитом. Я покачал головой, в два шага оказался между Громовым и Кукушкиной. Поставил на землю свой дипломат. Размял пальцы, как перед игрой на гитаре. Громов не пошёл на сближение со мной. Я сам подошёл к Василию, взглянул ему в глаза — снизу вверх.

— А вот девочку ты, Вася, зря обидел, — сказал я.

Громов ухмыльнулся.

— И что с того?

Василий наклонил голову, плюнул мне под ноги.

В пропахшем прелой листвой и табачным дымом воздухе я различил аромат одеколона «Олимпийский».

Сказал:

— Обычно я детей не бью — из принципа. Но для тебя, Громов, сегодня сделаю исключение.

Василий хмыкнул.

— Очки сними, четырёхглазый, — сказал он. — Чтобы я тебе их не разбил.

Я покачал головой. Улыбнулся. Прижал холодный мост оправы к переносице.

— Не сегодня, Вася, — сказал я.

Громов пожал плечами.

— Потом не жалуйся, — сказал он.

— Не буду.

Несколько секунд мы с Василием «бодались» взглядами.

Я снова отметил, но не видел в Васе серьёзного противника — лишь большого и наглого ребёнка, которого следовало наказать.

— Ёлы-палы, вы драться собираетесь? — спросил Сергей Рокотов. — Или так и будете друг на друга любоваться?

— Собираемся.

— Конечно.

Мы с Громовым одновременно шагнули на «арену» и разошлись по разным сторонам её диаметра — в точности, как бойцы на ринге. Мне вспомнились мои студенческие времена: схватки на ковре — и по правилам дзюдо, и по правилам рукопашного боя. А ещё вспомнились теперь выглядевшие «забавными» случаи из девяностых, когда полученные в молодости навыки борьбы пригодились мне в реальной жизни. Вася Громов выглядел безобидным и неуклюжим в сравнении с моими прошлыми противниками. Я наблюдал за тем, как Василий поднял руки в подобие боксёрской стойки, как он смотрел на меня со злой усмешкой. Сам я приплясывал на месте, помахивал расслабленными руками. Обошёлся без стойки — лишь следил за тем, чтобы не соскользнули с носа очки. Смотрел противнику в глаза, дожидался сигнала судьи.

Рокотов спросил:

— Готовы?

Мы с Васей хором ответили ему: «Всегда готовы!»

— Вот и замечательно, — сказал Сергей.

Он резко взмахнул рукой и громко скомандовал:

— Бокс!

Все мои схватки с Громовым раньше начинались одинаково: мы с Васей сближались в центре «арены» — стремительно, будто два взбешённых молодых бычка. И завершались они тоже стандартно: кулак Василия встречался с моим носом — струи крови на моём лице возвещали о победе Громова. Вася раз за разом проводил на «арене» схожие блицкриги. Он и не менял победную тактику. Я не сомневался: не сменит её и теперь. Раньше я попадался в его ловушку. И всякий раз видел причину своих поражений в длине Васиных рук — не в собственной неповоротливости и глупости.

Собравшиеся вокруг «арены» зрители зашумели — с подачи Кукушкиной они подбадривали сегодня в основном меня. Громова это разозлило. Вася тряхнул головой и похожими на прыжки шагами ринулся в мою сторону. Как делал это уже дважды и оба раза с одинаковым результатом. Своей стойкой он изображал боксёра. Вот только походил он не на современного спортсмена, а на его ретро вариант из времён Шерлока Холмса и Доктора Ватсона: не опускал руки, но и не заботился о защите. Я не нарушил стандартный сценарий схватки: устремился противнику навстречу.

Раз пять за сегодняшний день я просматривал в воспоминаниях Васину технику боя. И каждый раз удивлялся, как в прошлой жизни трижды натыкался на неторопливо летевший мне навстречу кулак. Как выражался мой тренер: «За время такого удара можно поэму сочинить, а не только сдвинуть „черепушку“ в сторону». Но раньше я не думал о Васином кулаке. Все мои мысли и желания обычно вертелись около наглой ухмылки Громова, которую я отчаянно жаждал стереть с его лица своего соперника собственным неумелым ударом. Я стремился к победе… Будто чувствовал себя берсерком.

Вот и сейчас я наблюдал за тем, как Громов на ходу сделал молодецкий замах (Вася уже допрыгал до центра «арены»). Он размахнулся «от души», будто намеревался вколотить в моё лицо гвоздь. Я прошагал ему навстречу лишь половину положенного расстояния. Так и не изобразил боксёра — предпочёл привычную борцовскую правостороннюю стойку. Благодаря очкам я хорошо видел выражение Васиных глаз — парень не сомневался в своей победе: верил в длину своих рук и в мою нерасторопность. И его не смутило ни моё видимое спокойствие, ни моя выбивавшаяся из привычного сценария неторопливость.

Громов сблизился со мной. Отправил в полёт свой кулак. Поэма мне на ум не пришла: я и в прошлом не сочинял стихи. Но уже с институтских времён я добровольно не подставлял свой нос под чужие удары. От правой Васиной руки я уклонился — легко. Лишь почувствовал движение воздуха у правой щеки. Шагнул назад — поддёрнул Васю за рукав. Громов послушно шагнул мне навстречу. Будто на тренировке я направил усилие на захват его локтя. Сменил траекторию движения Васиной ноги с прямой на диагональную. Касанием своей лодыжки не позволил Васе поставить ногу — сместил её вбок…

Вот только я не проконтролировал падение соперника — не доработал подсечку. За что получил бы взбучку от тренера, если бы проделал такое на тренировке. Но «взбучку» я сегодня не ждал. Потому что делал её сам: прямо сейчас. Я шагнул в сторону и назад. Чувствовал себя неуклюжим и заторможенным. Но тело повиновалось командам мозга, пусть и с досадным запозданием. Я не вышел за пределы очерченной окружностью площадки. Смотрел на результаты подсечки. Громов изобразил стремительное танцевальное движение ногами, взмахнул руками и повалился на землю.

От звуков Васиного падения зрители громко выдохнули: старшеклассники словно прочувствовали встречу Васиных рёбер с землёй. Краем глаза я заметил, как выкатилась на «арену» недокуренная сигарета. Громов не удержался на боку — ударился затылком, густыми волосами смёл в сторону жёлтые листья. Хор мужских голосов протянул заунывное «оййй». Парень из «Б» класса за моей спиной тихо выругался. «Ёлы-палы…» — сказал справа от меня Рокотов. «Так ему, Ванечка! Молодец!» — воскликнула Кукушкина. Я попятился — вернулся на место, с которого недавно стартовал навстречу Громову.

Вася ёрзал на земле, будто выброшенная на берег рыба. Мне вспомнилось, как во время тренировок меня вот так же роняли на паркет спортивного зала — на первом курсе института. Падал я тогда уже «правильно» — боли почти не чувствовал. Но самостраховка не спасала от обиды за столь быстрое и неожиданное падение. Подсечки хорошо тренировали внимание — мысли о них быстро настраивали на поединок. Я и сам потом именно с боковой подсечки на выставленную ногу начинал спарринги. Таким образом я прощупывал уровень готовности противника к грядущему бою.

Вася Громов к подобному развитию событий не подготовился: около минуты он возился на земле, пачкал в пыли одежду. Десяток секунд мой противник потратил на ориентацию в пространстве (с тихим стоном приподнялся на локте). Столько же он сплёвывал залетевшие ему в рот песчинки. Василий уселся на «пятую точку», запустил пятерню в волосы — проверил на наличие крови свой затылок (встретившийся с грунтовым покрытием «арены»). Следов крови я у Васи на руке не увидел. Наблюдал за тем, как Громов тряс головой и озирался по сторонам. Слушал язвительные замечания зрителей.

— Крови нет, — заявил Сергей Рокотов. — Бой не закончен.

Вася посмотрел на судью. Потом он снова уставился на свои покрасневшие, но не окровавленные ладони — смахнул прилипшие к ним крохотные камешки. Выражение Васиных глаз стало осмысленным, будто Василий всё же выстроил в голове чёткую цепочку только что произошедших событий и нашёл им достоверное объяснение. Громов стрельнул в меня взглядом, тихо выругался. Я не расслышал его слова. Стоял у края «арены», переминался с ноги на ногу — наблюдал за тем, как Василий поднялся на ноги и отряхнул брюки. Увидел, что Вася скривился от боли и прижал руку к ушибленным рёбрам.

— Тебе повезло, Крылов, — прошипел Громов. — Но ты рано радуешься: всё только начинается.

Я промолчал.

Рокотов поинтересовался, готовы ли мы продолжить бой — Сергей явно подражал действиям рефери на боксёрском поединке.

— Готов! — сказал Василий. — И ещё как!

Он тряхнул головой.

Я тоже подтвердил готовность.

— Напоминаю: бой продолжается до первой крови, — сказал Рокотов. — За пределы ринга не выходить. Лежачего бить нельзя. Это всем понятно?

Он посмотрел на меня.

— Подножка была классная, — сказал Сергей. — Но крови нет…

Он развёл руками.

— Так что, продолжим.

Рокотов взглянул на уже занявшего стартовую позицию у края «арены» Василия и взмахнул рукой. Воскликнул: «Бокс!» И тут же покинул огороженную чертой площадку. Зрители зашумели. Голоса в мою поддержку зазвучали громче. Из них отчётливо выделялся звонкий голосок семиклассницы Кукушкиной — пионерка требовала, чтобы я «снова» ткнул своего соперника «мордой в грязь». Её идею поддержали парни. Они хором скандировали: «Мордой в грязь! Мордой в грязь!..» Я краем глаза заметил, что Рокотов прикусил губу — Сергей не вышел из образа строгого и беспристрастного рефери.

Василий Громов грозно нахмурился. Сжал кулаки. Он снова принял свою «фирменную» стойку в стиле «ретро-бокс». Но подпрыгнул лишь раз. Скривился от боли в боку. Справился с болью и уже не прыжками — приставными шагами двинулся мне навстречу. Шёл ко мне Вася теперь не так уверенно и стремительно, как в первый раз. Я поправил запотевшие очки, двинулся ему навстречу. Следил за Васиными движениями — в общих чертах не менявшимися от боя к бою. Убедился, что мой противник тоже думал лишь о длине своих рук: Громов не скорректировал планы после недавнего падения.

Я сблизился с Василием в центре «арены» и снова увидел лихой замах. Будто смотрел детский фильм о былинных богатырях (хотя длинный и тощий Громов богатырём не выглядел). Выждал момент удара. Но снова «смалодушничал»: не бросился «по-геройски» носом на кулак. Вот только в этот раз я ушёл от встречи с рукой противника в другую сторону. Не сместился с траектории Васиного движения. И снова отметил в свою хорошую реакцию. Убедился, что для побед в прошлых схватках с Громовым мне недоставало только ума… и (самую малость) начальных знаний приёмов борьбы.

Я пропустил Васину руку мимо себя, рывком за рукав рубашки придал ей дополнительное ускорение. Приподнял локоть Громова — открыл соперника для атаки. Василий послушно шагнул мне навстречу. Короткий шаг — моя рука и плечо переместились подмышку противника. Согнул колени. Вдохнул полной грудью аромат одеколона «Олимпийский». Выполнил наклон вперед и движение ногами одновременно с поворотом плеч. «Следите за центром тяжести!» — будто наяву прозвучал в моей голове голос тренера. Мой рывок не отрывал вес от земли — он лишь указал Громову направление.

Вася последовал за собственным центром тяжести — завалился за моё плечо, будто за парапет. Я лишь придал его телу вращательное движение и задал направление падению — почти без приложения усилий. «Тут даже новичок справится, — снова вспомнились нотации тренера. — Запомните: не вы бросаете противника. Он падает сам — вы лишь показываете ему путь». Васин «путь» привёл его на хорошо утоптанный грунт арены. Громов махнул ногами — совершил сальто. И гулко ударился спиной о землю. Я лишь немного придержал его: проследил, чтобы Вася не свернул шею и не сломал руки.

Воздух вырвался из Васиного горла с жутковатым хрипом.

Я отступил.

Вася замер на земле, приоткрыв рот и вытаращив глаза — не дышал.

— Ёлы-палы! — воскликнул рефери.

Сергей ринулся к Громову, заглянул тому в глаза. Помахал рукой у Громова перед глазами, похлопал побледневшего Василия по щекам. Тихо прошептал фразу, которую не следовало произносить при пионерах. Василий тут же вздрогнул, будто от испуга (или от возмущения). И судорожно вдохнул пропахший табачным дымом воздух. Лишь после этого Громов застонал и пошевелил руками. Я услышал, как Рокотов снова выругался. Наблюдал за тем, как Сергей выпрямился и тряхнул волосами. Рефери тыльной стороной ладони провёл по лбу, будто вытер испарину. Поинтересовался у Громова, как тот себя чувствовал.

— Нормально, — прошипел Вася.

Зрители ожили: одни судорожно затянулись табачным дымом — другие возбуждённо делились впечатлениями от слегка коряво проделанного мною броска через плечо. И все поглядывали на меня: с удивлением, с восторгом… и отчасти с опаской. Стонущему Василию уделили внимание лишь по остаточному принципу. Я поправил рукава куртки. Протёр о нагрудный карман рубашки линзы очков. Поймал восторженный взгляд Кукушкиной — Лена уже не пряталась за портфелем. Прижал мост оправы к переносице и тоже взглянул сквозь стёкла на Громова. Тот повернулся на бок, силился сесть.

Я повернулся к судье и сказал:

— Крови нет.

Повёл плечом и спросил:

— Продолжим?

Рокотов выслушал меня — глуповато усмехнулся и уставился на пока не ставшего на ноги Василия. Громов снова отделался лишь лёгким шоком и незначительными ушибами. Он восстанавливал дыхание, кривил губы (словно от боли), то и дело ощупывал голову. Пока не встал — сидел. Отмахивался от приятелей, что пытались поставить его на ноги. И выглядел при этом не высоким и стройным, а скорее нескладным: узкоплечим, длинноногим и длинноруким. Сейчас он походил на огромное насекомое — гигантского богомола или кузнечика. И уже не прожигал меня гневным взглядом.

— Ты издеваешься над ним? — спросил Рокотов.

Он указал на Громова. Я заметил, как вздрагивали его длинные тонкие пальцы — пальцы музыканта. Вспомнил, как наблюдал за выступлением Сергея на новогоднем концерте (где я танцевал с Наташей Кравцовой). Рокотов в тот вечер неплохо играл на гитаре. А вот его пение мне не понравилось — теперь, когда я его вспомнил. Я подумал, что парень либо вовсе не занимался вокалом, либо уделил этому занятию непростительно мало времени. Но помнил, что слушателем его выступления нравились. Как понравилось оно тогда и мне — когда я сжимал в своих объятиях Наташину талию.

— Ещё разок… и закончим, — сказал я.

Рокотов подошёл к Василию.

— Может, сдашься? — спросил он.

Громов помотал головой. Но не направил в мой адрес ни проклятия, ни угрозы. Лишь сверкнул обиженным и слегка растерянным взглядом (сальто немного вправило ему мозги). Вася мазнул рукавом под носом — не увидел на рубашке пятно крови. Вздохнул и всё же поднялся на ноги. Он удержал равновесие, хотя разок и покачнулся. Выдохнул фразу в духе «сейчас ты у меня попляшешь, Крылов». Только использовал он для неё иные слова — те, что не печатали в советских газетах. На этот раз Вася не озаботился чисткой брюк — сразу направился к краю «арены». Смотрел он на меня уже не грозно. А будто настраивался на «последний бой».

— Бокс! — скомандовал Рокотов.

Зрители зашумели в предвкушении новых «ярких» впечатлений.

А вот Лену Кукушкину я уже не слышал — будто семиклассница тоже решила, что с Громова «достаточно».

Василий уже не изображал английского боксёра конца прошлого столетия. Он скопировал мою стойку — только выбрал левостороннюю: выставил вперёд правую руку. Я в прежнем темпе двинулся ему навстречу. Громов показал себя перспективным учеником: скопировал и мои шаги. Он будто не собирался меня бить — лишь за счёт длины рук сохранял дистанцию. Его группа поддержки приободрилась, составила конкуренцию моим кровожадным болельщикам. Парни требовали, чтобы мы с Громовым разорвали друг друга «в клочья». И явно надеялись, что мы последуем их совету.

Новый план Громова оказался простым и логичным. Василию не понравились моё уклонение от кулачного боя. Вася сменил ударную руку — разумно предположил, что для моего носа «хватит» и удара левым кулаком. Громов схватил меня правой рукой за рубашку, едва мы с ним сблизили у центра площадки. И даже улыбнулся — прежде чем совершил очередной замах. Но получил «расслабляющий» в голень (на эффект удара в печень я пока не надеялся: этот приём следовало сперва хорошо отработать). Потом последовал уже опробованный за Кукушкине приём «здравствуйте». Вася вскрикнул от боли в заломленных пальцах и поклонился.

— На этом и закончим, — сказал я.

Повернул парня к себе лицом, несильно ударил его ладонью по кончику носа. Громов вздрогнул и дёрнул головой. И тут же высвободился из моего захвата: я выпустил Васину руку и отпрянул в сторону (чтобы не испачкаться). Потому что на землю «арены» упали крупные тёмные капли крови. Зрители разочарованно вздохнули. Громов прижал руку к лицу — между его пальцев тут же просочилась красная жидкость. Я протянул парню носовой платок. Василий обжёг меня обиженным взглядом, отпрянул в сторону. Но потом всё же принял моё подношение — прижал платок к носу.

— Вот и всё, мальчики… и девочка, — сказал я. — Выступление окончено.

От теплицы я отошёл с дипломатом и с Леной Кукушкиной в руках (пионерка вцепилась в мой локоть и надменно задирала нос, будто возомнила себя лицом королевской крови). Но прежде я попрощался с оставшимися около «арены» старшеклассниками. Пожал все протянутые мне руки (в том числе и длинные «музыкальные» пальцы Сергея Рокотова). Сам протянул руку только утиравшему с лица кровь Васе Громову. Василий поначалу скривил губы. Но всё же прикоснулся к моей руке — оставил на моей ладони кровавый след. Вслед за своим предводителем в очередь на «ручканье» со мной выстроились и Васины болельщики. Напоследок я перекинулся «парой слов» с Рокотовым о перенесённой на понедельник репетиции — заверил «звезду», что явлюсь на неё без опозданий.

По дороге к дому я слушал восторженный щебет семиклассницы. Только теперь заметил, что Лена отдалённо походила на мою старшую внучку — не внешне, а постоянными упорными попытками заговорить меня до беспамятства. От внучки в прошлом (или в будущем) я частенько позорно убегал (укатывался на коляске) — по внезапно возникавшим «делам». В случае с Кукушкиной всё было проще: мы с Леной жили в разных квартирах. В гости я соседку не пригласил: заявил, что вечером подготовлюсь к «серьёзной контрольной работе» по физике. Отклонил и предложение «проведать» Барсика. Заверил, что у котёнка всё «в шоколаде» — пообещал, что отведу к нему Кукушкину… не сегодня и не завтра — может быть в начале следующей недели… или в следующее воскресенье.

Поход по Рудогорску советских времён я снова отложил — по уважительной причине: остаток субботы я провёл дома в обществе мамы. Всё не верилось, что мог смотреть ей в глаза и слушать её голос — вживую, а не на старых записях. А перед сном я поговорил ещё и с отцом: по телефону. Во время десятиминутного разговора с папой меня не покидало ощущение, что разговаривал я со своим старшим сыном: раньше мне и голову не приходило, что у них так походили голоса. Папа засыпал меня строгими родительскими нотациями — в точности, как это делал я при общении с сыновьями. К смыслу его слов я не особенно прислушался, потому что помнил сегодняшний разговор наизусть (он в точности повторил тот, что сохранился в моей памяти). Но помнить и слышать наяву — это не одно и то же.

А рано утром в воскресенье я уже грохотал тяжёлыми резиновыми сапогами по подъезду дома номер пять, что находился на улице Антикайнена: взбирался на третий этаж к сорок четвёртой квартире. Нёс за спиной распухший от вещей большой отцовский рюкзак. Без особого интереса рассматривал надписи на стенах. Зевал громко и почти беспрестанно. Около уже знакомой двери остановился, нажал на кнопку звонка — прислушался к звучанию раздавшейся в квартире громкой трели. Звуков шагов за дверью не различил. Но не позже, чем через минуту после моего звонка на пару секунд исчезло светлое пятно внутри дверного глазка. Затем щёлкнул замок, звякнула цепочка. И лишь после череды этих звуков приоткрылась дверь.

Я увидел на пороге знакомое моложавое лицо Нины Владимировны Волковой. Алинина бабушка встретила меня в домашней одежде — опрятная, причёсанная, словно заранее знала о моём раннем появлении. Она окинула меня строгим взглядом, ответила на моё приветствие (без упрёков и недовольства в голосе). Поинтересовалась целью моего визита. Я поправил очки и лямки рюкзака. Выдал заготовленные по пути к этому дому фразы: извинился за «столь раннее вторжение», выдал женщине парочку комплиментов (которые у той словно пролетели незамеченными мимо ушей) и заявил, что отчаянно и немедленно желал видеть свою одноклассницу Алину Волкову. Дополнил я свою тираду заранее отрепетированной улыбкой.

— Ждите, Иван, — исчерпывающе ответила женщина.

И захлопнула перед моим лицом дверь.

Я посмотрел на дверной глазок (очень напоминавший рыбий глаз).

— «Ждите» — это в смысле «немного постойте на лестничной площадке»? — сам у себя спросил я. — Или «ждите» — это «проваливай отсюда и не мешай людям спать»?

Минуты через три я уже склонялся к тому, что верным было моё второе предположение.

Но ошибся.

Потому что (за мгновение до моего повторного касания к кнопке звонка) из квартиры сорок четыре выглянула взъерошенная и заспанная Алина Волкова.

— Крылов? — сказала она. — Ты чего пришёл? Что случилось?

Алина с подозрением взглянула на мой рюкзак, словно испугалась: я достану из него очередного котёнка.

— Решил зайти за тобой, Волкова, — заявил я. — Ты ведь не забыла, что сегодня мы всем классом идём в поход?

Интонацией я выделил слово «всем».

Алина зевнула (прикрыла ладошкой рот) — я ответил ей тем же (рот не прикрыл, но на время «зевка» повернул лицо в сторону лестничного пролёта).

— Ты сдурел, Крылов? — спросила Волкова. — Какой ещё поход?

— Обычный: в лес, — пояснил я. — На берег озера.

Алина вздохнула.

— Я не хожу в походы, Крылов, — сказала она. — Тем более, в такую рань. Зачем ты ко мне пришёл?

— Провожу тебя до школы.

— С ума сошёл?

Волкова потёрла глаза.

— Можешь идти, куда тебе угодно, — сказала она. — А я возвращаюсь в постель. Буду досматривать свои сны.

— Не сегодня, — сказал я. — Сны от тебя никуда не денутся: досмотришь их в другой день. На этот день у тебя другие планы, более интересные. Собирайся.

Алина нахмурилась.

— Вот ещё, — сказала она. — Размечтался. Мои планы — спать до обеда и не выходить сегодня из дома. А чем займёшься ты, меня совершенно не волнует.

Девица зевнула.

— Рада была тебя повидать, Крылов. Увидимся завтра в школе.

Она попыталась закрыть дверь, как это недавно сделала её бабка.

Но я помешал: наступил на порог сапогом.

— Разве не хочешь увидеть, как Наташа Кравцова свалится в холодную воду и утопит свои резиновые сапоги? — спросил я.

Волкова покачала головой.

— Твоя Кравцова, Иван, меня совершенно не интересует.

Она толкнула дверь — прижала к порогу мой сапог.

— Убери ногу. Убери! Пока я тебе её не раздавила.

Я посмотрел на сонное девичье лицо.

Сказал:

— Во-первых, Наташа Кравцова не моя.

— Сочувствую.

— А во-вторых… разве тебе не интересно, что ещё я увидел в учительских планах из директорского кабинета? — спросил я. — Там чёрным по белому было написано, что сегодня ровно в девять часов и одиннадцать минут ученица десятого «А» класса Наталья Кравцова поскользнется и упадёт в озеро: бултыхнётся в воду с головой.

Алина недоверчиво хмыкнула.

— Не ври, Крылов…

— Это было в той же стопке документов, где наша классуха расписала домашние задания на завтра, — заверил я. — И где физичка отметила, кого именно спросит на уроке. Всё, что я подсмотрел в тех бумагах, уже случилось… или почти всё. Не желаешь проверить, насколько точно Снежка распланировала наш поход?

Я поднял руку и демонстративно постучал пальцем по своим наручным часам — по тем самым, которые я в прошлое шестое сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года окунул в воду озера. Их стрелки тогда навсегда остановились. Я долго их хранил — они после того случая всегда показывали именно то время, которое я только что озвучил Алине Волковой: девять часов и одиннадцать минут.

