Девять тысяч шестьсот восемьдесят девять…

Девять тысяч восемьсот девяносто…

Я пропустил какое-то число? Наверное… не знаю.

Я устал.

Просто устал.

Я устал кричать.

Я устал разбивать кулаки о стены.

Я устал умолять о пощаде.

Я устал гадать что от меня нужно.

Я устал.

Я устал вглядываться в темноту, силясь узреть в ней… что?.. что я хотел в ней найти? Кусок, допустим, стекла, которым можно вскрыть себе глотку? Ну найду я его — что дальше? Человеку сложно убить себя, особенно, когда ему в этом всячески мешают. Я расцарапал себе шею ногтями, до крови, до мяса. Я чувствовал, как горячие ручейки обливают мое тело, а вместе с ними утекает жизнь. И к чему это привело?

Возможно тут были камеры. Я ощупал каждый миллиметр стен, пола и двери. Все глухо. Камера может быть под потолком. И не какая-то нашлепка, сигнализирующая о своем присутствии тускло мерцающим зеленым огоньком. Я устал.

Я скорчиваюсь на полу, полунакрывшись одеялом. Утопить лицо в ладонях. Последние несколько… месяцев?.. лет?.. это моя "любимая" поза. Неистовое горе, холст, масло. Тоска, печаль, грусть и уныние прилагаются. Сложно описать то, что чувствуешь, оказавшись в самом низу пищевой цепочки человеческого социума. Одиночество? Дыхание безумия? Осознание собственной неполноценности? Жестокость Судьбы?

Крошечная точка колеблющегося, затухающего света посреди сплошного океана густой, засасывающей черноты.

Больно. Больно физически, больно духовно.

Я ощупываю голову каким-то звериным, непроизвольным движением, лишенным всякой осмысленности, так некоторые раздирают раны — зачем? Непонятно. Наверное, я мог считаться относительно красивым. Когда-то. Когда-то очень давно. Я не знаю как выгляжу. Картинка воспоминаний, того, что можно узреть в зеркале, как-то вылетела из моего сознания, а нащупываемые очертания физиономии… всей силы взбрыкнувшего воображения не хватало на то, чтобы воссоздать что-то более или менее четкое, лишенное постоянно видоизменяющихся ломанных линий. Я похудел, сильно похудел. Болезненно проступили скулы. Заострился нос и подбородок, не лицо, а сплошной угол.

Неровные узловатые пальцы щекочут кожу черепа мозолями. Ногти отросли. Занимательный факт — я понятия не имею как мне их стригут, а то что их стригут сомневаться не стоит, в противном случае тут сантиметров пять коготков точно наскреблось бы. Еще бреют и стригут. Я пытался проковырять выход наружу. Как в "Побеге из Шоушенка". Я почти видел себя на свободе — чувствовал вкус дождя, вкус свободы, вкус жизни. Темнота сглаживала некоторые моменты, такие как память, например. Мозг глючил, тасуя колоду восприятия в безумном шулерском экстазе, частично заменяя мое реальное прошлое на смазанные образы воображения и лицемерно-красочных бастардов полузабытого масс-медиа. Я хотел ощутить вкус. Вкус чего угодно кроме собственной крови, глухого гнева и тоскливого самокопания. Побег не удался, я всего лишь измазал безразличную к моим страданиям каменную кладку в крови, выворотив ногтевые пластины из тех мест, где им согласно законам природы и нужно находиться.

Почему я? Почему именно я?

Я пытался биться головой об стену. Больно. Я хотел чтобы осколки моей черепной коробки вогнало в извилины мозга и это все закончилось. Моментальная смерть и гнетущая темнота каменного мешка сменяется благостной тьмой смерти. Оказалось это не так просто. Или мне снова мешали. Я вырубался после нескольких таких ударов — не понятно из-за них самих или в ход пускали газ. Бесцветный, легкий, пощипывающий слизистую оболочку ноздрей и вкусовые сосочки языка.

Я пытался не есть.

Смерть от голода и жажды — это долго, мучительно долго. Ты чахнешь, увядаешь. Но, согласитесь, это в разы лучше, чем продолжать вариться в этом аду. Тогда я узнал о себе много нового. Например, тот факт, что я слишком сильно люблю жизнь. Или что меня подсадили на какую-то дурь. Сложно разобраться в собственных ощущениях, когда ориентируешься исключительно на ощупь. Вполне возможно мне вводили жрачку внутривенно.