К школьным воротам мы с Волковой шли будто бы не вместе. Алина по пути от дома не уподобилась Кукушкиной: не повисла на моей руке и не бомбила мой ещё не полностью проснувшийся мозг бесчисленными фразами. Всю дорогу до школы мы молчали. Слушали шарканье своих шагов, птичье чириканье и шелест листвы (которая пока не полностью осыпалась с ветвей берёз). Солнце уже поднялось над горизонтом, но не появилось над крышами домов. Волкова шагала чуть позади меня — я изредка посматривал на неё и замечал, как Алина прятала за воротником куртки шею и подбородок. Я тоже пока не страдал от жары. Хотя и не утеплился, как в прошлый раз: помнил, что день сегодня будет относительно тёплым и солнечным.

Сегодняшний поход всегда казался мне не самым лучшим моим воспоминанием. Но я не почувствовал вчера вечером душевный трепет, собираясь на прогулку к озеру. Но положил в рюкзак запасные очки — я всегда брал с собой «запасные глаза» именно после того случая (носил в сумке футляр с очками, даже когда купил контактные линзы). Я посмотрел на шагавшую будто бы и не со мной хмурую Волкову. Алина не отреагировала на мой взгляд — смотрела себе под ноги, словно надеялась разглядеть там потерянные кем-то монеты. Я прижал к переносице очки. Снова взглянул в сторону прятавшегося за домами озера. Усмехнулся при мысли о том, что скоро снова окажусь на том самом месте, где развивались события многих моих юношеских ночных кошмаров.

У школьного забора я чуть прибавил шаг: увидел, что около деревянных ворот собрался уже едва ли не весь десятый «А» класс. Школьники нас заметили — замахали руками, призывая поторопиться. В прошлый раз я пришёл на место сбора минут на двадцать раньше, чем сейчас: до того, как подошла Снежка, раньше Лидочки Сергеевой, едва ли не одновременно с Наташей Кравцовой (тогда я посчитал этот факт хорошей приметой). Теперь же мы с Волковой подошли к группе старшеклассников последними, когда отряд пёстро разодетых школьников уже намеревался «ступить на тропу приключений». Я поздоровался со Снежкой и с одноклассницами, пожал руки парням (в том числе и Васе Громову, у которого при виде меня словно вдруг испортилось настроение).

По вновь усилившемуся вниманию десятиклассников к моей персоне я сделал вывод: о моём вчерашнем поединке с Громовым они уже знали (все, за исключением Алины Волковой, пожалуй). Потому что девочки пристально меня разглядывали (как и тогда: после моего выступления из кабинета директора школы). А парни норовили обменяться со мной фразами — часто пустяковыми, ничего не значившими. Обозначила своё присутствие рядом со мной Наташа Кравцова: поинтересовалась, где я «научился так драться». Лидочка Сергеева напомнила (будто невзначай), что училась со мной в одном классе уже «много лет». Лёня Свечин продемонстрировал мне свою гитару — близкую родственницу той, что стояла сейчас на полу около моей кровати.

Классная руководительница пересчитала нас «по головам».

— Кажется, все, — сказала она.

Нервно закусила губу.

— Ерохиной нет! — сообщила Лидочка Сергеева.

Я с удовольствием посмотрел на её обтянутые синими трикотажными штанами бёдра. Взглянул выше — невольно пожалел, что Лидочка пока не сбросила куртку. А вот лицо одноклассницы меня не заинтересовало. Я лишь отметил, что Сергеева с удивлением рассматривала Алину Волкову, точно она не ожидала сегодня увидеть мою соседку по парте — здесь, где собирались желавшие «навестить природу» школьники. Увидел, что Алина прятала руки в карманах, рассеяно поглядывала по сторонам. Ветер теребил её собранные в привычный «хвост» волосы. В похожих на голубые сапфиры глазах отражался свет приподнявшегося над корпусами школы солнца. Волкова стояла будто отдельно от общей группы старшеклассников. И словно не замечала ничьи взгляды.

— Мне вчера позвонила мама Оли Ерохиной, — сказала Снежка. — У Оли першит горло. В поход она с нами сегодня не пойдёт.

Лидочка отвела взгляд от лица Волковой, кивнула.

— Ну, тогда все, — сказала она.

Кокетливо поправила причёску.

— Поднимайтесь, ребята! — велела Галина Николаевна Снежная.

Она махнула рукой сидевшим на рюкзаках парням.

Сказала (в точности те же фразы, что и в «прошлый раз»):

— Больше ждать некого. Пора идти. Посидите позже: в лесу около костра.

Расстояние от первой школы до набережной было меньше полукилометра. Но по кратчайшему маршруту мы к озеру не пошли. Вышли на огибавшую озеро двухполосную заасфальтированную дорогу. И зашагали по её обочине. Уже через пару минут после начала похода наш отряд разбился на мелкие группы. Впереди всех (навстречу нечасто появлявшимся в воскресное утро на проезжей части автомобилям) двигались четверо парней — группа Васи Громова. Чуть отставала от них основная часть отряда во главе с классной руководительницей и Наташей Кравцовой (в прошлый раз я придерживался именно этой компании). На отдалении в четыре-пять метров от Снежки и комсорга топали тяжёлыми сапогами Лидочка Сергеева и её подружки. И уже следом за «основных» частей нашего класса брели все остальные десятиклассники, разделённые на группки по два-три человека.

В этот раз шествие десятого «А» класса замыкали я и Алина Волкова. Хотя поначалу Алина шла в гордом одиночестве. Лишь около дороги я присоединился к ней — когда избавился от назойливых провожатых: отпугнул любопытных одноклассников хмурым взглядом и «недобрыми» словами. И парни, и девчонки сегодня вообразили, что я каждому из них персонально перескажу ход моего вчерашнего поединка с Громовым. Но я (не очень вежливо) указал им на скрытые ошибки в их рассуждениях — даже Кравцовой (представил, как бы порадовался её вниманию в «то» воскресенье). Потому что сегодня я не держал в планах хвастаться всем и каждому своей вчерашней победой. И потому что отправился в этот ненавистный мне в прошлом поход вовсе не для болтовни со всеми одноклассниками — намеревался пообщаться лишь с одним, конкретным человеком: с Алиной Волковой.

А вот Алина на мои попытки «поговорить» пока почти не реагировала. Лишь отметила мимоходом, что я «угадал»: Ерохина в поход не пошла, Сергеева действительно надела нелепую белую панаму, на гитаре Свечина красовалась «та самая» переводная картинка с изображением олимпийского мишки, а от Васи Громова пахло спиртным. Все эти детали я обрисовал Волковой, когда уговаривал её «променять» утренний сон в тёплой постели на «бессмысленный» поход «по холоду» к дальнему берегу городского озера. Алина коротко и нехотя отвечала на мои вопросы. Сама ни о чём не спрашивала. Но и не обвиняла меня в том, что я «потащил» её «непонятно куда и непонятно зачем» (как это наверняка бы всю дорогу делала моя первая жена). Волкова поглядывала по сторонам, изредка улыбалась (не моим шуткам — собственным мыслям). И не сокращала дистанцию до маячившей впереди нас спины одноклассника.

«Она как не от мира сего», — подумал я, взглянув на посыпанное веснушками лицо своей спутницы. Вспомнил, что третья жена описывала моё состояние похожими выражениями — когда я сочинял «дамские эротические» романы или когда «подбирал» музыку. Мне почудилось: Волкова изредка шевелила губами — не говорила со мной, а будто что-то нашёптывала сама себе. Я усмехнулся. Мысленно произнёс: «Вот что случается с людьми, когда они много времени проводят в одиночестве». Вспомнил фото семилетней девочки из той книги, которую взял у Лены Кукушкиной («А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения»). Отметил, что сейчас Алина походила на свой детский портрет лишь шрамом на брови и ямкой на подбородке. Подумал, что у той юной поэтессы из книги был совсем иной взгляд: словно светившийся от счастья и радости — не замутнённый и вовсе не «холодный».

Я оставил не желавшую общаться Волкову в покое. Просто шагал радом с ней. В мои планы не входило «втереться» к Алине в доверие — не сейчас и не при помощи «пустых» разговоров. Брал пример со своей попутчицы: любовался карельской природой, слушал пение птиц. А ещё я просматривал свои воспоминания — те, что касались сегодняшнего дня. И сравнивал события «того» похода с началом похода нынешнего. Уже заметил разницу: нам навстречу ехали те же машины, которые я видел и в прошлое шестое сентября восемьдесят первого года, но мы встречали их на других участках дороги. События уже изменились: пока лишь в мелочах. Я посмотрел на циферблат наручных часов и подсчитал: до падения Наташи Кравцовой в холодную осеннюю воду озера оставалось сорок восемь минут (плюс пять-шесть минут — это с учётом того, что в этот раз наш отряд отошёл от школьных ворот немного позже).

Именно с Наташиного падения в озеро начался для меня «кошмар» «того» похода. Я пошелестел опавшей листвой: прошёлся сапогами по скопившимся у обочины листьям. Вспомнил, каким наивным, глупым и безрассудным я был в шестнадцатилетнем возрасте. Перед мысленным взором снова предстали поднятые упавшей в воду Кравцовой брызги. Я воскресил в памяти и лица одноклассников, повернувшихся на внезапный плеск. Снова отметил, что Вася Громов тогда (как и я) тоже сбросил ветровку. Но я избавился от обуви, рюкзака и куртки раньше него. А вот оставить на берегу ещё и очки я не догадался: засмотрелся на «утопающую». Не забыл, что почувствовал себя тогда «настоящим героем» — это когда я пробежал три шага по перекинутому через протоку влажному берёзовому стволу, оттолкнулся от него, слегка неуклюже нырнул в воду и «красиво» поплыл в направлении барахтавшейся в воде одноклассницы.

После того «героического» поступка мои «положительные» эмоции во время «прошлого» похода закончились. Холодная вода подарила мне не самые приятные ощущения. А ещё она поглотила мои очки: «благородный» порыв временно отключил мне мозг, и я не сообразил, что нырять в обычных очках — не самый разумный поступок. С того момента и на несколько долгих часов мир утратил для меня резкость: его будто заволокла мутная пелена. Но поначалу я не обратил на эту неприятность внимания. Потому что лихими гребками (отработанными в бассейне Первомайска) стремительно сближался с Кравцовой. Уже представлял, как вынесу из воды хрупкое и податливое девичье тело. Стремился «протянуть руку помощи» своему бывшему «объекту обожания». Но не успел это сделать: не добрался и до середины протоки, когда обнаружил, что Наташа не менее «технично» плыла к берегу.

Я всё же подплыл тогда к Кравцовой. Расстояние до неё покрыл быстрее, чем Наташа добралась до берега. Судорожно вспоминал рассказы тренера по плаванию о правилах спасения утопающих. В голове вертелась лишь мысль о том, что нужно схватить тонущего за волосы. Спасать Наташу таким способом мне тогда показалось кощунством. Прикоснулся к плечу девушки, прохрипел: «Я здесь». Но от моей помощи девица отказалась. Я не разглядел выражение Наташиного лица (водяные линзы не заменили мне очки), но услышал панический девичий визг и почувствовал, как нога Кравцовой врезалась мне под рёбра. Удар застал меня врасплох — я от души хлебнул холодной озёрной воды. Громко закашлял: вода попала и в лёгкие. Я замахал руками и ногами. На пару очень долгих секунд растерялся и запаниковал: не дышал — хрипел. Благородная операция по спасению утопающей вдруг обернулась банальной борьбой за выживание.

Я шагал вдоль дороги рядом с Алиной Волковой и вспоминал, как в этот же день, но «тогда» пытался не пойти ко дну. Как от испуга и нехватки воздуха я позабыл все навыки плавания, которыми гордился. Но всё же я продвинулся к берегу. Задыхался. Хрипел. Слышал (сквозь затычки из воды в ушах) крики одноклассников. Видел застывшие на берегу неузнаваемые фигуры и Наташу Кравцову, которая обогнула заболоченную часть берега и уже брела по дну. Мимо нас с Алиной Волковой промчался очередной автомобиль. Я вдохнул выхлопные газы и вспомнил, какие панические мысли мелькали у меня в голове тогда, в озере. После я недоумевал, почему с таким трудом проплыл в тот день всего несколько метров. Теперь понимал: вдохнул тогда воду и запаниковал. Я шевелил ногами и руками: не плыл — барахтался. Не грёб — разбрасывал вокруг себя брызги. Пока правой ногой не нащупал на илистом дне камень.

Толчок получился мощным, почти как от борта бассейна. Берег тут же стал чувствительно ближе, что придало мне сил и решимости. Руки вспомнили отработанные на тренировках движения. Но ноги то и дело погружались в вязкий ил: то ли искали очередной камень, то ли пытались идти по бездонной каше. Волны били меня по шее, по щекам и по спине, толкали к берегу. Я хрипел и кашлял — понемногу выбрасывал из лёгких влагу. И едва ли не полз по заросшему травой болоту к маячившей впереди «твёрдой» земле. Сквозь слёзы я видел махавших мне руками одноклассников. Слышал их голоса и голос Снежки. Двигался к ним, будто на сигнал маяка. Первые порции воздуха вдохнул ещё когда пробирался сквозь торчавшие из воды зелёные стебли (в секундные перерывы между судорожным кашлем). Тогда же я выбросил в болото разбавленные озёрной водой остатки не переварившегося завтрака.

Не раз и не два (после того похода) я во снах вновь и вновь выбирался из озера на заболоченный берег. Иногда меня там (как в реальности) подхватывали руки одноклассников. Иногда я просыпался, так и не добравшись до каменистой почвы. Но каждый раз во сне я осознавал, что выбраться из воды — это значило решить только часть проблемы. А вот в той, в прошлой реальности, я понял эту истину, лишь когда немного отдышался на берегу… и почувствовал, что замерзал. Я тогда растерялся, сообразив, что из сухих вещей у меня остались только сапоги и куртка. В тот раз я не бросил в рюкзак даже запасные носки… Так история моей «спасательной операции» плавно перешла в фазу «с миру по нитке». Мокрые вещи я с себя снял. И вместо них натянул те, которыми со мной поделились уже частично «раздетые» Наташей Кравцовой одноклассники. На этом прошлый поход для меня завершился.

Наш класс (как и в прошлый раз) свернул с дороги, когда та повернула в направлении государственной границы (от озера до границы с Финской Республикой было примерно тридцать километров). Шли мы по-прежнему группами. Я и Алина Волкова двигались плечо к плечу, замыкали растянувшееся на десятки метров шествие десятого «А» класса. По просеке, вырубленной под линиями электропередачи, десятиклассники прошагали несколько десятков метров. На этот раз Громов снова вспугнул зайца — пусть и случилось это позже, чем «тогда». Снова долбили клювами по стволам дятлы и резвились на ветвях белки. Здесь и там из зарослей брусники и черники выглядывали шляпки грибов. Свернули мы в лес там же, где и в «прошлый» раз. Я усмехнулся, кивнул. Потому что едва заметная тропа, по которой мы шли между деревьями, вела к той самой (хорошо запомнившейся мне по прошлому походу) протоке.

Я смахнул со своего плеча паутину — порадовался, что на этот раз шагал в арьергарде отряда: большую часть паутины с моего пути убрали уже протопавшие по тропке одноклассники. Переступил через лежавший на пути древесный ствол, помог перебраться через него Волковой. Дождя ночью не было, поэтому с ветвей нам на голову не сыпались капли. Лишь изредка сверху мне на одежду падали сосновые иглы, да берёзовые листья. Однако обрывки паутины всё же встречались (хоть и не в таком количестве, как в прошлый раз). Я видел, как Алина брезгливо кривила губы, смахивая ловчие паучьи сети со своего лица. Помахивал еловой веткой — собирал на неё остатки паучьих ловушек, разрушенных учениками десятого «А» класса.

Тропка быстро довела нас от просеки до заросшего мхом и кустарником берега озера. Там она свернула — наш отряд повернул вместе с ней. Куда именно мы шагали, я помнил с прошлого раза (сегодня об этом пока не слышал): Вася Громов вёл нас к «классной» поляне, рядом с которой летом рыбачил вместе с отцом. О том участке берега он отзывался, как об «идеальном» месте для отдыха. Правдивость его слов я не проверил в прошлый раз. Сомневался, что проверю и сегодня. Вот уже четверть часа мы шагали вдоль озёрной кромки. Топтали ягоды черники и брусники, поглядывали на оранжевые шляпки подосиновиков. То и дело перебирались через поваленные деревья. Вдыхали ароматы багульника, можжевельника, сосновой хвои и прелой листвы.

Алина дёрнула меня за рукав — я обернулся. Волкова постучала пальцем по своему запястью — показала мне на часы. Вопросительно вскинула брови.

— Время, — сказала она. — Девять часов и одиннадцать минут. Как ты и говорил.

Я махнул рукой — отмахнулся от слов Алины и от зависших в воздухе у моего лица комаров.

— Подожди, — сказал я. — Я слежу за временем. Сейчас всё будет. Не переживай. У тебя часы неправильно идут.

Алина приоткрыла рот… но не начала спор — взглянула поверх моего плеча. Потому что впереди зазвучали громкие голоса наших одноклассников. Я пока не различал слов. Но помнил суть разговора. Путь туристам из десятого «А» преградила протока. Слышал голос Снежки — классная руководительница предлагала вернуться на просеку (так было и в прошлый раз). А голоса Громова, Кравцовой и их сателлитов требовали, чтобы наш отряд перебрался через водную преграду по изображавшему мост берёзовому стволу (именно к нему и привела десятиклассников тропа). Я жестом поторопил Алину — поспешил к знакомому заболоченному участку берега, на котором (словно в запруде) собирались разрозненные группы нашего туристического отряда.

На ходу взглянул на циферблат часов — Наташа Кравцова «опаздывала» уже почти на три минуты.

Мы с Волковой подошли к протоке (впадавшей в небольшой залив) уже под конец спора между группой Кравцовой-Громова и классной руководительницей (её сторону заняла большая часть учеников). Я слушал разговоры лишь краем уха — моё внимание приковала к себе протока (та самая, что осталась в моих не самых приятных воспоминаниях и не однажды являлась ко мне в ночных кошмарах). Она не выглядела широкой. А соединявший её берега ствол берёзы казался толстым и надёжным. В прошлый раз я поддержал идею Кравцовой. В этот раз — промолчал. Стоял в пяти шагах от ствола-моста и смотрел, как по мутноватой водной поверхности скользили травинки и берёзовые листья. Не забыл, как быстро «тогда» течение вынесло меня из протоки в залив озера.

— Да что тут идти-то?! — воскликнул Громов. — Пару метров всего пройти! Как по бульвару!

В два шага он подбежал к берёзе, поваленной поперёк водной преграды. Вскочил на неё и резво перебежал на другой берег — в точности, как и в прошлый раз. Повернулся к нам лицом, развёл руками.

— Василий! — запоздало крикнула Снежка.

— Ничего сложного, Галина Николаевна! — крикнул Вася. — Как я и говорил! Надёжная конструкция!

Он дважды пнул сапогом берёзовый ствол — тот не пошатнулся. За спиной Громова из кустов вспорхнула испуганная птица. Вася и бровью не повёл — не обернулся, смотрел на Галину Николаевну Снежную, улыбался.

— Громов! Немедленно возвращайся! — скомандовала классная руководительница.

Она всплеснула руками.

— Да пожалуйста! — сказал Василий.

Он снова запрыгнул на едва заметно пошатнувшийся под его тяжестью берёзовый ствол и расставил руки, словно канатоходец. Вытягивая носок, он зашагал к нам. Почти не глядя себе под ноги.

— Стой! — запоздало крикнула Снежка.

Но Громов уже спрыгнул на наш берег протоки. Василий выглядел счастливым и довольным. Будто реабилитировался в глазах одноклассников за своё вчерашнее поражение на «арене».

— Проще простого, Галина Николаевна, — сказал он. — Вы сами видели. Тут и ребёнок справится.

«…И ребёнок справится», — мысленно повторил я.

Склонил голову к лицу Алины Волковой.

Сказал:

— Приготовься.

Волкова заморгала — будто прогнала из головы «посторонние» мысли. Я показал ей сжатые в кулак пальцы. Пристально посмотрел Алине в глаза (сейчас — ярко-голубые, будто дневное безоблачное небо).

— Да чего тут спорить?! — воскликнула Наташа Кравцова. — Ничего же сложного! Правильно сказал Вася. Зачем обходить?

Краем глаза я заметил, как наша комсорг решительно отодвинула со своего пути подружку. Наташа пренебрежительно отмахнулась от предупредительного возгласа Снежки. Подошла к Васе Громову, тронула ногой «мост».

— Кравцова, ты куда собралась?! — сказала Снежка.

Наташа бросила короткий взгляд через плечо (на классную руководительницу), хмыкнула. Вася принял из её рук рюкзак — пообещал, что перенесёт его на другую сторону сам. Кравцова одарила его улыбкой и вежливым «мерси».

— Раз, — сказал я.

Приподнял кулак на уровень лица Волковой, отогнул указательный палец. Алина недоверчиво повела бровью. Посмотрела мне в лицо и тут же перевела взгляд на Кравцову, которая запрыгнула на берёзовый ствол.

— Два, — сказал я.

Отогнул в компанию к указательному пальцу средний. Наблюдал за тем, как Кравцова одёрнула куртку и сделала первый шаг. Прижал к переносице холодный мост оправы очков.

Пальцы Алины смяли рукав куртки, крепко сжали моё предплечье. Волкова смотрела не на меня. Она следила за тем, как Наташа Кравцова с улыбкой на лице маленькими шагами приближалась к середине «моста».

Я бросил взгляд на часы — отметил, что график событий в «этот раз» сместился по времени на четыре минуты. Отогнул «безымянный» и показал Алине три пальца. Но Волкова мой жест словно не заметила: она пристально смотрела на спину Кравцовой.

Я хмыкнул, голосом продублировал отсчёт:

— И… три.

Повернулся к шагавшей по стволу берёзы Наташе Кравцовой. Увидел, что девчонка уже добралась до «точки старта». Наташа приподняла ногу — в резиновых сапогах она шагала не как гимнастка, а как солдат на плацу.

— Готово, — добавил я. — Магия. И никакого обмана.

Увидел, как левая нога комсорга опустилась на ствол, скользнула по берёзовой коре и устремилась к воде. Правая нога девушки не устояла: взлетела над «мостом» (в точности, как и в «тот» раз). Кравцова взвизгнула. Я заметил, как Наташа взмахнула руками, словно попыталась взлететь. Услышал пугливые крики-вздохи её одноклассниц. Наташин резиновый сапог содрал со ствола клок бересты. Кравцова повалилась вбок (такой трюк в её исполнении я уже наблюдал в прошлом походе). И рухнула в воду — шумно, суетливо и некрасиво. Я отметил, что комсорг нырнула в протоку совершенно непрофессионально: не сгруппировалась, подняла столбы брызг. Вспомнил, что мой прыжок — «тогда» — выглядел изящно и по-спортивному (вот только он не принёс мне «победные баллы»).

— Наташа!

Крик Снежки снова застал меня врасплох — я вздрогнул. В прошлый раз он прозвучал для меня будто сигнал к действию. Тогда я стоял ближе к классной руководительнице — звуки её голоса на пару секунд меня оглушили. Но теперь я не прикоснулся к застёжке на куртке. И не стянул со своих ног резиновые сапоги. Даже не сбросил на землю рюкзак. Выждал немного: убедился, что Кравцова приподняла над водой голову. И лишь после этого стартовал: на этот раз ринулся не в воду. Сквозь столпившихся у берега протоки одноклассников я протиснулся к «мосту», где уже стягивал с себя куртку побледневший от испуга Вася Громов. Резиновые сапоги валялись у Васиных ног (рядом с двумя рюкзаками). Он и «тогда» сбросил их в первую очередь (в точности, как и я).

— Отставить! — скомандовал я.

Ухватил Громова за рукав свитера — в тот самый миг, когда Василий ринулся к берёзовому стволу. Свитер соскочил с костлявого Васиного плеча, рукав растянулся. Я упёрся в землю — удержал рванувшего на «спасательную операцию» одноклассника.

— Крылов! — голос Василия сорвался на писк. — Пусти!..

Для убедительности Громов сопроводил слово «пусти» понятным, но «нецензурным» определением в мой адрес. Он отмахнулся (на этот раз почти без замаха). Я ожидал подобный поворот — убрал с пути Васиного кулака лицо.

— Стой, тебе говорю!

Мои слова прозвучали на фоне визга барахтавшейся в воде Кравцовой. Я упёрся ногами в поросшую травой кочку. Краем глаза контролировал «ситуацию на воде» — следил, чтобы она не пошла вразрез с известным мне сценарием.

— Крылов!..

Василий не отличился изобретательностью и красноречием: добавил к моей фамилии всё то же «неприличное» определение. И снова попытался выдернуть из моего захвата рукав. Не сумел — нитки свитера предательски затрещали. Громов опять махнул рукой — я снова увернулся. Вася шагнул мне навстречу, попытался сбить меня с ног. Но сам нарвался на банальную боковую подсечку. Я нарочно промедлил, на два шага отступил назад. И уронил Васю на левый бок: чтобы он не грохнулся на заболоченную часть берега. Громов вновь повалился неуклюже: он не имел ни малейшего представления о «самостраховке». Я не позволил ему спокойно выровнять дыхание — тут же перевернул Василия на живот и выполнил рычаг локтя с захватом под мышкой.

Вася застонал. Я прижал Громова к земле — чтобы он не бросился в протоку. Чуть ослабил захват, но не позволил парню расслабиться. Взглянул в сторону залива, куда течение уже вынесло Наташу Кравцову. Убедился, что неуклюжая девица сориентировалась в ситуации. Она развернулась лицом к берегу, уверенно держалась на поверхности воды. Я подумал о том, что на этот раз Кравцова никого не пнёт ногой: помимо поверженного мной Громова, никто не ринулся её спасать. Хотя наши одноклассники и изображали «участие». Ученики десятого «А» класса сместились ближе к каменистой части берега (та начиналась в десяти шагах от берега залива). Школьники махали Наташе Кравцовой руками, выкрикивали советы: призвали «грести к камням».

— Отпусти, — произнёс Василий.

— Чтобы ты прыгнул в озеро? — сказал я. — Нет уж. Полежи немного. Остынь на берегу, а не в воде.

— Наташа…

Громов буквально простонал имя Кравцовой.

— Нормально всё с твоей Наташей, — сказал я. — Она плавает не хуже тебя. Уже «гребёт к камням».

Вася приподнял голову, но за частоколом ног столпившихся около залива одноклассников он не увидел плывшую Кравцову. А вот я нашёл просвет между фигурами девчонок. И рассмотрел, как уверенно и торопливо Наташа плыла к берегу (лучше, чем нырнула).

— Не нужно никуда нырять, Вася, — сказал я. — Наташа справится сама. И сухую одежду мы для неё найдём — не замёрзнет.

Посмотрел парню в глаза. Громов дёрнулся, но я не ослабил рычаг и не отвёл взгляда от его лица. Крики школьников сменили тональность — ученики десятого «А» подбадривали добравшуюся до скользких прибрежных камней одноклассницу.

— Наташу-то мы оденем, — сказал я. — А где мы наберём вещей для вас двоих? Ты об этом подумал?

— Мне не надо!..

— Надо, Вася, надо. Полежи немного. Наташа сейчас выберется из воды, и я тебя отпущу.

Я выполнил обещание: выпустил руку Громова — едва только понял, что Кравцова выбралась на берег. И тут же занялся «организационными» вопросами. Ещё с прошлого раза помнил, что наша классная руководительница не отличалась решительностью и находчивостью. Потому ринулся в гущу событий. На ходу подмигнул и улыбнулся Алине Волковой: та следила не столько за «водоплавающей» комсоргом, сколько за моей вознёй с Василием. Решительно и грубовато растолкал одноклассников, добрался до уже постукивавшей от холода челюстями Кравцовой. На секунду замер: полюбовался мокрой Наташей (в прошлый раз я без очков её толком и не рассмотрел). Представил, как выглядел после купания в протоке я. И махнул рукой.

— Раздевайся! — сказал я.

Тут же «наехал» на таращивших глаза парней: четверых отправил за дровами, двоим велел подготовить площадку для костра (на этой стороне протоки). Десятиклассники со мной не спорили; и не ослушались. После вчерашнего боя на «арене» и сегодняшнего нападения на Васю Громова я временно поднялся на вершину классной социальной пирамиды. И воспользовался этим событием. Незанятым моими поручениями парням сказал отвернуться от комсорга — пока та снимала одежду. Рыкнул на девчонок: велел им разойтись, не толпиться вокруг всё ещё испуганной, смущённой и стремительно замерзающей одноклассницы. Снежке — в приказном тоне распорядился отыскать место для просушки Наташиных вещей («классуха» кивнула).

Снова взглянул на едва заметно трясшую подбородком Наташу.

— Раздевайся, Кравцова! — повторил я. — Что тебе не понятно? Снимай куртку, штаны. Всё снимай! Иначе замёрзнешь и заболеешь!

Наташа неуверенно расстегнула молнию на куртке. Сбросила верхнюю одежду — передавала её Галине Николаевне. Девчонка стянула с себя кофту (из той, будто из губки, полилась вода), сбросила носки (её резиновые сапоги упокоились на дне протоки, как и в прошлый раз). Я окинул взглядом облепленную мокрой футболкой Наташину грудь — признал, что «второй размер за лето достигнут». Увидел, что Кравцова стрельнула в меня злым взглядом, обняла себя руками. Девчонка стояла в мокрой футболке и штанах (из которых к её ногам стрекала вода), шевелила пальцами босых ног. И уже не просто дрожала — тряслась от холода. Но не спешила сбрасывать мокрые вещи, словно холод сковал её движения. Не спускала с меня глаз.

— Чего застыла? — спросил я. — Ясно же тебе сказал: всё снимай!

Наташа помотала головой.

— А ты? — произнесла она. — Крылов, ты тоже отвернись!

Я не сразу понял, что она сказала. Но потом удивлённо вскинул брови, хмыкнул. Сообразил, что в глазах школьниц не выглядел безобидным инвалидом или доктором. Покачал головой, развернулся на месте — на сто восемьдесят градусов. Снова усмехнулся, поправил очки. Снял рюкзак — примостил его на покрытом мхом и уже почти превратившемся в кочку пне. Отогнал от лица комаров (мысленно велел им кусать не меня, а моих одноклассников). Расстегнул ремешок и достал полотенце. Жестом подозвал к себе Алину Волкову (та и сейчас стояла чуть в стороне от одноклассниц). Попросил её отнести полотенце Кравцовой. И тут же извлёк прочие заготовленные для Наташи вещи: ветровку, свитер, штаны от моего спортивного костюма, шерстяные носки и… кеды.

Ответственные за костёр отыскали неплохую (относительно сухую) полянку — всего в трёх десятках шагов от того места, где Кравцова бултыхнулась в протоку. Я помог парням выложить из булыжников очаг. Потому что не был занят в заготовке дров и отстранился от организационных вопросов — передал бразды правления коллективом классной руководительнице и уже пришедшим в себя после происшествия около «моста» Громову и Кравцовой. Наташа взвалила на себя обязанности повара, как не способная ходить по лесу (в кедах по мху и кустам не побегаешь). А Громов (как владелец самого большого топора) вместе со своими дружками соорудил эдакие диваны из еловых лап. На этих сидениях-лежаках (уже через час после неудачной попытки форсировать протоку) расположились туристы из десятого «А» класса первой рудогорской школы — под предводительством своей классной руководительницы.

Школьники окружили костёр плотным кольцом. Держали в руках пока пустые кружки: дожидались, пока вскипит вода. Двое не утерпели: пили чай из термоса (одноклассники посматривали на них неодобрительно). Многие уже жевали бутерброды и печенье. Разговаривали пока вяло, будто от усталости. Справа от меня мечтательно посматривала в сторону озера Алина Волкова. Она и сегодня говорила редко. Слева — неумело перебирал струны гитары Лёня Свечин. Я уже понял: музыкант он — уровня «зелёный новичок». Но Лёня всё же исполнил нам песню Юрия Кукина «За туманом». В ноты он попадал «очень приблизительно» (как говаривал один мой давний первомайский приятель). Да и приятным голосом Лёня не обладал. Но одноклассники поблагодарили его за пение бурными овациями и похвалами: на природе и музыка звучала приятней, и еда казалась вкуснее.

Я сидел на еловых ветках, скрестив ноги. Посматривал по сторонам: на сосновые стволы, на кусты брусники и черники, на видневшуюся за прибрежным кустарником водную гладь. Вспоминал о том, что в «прошлый» раз мне в походе было не до Лёниных песен и не до красот природы. Да и не видел я толком ничего вокруг, когда в «тот» раз согревался у костра. Я поправил очки. Свечин «вспоминал» очередную мелодию: подёргивал струны. Над моей головой пищали уже слегка обленившиеся к сентябрю комары. В костре трещали берёзовые поленья — изредка над ними взлетали крохотные, похожие на светлячков огоньки. В воздухе по-прежнему преобладали ароматы багульника и можжевельника. Но теперь к ним добавились душок живицы и запах чая (девчонки щедро сыпанули в подвешенный над костром чайник остатки сухих чайных листьев из пачки «со слоном»).

Волкова несильно толкнула меня в плечо — я «вернулся на землю».

Услышал:

— Ваня!

Это окликнула меня Лидочка Сергеева. Она восседала на еловых ветвях по правую сторону от классной руководительницы — помахивала рукой: привлекала моё внимание. Я посмотрел Сергеевой в лицо, вопросительно вскинул брови.

— Ваня, — сказала Лидочка, — ты говорил, что сегодня сыграешь и споёшь для меня!

Она будто нечаянно промахнулась: стрельнула глазами мимо меня — туда, где сидела Волкова. Сергеева приосанилась: направила на меня свои «главные орудия» третьего размера. Слащаво улыбнулась.

— Или ты забыл о своём обещании? — спросила она.

Я почувствовал, как на моём лице сфокусировались взгляды едва ли не всех сидевших около костра девчонок (да и многие парни тоже посмотрели на меня).

— Почему это он будет петь именно для тебя, Сергеева? — спросила Кравцова.

Она занимала место на «диване» слева от Снежки, рядом с Васей Громовым. Наташа уже навела видимость причёски на своей голове, освоилась в полученной от меня одежде. Снова выглядела уверенной в себе и своих «женских чарах».

— Потому что он мне обещал! — сказала Сергеева.

Девицы чуть склонились вперёд — вступили в дуэль взглядов. А Громов посмотрел на меня — с недовольством и с плохо скрываемой завистью. Притихли струны: Свечин накрыл их ладонью.

— Ладно, — пробормотал я.

Хмыкнул, попросил у Лёни гитару. Свечин не отказал и будто бы даже обрадовался моей просьбе. Я примерно минуту настраивал инструмент — всё это время Сергеева и комсорг продолжали молчаливую борьбу. Вот только одноклассники теперь следили не за их «выяснением отношений» — десятиклассники смотрели на мои гладившие струны пальцы. Поначалу мне почудилось, что музыкальный инструмент Свечина безнадёжно испорчен. Гитара походила на дикого зверя, никогда не знавшего хозяйского ухода. Но я всё же привёл её в относительный порядок. Отметил, что планки ладов не терзали подушечки пальцев — напротив: казались приятными на ощупь, как… Я кашлянул, отвёл взгляд от груди Сергеевой. Сыграл проигрыш — одобрительно кивнул.

Лидочка и Наташа прервали сражение — взглянули на моё лицо.

Я улыбнулся и тихо произнёс:

— Как пока не сказал, но обязательно скажет замечательный персонаж… одного очень хорошего фильма: «Это строки старинной французской песни. Её пели женихи своим невестам».

Заметил, как иронично и смущённо заулыбались десятиклассники, услышав слово «невестам». Улыбнулись все (даже Снежка) — все, кроме Сергеевой и Кравцовой. Я скосил взгляд — не увидел улыбку и на лице Алины Волковой.

Снова сыграл вступление и запел:

Мой голос звучал под аккомпанемент струн, потрескивание костра, шум воды в чайнике и писк комаров. Десятиклассники и Снежка молчали; они слушали меня, затаив дыхание — не вклинивали свои вздохи в мелодию. Слова песни лились легко, звучали без фальши. Гитара послушно отзывалась на мои касания, будто безнадёжно влюблённая в меня девица. В моих руках она преобразилась, запела и застонала «по-настоящему» — не притворно. Мне почудилось, что этому факту удивился даже Свечин: он широко распахнул глаза, но смотрел не на моё лицо, а на мои руки (будто силился разгадать мой «фокус»). Заметил я и блеск глаз Волковой (Алина больше не всматривалась за горизонт: следила за моими губами).

Я вспомнил о фильме «Гардемарины, вперёд!», когда пел Леонид Свечин. Музыка и природа тогда будто смешались у меня в голове в причудливый микс. И напомнили мне о приключениях «трёх мальчишек из навигатской школы». Наверняка это случилось, потому что в пока ещё не отснятой кинокартине Светланы Дружининой было много сцен, снятых на природе: в лесу, у озёр, на болоте. Прозвучали в том фильме и замечательные песни, мелодии которых я не раз наигрывал на «Гибсоне» — уже сидя в инвалидном кресле. Поначалу я вспомнил песню «Дороги любви», которую исполнили для фильма Светлана Тарасова и Дмитрий Харатьян. Но руки сами наиграли иную мелодию. А в голове всплыли стихи Юрия Ряшенцева, написанные поэтом по просьбе Михаила Боярского.

Костёр откликнулся на мои слова маленьким фёйерверком: яркие светлячки окутали чайник, взметнулись к нависавшим над нами в вышине сосновым ветвям. Но эту вспышку будто никто и не заметил. Школьники и учительница литературы не пошевелились. Словно реальность в глазах моих слушателей заслонили совсем иные образы. Промелькнули «посторонние» видения и в моей голове. Вот только я увидел не лихих гардемаринов и прочих персонажей фильма Светланы Дружининой. Я вдруг представил симпатичную математичку, едва ли не каждый день попадавшуюся мне в школе на глаза. Причём, увидел я не лицо женщины. Я вообразил привлекательную учительницу математики в ином ракурсе: со спины… точнее, со стороны ягодиц.

Слова заключительного куплета песни прогнали из моей головы неуместное сейчас видение. Я почувствовал, как вибрация из моей груди сливалась с «дрожью» гитары. Образ молодой учительницы померк перед моими глазами. Утихло и вызванное ним «бурление крови». Я сосредоточился на музыке — следил за «чистотой» мелодии. Сквозь разбушевавшееся пламя костра смотрел на лицо классной руководительницы (тонкие линии морщин то проявлялись на лбу Снежки, то исчезали — будто Галина Николаевна так реагировала на интонации моего голоса). Поглядывал я и на подёрнутые мечтательной дымкой глаза своих одноклассниц: Лидочки Сергеевой и Наташи Кравцовой. Отметил, что похожую реакцию на моё пение совсем недавно видел в глазах Лены Кукушкиной.

Я вытянул последние ноты и замолчал (но не почувствовал усталости). Смолкла гитара — вновь покорилась моему требованию (но я ощущал, что она ещё не в полной мере насладилась моими ласками). Не щебетали птицы, не шуршал ветвями деревьев ветер. Монотонно постукивало в груди сердце. Потрескивали угли в костре, шипела вода в чайнике. Школьники и Снежка по-прежнему не шевелились, будто всё ещё слышали пение гитары и наблюдали навеянные им образы. Справа от себя я вновь заметил блеск Алининых глаз — удивился, что они светились так ярко. И тут же зажмурился: луч солнца преодолеет преграду ветвей, добрался и до моего лица. Я почувствовал зуд в носу — громко чихнул. Окружавшие костёр школьники зашевелились.

Первым заговорил Лёня Свечин.

— Ваня, а эта песня из какого фильма? — спросил он.

После «Ланфрен-ланфра» советские школьники обрушили на меня шквал эмоций и вопросов. Отвечал я уклончиво, выдерживал покерфейс (ничего не выражающее выражение лица). Отметил, что с вопросами ко мне не сунулась только Волкова. Хотя и Алина уже не витала в облаках — посматривала на меня в ожидании продолжения концерта. Я не заставил себя упрашивать. Вспомнил, что выступаю для вчерашних подростков — сменил репертуар. Мелькнула мыслишка «сбацать» что-нибудь из репертуара группы «Сектор Газа». Но едва ли не в последний момент предпочёл всё же перепеть «Комиссара»: познакомил советскую молодёжь с песнями «Я тебе объявляю войну», «Туман» и «Снежная королева». Третья композиция вызвала у школьников незапланированные мною ассоциации: десятиклассники хмыкали и посматривали на классную руководительницу.

После «Снежной королевы» я вернул гитару Свечину и объявил, что проголодался (к тому времени я остался единственным, кто ещё не попробовал заваренный на костре чай). И вскоре пожалел о своих словах. Потому что меня принялись кормить едва ли не все одноклассницы одновременно. Отталкивая друг друга плечами, Сергеева и Кравцова предложили мне варёные яйца и сосиски. Алина Волкова поделилась со мной солёным огурцом. Галина Николаевна Снежная сунула мне в руки кусок белого хлеба, намазанного плавленым сыром «Дружба». Отметились и другие девчонки. Все эти действия произошли в ничтожно короткий отрезок времени — я буквально за полминуты оказался едва ли не завален едой. Девчонки заглядывали мне в глаза, словно угадывали мои желания. Поставили передо мной три кружки с чаем. И едва ли не хором повторяли: «Ешь, Ваня. Не отвлекайся».

После такой кормёжки мне не хватило духу отказать одноклассникам в продолжении концерта. Я отказался от очередного съедобного подношения и вытер руки о (сорванный Лидочкой Сергеевой) пучок белого мха. И будто подал этим действием условный сигнал. Наташа Кравцова тут же вскочила с места, отобрала у Лёни Свечина гитару. Вручила мне музыкальный инструмент, будто символ власти. И с придыханием попросила спеть «что-нибудь о любви». Она заглянула мне в глаза — в точности, как во время того предновогоднего танца. Прикоснулась к моей руке, улыбнулась. Я отметил, что Громов и Сергеева отреагировали на её действия схожими гримасами — вот только Василий при этом смотрел на меня, а Лидочка сверлила взглядом Наташин затылок. Увидел я тень недовольства и в глазах Алины (Волкова осталась моей соседкой по еловому сиденью-лежаку, не позволила одноклассницам себя оттеснить).

Мне почудилось, что гитара заурчала от радости, когда я снова коснулся струн. Именно её голос и убедил меня окончательно продолжить пение. Я снова вспомнил о фильме «Гардемарины, вперёд!»: всё же исполнил «Дороги любви» (спел и женскую и мужскую партию). А потом после короткой паузы «выдал» песню «Пиво» группы «Дюна». Увидел, что слова о «море пива» не только позабавили парней, но и слегка шокировали Снежку. Классная руководительница даже погрозила мне пальцем, чем спровоцировала смех учеников десятого «А» класса. После репертуара «Дюны» меня «потянуло» на серьёзную тему. Я опробовал возможности своего нынешнего голоса на песне Александра Розенбаума «По снегу». Неплохо справился. Звуки моего пения распугали всех птиц в округе. А ещё я почувствовал першение в горле: понял, что «По снегу» поставило точку в моём сегодняшнем концерте.

Завершил композицию — решительно качнул головой и вернул гитару Лёне Свечину. Школьники отреагировали на мои действия разочарованным мычанием. Но я поднял руки и заявил, что «на сегодня всё». Прикоснулся к горлу и демонстративно покашлял. Сказал, что завтра пойду на первую репетицию концерта ко Дню учителя — хотел бы «хорошо себя там показать», а не выглядеть охрипшей вороной. Снежка тут же подтвердила моё участие в репетиции: уже знала о ней от мужа. Я рассказал одноклассникам, что именно исполню для учителей — не впечатлил их выбранным репертуаром. Парни предложили мне спеть для «училок» «про пиво» — все дружно похохотали, вообразив реакцию педагогов первой школы на куплеты о «море пива и водки». Сергеева обронила, что «французская песня» учителям наверняка бы понравилось — Галина Николаевна вздохнула и ответила: «Она не по теме праздника».

После моего отказа от дальнейшего музицирования, эстафетную палочку «ведущего солиста» подобрал Лёня Свечин — вновь спел «За туманом». Но на этот раз слушатели вяло откликнулись на его старания. Некоторые школьники и вовсе покинули поляну: отправились «за дровами». Они не подумали, что ветер дул в сторону озера — вскоре мы почувствовали запах табачного дыма (Снежка не отреагировала на него, будто не заметила). Леонид порадовал нас мелодией «В траве сидел кузнечик» и ещё парочкой похожих композиций. Никто из одноклассников не составил ему конкуренцию на музыкальном поприще. Зато сразу несколько человек зарекомендовали себя начинающими стендап-комиками: рассказали нам местами смешные истории.

У костра оставалось всё меньше школьников. Отряд вновь разбился на мелкие группы. Громов прихватил приятелей (и флягу из рюкзака) — ушёл «подыскать сухих полешек» для костра. Сергеева вместе с подружками пошли к прибрежным камням (обсуждали «интересные только девочкам» вещи). Наташа Кравцова со своими сателлитами затеяли игру в волейбол: перебрасывали друг другу мяч, пока тот не улетел в озеро (к берегу его прибило лишь через полчаса, когда спортивный азарт «волейболистов» уже поиссяк). Свечин тоже объединил вокруг себя (и гитары) небольшую компанию — развлекал её дребезжанием струн. Я насилу отбился от так и сыпавшихся на меня вопросов, затеял «скучный» диспут со Снежкой. Волкова замерла на берегу — смотрела на воду.

После очередного «группового» приёма пищи девчонки снова объединились: по призыву Лидочки Сергеевой (проигнорировала Лидочкино приглашение лишь группа Наташи Кравцовой и Алина Волкова). Сергеева с «единомышленницами» затеяли шумные игрища. Они завязывали друг другу глаза, изображали неуклюжих зомби — размахивали руками, хватали других участников, заключенных внутри нарисованной на земле окружности. Парни десятого «А» класса поначалу тоже участвовали в этой забаве. Вот только использовали предоставленные ею возможности в своих целях. Они хватали «неловких» девиц, в том числе и за «интересные» места («случайно»), чем провоцировали громкий девичий визг и возмущённые крики. И вскоре отправились в «дисквалификацию».

Темы разговоров школьников меня не увлекли — я почти не участвовал в спорах и дебатах. Надоедливые комары мешали наслаждаться природой. Внимание со стороны старшеклассниц не вдохновило меня на «подвиги». Даже призывные взгляды Кравцовой (отрабатывавшей на мне целевое использование «женских чар») не пробудили во мне желание подняться с лежака из еловых лап. Свой план на сегодняшний поход я выполнил, когда Кравцова свалилась в воду. Немного развлёкся музицированием. Съел немало чужих продуктов (изначально на них и рассчитывал, когда набивал рюкзак одеждой для «потенциальной утопающей»). И с того момента дожидался, когда классная руководительница объявит, что пора возвращаться в «цивилизацию».

Я лежал на куче веток, ковырял в зубах сосновой иголкой, посматривал на Волкову, застывшую около самой кромки озёрной воды. Лишь во время моего концерта Алина изображала принадлежность к коллективу. В отличие от одноклассниц, она не лезла ко мне с вопросами и откровенным флиртом. Большую часть «похода» Алина Волкова провела в относительном одиночестве. Она бродила по берегу, изредка возвращалась к костру и молча смотрела на огонь. Ни я, ни другие ученики десятого «А» класса не навязывали ей свою компанию. Пару раз в ситуацию вмешивалась классная руководительница. Но призывы Снежки не исправили ситуацию. Я тоже не развлекал свою соседку по парте: подобную цель на эту прогулку в лес я перед собой не ставил.

В обратный путь мы отправились под вечер.

Солнце к тому времени уже миновало зенит и скатывалось по небу к горизонту. Комары и одноклассницы знатно попили моёй крови (первые в прямом, а вторые — в переносном смысле). Я вдоволь наговорился с классной руководительницей о тенденциях развития образования; обсудил со Снежкой достоинства и недостатки текстов едва ли не всех «занесённых» в школьную программу классиков русской, советской и мировой литературы — шокировал учительницу количеством озвученных цитат. Отказался от «прогулки по лесу» в компании Лидочки Сергеевой (за что удостоился воздушного поцелуя от Наташи Кравцовой). Мой живот уже громко и настойчиво требовал «нормальной» пищи — не этих… либо холодных, либо пропахших дымом перекусов.

По пути к городу десятый «А» снова разбился на группы. Вот только в этот раз первые три (самые крупные) почти объединились. Посторонний человек не увидел бы со стороны, где заканчивался маленький отряд Васи Громова, и кто именно шагал в авангарде группы Кравцовой. Снежка на этот раз сопровождала компанию Лидочки Сергеевой (к тем примкнул помахивавший гитарой Лёня Свечин со своими приятелями). Не изменились лишь группы «аутсайдеров»: они плелись в хвосте отряда, хотя и пристроились за спиной классной руководительницы. Я аутсайдером себя не чувствовал. Хотя и ощущал себя лишним в этом «детском» коллективе. Преспокойно шёл плечо к плечу с Алиной Волковой, не отвлекал свою спутницу от размышлений.

— Если ты знал, что Наташа свалится в воду, то почему не предупредил её об этом? — вдруг заговорила Волкова.

Она сверкнула в меня глазами (сейчас её глаза походили на камни богини Афродиты, любимые драгоценности персидских правителей и египетских фараонов: были бирюзового цвета).