Я слетал с резьбы и горстями запихивал в пасть безвкусную студенистую кашу, заменявшую тут рацион обеда, ужина и завтрака. Я понятия не имею как ее вносили в мою камеру, что я не слышал, не видел и не чувствовал чужого присутствия. У меня ехала крыша.

До чего может опуститься человек? Бесконечность — не предел.

Откусить себе язык и захлебнуться кровью. Неплохая попытка.

Задержать дыхание насмерть не получилось. Так устроен человеческий организм. От недостатка кислорода мозг выключается, а по итогу тело впитывает воздух в себя автоматически. Та же хрень и с попыткой задушить себя собственными руками. Я пытался вырвать собственный кадык, смять гортань, аорту и трахею, но… "ангелы-хранители", ебать их в рот. Похоже на щелчок рубильника. Секунда и мое сознание вылетает из тела, мрак беспамятства. Вторая секунда и я снова с вами. К сожалению.

Воткнуть голову в дырку "параши". Захлебнуться мочой и дерьмом. Не свезло.

Я не знал почему они не засунули меня в комнату с мягкими стенами или не замотали в смирительную рубашку. Я даже не знаю кто это и что им от меня нужно. Возможно, они просто ловили кайф от наблюдения за тем, как я схожу с ума.

А я сходил. Даже слетал с двух ног в пропасть.

Слуховые галлюцинации довольно занимательная вещь. По крайней мере, в моем конкретно взятом случае. Вообще, уже можно считать, что я одна сплошная психиатрическая проблема, остро нуждающаяся в принудительном медикаментозном лечении, хе-хе.

Я отжимался.

Я приседал.

Я качал пресс.

Я бегал на месте.

Я делал все гимнастические упражнения, какие только мог вспомнить.

Я разговаривал сам с собой.

Вспоминал азы школьной программы и гигабайты почерпнутой из Всемирной Паутины информации.

Но нельзя двадцать четыре на семь что-то делать в таких условиях. Рано или поздно запал мотивации просто встать с пола испаряется. И ты остаешься один на один с тьмой, в которой клубятся рваные лоскуты собственных мыслей.

Вначале это походило на шорох. Шелест морских волн, налезающих на берег, облизывающих гальку.

Потом это плавно перетекло в неразборчивый шепот. Десятки, сотни голосов на незнакомых мне языках шептали что-то, сливаясь в монолитный гул из которого невозможно что-либо вычленить.

У меня не было выбора. Тщательно возводимая крепость здравого рассудка оказалась построена из песка и мертвых водорослей. Голоса размывали ее основание. Голоса рушили ее стены. Голоса штурмовали ее ворота. Голоса засыпали ее ров. Голоса захватывали башни. Голоса врывались внутрь, в самую сердцевину моего "Я".

И я начал вслушиваться в голоса. И голоса вторили этому позыву.

Я стал понимать их.

И это было страшно, ибо я оказался частью этих голосов.

Вслед за ними как-то приходили и визуальные глюки, дополненные тактильными.

И я понятия не имел — это говно происходило на самом деле или я уже валяюсь в темноте со спекшимся до состояния кашицы мозгом.

Я убивал. И убивали меня.

Я вколачивал чью-то голову в пол голыми руками. Выдавливал глазные яблоки. Отгрызал ушные раковины. Ногтями сдирал скальпы. Я купался в крови. Зубами вырывал куски мяса, растекающегося металлическим привкусом во рту. Я чувствовал вкус. Вкус крови, вкус смерти, вкус боли, вкус ненависти, вкус победы и отголосок, далекое послевкусие свободы. Туманной, обрывистой свободы, принесенной триумфом. И это было восхитительно.

Что это — вытащенные наружу низменные позывы или же меня используют в качестве бойцовского пса, накачанного по самые брови психотропными препаратами?

В каждом из этих видений был гнев. Яростная неукротимая, животная ненависть.