Я поправил лямки почти пустого рюкзака (непросохшие вещи Кравцовой тащил Вася Громов). Развёл руками. Зажмурился от блеска Алининых волос — солнце светило Волковой в затылок.

Сказал:

— Это было меньшее из зол. Кравцовой нужно было искупаться в протоке. Но я подстелил ей солому, как ты видела: прихватил для Наташи полный набор сухих вещей.

— Что значит — «меньшее из зол»? — спросила Алина. — А какое тогда «зло» — большее?

Я пожал плечами.

— Этого я тебе пока не скажу.

— Почему?

Волкова чуть сбавила ход — я вырвался вперёд, но тут же притормозил и вновь подстроился по её шаг. Сдвинул ближе к переносице мост оправы очков. Покачал головой.

— Рано тебе об этом знать.

— Почему? — повторила Алина.

Она чуть сощурила глаза.

И добавила:

— А когда будет… не рано?

— Через пару дней, — ответил я.

Волкова вскинула брови. Прикоснулась к моему плечу — снова. Я отметил, что сегодня подобных прикосновений случилось больше, чем за весь предыдущий год нашей с ней совместной учёбы.

— Почему не скажешь сейчас? — спросила Алина.

— Рано.

Я посмотрел на маячившие впереди нас спины одноклассников. Прикинул, что расстояние до ближайшей спины увеличилось уже до девяти-десяти шагов. Но не ускорился — шаркал сапогами по опавшей листве в прежнем темпе.

— А почему ты взял для Наташи в поход кеды? — спросила Волкова. — Это ты так над ней пошутил?

Увидел на лице Алины неуверенную улыбку — разглядел на правой щеке Волковой «намёк» на «ямочку». Присмотрелся. Но «ямочка» быстро исчезла, словно была лишь игрой теней.

— Причём здесь шутки? — сказал я. — Ты видела её ноги? В резиновые сапоги моей мамы Кравцова бы точно не влезла. А папины сапоги не поместились в рюкзак…

В понедельник я снова положил на парту перед Волковой сложенный пополам лист бумаги.

Алина разверну его и тут же взглянула на меня.

— Что это? — спросила она.

Прижала бумагу ладонью к столешнице.

— Это результаты завтрашних матчей по хоккею, — сказал я. — Наши парни обыграют финнов, а канадцы окажутся сильнее Шведов. Я записал результаты этих встреч и фамилии тех хоккеистов, которые поразят чужие ворота. Как ты видишь: наши победят и выйдут в полуфинал. Сыграют между собой ещё и США с Чехословакией. Но их игру не покажут по телеку — поэтому я указал только счёт: американцы забросят шесть шайб, а пропустят только две.

Волкова пожала плечами.

— Я не увлекаюсь хоккеем, — сказала она.

Передвинула лист бумаги на мою сторону парты.

— Такое бывает, — сказал я. — Ничего страшного.

Усмехнулся.

— Но ты меня не поняла, Волкова. Это результаты завтрашних матчей. Улавливаешь смысл моих слов? Завтрашних. Они состоятся по нашему времени завтра. А пока хоккеисты только настраиваются на эти игры.

Постучал пальцем по странице с записями.

— Эти матчи покажут во вторник по «Первой» программе, — сказал я. — Игру сборной Финляндии и сборной СССР буду транслировать в семь часов вечера. А битву между чехами и канадцами — позже; и только третий период.

Алина нахмурилась.

— Как это… завтра? — сказала она. — Покажут повторы игр?

Я хмыкнул.

Сказал:

— Эти игры пока не состоялись. Так что ты не свети этой бумажкой, Волкова. Спрячь её хорошенько. Достанешь её после того, как советские хоккеисты со счётом шесть-один «разделают под орех» наших соседей финнов.

Алина заглянула в мои записи.

Шёпотом прочла:

— Крутов, Дроздецкий, Макаров, Шалимов, Фетисов, Жлуктов…

Посмотрела на меня.

— Кто это? — спросила она.

— Хоккеисты нашей сборной, которые отметятся шайбами в финские ворота, — сказал я. — Финны ответят нам только шайбой Синисало.

Я пальцем указал на фамилию финского хоккеиста.

Добавил:

— Случится это в понедельник. В канадском городе Виннипег.

— Завтра, — уточнила Алина.

— Сегодня понедельник, Волкова. Но у нас, из-за разницы во времени, по телевизору матчи покажут завтра.

Соседка по парте показала на бумагу.

— А это тогда что? — спросила она.

— Инсайдерская информация, — сказал я. — На которой можно было бы заработать огромную кучу денег, даже в Советском Союзе. И я отдаю её тебе — бесплатно, с наилучшими пожеланиями. Цени.

Волкова покачала головой.

— Не понимаю… — сказала она.

— Позже поймёшь, Алина, — сказал я. — А пока… просто проверь эту информацию: посмотри завтрашние матчи. Потом мы с тобой обязательно поговорим на эту тему. И не только о хоккее.

Вечером я пришёл в школьный актовый зал на репетицию концерта ко Дню учителя. В честь такого случая отгладил брюки, нарядился в белую рубашку и папин серый пиджак, повязал отцовский полосатый галстук (Кукушкина при виде меня восторженно ахнула — встретил Лену в подъезде). В актовом зале меня уже дожидался Полковник (вместе с женой). Директор школы пожал мне руку. Поздоровалась со мной и Снежка, будто мы сегодня не виделись на уроке. Как и обещал, Михаил Андреевич принёс гитару — сразу же вручил её мне (та напомнила о себе: царапнула подушечки моих пальцев планками ладов). Полковник представил меня миниатюрной черноволосой женщине (пенсионного возраста): устроительнице концерта. Пальцем ткнул в список, что та держала в руках. Уточнил, что я спою «вместо» него. Пожелал мне удачи и подтолкнул меня в сторону сцены, вокруг которой толпились дожидавшиеся своей очереди «заявить о себе» артисты (в основном — школьники).

В первых рядах у сцены я заметил квартет наших школьных (городских) знаменитостей под предводительством ученика десятого «Б» класса Сергея Рокотова. Всю эту четвёрку я знал по именам. Неоднократно видел этих музыкантов на сцене танцплощадки во Дворце культуры. Но в прошлой жизни с ними не общался, хотя двое из ансамбля Рокотова учились со мной в параллельном классе (сам Рокотов и высокий сутулый Боря Корчагин по прозвищу Чага). Во время позавчерашнего боя на «арене» с Васей Громовым я поболтал с Сергеем Рокотовым впервые. И тот меня запомнил в лицо (а может, знал меня по имени и раньше: всё же учились мы вместе с ним бок о бок не первый год). Рокотов заметил меня, шагнул мне навстречу, пожал протянутую ему руку. Улыбнулся во все тридцать два белоснежных зуба (будто звезда Голливуда). И представил меня своим приятелям. Сергей называл участников своего коллектива сценическими именами — я «вспоминал» фамилии этих парней.

Первым (после Рокотова) со мной поздоровался бас-гитарист ансамбля Чага — аккуратно прикоснулся к моей руке длинными узловатыми пальцами. Он в субботу тоже наблюдал за моей схваткой и тоже (как и я) поправлял на лице очки. А вот рукопожатие (ударника) Веника было сродни борцовскому захвату: уверенное, крепкое. Вениамин Любимов (за глаза парня называли ещё и «Любой») попытался превратить мою ладонь в фарш. Я ойкнул от неожиданности — Веник тут же выпустил мою руку из захвата своих тисков. Любимов, как я вспомнил, учился в третьей школе — в девятом классе. А вот клавишник ансамбля Бурый представлял рудогорское ПТУ: он учился там на повара. Петя Курочкин (как он получил прозвище «Бурый», оставалось для меня загадкой) и выглядел подстать своей будущей профессии: эдакий выросший при изобилии продуктов парнишка, с румяными щеками и фигурой начинающего борца сумо. Его ладошка показалась мягкой, будто поднявшееся дрожжевое тесто.

От Рокотова я узнал, что его ансамбль выступит на школьном концерте не в полном составе. И уже через пару минут увидел, как Рокот (Сергей Рокотов) вместе с Чагой взобрались на сцену — наперевес с акустическими гитарами, похожими на ту, что принёс мне Полковник. Веник и Бурый остались в зрительском зале, подбодрили коллег аплодисментами. Гитаристы дуэтом исполнили «Прощальный вальс» из фильма «Розыгрыш». И тут же: «Журавлиную песню» и «Золотую осень». Собравшиеся в актовом зале школьники и учителя отблагодарили артистов бурными овациями. Похлопал в ладоши и я. Хотя не пришёл в восторг от качества пения школьных «звёзд эстрады». Парни очень старались — даже чересчур. Рокотов вытягивал ноты на «среднем любительском» уровне, но компенсировал невысокое исполнительское мастерство природной харизмой. А вот Боря Корчагин «сделал моим ушам больно». Я сообразил, что впервые слышал пение Чаги: не вспомнил, чтобы он солировал во время выступлений ансамбля во Дворце культуры.

По окончании выступления Рокот попридержал ринувшихся на сцену пионерок.

Он указал мне на стойки с микрофонами и сказал:

— Давай, Ваня. Покажи, что умеешь. Мы с парнями тебя послушаем.

Я не отказался от предложения — взобрался по крутым ступеням. Окинул взглядом не заполненный и на пятую часть зал, прижал к переносице очки. Парни из ансамбля Рокотова подбодрили меня вялыми аплодисментами — их авансовые овации поддержали Полковник и Снежка. Я поправил микрофон, сказал стандартную фразу: «Раз, раз». Поспешно подправил настройку «колючего» инструмента. Вздохнул, вспомнив далеко не «породистую», но «послушную» гитару Лёни Свечина. И (без распевки) выдал одну за другой все три обещанные директору школы композиции. К микрофону приноровился лишь на третьей песне — её я исполнил едва ли не идеально. Но не сорвал шквал восторженных криков. Реакция слушателей на моё выступление звучала скромнее, чем на пение Чаги и Рокота. Хотя парни из ансамбля хлопали мне едва ли не громче всех. А Михаил Андреевич показал поднятый вверх большой палец. Я увидел, как черноволосая устроительница концерта пометила что-то в своих бумагах и жестом прогнала меня со сцены.

Рокотов и его приятели поочерёдно похлопали меня по плечу — как после той моей победы на «арене» за школьной теплицей.

— Ёлы-палы, ты клёво поёшь, чувак! — сказал Сергей. — И лабаешь на весле тоже неплохо. Учился?

Я повёл плечом, приглушил струны возмущённо огрызнувшейся гитары (сегодня она снова поиздевалась над подушечками моих пальцев).

Сказал:

— Семь лет занимался в детском хоре. Не здесь — в Первомайске.

Рокотов хмыкнул.

— Чувствуется хорошая школа! — заявил он.

Снова хлопнул меня по плечу и заявил:

— Неплохо ты тут зажёг, Ваня Крылов. Нам с парнями понравилось твоё соло.

Во вторник перед уроками Волкова поинтересовалась, какие интересные «записочки» я принёс ей сегодня.

На что я ответил:

— Сегодня обойдёмся без записочек. Не пропусти вечером хоккей, Алина. Помни: первый матч покажут в семь часов, по «Первой программе».

А в среду перед первым уроком Алина взяла меня взглядом «на прицел», едва я переступил порог классной комнаты. Она выждала, пока я продефилирую между рядами парт, поздороваюсь со всеми встречными одноклассниками (обойду по дуге будто невзначай выставленный локоть Лидочки Сергеевой) и усядусь на своё место. Воровато огляделась, вынула из учебника литературы слегка помятый лист бумаги, развернула его. Я узнал свой список с прогнозами хоккейных матчей. Заметил, что рядом с фамилиями хоккеистов на нём появились «плюсики». Увидел тревогу и растерянность в глазах Волковой. Снова зацепился взглядом за белый шрам на правой брови своей соседки по парте.

— Как ты всё это узнал, Крылов? — прошептала Алина.

Я развёл руками.

— Магия. И никакого обмана.

Волкова нахмурилась.

— А если серьёзно? — спросила она.

Я щёлкнул замками дипломата, раскрыл его и вынул лист бумаги. Положил на столешницу перед Алиной очередной список. Постучал по нему ладонью.

— Здесь результаты сегодняшних матчей Кубка Канады по хоккею, — сказал я. — Состоятся они по нашему времени уже завтра. И завтра же по телеку покажут битву нашей сборной с канадцами — сборная СССР, к сожалению, проиграет. Зато наши хоккеисты в полуфинале выиграют у Чехословакии. Случится это одиннадцатого сентября в Оттаве. А в финале советский хоккеисты со счётом восемь-один разгромят канадцев и станут победителями турнира. Молодцы парни. У нас по «Первой программе» финал покажут в следующий понедельник в семь часов вечера — не пропусти.

Указал на новый список.

— Там всё написано: и результаты матчей, и кто из наших хоккеистов забросит шайбы. Сергей Шепелев в финале отличится трижды, между прочим. Так что делайте ставки, господа… товарищи.

Я улыбнулся.

Волкова взглянула на лежавшую перед ней бумагу с опаской, едва ли не испугано. Секунд десять разглядывала её. Потом сложила вырванный мною из тетради разлинованный лист пополам и спрятала его между страницами учебника.

Вновь подняла на меня глаза (сейчас неяркие, будто водянистые).

— Как? — спросила она.

— Как, как… Завтра расскажу, — сказал я.

Мне показалось, что Волкова растерялась.

— Почему, завтра? — спросила Алина. — Почему не сегодня, не сейчас?

— Потому что, — ответил я.

И после короткой паузы добавил:

— Завтра.

Волкова вздохнула. Мазнула невидящим взглядом по спинам сидевших за партой перед нами школьников. Провела розовым кончиком языка по губам. Царапнула ногтями столешницу. И снова повернула ко мне лицо, посмотрела мне в глаза.

— Завтра я в школу не приду, — будто нехотя сообщила она. — Так что завтра мы с тобой, Иван, не встретимся.

Я пожал плечами.

— Значит, загляну к тебе в гости. Там и побеседуем. А заодно проведаю Барсика.

Алина решительно помотала головой.

— Нет, только не завтра, — сказала она. — Завтра ко мне нельзя.

Я усмехнулся.

Вынул из дипломата тетрадь и пенал, небрежно бросил их на парту.

— Это не обсуждается, Волкова, — сказал я. — Приду к тебе домой завтра десятого сентября, рано утром. И мне безразлично, хочешь ты того или нет.

Утро четверга началось, как и несколько предыдущих. Я проснулся по сигналу будильника, вдохнул уже витавший в воздухе запах гренок из белого хлеба. Воскресил в памяти планы на сегодняшний день. Решительно встал с кровати. За завтраком пообщался с мамой: выслушал её наставления, насладился звуками её голоса. Мы с мамой в очередной раз пересказали друг другу свои вчерашние телефонные разговоры с папой (тот позвонил поздно вечером). И снова обсудили наш скорый переезд в Первомайск. Точную дату этого переезда мы вслух пока не говорили: мама её не знала, а я о ней помалкивал. Мама немного с сожалением сообщила, что будет скучать по «девочкам с работы» (она с ними потом на протяжении нескольких лет обменивалась письмами и открытками). Я же вспомнил свою встречу на Московском вокзале со Свечиным. Отметил, что о своих одноклассниках совершенно не скучал — «тогда».

Мама ушла — я вымыл посуду. Погладил брюки. На полный желудок выполнил приседания и отжимания — в это утро предпочёл упрощённую версию зарядки. К дипломату, тетрадям и прочей связанной со школой ерунде не прикоснулся. Потому что посещение уроков в моих сегодняшних планах не значилось. Маме о намерении прогулять занятия не сообщил. Решил, что вечером поставлю её перед свершившимся фактом: сомневался, что мама одобрила бы мой поступок. Раньше я прогулами не увлекался, учителя на меня по этому поводу не жаловались. Потому мой поступок не покажется маме опасным рецидивом. Спишу его на «трудный» возраст. С десяток минут я повертелся около зеркала — привёл в порядок свои чрезмерно (на мой взгляд) длинные волосы, которые всё планировал укоротить. Из ставшего уже привычным расписания не выбился: вышел за порог в обычное время.

На лестничной площадке, по уже сложившейся традиции, встретился с Леной Кукушкиной. Семиклассница переминалась с ноги на ногу, посматривала за окно, где виднелся лоскуток яркого безоблачного неба. Заметила меня — радостно улыбнулась, блеснула глазами. Резво подхватила с пола портфель, сверкнула ярким пионерским галстуком, махнула тонкими косичками. Я прикрыл дверь, щёлкнул замком — соседка уже стояла передо мной навытяжку, готовая сопроводить меня до дверей школы. Я по привычке принюхался. Запах табачного дыма не почувствовал. Не увидел на полу окурки. Придирчивым взглядом с ног до головы осмотрел девчонку. Щёки Кукушкиной порозовели от смущения. Но пионерка не отвела взгляда — глядела на меня восторженно, с собачьей преданностью. И вдруг она ойкнула; хихикнула, прикрыв рот ладонью. Указала на мою правую руку и сообщила, что я «забыл портфель».

Покачал головой.

— Сегодня не провожу тебя до школы, — сказал я.

Лена удивлённо помахала ресницами.

— Почему? — спросила она.

— Потому что бывают дела поважнее учёбы, Кукушкина, — заявил я. — И как раз сегодня у меня появилось именно такое важное и неотложное дело.

Я решительно нажал кнопку звонка около двери в сорок четвёртую квартиру. Приосанился, растянул губы в отрепетированной улыбке (первая жена именовала её «от уха до уха»). В упор посмотрел на рыбий глаз (дверной звонок). Заметил в стекле глазка своё отражение — поправил очки, придававшие моему лицу «интеллигентный» вид. Мысленно произнёс крылатую фразу из мультфильма о Винни Пухе и Пятачке: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро: на то оно и утро». Вспомнил, как отговаривала меня вчера Волкова от сегодняшнего визита к ней — отговаривала голословно: она не предъявила достойных внимания доводов в пользу своего запрета. Будто почувствовала, что меня её объяснения не интересовали. Я откашлялся (прочистил горло). Перед мысленным взором промелькнуло видение: стоявший на небольшом возвышении закрытый гроб и сидевшая рядом с ним на лавке пожилая женщина с воспалёнными глазами — Нина Владимировна Волкова.

«Тогда» я не видел бабушку Алины до той нашей встречи с ней в траурном зале. Потому в тот раз я и не заметил в её внешности ничего необычного: не понимал, как сильно женщина состарилась всего за несколько дней (после смерти внучки). Услышал за дверью шаги — воскресил в памяти заготовленные для Нины Владимировны комплименты. Светлое пятно в глазке приветливо подмигнуло мне. И тут же звякнули запоры. Дверь бесшумно приоткрылась — я увидел присыпанное веснушками лицо Алины Волковой. Прогульщица не выглядела сонной. Я отметил, что мой визит не разбудил её. Заметил, что девица куталась в короткий фиалкового цвета халат (по фасону похожий на тот: из «Бриллиантовой руки» — с перламутровыми пуговицами). Рассмотрел на её ногах и руках несколько свежих царапин, оставленных кошачьими когтями. Волкова переступила с ноги на ногу. Посмотрела на меня с недовольством и плотно сжала губы (отчего ямочка на её подбородке стала глубже). Покачала головой.

— Явился, — сказала она.

Я кивнул.

— Привет, Волкова! Хорошо выглядишь. Со вчерашнего дня почти не постарела.

Арина бросила быстрый взгляд через плечо: вглубь квартиры. Снова повернула ко мне лицо и толкнула меня в грудь. Шагнула мне навстречу. Не смотрела мне в глаза. Прикрыла дверь — тихо щёлкнул замок.

— Ладно, Крылов, — сказала Волкова. — Иди за мной.

Она обошла меня по дуге и неторопливо зашагала по ступеням вверх. Я уловил оставленный девицей в воздухе аромат мяты. Послушно направился следом за Алиной.

Без стеснения разглядывал ноги девицы. И вдруг зажмурился: через оконные стёкла лестничные пролёты осветило солнце. С каждым днём солнце появлялось над домами Рудогорска всё позже. Я вспомнил, что уже в ноябре ходил в рудогорскую школу под тёмным небом, при свете уличных фонарей (а мои родители уходили из дома ещё затемно и возвращались с работы уже по темноте). Отметил, что к тому времени уеду отсюда. Порадовался тому факту, что в Первомайске светало раньше; а долгих полярных ночей в тех широтах не было. Я снова опустил взгляд на девичьи лодыжки, признал их «симпатичными». Но попридержал свой комплимент: поостерёгся смутить одноклассницу.

На пятый этаж мы поднялись, не обменявшись по пути ни единой фразой (Волкова в домашних тапках шла бесшумно — я беззастенчиво грохотал по ступеням ботинками). Алина будто позабыла на этот отрезок времени о моём существовании. А я развлекался: путешествовал взглядом по её ногам. Прогулка завершилась у знакомой двери, помеченной (нарисованными под трафарет) белыми цифрами «четыре» и «восемь». Алина чиркнула по замочной скважине ключом — распахнула дверь. Первая шагнула в квартиру, щёлкнула клавишей выключателя на стене. Обернулась.

— Входи, Иван, — сказала Волкова.

Я выполнил её просьбу, закрыл за собой дверь. Вдохнул пропитанный несвежим, но хорошо ощутимым запахом табачного дыма воздух. Скользнул по прихожей взглядом. Не обнаружил на полу ковровую дорожку. Заметил на стене светильник с желтоватым плафоном и большое прямоугольное зеркало — рассмотрел в нём своё отражение. Убрал со лба чёлку. Но долго собой не любовался. Потому что услышал громкое мяуканье.

Обернулся на звук — увидел, как к ногам Волковой метнулся белый пушистый комок с оттопыренными острыми ушами: Барсик. Котёнок потёрся об обувь хозяйки. Запрокинул голову и снова пожаловался на жизнь (его резкое «мяв» не походило на приветствие). Алина присела, подхватила Барсика на руки. И поспешила на кухню: оставила меня скучать в прихожей в одиночестве. Я внимательно осмотрел линолеум вблизи своих ног, но не заметил блеск луж. Поэтому всё же снял ботинки, пристроил их на обувную полку. Повесил на крючок куртку. И осторожно, словно по минному полю, пошёл на звуки кошачьего голоса.

Вошёл в кухню — невольно вскинул от удивления брови. Не потому что Волкова призывно помахивала ягодицами, торопливо затирая тряпкой оставленные котёнком на полу лужи. Меня удивило малое количество мебели на кухне — точнее, почти полное её отсутствие. Помимо невысокого пожелтевшего от времени холодильника и электрической плиты с тремя конфорками, я заметил здесь стандартную для «финских» квартир большую мойку (с тремя дверками), покрытую слоем нержавеющей стали. Под окном обнаружил слегка покосившийся стол и массивный деревянный табурет.

Озадаченно хмыкнул, поправил очки. И снова огляделся — убедился, что ничего не пропустил: мойка, плита, холодильник, стол и табурет — вот и вся обстановка. Подумал, что для кухни площадью девять квадратных метров такого количества предметов мебели явно маловато (даже для советских времён). Поинтересовался причиной такой спартанской обстановки у Алины — та как раз повернулась ко мне головой, а не ягодицами.

— А зачем здесь что-то ещё? — сказала Волкова. — Сюда кроме меня никто не приходит: даже бабушка не заглядывает. Ну и… вот ещё Барсик теперь тут живёт. Но ему мебели хватает. Как и мне. Правда, Барсик?

Котёнок мяукнул, словно действительно согласился с хозяйкой. Он прятался за ножкой стола, прижимал к голове уши. С опаской посматривал на половую тряпку в Алининых руках.

— Я сюда поднимаюсь, только чтобы… побыть в одиночестве, — сказала Алина. — Накатывает на меня временами такое желание. Ну и… курю я здесь, как ты, наверное, уже понял: бабушка не любит запах сигарет.

Она выпрямилась, отбросила на спину собранные в хвост волосы. Одёрнула приподнявшийся подол халата — спрятала за тканью бёдра. Нахмурилась, сверкнула в меня недовольным взглядом, словно я её рассердил.

Волкова указала рукой мне за спину.

— Иван, ступай пока в гостиную, — сказала она. — Там мебели больше чем здесь: есть даже кресло и диван. Подожди немного. Я приберусь здесь, накормлю Барсика и приду к тебе.

— Ладно.

Я пожал плечами и побрёл осматривать квартиру. Прошёл мимо дверей в туалет и ванну, заглянул в ближайшие комнаты — с порога осмотрел полупустые помещения: без мебели, лишь с разнокалиберными картонными коробками на полу. Прошёл в гостиную. Алина не обманула: в самой большой из комнат я действительно нашёл диван-кровать и кресло на деревянных ножках. Ещё увидел там старенький сервант (с антресолью), на стеклянных полках которого приметил не только посуду, но и две стопки тех самых блокнотов, которые в школе изредка замечал в руках своей соседки по парте. Рядом с креслом обнаружил журнальный стол — на нём стояла большая хрустальная пепельница, лежали три пачки болгарских сигарет «Родопи» и две шариковые ручки.

Но обо всех прочих находках я позабыл, когда заметил шестиструнную гитару. Та скучала у стены, рядом с креслом, словно дожидалась моего появления. Я бережно взял её в руки, приглушил струны, огляделся. Кресло мне не понравилось — расположился на диване.

Алина вошла в комнату, когда я уже освоился с новой гитарой и признал её лучшим музыкальным инструментом из тех, которые брал в руки в этой «новой» жизни. Решил, что по качеству звука Алинина гитара на голову превосходила и мою «ленинградскую», и «колючую» гитару Полковника, и «послушную старушку» Лёни Свечина. «Не „Гибсон“, конечно, — подумал я. — Но и далеко не дрова». Бросил взгляд на Алину Волкову. Отметил, что модный халат («с перламутровыми пуговицами») моя одноклассница сменила на старый и потёртый: тот самый, который я видел на ней в этой самой квартире в её день рождения. Погладил струны — вновь прислушался к их звучанию.

Наблюдал за тем, как хозяйка квартиры проследовала к окну и открыла его нараспашку: не форточку, а само окно. К мелодии струн добавился едва различимый звук дребезжания задрожавших больших оконных стёкол. Я напрягся, отложил гитару. Но Алина скользнула безразличным взглядом по небу, повернулась к окну спиной и направилась к журнальному столику. Я вновь расслабился, лишь когда девица уселась в кресло, забросила ногу на ногу — нацелила в меня колено. Волкова вынула из кармана халата коробок спичек, достала сигарету. Она откинулась на спинку кресла и затянулась табачным дымом. Опустила глаза — взглянула на гитару.

— Это мамина гитара, — сказала она. — Дедушка привёз её из Германии: после войны. Мама часто на ней играла, когда возвращалась домой. Она любила петь. Она очень хорошо пела.

Волкова выдохнула в сторону окна струю дыма.

— В тот день она тоже пела, — сказала она. — Это был старинный романс. Мы с бабушкой подпевали. А потом у мамочки разболелась голова — внезапно и очень сильно.

Смахнула скользнувшую по щеке слезу.

— И вечером она умерла, — сказала Алина, — не дождалась врачей скорой помощи. Лежала на диване. Уже мёртвая. Красивая. А гитара стояла рядом с диваном, около стены.

Я поёрзал на месте, поправил очки — сквозь чуть запотевшие линзы смотрел на одноклассницу.

— Сегодня годовщина маминой смерти, — сказала Алина. — В этот день я не хожу в школу. И ни с кем не общаюсь. Даже с бабушкой: мы с ней по-разному переживаем эту дату.

Девчонка вновь прикоснулась сигаретой к краю пепельницы.

— Так было… раньше, — сказала Волкова. — Так происходит и здесь, в Рудогорске. Поэтому я не настроена разговаривать с тобой, Иван. Не сегодня. Прости. Просто… не могу.

Она дёрнула плечами.

Я откинулся на спинку дивана, поправил очки. Смотрел на замершую в кресле рыжеволосую десятиклассницу; и на тонкую струю дыма, что поднималась от кончика её сигареты и неторопливо змеилась в направлении окна.

— Сегодня я попросту не хочу слушать ни о хоккее, ни о чём-либо ещё, — сказала Алина. — Извини, Иван. Я вчера предупреждала тебя об этом. Помнишь? Ты не послушал. Так что не обижайся.

Я не обиделся.

Монотонное биение моего сердца отзывалось в висках и в затылке болевыми уколами. Запах табачного дыма щекотал в носу. Язык словно присох к нёбу: будто я испытывал жажду уже несколько дней. Заполненный мочевой пузырь не соглашался с утверждением языка: он беспрестанно направлял мозгу предупредительные сигналы, грозился уже в ближайшие минуты «расползтись по швам». Натруженные мышцы повиновались неохотно. Они постанывали, в точности как после первого «силового» занятия в тренажёрном зале. Поэтому я пока не беспокоил их: лежал, не шевелился.

Будильник не прозвенел — так ответила на мой «запрос» память. Я подслеповато огляделся. Взглянул на стены, на потолок, на тёмный силуэт шкафа. Посмотрел за окно (не прикрытое ни шторой, ни тюлем) на полыхавшее яркими цветами рассвета утреннее небо. Мне не понадобились очки, чтобы понять: я проснулся не в своей рудогорской квартире. Снова отправил в память «запрос»: будто через поисковую программу запросил доступ в интернете к нужной мне информации. Память сработала не хуже гугловского поисковика. Она рассеяла туман моего неведения. «Магия, блин…» — промелькнула мысль.

Я всё же пошевелился: приподнял руку, прижал холодную ладонь к коже на лбу — головная боль не исчезла. Уже не гадал, почему окно находилось «не на своём месте». И даже присутствие в воздухе комнаты табачного дыма — больше не удивляло. Потому что узнал и окно без штор, и силуэт шкафа, и тёмное пятно-кресло. Я вспомнил, как позвонил вчера маме: предупредил её, что заночую в квартире Алины Волковой. Вспомнил, что маму моё сообщение не порадовало: она уже по глоссу поняла, что я на момент звонка был… мягко говоря, нетрезв. «Сколько я вчера выпил?» — промелькнула мысль. Из памяти пришёл ответ: «Бутылку „Столичной“».

Нахмурил брови. Потому что чувствовал: последствия от распития пол-литра водки не соответствовали ожидаемым. Знал: ещё в студенческие годы такая доза не влияла (существенным образом) ни на память, ни на «координацию движений». Всегда считал её той «чертой», за которую не стоило «заступать». Приучил себя «не увлекаться» во время праздничных и дружеских посиделок, где на столе появлялось спиртное. И сейчас точно помнил: ограничился вчера «допустимым» количеством водки и точно не смешивал «Столичную» с вином. Но вот организм подсказал, что либо «бутылка была не одна», либо пока был совсем «не тот» я.

Ответ всплыл в голове, словно по волшебству. Я сообразил, что до сегодняшнего дня моё шестнадцатилетнее тело перерабатывало «градусы» лишь после выпитого кефира, да после «новогоднего» бокала шампанского. Даже в свой день рождения я «потреблял» лишь виноградный сок и лимонад. К «тренировкам» я в прошлой жизни приступил уже по возвращении в Первомайск: весной в десятом классе пил с приятелями на улице разливное пиво из бочки, а на выпускном попробовал и ту самую «Столичную». А уж когда перебрался в студенческое общежитие… «тренировки» стали интенсивными и регулярными.

— Идиот, — пробормотал я.

Потёр глаза, зевнул. Покачал головой, спровоцировав уколы боли в голове (и не менее болезненный плеск жидкости в мочевом пузыре). «Не снял перед сном часы», — промелькнула мысль. Сунул руку по одеяло и мысленно добавил: «Но уснул без трусов. Интересно». Посмотрел на циферблат наручных часов — положение стрелок не рассмотрел, хотя поднёс часы к самому носу. Но сообразил, что будильник не прозвенит: не только потому что я его не завёл, но и потому что он остался в маминой квартире. Приподнялся на локте, но с дивана не встал: услышал… сопение.

Повернул голову и озадаченно хмыкнул: рассмотрел рядом с собой на диване (у самой стены) скрючившуюся в позе зародыша человеческую фигуру. Женскую фигуру — без сомнения. Чтобы понять это мне не понадобились ни очки, ни много света. Узнал свою одноклассницу: Алину Волкову. Для этого мне хватило и того освещения, которое давал уже раскрасивший небо за окном рассвет. Я увидел, что десятиклассница спала без одеяла (его намотал на себя я) и без одежды. Заметил крупную родинку у неё на спине (чуть выше поясницы, рядом с позвоночником). Резко сел — нарушил тишину скрипом диванных пружин.

Потёр глаза. Но не навёл в них «резкость» и не прояснил память. Да и девчонка не исчезла.

«Что вчера было?» — подумал я.

И тут же «вспомнил» ответ: «Было».

Жалобы мочевого пузыря временно отошли для меня на второй план. Да и стали они теперь не столь настойчивыми: словно даже мочевой пузырь слегка ошалел от моих воспоминаний и решил, что поход в уборную подождёт. Я поспешно накрыл Волкову одеялом — Алина тут же закуталась в него по самые уши. Почесал свой лоб. На способность здраво мыслить это действие не повлияло и не приглушило головную боль. Момент за моментом я прокрутил в голове предшествовавшие «финалу» события вчерашнего вечера — убедился, что никакого насилия не было, и что Волкова перед постельной сценой совсем не походила на «дрова». Мысленно воспроизвёл «весь процесс». Хмыкнул. Отметил, что не ударил в грязь лицом: проявил юношеский задор и воспользовался «богатым» опытом зрелого мужчины. «Да я — половой гигант! — промелькнула мысль. — Только правильно пить не научился. А точнее: разучился».

Я слегка успокоился, покачал головой. Снова посмотрел на циферблат наручных часов, но не рассмотрел положение стрелок. Удивился, почему не снял часы перед сном: ремешок за ночь натёр кожу на запястье. «По утрам, надев трусы, не забудьте про часы», — мысленно проговорил я строки из стихотворения Андрея Вознесенского. Взглядом отыскал журнальный столик, где оставил вечером очки… и трусы. Поленился идти за своими вещами: решил, что пока в качестве одежды обойдусь только часами. Прилёг. Несколько секунд рассматривал в полумраке Алинин затылок. Усмехнулся и решительно прогнал мелькнувшие перед мысленным взором «пикантные» сцены прошедшей ночи (с участием моей соседки по парте). Уставился в потолок. И снова отправил «запрос» в «банк воспоминаний». Вчерашний день я помнил чётко… до пятой или шестой рюмки водки. Вечерние же воспоминания изобиловали «белыми» пятнами.

По мере получения «ответов», я сцену за сценой восстанавливал в памяти события четверга. Начал цепочку воспоминаний с того момента, как расстался у своего подъезда с Кукушкиной: грустная Лена отправилась на учёбу в одиночестве, а я зашагал к дому Волковой. Отметил, что вчера так и не повидал Алинину бабушку. Дверь сорок четвёртой квартиры мне открыла не Нина Владимировна, а её внучка. Вместе с одноклассницей поднялся на пятый этаж, где (как выяснил позже) Волковы не проживали: они обменяли квартиру в Москве на две квартиры в Рудогорске, что находились в одном доме, в одном подъезде. В сорок четвёртой квартире Алина и её бабушка жили (туда они и перевезли московскую мебель). А сорок восьмая квартира большую часть времени пустовала. Это всё, что рассказала вчера Алина о своём прошлом (помимо воспоминаний о маме и о дне её смерти).

Я вчера сделал вывод, что в квартире на пятом этаже Волкова устроила своеобразный притон. Здесь она уединялась, чтобы «поразмыслить» и покурить: Нина Владимировна не выносила запах табачного дыма — именно поэтому, войдя в сорок восьмую квартиру, Алина всякий раз меняла одежду. Здесь же Волкова поселила Барсика: котёнок беспрепятственно расхаживал по всем комнатам (и метил их лужами). А ещё в этой квартире моя соседка по парте уже второй год подряд переживала годовщину смерти своей матери. Примерный план этих переживаний я вычислил сам: ближе к вечеру. Основными пунктами в нём значились: вдоволь поплакать, предаться тоске по умершей матери и по «прошлым денькам», выкурить пару пачек сигарет, исписать рифмованными строками один или два блокнота (я заглянул в один из тех, что хранились в серванте)…

Ну а в финале Алина планировала напиться (в холодильнике дожидались своего времени бутылки с вином и с водкой) и уснуть (она заранее подняла на пятый этаж комплект постельного белья). Вчера она клятвенно заверила меня, что падать из окна и лететь навстречу асфальту в списке её дел на четверг не значилось. Хотя я заподозрил, что планы моей одноклассницы могли и измениться — когда заглянул в её старенький холодильник и обнаружил там минимум продуктов и семь бутылок спиртного. Признал, что ностальгировать Волкова решила не по-детски. И вспомнил об открытом настежь окне (таким образом, по словам Алины, она боролась с табачным дымом). Прикинул: куча спиртного, открытое окно… А завтра мне позвонит классная руководительница и сообщит, что моя соседка по парте погибла. «В этот раз не позвонит, — сообразил я. — Потому что я не заболел после похода».

Волкова пошевелилась, перевернулась на другой бок. Я прикрыл одеялом её острое плечо. Хмыкнул, вспомнив, как вчера убеждал её в том, что знаю будущее.

— Следи за моей мыслью, Волкова, — говорил я.

Показал девчонке сжатые в кулак пальцы.

— Во-первых: я говорил, что физичка тебя спросит на уроке — так и случилось.

Отогнул мизинец.

— Во-вторых: предсказал, что Кравцова плюхнется в воду. И в воскресенье это произошло: у тебя на глазах.

Я отогнул безымянный.

— Результаты хоккейных матчей на Кубке Канады тоже подтвердились.

Отогнул средний.

Спросил:

— Волкова, ты улавливаешь мою мысль? Понимаешь, к чему я веду?

Алина в ответ лишь пожала плечами. Ни хоккей, ни Кравцова, ни физика её вчера действительно не интересовали.

И тогда я отогнул указательный палец.

Сказал:

— Я знаю, Волкова, ты скоро умрёшь. Случится это десятого сентября — сегодня. Ты выпадешь из окна пятого этажа.

Я замолчал и посмотрел на яркое почти безоблачное небо.

— Тебя похоронят в закрытом гробу, — продолжил я. — Твоя бабушка сильно постареет после твоей гибели. Она всего за несколько дней превратится в жалкую древнюю старуху. Я встречусь с ней в траурном зале — она будет сидеть на лавке рядом с твоим гробом. Мне больно будет на неё смотреть!..

Около часа я втолковывал Волковой, как именно узнал о грозившей ей опасности. Причём, я допускал, что не солгал — потому что сам уже сомневался, что именно было сном: моя прошлая жизнь или нынешняя.

Напомнил Алине о том, как второго сентября я ушёл из школы — во время урока литературы.

— В тот день Снежка попросила тебя отнести мне дипломат, — сказал я.

Заявил Волковой, что задремал на уроке литературы. И «увидел сон». Сказал, что это был «очень необычный сон»: в том сне «я увидел будущее». Заверил, что на том уроке я отключился «всего на пару секунд». И за эти секунды прожил во сне целую жизнь: «больше четырёх десятков лет». Рассказал, что во сне я видел, как Волкова «засыпалась» на вопросе физички о фазе колебаний. И что узнал там, когда Наташа Кравцова упадёт в озеро. Посмотрел по телевизору хоккейные матчи Кубка Канады. Признался: помню всё, что видел и слышал в том сне. Всё: даже прочитанные книги — дословно. А ещё сказал, что в том сне я окончил школу, отучился в институте, два десятка лет потратил на нелюбимую работу, воспитал двух сыновей, стал инвалидом, написал четыре десятка книг. На закате лет угодил в больницу — и завершил там «свои мирские дела».

— Можно было, конечно, рассказать тебе об этом сне раньше, — сказал я. — Но ты бы мне тогда не поверила, посчитала бы меня лгуном или сумасшедшим. Я сам бы в такой рассказ не поверил, если мне не предъявили веские доказательства. Потому я и развлекал тебя теми списками с предсказаниями и походом к озеру. Чтобы ты теперь не отмахнулась от моих слов.

Я указал рукой на распахнутое окно.

Алина тоже посмотрела на него. Разглядывала его с десяток секунд, не шевелилась. Потом она моргнула, повернулась к пепельнице — постучала по её краю сигаретой. Подняла на меня глаза: покрасневшие, блестящие. Дёрнула плечами.

— Если пообещаю, что закрою окно и больше не прикоснусь к нему сегодня, ты уйдёшь? — спросила она.

— Послушай меня…

Примерно через полтора часа непрерывных объяснений и уговоров я понял: дальнейшие попытки достучаться до разума моей одноклассницы бесполезны.

Волкова пообещала.

Закрыла окно.

Я ушёл.

От Волковой я вчера отправился не домой — прогулялся по городу. Заглянул во все три городских продуктовых магазина: взглянул на прилавки (заценил ассортимент), купил за «пятак» пирожок с капустой, потратил двадцать копеек на стакан виноградного сока (выпил его из гранёного стакана). Прошёлся мимо дверей и витрин промтоварных магазинов (они находились на первом этаже жилого дома). Домой вернулся раньше мамы — минут за пять до того, как позвонила Снежка. Классная руководительница поинтересовалась, не заболел ли я. Ответил, что здоров. Заверил, что пропустил уроки по уважительной причине… которую не озвучил. Пообещал Галине Николаевне, что завтра «непременно буду» на уроках. До прихода мамы просидел на кровати в обнимку с гитарой: наигрывал любимую мелодию Шерлока Холмса и смотрел сквозь тюль на облака за окном.

А потом позвонил отец — через пару минут после того, как мама переступила порог. Я и мама говорили с ним по очереди. Сперва я отчитался родителю о своей успеваемости (о сегодняшнем прогуле умолчал). Папа сообщил, что видел моих первомайских приятелей. Он сказал: друзья передавали мне привет и просили скорее возвращаться. Отец рассказал, что вместо меня пообещал им: я приеду в Первомайск ещё до Нового года. Шёпотом (будто заговорщик), заверил: мои бывшие одноклассницы стали «о-го-го» — он видит их иногда на автобусной остановке, с которой я ездил когда-то во Дворец спорта. Папа заверил, что любит меня и очень ждёт, когда мы с ним снова увидимся. Я передал телефонную трубку нетерпеливо приплясывавшей около меня маме. Слушал, как она кокетничала с отцом под аккомпанемент трепыхавшегося в моей груди сердца.

За ужином мы с мамой обменялись содержимым своих разговоров с отцом. Потом мама засела в гостиной около телевизора: смотрела концерт ансамбля песни и танца «Приетения» Дворца культуры шелкового комбината города Бендеры Молдавской ССР. А я накинул куртку и пошёл «подышать свежим воздухом». Сразу от подъезда свернул в направлении дома Волковой. Ускорил шаг. Чуть сбросил ускорение, когда заметил в Алинином дворе детей детсадовского возраста, преспокойно бродивших по поросшей жёлтой травой площадке около качелей. Не заметил ни милицейских машин, ни машин скорой помощи. Почувствовал, как мои «пошаливавшие» едва ли не с самого утра «нервишки» слегка успокоились. Я запрокинул голову, вычислил окна квартиры своей одноклассницы. Убедился, что они закрыты. Около минуты разглядывал их. Покачал головой и зашагал к Алининому подъезду.

Я ломился в сорок восьмую квартиру почти четверть часа.

Волкова всё же открыла мне дверь.

— Что ещё тебе нужно, Крылов? — спросила моя соседка по парте.

Я посмотрел на её опухшее от рыданий лицо, почувствовал винный душок и запах табачного дыма.

Заявил:

— Выпить вместе с тобой хочу.

Решительно потеснил Алину плечом и протиснулся в прихожую. На ходу сбросил ботинки и куртку. Под возмущённые восклицания хозяйки квартиры прошёл на кухню. Заметил там две блестящие лужи на полу — усмехнулся. Сидевший под столом котёнок пугливо прижал к голове уши. Я подмигнул Барсику, по-хозяйски распахнул дверцу холодильника и цапнул с полки бутылку «Столичной». Отправился в гостиную (не слушая возмущённые причитания хозяйки квартиры) — там окунулся в клубы табачного дыма и едва сразу не прослезился. Заметил на журнальном столике почти пустую бутылку с вином «Алиготе», пепельницу с окурками, смятую пачку «Родопи», открытый блокнот. Взял из-за стеклянной дверки серванта хрустальную рюмку, выдул из неё пыль, протёр её подолом футболки. Уселся на ещё утром облюбованный диван.

— Успокойся, Волкова, — сказал я. — Не шуми. Плесни себе вина. Хочешь ты того или нет, но я отсюда пока никуда не уйду.

Небо за окном становилось всё ярче.

Алина Волкова спала рядом со мной на диване, тихо посапывала.

Я убрал прилипшую к её щеке прядь волос и вспомнил о том, как вломился вчера под вечер в её квартиру. Воскресил в памяти, как игнорировал недовольство Волковой и её попытки выдворить меня за дверь. И как подумал тогда, что преспокойно переживу обиду своей соседки по парте. Решил вчера вечером (усевшись на Алинин диван), что пусть уж Волкова ненавидит меня, а не жалеет себя. И что лучше уж я в понедельник посижу рядом с обиженной одноклассницей на уроках, чем постою в траурном зале около её гроба. Пока я выслушивал от Алины (вполне заслуженные) обвинения, окна её квартиры оставались закрытыми. Я сам себе наполнил стопку водкой и слушал слегка дрожавший голос Волковой. Не в первый раз мне говорили, что я «гадкий, подлый и бессердечный». «Зато уеду в ноябре из этого городишки со спокойной совестью», — рассуждал я. И дегустировал «Столичную».

Алина едва слышно застонала.

Я погладил её по голове — Волкова тут же затихла.

Вчера я опрокинул себе в горло три стопки холодной водки, прежде чем хозяйка квартиры уверилась в бесполезности своих попыток и вернулась на своё место в кресле около журнального столика. После чего Алина долго игнорировала моё присутствие. Травила меня табачным дымом. И даже бровью не повела, когда я взял в руки гитару — лишь утёрла платком слёзы и убрала под стол пустую бутылку из-под «Алиготе». Водка подняла мне настроение, а звуки гитарных струн вернули душевный покой. Поначалу я не говорил с Волковой. Только наигрывал мелодии. Потом пустил в ход песни. Вспомнил три песни «о маме» («Мама» на стихи Милявского, «Балладу о матери» Дементьева и «Поговори со мною, мама» Гинзбурга). Добавил к ним композицию Земфиры «Хочешь?» и песню «Ты знаешь, так хочется жить» группы «Воскресенье». Спровоцировал этим водопад слёз из глаз Волковой.

Потом под тихую мелодию поведал Алине, от чего и когда «в том сне» умерли мои родители. Почувствовал, что «стена» между мной и моей соседкой по парте дала трещину. Спел три грустных романса. Разбавлял их рассказами «о будущем». После второй бутылки вина Алина всё же завязала со мной беседу — тогда я и выяснил её сегодняшние планы и «происхождение» этой «нежилой» квартиры, где мы находились. Не забывал я и о пении: музыка хорошо влияла на настроение. Вот тогда-то я и вспомнил, что во многих своих «любовных» романах утверждал: лучший способ разрядки эмоционального и физического напряжения для женщин — это хороший секс. Посетило меня это откровение, когда бутылка «Столичной» почти опустела. Тогда оно показалось мне мудрым, логичным и… своевременным. Я включил режим «самопожертвования» и перешёл в своём концерте на любовную тематику.

Я опять почувствовал уколы боли, прижал к вискам ладони.

Снова взглянул на спящую Алину и мысленно себя отругал: «Целитель женских душ… безмозглый!»

Но всё же признал, что вчера организовал правильную «осаду». Я грамотно использовал все доступные и «разрешённые» приёмы для соблазнения школьницы. Применил накопленный за годы общения с женщинами опыт. Пустил в ход всё своё обаяние. Сделал поправку на выпитое девчонкой вино. За пару часов провернул настоящий блицкриг. Ещё тогда, вечером, понимал: выскользнуть из моих «сетей» у юной неопытной девицы не было никаких шансов. Но я чувствовал себя (обкладывая жертву «флажками») вовсе не старым развратником. Я видел себя тогда благородным лекарем, бесстрашно и умело боровшимся за жизнь и здоровье пациентки. А потом так же ответственно я проводил «лечение» — с поправкой на то, что пациентка «принимала оздоровительные процедуры» в первый раз. И даже позаботился о том, чтобы лекарство не дало «побочных эффектов» (через девять месяцев).

— Идиооооот, — едва слышно простонал я.

Взглянул на Волкову — убедился, что не разбудил стоном Алину.

Сжал между рук свою голову. Вздохнул. Мысленно пообещал себе, что больше (в этой новой жизни) никогда не проглочу ни грамма… «Столичной».

Всё же встал с дивана и прогулялся в уборную. По пути прихватил с журнального стола трусы и очки. В темной прихожей едва не поскользнулся: наступил на мокрое пятно.

Тихо выругался.

Прошептал:

— Ну и гад же ты, Барсик!

На обратном пути обошёл «заминированную» территорию по дуге: ступал у самого плинтуса.

— Не включай в этой комнате свет, — услышал я Алинин голос, когда вернулся к дивану.

Увидел, что Волкова сидела у стены, куталась в одеяло.

— Тебе пора уйти, — сказала Алина.

Добавила, пока я раздумывал над ответом:

— Ты обещал Снежке, что явишься сегодня на уроки. Или ты забыл?

Я махнул рукой — спровоцировал боль в затылке.

— Приду ко второму уроку. Или к третьему.

— Уходи, — сказала Волкова.