Но когда я осознавал себя в "камере" гнев отступал. Жаль, что это продлилось недолго. Гнев стал приходить в "реальность" вместе со мной. Временное помутнение рассудка, состояние аффекта, спонтанный психоз — поебать как это назовут. Я метался по своей конуре, что-то кричал, брызжа слюной, молотил кулаками по стенам, творил бесчинства. Так продолжалось пока на смену ярости не приходило выжженное безразличие или же им это не надоедало. Снова щелчок и я в подобии коматоза.

Гнев свил гнездо в моем разуме и моей груди. Невиданное животное, тронутое порчей хаотических мутаций и болезнетворных деформаций. Оно вскидывалось во мне при каждой "неугодной" мысли, от которой веяло пораженческими и суицидальными мотивами. Гнев приобретал… как бы выразиться… подобие личности. Он вступил в плотный симбиоз с остатками моей адекватности и породил нечто, на что я молился, что я любил и ненавидел. Гнев пожирал безумие. Даже не так. Гнев забивал сумасшествие, втаптывал его в кровавую грязь, освежевывал его, дабы из наиболее привлекательных кусков сделать для себя подобие брони, что постепенно срасталась с ним в единое целое. Гнев, дополняемый голосами, помогал мне не угаснуть окончательно.

Но гнев — это огонь разума. Его нужно кормить. Кормить обильно, до разрыва брюха, до кровавой блевоты и раскрошенных в труху зубов.

Видения приходили все чаще. Они менялись.

Подстраивались под "пожелания" гнева.

Больше алых тонов.

Больше жестокости.

Больше ненависти.

Больше насилия.

Больше садистического безумия.

И… и мне это нравилось.

Я надрачивал на эти картинки, захлебываясь смехом и смутным осознанием того насколько же низко я пал. Запах засохшей спермы смешивался с вонью из дырки на полу, в которую я сру, раскорячившись и на ощупь сверяя точки соприкосновения говна и говноприемника. Меня мыли и скорее всего, даже проводили медицинские осмотры — я не помню, чтобы хотя бы кашлял или чихал. Смрад исчезал, но я все еще мог учуять его фантомные отголоски. Правда, я не чувствовал вкуса этого запаха. Он доходил приглушенно, будто воспоминание. Вкус крови из видений был куда более отчетливым.

Сон был единственным спасением от всего. В нем не было красочных мультиков, помогающих забыться, вообразить себя кем-то другим. Нет, это была все та же темнота. Но на этот раз она мне нравилась. Во сне я летал. Летал во тьме крошечной точкой, коей чуждо страдание и мучения. Это было прекрасно… но рано или поздно приходиться просыпаться.

Правда, сейчас сон был несколько странным… каким-то непривычным.

Я моргнул. Бессмысленное действие во мраке, если вдуматься. А тем более во сне.

Но надпись не исчезла.

Если это сон, то я не хочу просыпаться.

Мне нравились эти буквы перед глазами, я ощущал их вкус. Они почему-то заставляли меня улыбаться. Ну точнее корежить мимические мышцы в безумном оскале. Странное ощущение… я плыву во тьме бестелесным сгустком мыслей и эмоций, но тем не менее ощущаю свой организм — руки, ноги, голова.

Я упал мордой в колючую пыль, смешанную с каменным крошевом. На инстинктах сгруппироваться, но я далеко не в самой лучшей физической форме. Больно. Качусь несколько метров по земле, обдирая кожу на руках и лице. Топор не выпустил и даже не насадился на него выступающей частью тела — уже неплохо. Сплюнуть. Слюна густая, алая от крови из прокушенного языка. Пачкает подбородок густыми нитями и с театральной неторопливостью стекает вниз. Вытереть ее, размазывая по рукаву.

Я вскакиваю на ноги — голосам не нравится лежать на открытом пространстве. От этого веет опасностью.

Клубящиеся обрывки тяжелых черных туч застилали небосвод. Скоро будет дождь? Я на разбитой в хлам улочке, петляющей между двух-трехэтажных домиков образца Средних Веков. Некоторые раскурочены в хлам — только куски стен и остались, смотрящие вверх обломанными клыками, другие вполне себе неплохо сохранились, разве что выглядят… голоса подсказали подходящее слово — покинутыми. Не заброшенными, а именно покинутыми, это слово придавало более подробный, развернутый вкус построек.