Говорила она тихо и спокойно, без истеричных ноток в голосе.

— Я в школу сегодня не иду, — сказала Алина. — Снежка об этом знает. Приберусь здесь. Покормлю Барсика. И спущусь к бабушке. Узнаю, как она себя чувствует.

Сказала:

— Не переживай, Крылов. Я не заставлю тебя на мне жениться.

Волкова отбросила с лица волосы.

— Мы с тобой ещё вчера всё выяснили, — сказала она. — Ты не любишь меня. Я не люблю тебя. Помнишь?

Память ответила на «запрос», что ночью действительно был такой разговор.

Я кивнул.

— Так что у меня нет к тебе никаких претензий, Крылов, — сказала Алина. — Надеюсь, что и у тебя ко мне — тоже.

Волкова дёрнула плечами.

— Но не питай надежд на продолжение, Иван. Что было, то было. Но больше такого не будет. Я ни о чём не жалею. Хотя и плохо помню эту ночь.

Я рассмотрел усмешку на её лице.

— Лишь бы только она мне не аукнулась в будущем, — сказала Алина, — эта сегодняшняя ночь. Не хотела бы я сдавать выпускные экзамены на девятом месяце беременности.

В её глазах отразились краски рассвета.

— Насчёт этого не переживай, — сказал я. — Ты не беременна.

— Спасибо.

Волкова кивнула.

Хозяйка квартиры указала на кресло.

— Твои вещи там, — сказала она. — Кроме трусов. Но их ты, как вижу, уже нашёл. Одевайся, Иван. И уходи. Увидимся завтра в школе.

Алина вздохнула.

И добавила:

— Очень надеюсь, Крылов, что ты не проболтаешься о том, что было между нами сегодня ночью.

Алина меня не провожала.

В прихожей я обулся, набросил куртку (проделал это под бдительным присмотром выглядывавшего из-за угла Барсика).

Почувствовал тяжесть в кармане — сунул туда руку и нашёл в нём небольшую книжицу: «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения». Вчера я с Алиной об этой книге (и о поэтессе Алине Солнечной) не разговаривал. Хотя и планировал вечером затронуть эту тему. Но позже изменил свои планы: причём, кардинально. Я вздохнул, повертел книжицу в руке. И спрятал её обратно в карман. Подумал, что сейчас для разговора о ней не самое подходящее время.

Шагнул за порог, бросил прощальный взгляд вглубь квартиры. Алину не увидел, помахал рукой Барсику. Прикрыл за собой дверь.

Дома я застал маму. Она выглядела не выспавшейся, расстроенной и растерянной. Успокоил её своим появлением; озадачил тем фактом, что её сын уже не маленький ребёнок; шокировал алкогольным перегаром.

Унюхала водочный «выхлоп» и Кукушкина, пока вела меня в школу — Лена поморщила нос, но тактично промолчала.

Почувствовал идущий из моей глотки запашок и Сергей Рокотов. Лидер молодёжного ансамбля и «звезда» школьного и городского масштаба отыскал меня в школе на перемене. Рокот заинтересовал своим неожиданным появлением всех учениц десятого «А» класса (те не спускали с него глаз). Он «пощупал» глазами «третий размер» Лидочки Сергеевой, мазнул взглядом по стройным ногам Наташи Кравцовой. Но сделал это Сергей словно по привычке, «на автомате». Он никого кроме меня не поприветствовал. Не улыбнулся и девчонкам, не сказал им ни слова. Пожал мне руку и жестом попросил меня отойти вместе с ним к окну, откуда прогнал пионеров-пятиклассников. Вот тогда Рокот и отшатнулся от меня, ощутив вовсе не аромат дорогого парфюма и не запах мятной зубной пасты.

Он помахал пред своим лицом рукой и прошептал:

— Крылов, выручай!

— Что случилось? — спросил я.

Заметил, как навострили уши мои одноклассницы. Будто невзначай они прохаживались за спиной Рокота, прислушивались. Даже Кравцова проявила любопытство — сверлила затылок Рокотова взглядом.

Сергей печально вздохнул и постучал себя пальцем по горлу.

— Охрип, — прошипел он. — Вчера.

И тут же поправил причёску.

— В субботу выступление, — прошептал он. — В ДК. На танцах.

Развёл руками.

— Петь не могу.

Рокотов покашлял и снова прикоснулся к своему горлу.

— Не пройдёт, — сказал он. — До завтра.

Пожал плечами.

— А я обещал. Выступить. Открытие сезона.

Снова вздохнул и посмотрел мне в глаза.

— Выручай, Крылов, — повторил он.

Я спросил:

— Как?

— Солистом будешь, — прошептал Сергей. — Завтра. Вместо меня.

Я удивлённо вскинул брови.

Рокотов схватил меня за рукав, будто испугался, что я развернусь и уйду. Снова скривил губы, учуяв перегар. Но мужественно устоял на месте — не отшатнулся.

— Чага хреново поет, — сказал он. — Не потянет. Веник и Бурый…

Сергей махнул рукой и показал в потолок указательным пальцем.

— Всего день остался, — прошептал Сергей. — Надо! Выручи, дружище! Один раз.

Рокотов выпустил мою руку, разгладил ткань на рукаве моей рубашки, улыбнулся.

— Я слышал, как ты поёшь, — сказал он.

Сергей покивал головой, показал мне оттопыренный вверх большой палец.

И заверил:

— Справишься. Я знаю.

Рокот похлопал меня по плечу, будто благословил на подвиг.

И сообщил:

— Сегодня репетиция. Вечером. Приходи.

Желудок постанывал: по дороге от пятиэтажки Волковой до своего дома я дважды сворачивал в лесок, чтобы удобрить сосны — потому в школе, во время первого урока, я опасался, что не удержу в себе завтрак. Ноги и руки сегодня казались будто отлитыми из свинца. А никак не оставлявшая меня в покое головная боль намекала, что петь этим вечером — это не лучшая идея. Вот только я её подсказку не услышал. Во время разговора с Рокотом я думал не о карьере эстрадного артиста — мысленно рассуждал лишь о том, что похмелье, подобное сегодняшнему, я не переживал со студенческих лет. Мечтал вернуться домой, опустошить родительскую аптечку и застыть без движения, пока барабанная установка в моём мозгу не утихнет. Ответил согласием на предложение Сергея Рокотова: утром не имел ни сил, ни желания для спора и поиска аргументов для отказа.

После уроков я всё же добрался до дома. Проглотил две таблетки аспирина и завалился на кровать. Закрыл глаза — кровать подо мной будто бы покачивалась. Меня не стошнило — я уснул. Не увидел никаких сновидений: ни тревожных, ни приятных. Спал почти до маминого прихода: встал за четверть часа до того, как в прихожей щёлкнул замок — к тому времени проветрил свою комнату. Встретил маму уже будучи не больной развалиной, а активным и здоровым человеком. Мой молодой организм поборол симптомы похмелья — и сутки не прошли. Проснулся аппетит! Я разогрел себе и маме ужин. Я снова чувствовал себя энергичным и неутомимым. Даже повеселел. Уже который раз в этой «повторной» жизни отметил, что быть молодым и здоровым школьником лучше, чем старым и больным пенсионером. И вспомнил о своем разговоре с Рокотовым.

Подошёл к дверям рудогорского Дворца культуры на две минуты раньше уговоренного срока. Полный оптимизма и энергии. На танцах во Дворце культуры я бывал нечасто: четыре раза посетил танцплощадку в конце девятого класса — искал там встречи с Наташей Кравцовой. Кравцова была завсегдатаем «субботних танцулек». Я слышал от одноклассников, что Наташа умудрялась проходить на танцы даже в то время, когда в зале собирались «взрослые». Сам я после одиннадцати часов на танцплощадке в ДК раньше не бывал. Но знал, что в это время там уже не выступал ансамбль Рокота — «крутили» записанную на магнитофонную плёнку «иностранную» музыку. Отсюда сделал вывод, что петь мне завтра придётся с восьми часов вечера и до половины одиннадцатого — в «детское время». Сергей утром не уточнил, но я сам сделал вывод, что «взрослые» и завтра будут плясать под музыкальные записи иностранцев.

Во дворце культуры меня встретил Чага, наряженный в модные сейчас джинсовые брюки и синие кроссовки торговой марки «Москва» (с тремя белыми полосками). Боря Корчагин увидел меня — окликнул, подозвал к себе. Пожал мне руку. Мы с Чагой синхронно поправили на лицах очки. Боря сообщил, что «все уже собрались». Осмотрел меня с ног до головы — усмехнулся (джинсов и модной обуви я в своём гардеробе не отыскал — нарядился в папин серый костюм), задержал взгляд на моём комсомольском значке. Повёл меня по плохо освещённому лабиринту коридоров — к комнатушке на цокольном этаже, где проходили репетиции вокально-инструментального ансамбля Рокотова. Я не выудил из памяти название ансамбля — спросил о нём у Бориса. Корчагин пожал плечами. И ответил, что названия у их коллектива пока нет («просто ВИА»). Я отметил, что эта проблема Корчагина не особенно волновала.

Репетиция уже началась — это я понял ещё в коридоре. Едва мы свернули в очередной коридор, как я услышал звуки электрогитары. Мелодию не узнал, хотя и заподозрил, что слышу импровизацию. Чага распахнул дверь (музыка стала громче, а в ноздри ворвался аромат табачного дыма), жестом велел войти. Я послушно перешагнул порог и окинул взглядом помещение. Сразу заметил «лабавшего» на гитаре Рокота и курившего рядом с барабанной установкой Веника. Бурого увидел рядом с фортепиано — парень выглядел не менее массивным, чем его музыкальный инструмент (я тут же удивился, как его пальцы не нажимали на две-три клавиши одновременно). Отметил, что все парни из ВИА в джинсах и кроссовках «Москва» — будто в спецодежде. И тут же обратил внимание на стоявшую ко мне вполоборота светловолосую девицу, одетую в явно «фирменные» джинсы и неподдельные кроссовки «Адидас».

Память послушно подсказала имя застывшей рядом с Рокотовым девчонки: Изабелла (Белла) Корж — дочь директорши рудогорского Дворца культуры. Девчонка училась в девятом классе третьей школы. И «гуляла» (так мне сказал Свечин) с Сергеем Рокотовым. Я придирчиво осмотрел блондинку с ног до головы — заценил в том числе и обтянутые импортной тканью штанов ягодицы. Признал, что главным достоинством девятиклассницы всё же была не её внешность, а её мама. Потому что комнату для репетиций ухажёру Беллы директорша предоставила очень даже просторную: вполне годную для немноголюдных вечеринок и концертов. Да и инструменты парни из ВИА Рокотова наверняка приобрели не на собственные средства. Раньше я не задумывался над этим вопросом; но теперь сообразил, почему ансамбль Рокота не имел конкурентов при выступлениях на субботних танцевальных вечерах и всегда участвовал в проводимых во Дворце культуры концертах.

Сергей меня заметил — тут же прервал выступление. Он поздоровался со мной, представил меня своей подружке. На девятиклассницу мой облик не произвёл положительного впечатления: она взглянула на мой костюм, на мои очки — хмыкнула. Поинтересовалась у «Серёжи», тот ли я «мальчик из хора», что выступит на «завтрашних танцах». Рокотов по-отечески приобнял меня и заявил подружке, что я пою лучше, чем выгляжу. Уточнил только, что с микрофоном я «почти не знаком». Заверил Беллу, что за вечер «всему» меня обучит — «завтра уж как-нибудь отыграем». Рокот не подпустил меня к Бурому и Венику (я помахал тем рукой — парни нехотя кивнули в ответ на моё приветствие). И не повёл меня к помосту, изображавшему сцену. Он схватил со стола папку из коричневого кожзама. Вынул из неё стопку разноформатных бумаг — выудил из неё написанный красивым каллиграфическим почерком список, протянул его мне.

Прошептал:

— Какие из этих песен знаешь?

Я пробежался глазами по строкам — отправил «запрос» в свою память.

— Все, — ответил я.

Отметил, что с весны в репертуар ВИА Рокотова добавились шесть песен. Я не слышал их в мае, когда явился в субботу на танцы в поисках внимания Кравцовой. Но я слышал их в разное время и по радио, и по телевизору.

— Прекрасно, — прошипел Сергей.

Забрал у меня список — помахал им, демонстрируя Корж.

— Я же говорил! — сказал он. — Выкрутимся.

Указал мне на микрофон.

И заявил:

— Тогда начнём.

Первой в списке Рокотова значилась песня «Мы с тобою танцуем» на стихи Владимира Харитонова. Именно с неё (на тех выступлениях, на которых я присутствовал) ВИА Рокота начина свои концерты. Только сегодня я сообразил, что причиной такого выбора были звучавшие в песне слова: «Этим танцем сегодня с тобой мы вечер открываем». Логику в рассуждениях Рокота я уловил. Но всё же не одобрил его выбор. Но спорить не стал. И вполне прилично (для первого раза) спел произведение. Заслужил очередные похлопывания по плечу. И удивил дочурку директорши ДК: девчонка поаплодировала мне и поинтересовалась, в каком хоре я раньше выступал. Рокот налил себе в кружку горячий чай из термоса, пока я рассказывал Белле свою биографию. Он сделал пару глотков, посматривал при этом то на Корж, то на меня. И вдруг нахмурился, решительно поставил кружку на стол и снова взялся за гитару.

— Продолжим! — сказал он. — Эта песня — нормально. Проехали. Давай следующую.

Одну за другой ВИА отыграла шесть песен — я все исполнил без особого блеска, но и без броской фальши. Я не особенно старался. Но и не саботировал репетицию. Застопорился только на песне «Олимпиада-80» на стихи Роберта Рождественского. Потому что парни задали отличный от оригинального темп композиции — музыка заметно опережала вокал. Я вновь не пустился в споры. Решил, что переучивать уже «набивших руку» музыкантов дело не одной репетиции. Взял паузу. Мысленно внёс коррективы в своё исполнение, несколько раз проиграл в голове композицию в новом для меня темпе (заметил при этом, что Белла уже не посматривала на меня с былым пренебрежением). Вторую попытку я тоже забраковал, хотя Рокотов и махнул рукой: «Сойдёт». Но я упрямо покачал головой и потребовал: «Ещё раз». А вот в третий раз я уже «сломал привычку» — исполнил «ремикс» «на хорошем уровне».

После третьего дубля «Олимпиады-80» парни и Изабелла устроили перекур. Они собрались за столом, рядом со «сценой». Предложили сигарету и мне: Рокот протянул в мою сторону красную пачку с надписью «Мальборо». Я покачал головой: отказался. Подошёл к сцене, бегло осмотрел те «примочки», что использовал ВИА Рокотова (особенно меня удивила «педаль» «Бустер» в корпусе из толстой стали). Но всерьёз заинтересовался лишь электрогитарой Рокота — попросил у лидера ансамбля её «опробовать». Рокотову моя просьба не пришлась по душе — я понял это по его недовольному взгляду. Но парень поборол желания: не предстал «жмотом» перед подружкой. Лишь шёпотом проинструктировал меня, чем электрогитары отличались от «акустики». Засыпал меня «музыкальной» терминологией (которую смешивал со сленгом) — покрасовался перед Беллой. Предупредил, чтобы я «не особенно» «зажимал» струны.

Я с лёгким трепетом в груди взял в руки музыкальный инструмент. Прикинул, что весил он меньше четырёх килограмм (скорее: три с половиной). Чем-то он мне напомнил японскую «Yamaha-SG-5A», которую я видел в интернете. На головке грифа я прочёл название: «Урал». На тыльной стороне корпуса гитары отыскал информацию о её производителе: «Свердловская фирма клавишных музыкальных инструментов „Урал“». Там же прочёл наименование модели: «650А». Увидел на корпусе два блока кнопок (левый блок включал и выключал датчики, а правый — срезал частоты датчиков) и четыре раздельных регулятора (три громкости на каждый датчик и регулятор общей громкости). Не обнаружил в советском изделии ничего непонятного. Немного поэкспериментировал с кнопками и датчиками. Проиграл мелодию — первую, что пришла мне на ум (внезапно вспомнил при этом о своей оставшейся в будущем жене).

— Что за мелодия? — прошептал Рокот.

Он завершил перекур, подошёл ко мне — следил за моими манипуляциями.

— Это «Котёнок», — сказал я. — Песня такая.

Наиграл рефрен, пропел слова припева:

И тут же сообразил, почему вспомнил о жене. Однажды я заметил, что моя супруга напевала одни и те же слова, будто заевшая пластинка: «Я ведь для тебя котёнок…» Фраза обрывалась и начиналась снова — и так с утра и до обеда. В тот день я отыскал в интернете ту самую песню, слова из которой бормотала моя жёнушка. И в очередной раз убедился, что у моей тогдашней «второй половины» беда со слухом. Но песню прослушал. Узнал, что её в две тысячи третьем году на музыкальном реалити-шоу «Фабрика звёзд-3» исполнил Никита Малинин. Композиция показалась мне тогда простенькой и забавной. А приближавшийся праздник Восьмое марта вынудил меня сыграть её на гитаре — чтобы порадовать жену и втолковать ей, что «котёнок» не «ведь», а «весь». Супруге моё исполнение понравилось (на праздник пел «Котёнка» «на бис» десяток раз). А в ответ на мою поправку она лишь махнула рукой.

— завершил припев.

Замолчал, вернул гитару Рокотову. Тот придирчиво осмотрел музыкальный инструмент. Будто он заподозрил, что я повредил его «драгоценность».

Из-за спины Сергея выглянула Белла.

— А всю песню можешь спеть? — спросила девчонка.

Вместо меня ответил Рокот.

— Ёлы-палы, некогда нам баловством заниматься, — прошептал он. — Завтра выступать, а мы и половину репертуара не повторили. Видела, как Крылов застрял на «Олимпиаде»? А если и с другими песнями так же будет?

Девятиклассница потёрлась щекой о плечо Рокотова, капризно скривила губы.

— Всего одна песенка, — сказала она.

Девчонка заглянула лидеру ансамбля в глаза.

— Ну, Серёжа! Не будь врединой!

Изабелла в умоляющем жесте сложила ладони.

— Пожааалуйста! — протянула Корж. — Один разик! Я хочу послушать про котёнка!

Она трижды поцеловала Сергея в щёку, улыбнулась.

Рокотов одарил меня недовольным взглядом.

— Ладно, — сказал он.

Тряхнул пышной шевелюрой.

Шёпотом повторил:

— Один раз! И мы продолжим репетицию.

Сергей неохотно протянул мне гитару.

— Споёшь? — просипел он.

Музыканты ВИА в целом одобрили качество моего пения (печальный Чага признал, что на завтрашних «танцулька» я выступлю «гораздо лучше», чем это сделал бы он — и пожал мне руку: то ли на прощанье, то ли в знак того, что смирился с моей завтрашней ролью солиста ансамбля). Рокот сделал мне пару замечаний, касавшихся работы с микрофоном — по делу, без пустых придирок. Я учёл его критику — пообещал не допустить подобных «косяков» завтра. Я почти не устал — голосовые связки прекрасно справились с задачей. Даже с учётом времени на «перекуры» мы потратили на репетицию всего «доведённого до ума» репертуара чуть меньше полутора часов. Рокотов пояснил, что на концерте мы «лучшие композиции» исполним несколько раз.

— Медляки — так и по три-четыре раза играть придётся, — сказал Сергей. — У нас их на завтра запланировано только четыре штуки — этого мало для двухчасового выступления. Пацаны любят пообжиматься в темноте с девчонками — для того они и придут завтра в ДК.

Рокот объяснил мне, что указанные в списке композиции — это далеко не весь репертуар его вокально-инструментального ансамбля, а примерно половина песенного багажа коллектива. На каждый концерт Рокот составлял новый перечень песен — чтобы следующее выступление не копировало предыдущее. А ещё он вёл статистику: помечал те песни в списке, которые слушатели просили воспроизвести чаще других, и те, к которым они остались равнодушными. Популярные композиции ВИА исполняла на всех концертах — в обязательном порядке. «Аутсайдеров» же Рокотов после очередного «сезона» убирал из репертуара. Сергей заявил, что после весенних концертов он отбраковал пять песен — летом коллектив заменил их «свежими».

— Держим руку на пульсе, — прошептал Рокот. — Следим за модой. Всё время ищем «новенькое». Репетируем почти каждый день. За лето отдохнули от концертов и освежили репертуар. Теперь будем удивлять публику.

Песню «Котёнок» на сегодняшней репетиции я спел дважды (второй раз — уже после того, как озвучил все прочие песни, заготовленные ВИА Рокотова для завтрашнего концерта). Оба раза аккомпанировал себе сам. С первой попытки моя игра на электрогитаре получилась некачественной (это признал даже я), но не кошмарной. Я не сразу перестроился с «акустики» на «электро». Но уже повторное исполнение мелодии было вполне сносным. Этот факт заметила даже подружка Рокота. Корж очень сдержано восторгалась моим вокалом, пока я пел песни советской эстрады. Когда же я повторил «Котёнка», Белла смотрела на меня широко открытыми глазами (чем нервировала Сергея), едва ли не с восторгом и влюблённостью. Припев она пела вместе со мной.

«Я ведь для тебя котёнок», — напевала девятиклассница (словно подражала моей супруге). Она смотрела в мои глаза и пританцовывала, виляя бёдрами и ягодицами. «Неплохой медляк», — отозвался о сыгранной мною композиции Бурый (во время последнего рефрена он подыграл мне на фортепиано). Белла поинтересовалась у Рокотова, исполнит ли его группа «Котёнка» завтра «на танцах». Сергей объяснил подруге, что композиция «сырая» — только под гитару она звучала «бедно». И что ансамбль не успеет «отшлифовать» её, даже если будет репетировать сутки. Белла разочарованно вздохнула. Она поинтересовалась, сам ли я сочинил эту «клеевую» песню. Я заверил Изабеллу (и Рокотова), что не сочиняю стихи. Сказал, что слышал «Котёнка», когда был в Первомайске.

— Выступать начнём завтра в восемь, — напомнил Рокот.

Говорил он шёпотом, срываясь на неприятный скрежет.

Стоявшая радом с ним Изабелла смотрела мне в лицо, улыбалась.

— Не опаздывай, — сказал Сергей. — Приходи сразу в танцевальный зал. Знаешь, где это?

Я кивнул, поправил соскользнувшие к кончику носа очки.

— Ёлы-палы, и оденься прилично, Крылов! — сказал Рокотов. — Ты на танцах будешь петь, а не комсомольском собрании.

После репетиции симптомы похмелья почти испарились. Временами я чувствовал лишь неприятный привкус во рту и совсем уж редко: болезненное покалывание в затылке. Молодой организм в сжатые сроки поборол «проклятие» «зелёного змия» — к вечеру я обрёл не только сносное самочувствие, но и хорошее настроение. Я даже спать почти не хотел: неплохо вздремнул днём. Репетиция меня развлекла, а мысли о завтрашнем выступлении в ДК прогоняли воспоминания о вчерашнем вечере. Я проводил до поворота к первой школе музыкантов ВИА и их спутницу — рассказал им по пути несколько анекдотов, засевших в моей памяти ещё со студенческих времён. Снова пожал парням руки (Белле подмигнул — в ответ на её прощальную улыбку).

От Дворца культуры я пошёл домой. Но не кратчайшим маршрутом. Шагал по украшенному жёлтой листвой тротуару — придерживался освещённых светом уличных фонарей участков. С наслаждением вдыхал пропитанный осенними запахами воздух. Около окружённой с трёх сторон деревьями хоккейной площадки я свернул на едва заметную в полумраке тропинку. Дважды едва не распластался на земле, задев ботинками выпиравшие из земли корни деревьев. Выбрался на асфальт — стряхнул прилипшие к одежде сосновые иглы. Повертел головой: сориентировался. Направился в обход пятиэтажки, преграждавший дорогу к моему дому. Во дворе этого пятиэтажного дома я остановился. Запрокинул голову — взглядом отыскал окна квартиры, где провёл прошедшую ночь.

— Свет горит, окна закрыты, — пробормотал я. — Прекрасно. Увидимся завтра в школе, Волкова.

Утром в школе меня остановил около гардероба Лёня Свечин — вцепился в рукав моей рубашки. Его интересовало, ходил ли я вчера на репетицию к Рокотову. Лёня засыпал меня вопросами в духе: «А что они сказали? А что ты им ответил? А ты будешь петь все их песни, или только некоторые? А сможешь впустить меня на танцплощадку?» Я терпеливо озвучил однокласснику свои ответы: заверил, что петь буду «много» — провести Свечина в танцевальный зал бесплатно не пообещал. Лёню оттеснила от меня Лидочка Сергеева. Она едва ли не прижала меня своим телом к стене (но не схватила за одежду). И почти в точности повторила Лёнины вопросы (только не попросила провести её на танцы бесплатно). А вот Наташу Кравцову интересовал конкретно Рокотов — спрашивала она в основном о Сергее. И ещё поинтересовалась, была ли вчера на репетиции вместе с Рокотом «эта его малолетка».