Взрывы и выстрелы, тем более из чего-то навроде крупнокалиберного пулемета, имеют свойство разноситься на километры в разные стороны. Крик простого человека, не усиленный стерео-аппаратурой или громкоговорителем, безбожно проигрывает в этом вопросе, особенно если его источник находится не посреди чистого поля. Плотная городская застройка искажает эхо, поглощая часть звуковых волн. Это существенно усложняет поиск искомой цели.

Но обо мне позаботились — к небу поднялся столб жирного дыма, более черного и плотного, нежели готовые разродиться ливнем облака. Один из многих, но этот был ближе всего.

Я двигаюсь почти бесшумно, привык в карцере. Отзвук шагов, отражающийся от стен и резонирующий в барабанных перепонках — одна из главных причин почему безумие так сильно пустило во мне корни. Каждый звук калечил подкорку моего мозга, застывшую в янтаре тишины.

Крики. Лязг металла.

Я уже близко. Влетаю в здание, отгораживающее от меня дым. Пулей поднимаюсь на последний этаж. Пыль, пустота и трещины в стенах. Метнулся к оконному проему и выглянул самым краем мозгохранилища, готовый убрать черепушку с линии огня в любой момент. Меня не заметили — удивительно с моим параметром Удачи в сиротливую единицу. Обзор открывался довольно неплохой. Небольшой дворик, зажатый со всех сторон домами. Куча трупов, кинутых друг на друга, и подожженных. Тела человеческие вперемешку с гоблинскими, горят плохо, мясо шипит, шкворчит и обугливается, давая больше дыма, нежели огня. И в чем прикол — я не видел дров или хвороста, горела сама плоть. У них тут есть бензин? Напалм? Или я накручиваю себя и доски уже просто прогорели?

Выжившие человеки стояли на коленях. Связанные. Окровавленные. Сломленные. Жалкие. Ничтожные. Безумие хотело позубоскалить, но промолчало, я знаю что именно оно собиралось сказать — буквально час назад я был таким же, даже хуже. Два парня и девушка. Негр, латинос и… по всей видимости, чистокровная арийка — все как по учебнику, блондинистые волосы, правильные черты лица, голубые глаза и подтянутая фигура. Даже как-то немного жалко, что сейчас она обливается слезами и соплями, смешивающимися с кровью из пустой глазницы. Удар чем-то недостаточно тяжелым, чтобы превратить череп в хлюпающую ошметками мозга кашицу, но достаточным для деформации костей скулы и глазницы — глазное яблоко тупо вытекло. Африка и Южная Америка не отстают, правда у них только закрытые переломы и с моего ракурса, дополненные смещением с частичным раздроблением хрящей, искривлением суставных сумок и разрывом мышечных волокон. Зуб даю — под обезболом ребятки, ну или профессиональные годами подготавливаемые киллеры-спецагенты земного шарика, во что правда как-то слабо верилось. Не, ну, серьезно, тут даже голоса спорить не будут, что реально серьезный перец раскидает гоблачей, как щенков, или сможет вовремя свалить.

А перед ними стояли гоблины. Пять гоблинов, если быть до конца точным.

И к моему разочарованию гоблиноиды не были слизаны с уродов "Властелина Колец" или зеленых заморышей "Варика" и "Вахи". Лоснящаяся черная шкура, рост метра так в полтора, узкоплечие, поджарые с сухим рельефом мускулатуры опытных охотников, привыкших часами выслеживать добычу и убивать ее без намека на жалость. Поголовно лысые, с заостренными ушами. Черты лиц… даже скорее морд, хищные, смешивающие в себе некоторую утонченность семейства псовых и грубые очертания неандертальцев. Острые носы, острые скулы, острые подбородки, кончики желтоватых клыков, немного выступающих из-под нижней губы. Из снаряжения — копья, топоры и ножи, завернуты в нечто вполне себе тянущее на одежду крестьян Средневековья, ткань, даже некоторые своеобразные украшения присутствуют, никаких невыделанных шкур и прочего говна первобытных аборигенов. Это напрягает.

Вопрос — за гоблинов и Игроков дают одно и то же количества ОС? Если нет… то меня буквально подталкивают к военным преступлениям — устроить небольшую казнь пленных без суда и следствия. Освобождать их? Голоса мерзостно хихикнули. Я могу их освободить только от жизни. Но пять гоблинов… гнев вклинился в мысли, просчитывая наиболее благоприятные варианты развития бойни. Заорать, предупреждая их о своем присутствии, после чего ломануться в атаку — верная смерть. Да в принципе, любая попытка с ними зарамсить обречена для меня на серьезные ранения или мучительную смерть. Ну, предположим, у гоблачей не окажется каких-нибудь неприятных сюрпризов, все же внизу обретались ушастики только первого-второго уровня. Чисто за счет того, что я больше и сильнее, если прямо жестко изъебнуться, получиться грохнуть максимум троих. Оставшиеся меня на гуляш пустят. Притом, крепко спаянная команда ребяток наподобие этих вполне себе может мочкануть в разы более мощного соперника, грамотно координируя действия, и вовсе обойдясь без потерь.

Коренные обитатели этого мрачного и жестокого мира что-то упорно старались узнать у тощего негра, оказавшегося наиболее сговорчивым, слов с такого расстояния не разобрать. Латинос пускал слюну, пытаясь не потерять сознание и был способен только бессвязно мычать. Девушка… человеческая психика крайне хрупкая вещь, по себе знаю, хе-хе. Голоса были готовы поставить конечности безумия на то, что до попадания в город она была моделью или просто крайне трепетно относилась к собственной внешности, это видно. Настолько трепетно, что косметические ухищрения были возведены в культ, заменив богов и идеологию. Таким людям сложно смириться с наличием едва заметной точки прыща на спине, а тут… а тут ее хлебало превратили в танковый полигон, перепаханный гусеницами в несуразное месиво. Плюс шок от попадания в неведомое куда-то и черномазые черти, что могут устроить с ней небольшой БДСМ-генгбенг.

Безумие взывает ко мне, рисуя в мозгу картинки, заставляющие гнев захлебываться слюной. У нас что, образуется альянс или это грамотная попытка втереться в доверие для последующей диверсии?

Я хочу отрубить головы этим людям и гоблинам, после чего нанизать черепушки на какие-нибудь колья. Раскидать отрубленные конечности, лоскуты мяса, кости и внутренности. Мы хотели, чтобы о нас знали. Чтобы каждый чувствовал вкус неминуемой кары, ступая на землю, что я застолбил за собой. Я хотел, чтобы каждая улица была украшена моими знаками, каждый дом был покрыт засохшей кровью, на каждом столбе болтались связки черепов, а из окон свешивались перезрелые груши висельников.

Ладно, ловить тут нечего. Отстраняюсь от окна, но краем зрачка замечаю движение. Ссутуленный силуэт, неторопливо бредущий вдоль ряда полуразрушенных домов за пределами дворика. Походка… странная, ломаная, но с толстым налетом хищной ловкости, чуждой охотникам, чуждой животным, но такой родной для… для кого или же для чего?.. Фигура вертит головой, словно… принюхивается?.. Вопрос зачем гоблины сжигают тела отпадает как-то сам собой. Гнев впал в некоторое замешательство. Голоса предпочли промолчать, когда как безумие, насвистывая прилипчивый мотивчик мне в лобные доли, напомнило о нежити в графе возможных противников. У меня определенно серьезные проблемы с памятью, раз уж мне цепная шизофрения напоминальником служит.

Я на первом этаже.

Скрючился в позе вертикально стоящего эмбриона под подоконником самого большого окна. Точнее самого большого проема, ощетинившегося неровными каменными сколами. Надеюсь все выгорит — безумие уже подсыпает мне в височные доли картинки с видом того, как я выпрыгиваю, дабы с лихой удалью порубить всех супостатов, но по итогу цепляюсь за острый край, сдирая мясо до костей и падая мордой в грязь, ломая нос, челюсть и что-то еще, из-за чего могу только кричать в небо и ждать покуда добрые гоблиноиды не вскроют мне глотку. В какой-то момент безумие ухватило за хвост шальную мыслишку, порожденную тем центром моего организма отвечающего за удовольствие. Так уж повелось, но женщины у меня довольно длительное время тупо не было. Гнев захватил часть извилин, отвечающих за воображение, отчего я мог наяривать в две руки исключительно на сцены концентрированной жестокости, а не на всякие там письки и сиськи. Но половая система не рассосалась окончательно — и вот ее подмяло под себя безумие. Безумию нравились извращения, и если в некоторых моментах наполненных садизмом они сходились с гневом во взглядах на прекрасное, то в остальном…

Я скрипел зубами, чувствуя как по пасти расползаются вымазанные в слюне крошки эмали. Но нужно ждать, дождаться когда умертвие поможет мне устроить маленький блицкриг, а пока… а пока смотреть мультики, мать его.