В класс я вошёл за пару секунд до звонка. Подошёл к парте — поздоровался с Алиной Волковой. Соседка по парте отреагировала на моё появление спокойно. Она буднично ответила на моё приветствие; не прятала глаза, но и не играла со мной в «гляделки». Алина листала учебник физики — просматривала текст параграфа, изученного нашим классом на вчерашнем уроке (который она пропустила). Я принюхался: почувствовал запах мяты, но не табачного дыма и спиртного перегара. Отметил, что внешность моей соседки по парте с момента нашей прошлой встречи в школе не претерпела изменений: я увидел на голове Волковой всё ту же незамысловатую причёску (собранные в «хвост» волосы), вновь не заметил следов косметики на Алинином лице. По сигналу звонка Алина закрыла книгу, но не передвинула её на середину парты — поместила учебник в правый верхний угол столешницы.

Заметила моё удивление — сказала:

— Зачем он тебе? Ты же сам говорил, что помнишь его наизусть.

Она хитро улыбнулась. Сверкнула глазами (сегодня они вновь были бирюзового цвета). И встала из-за парты: в класс суетливо вошла учительница физики.

В начале урока физичка вновь устроила «отстрел» (так Вася Громов обозвал её вопросы по пройденному материалу). Сегодня не посчастливилось Наташе Кравцовой — она едва-едва «вытянула» свой ответ на четвёрку. А вот Алина Волкова — на вопросах по теме свободных колебаний «засыпалась». Учительница проверила её на знание терминов. Физичка цыкнула на меня: услышала мои подсказки. Пригрозила мне «единицей в журнал и в дневник». Пригласила Алину к доске. И вдоволь поиздевалась над моей соседкой по парте: отомстила той за прогулы уроков. Учительница злорадно улыбнулась и «поставила» Волковой «двойку». Прочла классу лекцию о том, что неявка на занятия не освобождают от обязанности самостоятельно изучить материал и выполнить домашнее задание. Алина вернулась за парту румяная, расстроенная — сверкнула в меня недовольным взглядом.

А на перемене она тихо сказала, что если уж я всё знал из своего сна о сегодняшнем дне, то мог и предупредить её, Волкову, о чём спросит физичка.

Я ответил:

— Прости. Но тебя в тот раз не было в школе. Я тебе об этом рассказывал.

Махнул рукой в сторону окна.

— Да и я тоже не пришёл в ту субботу на урок: болел.

Алина посмотрела мне в глаза и переспросила:

— Болел?

Я кивнул.

Волкова усмехнулась.

— Ты всё же нырнул в воду вслед за своей ненаглядной Наташей, — сказала она.

Откинулась на спинку стула.

Я дёрнул плечами.

— Значит… ты, Иван, всё же не так безнадёжен, как я думала, — заявила Волкова.

Она хитро сощурилась. Чуть склонила набок голову.

Мне почудилось, что её глаза потемнели.

— А может, ты потом… в том сне… ещё и женился на Кравцовой? — спросила Алина. — Ты говорил, что у тебя было два сына. Не Наташа ли тебе их родила?

Она ухмыльнулась — будто услышала весёлую шутку.

Я покачал головой.

— Не угадала. На Кравцовой я не женился.

— Что ж ты так? — спросила Волкова. — Громов помешал?

И снова усмехнулась.

— В тот раз я уехал из Рудогорска в ноябре, — сказал я. — В Первомайск. Навсегда. И Наташу Кравцову больше никогда не видел.

Снял очки — протёр о рукав рубашки линзы.

И всё же добавил:

— Наташа умерла. Зимой. Этой зимой, которая скоро начнётся.

Посмотрел на Алину.

— Так мне сказали. Кравцова не дожила до выпускного.

Уточнил:

— Если меня не обманули.

Волкова перестала щуриться.

— Умерла?! — громким шёпотом повторила она.

Бросила взгляд на Кравцову (Наташа в пяти шагах от нашей парты увлечённо беседовала с Васей Громовым).

— От чего умерла? — спросила Алина. — Что с ней случилось?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Точнее, не понял. Там… всё непонятно.

Я поправил очки, почесал переносицу.

Волкова придвинула ко мне голову. Я почувствовал мятный запах её дыхания. Задержал взгляд на белой полоске шрама, что делила на две части правую бровь мой соседки по парте.

— Расскажи, — попросила Алина.

Положила ладонь на моё предплечье.

Я чуть отодвинулся, поднял руки.

Взглянул на Наташу и Василия. Кравцова заметила мой взгляд, улыбнулась. Вася, будто невзначай, шагнул в сторону и заслонил от меня Наташу своим почти двухметровым телом.

— Крылов! — напомнила о себе Алина.

— Не здесь и не сейчас, — сказал я.

— Почему?

— Там… непонятная история.

Волкова спросила:

— Когда?

Она снова прикоснулась к моей руке.

— Завтра… загляну к тебе в гости, — сказал я. — Угостишь меня чаем. Поговорим. Как тебе такой вариант?

Алина нахмурилась.

— Почему не сегодня? — спросила она.

Волкова пристально посмотрела мне в глаза.

— Сегодня не получится, — ответил я.

Развёл руками.

— Вечером я пойду на танцы в ДК. Буду петь вместе с ансамблем Рокоторва.

Я щёлкнул пальцем.

— Стану звездой эстрады.

Усмехнулся и добавил:

— Приходи на танцплощадку — послушаешь.

Альбина покачала головой — её волосы заискрились, очутившись под лучами заливавшего класс солнечного света.

— Я не хожу на такие мероприятия, — ответила Волкова.

Убрала учебник и тетрадь. Закрыла сумку, встала из-за парты.

Посмотрела на меня сверху вниз.

— Беду ждать тебя завтра, — сказала она. — Так уж и быть, Крылов: напою тебя чаем. Может, даже угощу печеньем. Поговорим. Но… ни на что другое не рассчитывай. Ты меня понял?

Она приподнял брови.

Я улыбнулся, кивнул.

— Понял.

И добавил:

— Договорились.

Маме я ещё вчера объяснил, куда и зачем сегодня пойду. Она уже «пришла в себя» после моей позавчерашней выходки (я впервые не ночевал дома). Всё же вняла моим объяснениям («должен выручить товарищей», «пообещал»). И дала «добро» на вечернее выступление. Но всё же мама нажаловалась на меня отцу — сегодня утром, когда я был в школе. Папа перезвонил днём. Прочёл мне по телефону лекцию на тему «ты смотри, сын, чтобы обошлось без последствий» (мама к нашему разговору не прислушивалась). А ещё отец запретил мне пить спиртное… в больших объёмах.

Я заверил родителей, что уже взрослый. Пообещал папе, что в следующем году он не станет дедушкой. Маме сказал, что буду сегодня во Дворце культуры петь, а не пить. Заверил её, что не ввяжусь в драку и обязательно приду домой до полуночи. Вспомнил, как на пару с женой вот так же учил уму-разуму своих сыновей. Поцеловал маму в щёку. Натянул на себя всё те же безальтернативные серые брюки (первые джинсы в моём гардеробе появились к концу второго курса института); подвернул рукава на белой рубашке, расстегнул на ней три верхние пуговицы. Перед уходом взглянул на себя в зеркало.

Поправил очки и сказал своему отражению:

— На Гарри Поттера ты, парень, не похож. Это и хорошо. Шрам на лбу нам не нужен. На Джона Леннона ты тоже не смахиваешь. Кстати… когда его убили?

Вспомнил: Леннона застрелили восьмого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года — почти год назад.

— Жаль, — пробормотал я. — Не успел. А то… предупредил бы его. Написал бы ему письмецо.

Хмыкнул. Пожал плечами.

— Ну, да ладно.

Обулся, накинул куртку.

Указал пальцем на очкарика в зеркале.

Сказал:

— Пусть на Леннона ты и не похож, но ты тоже неплох. Покажи детишкам, как нужно петь — пусть и битлы позавидуют.

Пробормотал:

— Как говорится, вдарим рок в этой дыре!

На входе во Дворец культуры я едва не столкнулся лбами со своим бывшим одноклассником Русланом Петровым. Точнее, я едва не врезался лбом в его грудь: ростом Петров не уступал тому же Васе Громову. Черноволосый парень с лицом потомка Чингисхана грубо оттолкнул меня со своего пути. И лишь после этого заметил, кто именно попался ему навстречу. Руслан (Руся) улыбнулся — осмотрел меня с ног до головы, будто приценивался. Я тоже взглянул на него с интересом. Отметил, что с момента нашей прошлой встречи Петров не только подрос, но и раздался в плечах — он уже не походил на школьника.

С Русей мы раньше учились в «Г» классе. Руслан долго занимал место за партой позади меня. Я часто подсказывал ему на уроках. Мы с ним не дружили, но общались… раньше. Быть может, именно по этой причине меня в те времена обходили стороной все эти васи громовы. Руся с первого класса занимался боксом (первые тренировки он провёл ещё на старом месте жительства: в Казахской ССР). И регулярно становился призёром на республиканских чемпионатах. Вот только среди школьников он славился не как спортсмен, а как «грозный» хулиган. А год назад Петров «ушёл» в ПТУ — я перешёл тогда в девятый класс.

— Крыло, ты что ли?! — пробасил Руслан.

Он схватил меня за плечи и развернул лицом к свету (будто маленького ребёнка).

— Привет, Руся, — отозвался я.

Зажмурился от яркого света фонаря. Поправил очки.

Отметил, что даже Петров явился на танцы в джинсах.

— Неожиданно! — сказал Руслан.

Спросил:

— Никак, тоже драться с нами явился?

Он хохотнул.

Я покачал головой, указал на дверь Дворца культуры.

— На танцы пришёл.

Руся снова усмехнулся.

— Так мы все… на танцы… пока, — сказал он.

Указал на компанию парней, что собралась у окон Дворца культуры. Некоторых я узнал. Память подсказала, что все они в настоящий момент учились в рудогорском ПТУ.

— Махач будет уже после танцулек, — сообщил Петров.

Он похлопал меня по плечу.

Заявил:

— Поколотим сегодня школьников. Если вы опять не разбежитесь.

Руслан снова опустил руку на моё плечо.

— Так что не уходи сразу после танцев, Крыло, — сказал Руся. — И другим школярам передай, чтобы не расходились. Парни из хабзы объяснят вам сегодня, чья это танцплощадка. Будет весело!

Он вновь хохотнул и поспешил к своим приятелям.

Я посмотрел на его спину и вслед за компанией незнакомых мне школьниц вошёл во Дворец культуры.

В фойе Дворца культуры было душно и шумно.

В воздухе витали ароматы духов и одеколонов, запахи табачного дыма и свежего пива.

Я отошёл от гардероба, осмотрелся.

Увидел, что в ДК собралась большая толпа юношей и девушек: под соню человек. Отметил, что на две трети эта «группа ожидания» состояла из девиц старших классов. Девчонки толпились около пока закрытой двери в танцевальный зал. Почти все сверкали голыми коленками, выглядывавшими из-под коротких юбок и платьев (я увидел лишь нескольких девиц в джинсах). Руками поправляли причёски. Шушукались, хихикали, помахивали подкрашенными ресницами. Почти не смотрели по сторонам (лишь изредка и будто невзначай стреляли глазами в представителей противоположного пола — и тут же переводили взгляды на подруг). То и дело вынимали из сумочек разноцветные тюбики — обновляли слои помады на губах.

Парни (в основном, ученики девятых-десятых классов и представители ПТУ) собрались около окон. Болтали, смеялись, разглядывали девчонок. Бросали грозные взгляды на соперников и насторожено посматривали на «взрослых» (в фойе дежурили два милиционера и четверо представителей народной дружины). Школьники и ПТУшники стояли на расстоянии друг от друга — группами; и словно охраняли «занятые территории». Память напомнила мне, что стычки между «хабзайцами» и «школьниками» на субботних «танцульках» происходили регулярно. Как и между представителями разных школ. Драки случались нешуточные. Но не в ДК — бойцы выясняли отношения «по правилам»: на кулаках, за пределами стен Дворца культуры.

На моё появление никто из школьников не отреагировал: парни и девицы лишь изредка задевали меня равнодушными взглядами. Из одноклассников я разглядел в толпе Наташу Кравцову (она не видела меня — общалась с десятиклассницами из второй школы) и Лидочку Сергееву с подружками (меня от них заслонила большая группа девятиклассниц). Долговязую фигуру Васи Громова я не заметил, хотя Василий часто посещал субботние танцы (он сам об этом говорил). Я посмотрел на часы — до начала работы танцзала оставалось ждать четверть часа. Раньше заветную дверь не открывали. Хотя я уже слышал, что из-за неё доносились звуки музыки — парни из ВИА Рокотова «разминались» и проверяли работу музыкальных инструментов.

Вчера я не уточнил у Рокота, как попаду на сцену: позабыл об этом «рабочем» моменте. А сегодня не вспомнил, где находился служебный вход. И поленился втолковывать стоявшей у входа хмурой билетёрше о том, что пришёл в ДК не развлекаться, а работать. Терпеливо отстоял очередь и «отстегнул» пятьдесят копеек за вход. Прошёлся в направлении (прикрытых тяжёлыми на вид шторами) окон — встал на свободное пространство между группой школьников и шумной ватагой ПТУшников. Сообразил, что я единственный «одиночка» в фойе. Юноши и девчонки дожидались двадцати часов, разбившись на группы (поодиночке сюда не приходили). И даже билетёрша стояла у входа не одна, а в компании сутулого усатого дружинника.

Я поправил подвёрнутые рукава рубашки (подвернул их до локтей), наблюдал за своими будущими слушателями (всё больше поглядывал на слушательниц). И сожалел о том, что не выступлю во «вторую смену» работы танцзала — перед взрослой аудиторией. «Вот там бы я развернулся, — промелькнула мысль. — Возможно, и ушёл бы отсюда не один, а в компании симпатичной женщины. Наведался бы к ней домой, спел бы ей там несколько „персональных“ серенад». Я вздохнул. Погрузился в фантазии, путешествовал взглядом по голым ногам школьниц, изредка посматривал на циферблат больших настенных часов, каждый раз громким щелчком отмечавших завершение очередной минуты (и приближение начала танцевального вечера).

Я простоял без движения до того момента, когда большая стрелка на часах встала на отметку под цифрой двенадцать. А потом вздрогнул и заморгал, отгоняя видения и фантазии. Шум голосов в фойе Дворца культуры к тому моменту достиг пика. Сразу же после очередного щелчка стрелки в запертые двери зала заколотили девичьи кулаки (и даже туфельки). Раздались возмущённые визгливые женские крики. Скучавшие до этой минуты милиционеры и дружинники завертели головами, выискивая среди школьников нарушителей порядка. Но в толпу девиц они не сунулись — ограничились грозными окриками… на которые школьницы не обратили внимания: они уже буквально ломились в запертые двери, словно штурмовавшие Зимний дворец революционеры.

Громкий щелчок дверных запоров прозвучал, будто третий звонок в театре. Девицы отпрянули от створок. Их крики, словно по волшебству, сменили тональность: возмущение и негодование уступили место радостному предвкушению. Двери распахнулись — неторопливо, чтобы даже самые медлительные уклонились от встречи с ними. Школьницы бурным речным потоком хлынули в полутёмный зал. Я поспешил за ними следом — опередил лениво переставлявших ноги парней. Увидел, что многие девчонки устремились не в центр зала и не к стенам (около которых традиционно стояли парни). Они направились ближе к освещённой прожекторами сцене, где готовился дать представление вокально-инструментальный ансамбль Сергея Рокотова.

Ещё с порога танцзала я заметил, что Бурый и Веник уже заняли свои места. Петя Курочкин наигрывал спокойную мелодию, Веня Любимов (словно нехотя) отбывал спокойный ритм. Чага топтался около микрофона: Боря Корчагин не иначе как собирался петь — даже размялся: исполнил традиционные «раз, раз». Рокот прохаживался с гитарой в руках (подобно метавшемуся по тесной клетке волку) — посматривал на ворвавшихся в зал поклонниц, будто высматривал знакомые лица. Девчонки замахали ему руками, прокричали приветствия — на лице Рокотова не дрогнул ни один мускул: парень даже не улыбнулся. Зато застывшая около ведущих на сцену ступеней Белла Корж недовольно скривила губы. Она тоже всматривалась в лица школьниц, точно запоминала поклонниц Сергея, чтобы потом им «всё припомнить». Именно Изабелла меня и заметила — она всплеснула руками.

Подружка Рокота схватила меня за рукав и потащила на сцену — я не сопротивлялся.

— Где ты бродишь?! — шипела она. — Просили же: не опаздывай!

Рокотов прикоснулся к струне гитары — будто изобразил бруксизм (зубной скрежет). Его голос не восстановился — заговорил Сергей шёпотом. Собравшиеся около сцены школьницы не услышали те фразы, которыми меня поприветствовал лидер ВИА (лишь заметили по его мимике, что Рокот вложил в свои слова много эмоций). Поэтому они всё ещё считали Рокотова культурным человеком. Я пожал плечами в ответ на его претензии. Сообщил, что не знал иного пути к сцене, иначе как через зал. Белла тут же указала мне на неприметную дверь около сцены — я развёл руками. Помахал рукой Курочкину и Любимову, поздоровался с бас-гитаристом (заметил, как Чага печально вздохнул). Белла успокоилась — и тоже поприветствовала меня поцелуем в щёку. Я принял у Бори Корчагина пост рядом со стойкой микрофона. И лишь тогда я посмотрел в танцевальный зал с возвышения сценического настила.

Прожектора светили мне в лицо, заставляли щурить глаза. Но в полумраке зала я всё же различал повёрнутые в мою сторону лица. Отметил, что помещение пока не заполнилось. Парни всё ещё выстраивались около стен. А запоздавшие девицы расталкивали конкуренток, спешили к сцене, рядом с которой почти не осталось свободного пространства. Из динамиков звучала музыка (старались Бурый и Веник). Она заглушала голоса школьников. Но я всё же различал отдельные выкрики — чаще всего обращённые к музыкантам ВИА. Услышал и несколько вопросительных возгласов в свой адрес. Видел, что группа девиц расспрашивала Беллу — та им что-то втолковывала, посматривала на меня и на Рокота. Заметил мелькнувшую в дверном проёме долговязую фигуру Руслана Петрова (не Васи Громова: Василий был поуже Русика в плечах). В первых рядах около сцены заметил Наташу Кравцову.

Ко мне подошёл грустный Чага. Он сообщил, что «начнём» по команде Рокота — с песни «Мы с тобою танцуем». Я кивнул в ответ. Взглянул на Сергея Рокотова — тот показал сжатые в кулак пальцы. Это значило, что отсчёт лидер ансамбля будет вести жестами. Да мы бы и не услышали при таком шуме его шёпот. Я просигналил: «Принял». Поправил стойку микрофона: Корчагин уже настроил её под свой рост. Выровнял дыхание. С удивлением заметил, что разволновался. Точно был юным студентом, представшим перед строгим взором экзаменационной комиссии. Этот факт повеселил меня. Я улыбнулся — почувствовал, что сердце замедлило ритм сокращений. Сделал три глубоких вдоха и выдоха. Вытер о штаны вспотевшие ладони. Увидел в толпе перед сценой Лидочку Сергееву — подмигнул девчонке. Поправил рукава, прижал к переносице очки. Музыка смолкла — голоса в школьников будто стали громче.

Я вспомнил вдруг слова Элвиса Пресли. «Король» говорил о том, что если артист хочет собрать толпу, то он должен устроить для людей спектакль. Певец считал: если он будет стоять столбом и просто петь, то люди решат, что в следующий раз останутся дома и просто послушают те же песни в записи. Я ухмыльнулся. Снял со стойки микрофон. Полностью расстегнул ещё одну пуговицу рубашки (уже на животе), поднял воротник. Увидел, как Сергей Рокотов один за другим отогнул три пальца — завершил отсчёт. Почувствовал вибрацию досок сцены под ногами — это снова ожили, притихшие было, музыкальные инструменты вокально-инструментального ансамбля. Звук получался не «кристально» чистым, но громким. Я опустил руки, склонил голову — позволил чёлке прикрыть стёкла очков. Замер. Прислушивался. Ухмылялся. Гитары Рокота и Чаги сыграли короткий проигрыш. Зал притих. Веник выдал лихую дробь.

Я посмотрел в зал — на девчонок.

Ощутил, как на моём лице сфокусировались десятки взглядов.

Поднёс микрофон к губам.

И запел:

Визг поприветствовавших начало нашего выступления школьниц потонул в ритмичной музыке и вскоре стих. Я быстро приноровился к микрофону и не допустил ошибок даже на «старте». Не напрягался: помнил о том, что сегодня не спринт, а марафон (впереди два с половиной часа пения). Мой усиленный динамиками голос раскатывался по залу (мурашки пробегали по моей спине и рукам). ВИА Рокотова поддерживал меня бодрой мелодией. Парни работали дружно, профессионально. Я не смотрел на музыкантов. Скользил взглядом по лицам собравшихся рядом со сценой девчонок. Окутанные полумраком фигуры школьников пришли в движение: замелькали руки, затряслись модные причёски.

Я жмурил глаза от яркого света направленных на сцену прожекторов. Голосом создавал движения звука, расставлял акценты, менял динамические оттенки, передавал слушателям своё настроение — будто на занятиях в хоре. Настроение у меня было великолепное: подстать заложенному в словах песни. Эмоции собравшихся в зале школьников наполняли меня энергией, заставляли не просто петь — я приплясывал, вилял бёдрами (будто вообразил себя Эливисом). С высоты своего сценического помоста смотрел на счастливые лица девчонок. Наслаждался восторгом, который видел в девичьих глазах. Дарил улыбку тем, с кем даже на миг встречался взглядами. И пел для них всех… и для каждой — персонально.

До этого момента моим самым «масштабным» выступлением была та самая репетиция концерта ко Дню учителя — до неё я пел лишь на дружеских вечеринках и на семейных посиделках. Каждым движением ног я вновь и вновь напоминал себе, что больше не сижу в инвалидном кресле. Пел спокойно и без надрыва. Чувствовал большой запас прочности своих нынешних голосовых связок. Но и не перенапрягал их понапрасну. Не пытался шокировать слушателей своими умениями. Да и не видел в том нужды. Потому что мой голос и музыка ВИА и без того творили чудеса. Уже к началу второго куплета собравшиеся в зале школьники вспомнили, зачем явились в танцевальный зал. Они танцевали, смеялись, обменивались задорными взглядами.

Даже прятавшиеся под защитой стен парни приплясывали на месте. Они уже не оглядывались на конкурентов. Намечали себе в толпе девиц «цели» на ближайшие «медляки», первый из которых Рокотов в своём списке поставил на четвёртую позицию. Сергей обосновал своё решение тем, что к тому времени девицы уже слегка «разомнутся» и «покажут себя» потенциальным кавалерам. А парни освоятся в танцевальном зале и слегка заскучают. «Первый медляк обычно самый невостребованный, — говорил Рокот. — Его гарантированно будут танцевать только те парни, кто пришёл с подругами. Но таких обычно немного. Чем раньше его сыграем, тем лучше. Лишь бы только не слишком рано, чтобы хоть кто-то из пацанов к тому времени решился на подвиги».

ВИА заиграли финальную репризу.

— пропел я.

Свет прожекторов лишь слегка задевал девичьи причёски, рисовал подобия «лунных дорожек». Движения голов и рук собравшихся около сцены группы девчонок напомнили мне морские волны. Музыка и мой голос действовали на них, как ветер на водную поверхность. Я наблюдал за тем, как головы танцоров ритмично раскачивались (будто смотрел с высокого берега на воду). Любое изменение темпа и ритма в моём голосе и в звучании музыкальных инструментов ансамбля тут же сказывалось на их движении. Я прилежно вытягивал ноты — соревновался со звучанием гитары Рокотова. Не «следовал» за музыкой, а словно «вёл» её за собой. Прислушивался к похожим на шум прибоя звукам женских голосов — радостным, довольным. Именно по ним я определял качество своего вокала.

Я замолчал, опустил микрофон. Выждал, пока музыканты отыграют короткий финал. Подумал: «И даже не вспотел». Поправил очки и приподнятый воротник рубашки. Выслушал шквал поощрительных криков — не такой мощный, какие обрушивались на Элвиса Пресли, но всё же громкий и вдохновляющий. Бросил смотревшим на меня снизу вверх девчонкам воздушный поцелуй. Вслух поблагодарил школьников «за поддержку». Вернул микрофон на стойку — посмотрел на лидера ансамбля. Рокот убрал руку от струн — показал мне и музыкантам поднятый вверх большой палец. Его губы зашевелились, но я не расслышал шёпот. На сцену взбежала Белла Корж — что-то шепнула Сергею на ухо (школьницы встретили её появление недовольным гулом).

Сергей выслушал подружку, кивнул. Посмотрел на музыкантов — те молча дожидались его распоряжений. Чага поправил очки и почесал подбородок, Бурый вытер о штаны ладони, Веник помахал барабанными палочками. Я переминался с ноги на ногу, успокаивал дыхание. Рокотов дождался, пока Изабелла спустится со сцены. Пробежался глазами по залу. Школьники нетерпеливо шумели в ожидании следующей песни. Слышался даже свист. Рокот взглядом проверил готовность ансамбля к «продолжению». Снова качнул головой (уложенные в модную причёску волосы на его голове блеснули в свете прожекторов). Чуть сдвинул ремешок гитары. Показал мне и ВИА два пальца (сообщил, что переходим к исполнению второй «списочной» композиции).

Стоявшие около сцены девицы встретили его отмашку радостными возгласами.

Я жестом сообщил Сергею: «Понял, принял».

Спрятал руки за спину и шагнул к микрофону.

Рокотов не ошибся: первую «медленную» мелодию школьники встретили «прохладно». Даже я, покачиваясь около стойки с микрофоном, почувствовал возникшее на танцплощадке «напряжение». Топтавшиеся у стен парни не ринулись в атаку: в подавляющем большинстве они проявили нерешительность (пусть и не все). При звуках неторопливой музыки в центре зала появились проплешины. Многие девчонки почти минуту (после спетых мною первых слов песни) простояли без движения, будто заворожённые звучанием моего голоса. Мало кто из них дождался приглашения на танец. Некоторые скрыли разочарованные вздохи и изобразили усталость — сбились в «не танцующие» группы. Несколько школьниц предпочли танцевать в паре с подружками. Попавшие в объятия своих «официальных» ухажёров девицы горделиво вскинули подбородки и будто не замечали наблюдавших за их танцем «неудачниц».

Я вытягивал ноты, уже привычно выдерживал «оптимальное» расстояние между губами и микрофоном. Покачивался «на волнах» мелодии. Из-под полуопущенных век смотрел на собравшихся рядом со сценой девиц. Отметил, что их ряды поредели: не все красавицы оказались «бесхозными». А те, кто остались в «строю» копировали мои движения и буквально пожирали меня глазами — точно я был единственным мужчиной в этом большом зале. Я завершил припев и замолчал. Уступил внимание слушателей гитарному соло Рокота. Но я не замер — продолжил свой слегка заторможенный танец на месте: тот самый, которому подражали глядевшие в сторону сцены школьницы. В какой-то момент я почувствовал себя не эстрадным певцом, а фитнес-тренером. В мыслях мелькнула идея «вычудить» нечто «эдакое». Но я услышал первые ноты репризы. Приблизил лицо к микрофону и снова «затянул» припев.

В начале этой композиции я слегка напрягся, подстраивая слова песни под непривычный мне темп. Крепко сжимал микрофон, словно эстафетную палочку. Отгонял звучавший в глубинах памяти голос эстонского певца Тыниса Мяги — его звучание плохо накладывалось на музыкальное сопровождение ВИА Рокотова. Сам себя я мысленно призывал не волноваться. Смотрел в темноту зала — не на лица слушательниц. Выдерживал заданный ансамблем ритм и темп композиции. Сердце в груди трепыхалось, будто подгоняло. На первых же словах я едва не споткнулся. Но лишь чуть приглушил ноты. А уже ко второму куплету успокоился. Убедился, что не отставал от мелодии. Слышал, что мой голос звучал из динамиков бодро и уверенно — не казался заторможенным. Заметил, как кивнул Рокот. И лишь тогда опустил взгляд на лица танцевавших рядом со сценой девчонок, улыбнулся.

«Олимпиада-80» в списке Рокотова предшествовала второму «медляку». Сергей предсказывал, что ко «второму разу» многие парни осмелеют. Потому что почувствуют, как быстро тает отведённое администрацией ДК на танцы школьников время. Я вспомнил, что и сам весной ринулся на штурм бастиона (Наташи Кравцовой) не во время первого медленного танца (но перед вторым меня опередил Вася Громов). Я пробежался взглядом по головам школьников. Кравцову увидел недалеко от сцены. Как и Лидочку Сергееву. А вот долговязую фигуру Василия я не разглядел: слепили прожектора, да и фигуры парней виднелись в основном у дальней от меня стены и около самого входа. Подумал, что если Громов сегодня в зале, то во время следующей песни он непременно нарисуется около Наташи. Потому что я бы тогда, в мае тысяча девятьсот восемьдесят первого года, именно так и поступил.

Но не все парни «подпирали стены». Некоторые уже готовились к решительным действиям. Ещё во время песни, предшествовавшей «Олимпиаде-80», я отметил, что с десяток мужских групп перебрались ближе к центру зала и вытанцовывали бок обок с компаниями девчонок: рядом, но всё же отдельно. Они словно заранее приблизились к своим жертвам, отсекая тем пути к отступлению… и к другим кавалерам. Долговязого Громова я среди этих хитрецов не увидел. Но приметил троих своих одноклассников — в том числе и Лёню Свечина. А вот напомнивший о себе сегодня Руся Петров показался неподалёку от сцены ещё во время первого «медляка». Он потискал тогда в своих объятиях (во время танца) незнакомую мне девчонку (рядом с Русланом она выглядела Дюймовочкой). А после танца Руся не только в очередной раз стиснул подружке ягодицы, но и поаплодировал мне.

Я завершил песню, вернул на стойку микрофон. Бодро приплясывал и хлопал в ладоши (пока музыканты ВИА доигрывали финал композиции) — показывал пример не спускавшим с меня глаз школьницам. Восстанавливал дыхание. Слушал музыку. Всё ещё улыбался. Но уже не чувствовал былого задора. Да и прежней прыти тоже не ощущал. Отметил, что во время пения всё меньше разглядывал лица девчонок. И почти не замечал чужого пристального внимания. Будто стоял не на сцене, а сидел в своей инвалидной коляске; и развлекал не заполненный школьниками зал, а десяток родственников. Понял, что пение на этом концерте из развлечения превратилось в работу: новизна этого дела поблекла, появились намёки на усталость. Будто бы невзначай я посмотрел на часы. Убедился: работать сегодня предстояло ещё долго — все предыдущие песни были только разминкой.

Смолкли звуки «Олимпиады-80» — стали громче голоса школьников. Десятки пар глаз посматривали в сторону сцены (и почти все — на меня). Школьники дожидались начала следующей композиции, делились друг с другом впечатлениями о сегодняшнем концерте, спешно обменивались «срочной» информацией (пока на танцзал из динамиков вновь не обрушился мой голос и музыка). Я отошёл от края сцены — поглядывал на Рокотова. Тот шептался с Чагой, переглядывался с Бурым и Веником (проверял, готовы ли парни к дальнейшей работе). Участники ВИА не выглядели усталыми — они казались бодрыми, улыбались. Рокот посмотрел на меня — жестом поинтересовался, всё ли у меня хорошо. Я показал ему, что «всё окей». Сергей кивнул и приготовился начать отсчёт. Но тут же опустил руку. Потому что на сцену взобралась Изабелла Корж. Дружинник, дежуривший около ступеней, ведущих на сцену, не среагировал на её действия.

Девятиклассница подошла к Рокоту, прошептала ему на ухо короткую фразу и заглянула Сергею в глаза. Школьницы в зале загудели — требовали, чтобы концерт продолжился, чтобы Белла не отвлекала музыкантов, чтобы отстала от Рокотова. Лидер ВИА стрельнул в меня взглядом и помотал головой. Его шёпот я не расслышал. Но понял, что Изабелла на своё требование получила решительный отказ. Корж плаксиво скривила губы и снова приблизила лицо к голове Сергея. Я увидел, как Рокотов нахмурил брови. Голоса в зале становились всё громче. Следивший за порядком дружинник вышел из «спячки» — мужчина шагнул к ступеням, готовился грудью преградить разгневанным школьникам путь на сцену. Я заметил, как Бурый и Веник переглянулись — оба пожали плечами. И без того сутулый Чага ещё больше склонил голову, словно пытался приблизить её к (не ко времени начавшим спор) Рокоту и Изабелле Корж.

Я поправил очки — в тот самый момент, когда дочь директорши Дворца культуры в ответ на уговоры Сергея Рокотова всплеснула руками и капризно топнула ногой. «…Я тоже хочу танцевать!» — воскликнула она. Несильно толкнула лидера вокально-инструментального ансамбля в плечо. Рокот едва заметно покачнулся, вздохнул. И снова взглянул в мою сторону — не по-доброму, исподлобья (будто посчитал именно меня виновником истерики его избалованной юной подружки). Нехотя бросил Белле короткий ответ, кивнул — девчонка громко взвизгнула, сжала кулаки, радостно подпрыгнула. Корж стрельнула счастливым взглядом в… меня, похлопала в ладоши и поцеловала Сергея в щёку. Рокотов тяжело вздохнул, словно только что поставил свою подпись в договоре на ипотечный кредит. Показал музыкантом скрещенные руки («отбой») и поманил меня рукой, словно для «серьёзного» разговора.

Я подошёл к Рокоту — тот обошёлся без долгих вступлений.

— «Котёнка» своего слабаешь? — спросил Сергей.

В его шёпоте мне послышались нотки безысходности.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — добавила к его вопросу Белла.

Девчонка заглянула мне в лицо, подняла руки в умоляющем жесте — Рокот плотно сжал губы.

Я посмотрел в зал на следивших за нашим общением школьниц. Буквально кожей почувствовал, как нарастало негодование дожидавшихся следующего танцы девиц. Пожал плечами.

— Ладно, — ответил я.

Корж повторила свой акробатический трюк с прыжком и хлопаньем в ладоши. Вот только в этот раз она поцеловала в щёку не Рокота — меня. Чем вновь спровоцировала недовольный гул зала.

— Не дави на струны, — прошептал Рокотов.

Он передал мне гитару — будто не по своей воле вручил родного ребёнка незнакомому человеку. Снова скомандовал музыкантам «отбой». Ни Бурый, ни Веник не встали со своих мест. Чага с готовностью избавился от музыкального инструмента (прислонил гитару к стулу) и вынул из кармана пачку с сигаретами — дождался одобрительного кивка лидера коллектива и поспешил на перекур. Зал притих — школьники наблюдали за неожиданным поворотом событий на сцене. Даже дружинник запрокинул голову и наблюдал за тем, как я набросил на себя ремешок гитары и поправил соскользнувшие к кончику носа очки. Рокотов поочерёдно подошёл к «клавишнику» и к «ударнику» — пояснил Курочкину и Любимову (Бурому и Венику) причину «вынужденного перерыва». Я отладил настройку гитары, вытер о ткань брюк вспотевшие вдруг ладони. Изабелла Корж опередила меня: подошла к микрофону.

— Девочки! — прокричала она (её слова обрушились на зал, будто «глас с небес»). — Приготовьтесь! Сейчас будет наша новая песня! Она называется «Котёнок»! Ищите себе кавалеров! Будем танцевать!

Изабелла рванула к Рокотову, схватила своего ухажёра за руку и потащила к ведущим в танцевальный зал ступеням. Сергей не сопротивлялся — покорно следовал за подругой, как тот бычок, которого вели на заклание. Дружинник освободил им путь — снова отошёл «в тень». Я пристроил на животе электрогитару. Наблюдал за тем, как сошедшая со сцены пара проложила себе путь через толпу школьниц, будто ледокол, преодолевший скованную льдами поверхность моря, и вышла на «чистую воду». Снова отметил, что совершенно не волнуюсь — даже несмотря на колкие выкрики из зала и на неприлично затянувшуюся паузу в танцах. Вновь мысленно повторил прилипшее сегодня к моему языку выражение: «Вдарим рок в этой дыре!» Поправил положение микрофона, извлёк из струн первые ноты. Выкриков из зала стало меньше. Я мазнул взглядом по смотревшим на меня из полумрака женским лицам.

Сыграл короткое вступление — гитара звучала чисто, без брака. Музыка невидимым туманом заполнила зал, заглушила все прочие звуки. Я улыбнулся, чуть приблизил лицо к микрофону.

Пропел:

Замолчал, лишь касался струн и смотрел на лица стоявших около сцены школьниц.

— …Котёнок!.. — вместо меня пропели десятки женских голосов.

Пение девчонок походило на шум морского прибоя. Она звучало не так громко, как усиленная динамиками музыка. Но накатывало на сцену подобно волнам при шторме. Мне чудилось, что от него поднимался ветер и вибрировали доски пола под моими ногами. Я снова подумал о том, что концерт со сцены воспринимался совсем иначе, чем из глубин танцевального зала. Сейчас я не чувствовал себя частью огромной и будто наэлектризованной человеческой толпы — ощущал себя тем, кто напитывал эту толпу эмоциями… и её укротителем. Я улыбнулся: всем старшеклассницам, что смотрели на меня из полумрака зала — поблагодарил их за отклик. Вновь приблизил лицо к микрофону. И продолжил припев — звуки моего голоса снова потеснили музыку, заполнили зал.

Я пел (по-прежнему терпеливо вытягивал каждую ноту). Касался пальцами гитарных струн. Уже не играл соло — Веник и Бурый вносили свой вклад в звучание музыкальной композиции. Чага снова курил за пределами зала. Рокот и Белла танцевали. Я скользил глазами по головам школьников и учащихся ПТУ. На первом концерте в новом учебном году случился аншлаг, как и предсказывал Сергей Рокотов. В зале почти не осталось свободного пространства. Пары танцевали, едва ли не расталкивая друг друга плечами. «Это будет рай для пацанов», — предсказывал Рокот. Уже к двадцать одному часу парни (во время каждого «медляка») едва ли не в полном составе покидали свои посты около стен. А многие на те посты и не возвращались — разбавляли своим присутствием девичьи компании.

«Котёнка» я исполнял уже в четвёртый раз за сегодняшний вечер. Сегодня это было пока рекордным числом повторений одной и той же песни. Поначалу ВИА мне подыгрывал лишь во время рефренов (неизменно молчала лишь бас-гитара, потому что Чага использовал смену гитариста как возможность в очередной раз отдохнуть и подышать табачным дымом). Но уже к третьему повторению парни отыграли вместе со мной всю композицию. Я увидел в центре зала Руслана Петрова. Заметил своего бывшего одноклассника даже несмотря на скудное освещение и слепившие мне глаза прожекторы. Потому что Руся выделялся на фоне окружавших его школьников, словно тополь, стоявший в окружении кустов шиповника. Именно Петров инициировал второе повторение «Котёнка».

Первое исполнение «Котёнка» будто и не впечатлило школьников. Лишь к середине песни те разобрались, как (а главное, с кем) танцевать под эту песню. Да и овации по окончании композиции показались мне «жиденькими». Меня этот факт слегка разочаровал: он будто бросил тень на моё исполнительское мастерство, как музыканта (пусть и «доморощенного»). Рокотов тогда вернулся на сцену, забрал у меня гитару — постучал меня по плечу и заявил, что я «молодец». «Хорошо исполнил, Ваня, — сказал он. — Но не расслабляйся». А через четверть часа на сцену буквально ворвался Руся Петров (дружинник проморгал его рывок — бросился за парнем вдогонку). Петров положил Рокотову на плечи руку и о чём-то попросил. За его спиной, будто тень (или телохранитель), застыл дружинник.

Уговаривал Петров Рокота не так долго, как Белла Корж. Он обошёлся без жалобных причитаний и истеричных выкриков. Лишь цыкнул на дружинника, чтобы тот «не мешал» — дружинник внял просьбе: сделал вид, что заинтересовался открывшимися со сцены видами на танцплощадку. Сергей кивнул в ответ на просьбу Русика. И тут же подошёл ко мне и спросил: «Слабаешь?» Я не отказался. Не засвистели и школьники при виде меня с гитарой. Повторное исполнение «Котёнка» они встретили уже более эмоционально — по завершении композиции буквально искупали меня в овациях. Третьего и четвёртого «Котёнка» заказала снова Изабелла — при этом она указывала в зал, будто передала лидеру ВИА чужие просьбы.

Уже с третьего раза плясавшие около сцены девчонки мне активно подпевали.

Музыка стихла сразу же, как только замолчал я (парни из ВИА в этот раз не проворонили момент). Из колонок доносилось лишь тихое потрескивание. По ступеням на сцену уже взбирался Рокот, высвободившийся из объятий Беллы Корж — я слышал грохот его шагов.

Оставленное подпевавшими мне девичьими голосами эхо ещё несколько секунд звучало под потолком танцевального зала.

Его заглушил рёв оваций — подо мной снова задрожал пол.

— Котёнок, я люблю тебя! — прокричали сразу несколько женских голосов.

Я улыбнулся, поправил очки. Бросил в сторону танцплощадки воздушный поцелуй. Вернул притихшую гитару Сергею Рокотову.

— Осталось немного, Ваня, — шепнул Рокот. — Потерпи.

Ближе к двадцати двум часам я уже не поглядывал на наручные часы. К тому времени мои губы будто онемели от улыбок, а сам я словно превратился в музыкальный аппарат. Рокотов мне вновь и вновь сигналил: «Поехали». Парни из ВИА играли вступление — все четверо по прежнему выглядели весёлыми и свежими. Я подходил к микрофону, воскрешал в памяти слова очередной песни. Снова напрягал свои неутомимые голосовые связки. Но уже не наслаждался пением. Не прислушивался к звучанию своего голоса. Не выискивал взглядом в толпе около сцены знакомые лица. И не мечтал о том, чтобы этот концерт закончился. Просто пел — соблюдал темп композиций, избегал фальши. Но чувствовал себя при этом не звездой эстрады, а рабом на плантации. По спине то и дело катились холодные капли пота. Влага скапливалась и на бровях — я смахивал её в перерывах между песнями.

Крики и визг школьниц превратились в привычный фон (несмотря на то, что количество толпившихся у сцены девиц стало вдвое больше, чем в начале концерта, а их голоса многочисленнее). Я уже не понимал, когда завершал очередную песню: чувствовал ли я дрожь в коленях, или то вздрагивала подо мной сцена. После новых всплесков оваций я всё ещё бросал девчонкам воздушные поцелуи. Но делал это уже по привычке, а не в порыве искренней благодарности. Улыбался. Следил за состоянием голосовых связок — не напрягал их излишним старанием. Поправлял часто сползавшие к кончику носа очки. Выдерживал дистанцию до микрофона. Не подсчитывал количество исполненных песен. Не искал в репертуаре ансамбля «лидеров» и «аутсайдеров». И не предугадывал, номер какой композиции Рокотов назовет следующим. Лишь кивал Сергею в ответ и возвращался к своему «месту» у стойки с микрофоном.

После очередной песни, я снова поблагодарил школьниц за овации. Выждал, пока крики слегка стихнут. Снял очки — провёл ладонью по лицу. И снова взглянул на Рокотова. Заметил, что на сцену взобралась Белла. «Неужто опять попросили „Котёнка“?», — подумал я. В зале вдруг вспыхнул яркий свет. Он растворил в себе лучи освещавших сцену прожекторов. Я зажмурился, прикрыл глаза ладонью. Услышал разочарованный гул со стороны танцплощадки. Ко мне подошёл Рокот — пожал мою руку. Сергей сказал, что я «хорошо справился», поблагодарил «за помощь». Похлопал меня по плечу и Веник. Чага сдвинул на бок гитару, кивнул мне и пробормотал: «Молодец». Бурый подмигнул мне и поковылял к выходу со сцены (неуклюже, словно едва переставлял ноги). Поздравила меня «с первым концертом» и Белла Корж. Она поцеловала меня в щёку, чем спровоцировала недовольные выкрики из зала.

Со сцены я ушел следом за ВИА Рокотова: через служебный ход. Наше отступление «прикрывал» бесстрашный дружинник, ставший на пути у самых отчаянных поклонниц ансамбля. Хотя поначалу… я планировал «смешаться с толпой». Но «опытные» товарищи покрутили пальцем у виска, когда я заикнулся о том, что «только заберу куртку из гардероба». Они посоветовали мне выждать четверть часа, пока «всё успокоится». Рокотов мне пояснил, что после концерта «девчонки слегка… агрессивные». Сергей настойчиво посоветовал мне «не соваться к гардеробу», пока школьники не покинут Дворец культуры. Сказал, что между «детской» и «взрослой» частью танцевального вечера был тридцатиминутный перерыв, на это время вход в танцевальный зал оставляли открытым (проветривали помещение) — лишь перегораживали дверной проем двумя стульями и шваброй (изображавшей шлагбаум).

— Вот под конец этого антракта и совершишь марш-бросок, — посоветовал Рокотов. — Пройдёшь через зал. А старичков, что явятся трясти костями, не опасайся. Они тебя не знают. Им даже мы с парнями не интересны.

К совету Рокота я прислушался. Не в последнюю очередь по причине того, что мечтал немного посидеть: хоть на кресле, хоть на стуле, хоть на полу — чтобы расслабить непривычные к долгим пляскам ноги. Прогулялся вместе с парнями из вокально-инструментального ансамбля и Беллой до репетиционного зала. Там уселся на табурет, прижался спиной к холодной стене. Слушал, как музыканты обсуждали эпизоды сегодняшнего концерта. Но в разговоре не участвовал. Рокотов шёпотом пошутил: предложил мне спеть. Не знаю, что парни увидели на моём лице, но они хором расхохотались — Изабелла поддержала их звонким смехом. Отказался я и от «наркомовских ста грамм» — парни откупорили бутылку портвейна. Я вскинул руки, отгородился от протянутого мне наполовину заполненного красноватой жидкостью стакана. Показал на своё горло, покачал головой.

— Как хочешь, — сказал Чага. — Нам больше достанется.

В репетиционной комнате я просидел на десять минут дольше, чем планировал. Надышался табачным дымом, едва не задремал под монотонные голоса будто бы и не уставших после долгого концерта музыкантов. Нашёл в себе силы: слез с табурета. Попрощался с парнями, удостоился очередного поцелуя в щёку от Изабеллы Корж (Рокотов отреагировал на него — нахмурился). Через пустой танцевальный зал пробрался в фойе ДК, где уже собрались самые нетерпеливые «взрослые» танцоры. Пробежался взглядом по лицам. Отметил, что «взрослые» (на мой взгляд) мало чем отличались от школьников (седых волос ни у кого в причёсках я не увидел). Разглядел несколько милых с виду одиноких девчушек (не старше тридцати лет). Но не почувствовал желания задержаться на «вторую смену», чтобы познакомиться с примеченными красотками. Зевнул и поплёлся к гардеробу.

Вышел на улицу — застегнул куртку. К вечеру похолодало (или же это я ещё не «остыл» после выступления на сцене). Ветер гонял по асфальту маленькие жёлтые листья берёз, перекатывал с места на место окурки. От двери ДК меня потеснила молодая пара (дама и её кавалер лишь пару лет как вышли из школьного возраста). Я отошёл на десяток шагов от входа во Дворец культуры, к которому выстроилась очередь из советских граждан, желающих показать «обществу» свои танцевальные умения. Замер рядом с фонарём, подставил лицо потокам воздуха. Вспомнил старый анекдот («Что это за странный запах, Бэрримор?» — «Это свежий воздух, сэр!»), усмехнулся. Подумал о том, что в репетиционном зале меньше чем за полчаса пропах табачным дымом (и надышался ним, словно сам выкурил пару сигарет). Посмотрел на небо, где на тёмном фоне светился яркий лунный диск, окружённый огоньками-звёздами.

— Эй, школьник! Закурить есть?

Я обернулся на голос — увидел неторопливо шагавших ко мне парней. Они шли от входа в ДК, прятали руки в карманах. Свет фонаря освещал их бледные лица.

«Семь человек», — подсчитал я. Отметил, что парни походили на старшеклассников, а не на тех «взрослых», что один за другим входили во Дворец культуры.

Память услужливо подсказала: ПТУшники — все семеро.

«Встрял», — промелькнула мысль.

— Эй, очкастый, ты ещё и глухой?! — сказал самый низкорослый из шагавших ко мне «хабзайцев». — Я спросил: сигареты есть?

Парни остановились в трёх шагах от меня, выстроились полукольцом. Я заценил их прикид: не увидел на ПТУшниках джинсов и нарядных рубах, которые было бы жаль испачкать в драке.

— Не курю, — ответил я. — И вам не советую.

Подумал, что мой любимый приём «здравствуйте» не годился против семерых противников. Память (подобно тому «внутреннему голосу» из анекдота) подсказала, что трое из этих семерых — боксёры. «Точно, встрял», — мысленно подтвердил я собственную догадку, вздохнул.

— Не понял! — сказал всё тот же низкорослый. — Школьник, а ты чего такой борзый?!

Он прищурился. Вынул руки из карманов.

Его приятели усмехнулись.

— Или ты не уважаешь хабзайцев? — спросил парень.

Он переглянулся с дружками.

«А ведь я обещал маме, что не ввяжусь сегодня в драку», — промелькнула в голове мысль.

Я покачал головой и мысленно добавил: «Не повезло».

Снял очки, спрятал их в карман.