Я не знаю мотивов безумия, вполне возможно, у него их нет в принципе, творит херню чисто по приколу, не запариваясь даже настолько простой мотивацией как у гнева. Если голоса хотят выжить, ненависть убивать, я где-то посередине между вышеназванными, то сумасшествие… психи они на то и психи, что не поддаются логике, а может у них есть своя, но чудовищно искривленная.

Безумие задумалось — а есть ли гоблины-телки. И если есть, то какие? Вдруг подфартит и они окажутся из разряда фэнтези фан-сервиса, когда мужчины экзотической расы — конченные уроды, пострашнее меня будут, а мадамы — вполне дрочибельны и даже ебабельны, лишь бы какой местный СПИД не подцепить. Размышления безумия часто перескакивали с темы на тему, подчиняясь неведомым мне ассоциативным цепочкам. СПИД как-то плавно перетек в тему гандонов. В бородатые времена далекой древности вместо привычных резиновых изделий использовали какие-нибудь кишки баранов. Потрошили овечку, доставали требуху, что-то проворачивали с ней и натягивали на вставший половой орган в качестве "носочка". Идея кого-нибудь расчленить понравилась гневу, но последующее предложение привело к закономерному ответу в виде "Фу, бля". Гнев не любил секасы — только насилие, только хардкор. Кажется, только я и голоса осознаем, что сейчас как бы немного напряженный момент и нужно быть готовым в любой момент либо свалить, либо порубить кого-нибудь в капусту.

Безумие не унималось. Сейчас оно вплотную заинтересовалось шансом того, что я могу потерять анальную и оральную девственность. Ебаный извращенец. Голоса немного не поняли прикола орального изнасилования, ну типа — откуси. Да, в его парадигме выживания любой ценой, тесно смешанной с позывами гнева, каннибализм стоял не на последнем месте. Сумасшествие кинуло картинку того, как это может быть. Воскресило в моей памяти те момент, когда я в теплой постельке в собственном домике надрачивал на главную страницу "Порнохаба", о нет, сводный братик, я застряла!.. во прикол будет для гоблы, если я застряну в дырке выбитого окна… голоса снова протупили момент — как я могу там застрять, если оно почти в два квадратных метра? Но безумию поебать, художественные условности, епта. Трое гоблинов пристраиваются спереди — один на рот и двое на руки, остальные сзади, по очереди или разом, никакого гейства — чисто мужской секс. Какие у гоблинов члены?.. мне захотелось блевануть, даже горький привкус желчи почувствовал, подкатывающий к горлу. Слишком мерзкие и слишком подробные картинки рисовало сумасшествие, щедро дополняя их мазохизмом и не каким-то ванильным из разряда декоративной плеточкой по ебалу, а таки уголовно наказуемых за причинение человеку увечий средней и летальной тяжести. Блять, это пиздец. Сука, найду врача и вырежу себе кусок мозга — а хули нет? Вряд ли будет что-то хуже.

В какой-то момент это надоело гневу, ему была совершенно чужда концепция "занимайся любовью, а не войной". Он вспыхнул яростью и безумие отступило, вгрызаясь в кинутую мною кость мыслеобраза о блондинке. Смотреть "фантазии" на тему того, как я развлекаюсь со вполне привлекательной дамочкой куда приятнее чем образ того, чем можно пытать людей. Но сумасшествие не умело останавливаться на малом, живя по принципу "педаль в пол", набирая обороты и по итогу вместо того, чтобы наслаждаться тем, как горячий язычок полирует мне головку члена, пришла картинка того насколько же приятно может быть ебать кого-то в глазницу, ощущая неровности костной ткани, мягкость лоскутов кожи и студень глазного яблока.

Навязчивые мысли, отвратные для всего внутреннего естества встречаются и у адекватных людей, но точно, блять, не в формате Три-Дэ. Ты их отгоняешь, пытаешься не вспоминать о них, но они стаей стервятников кружатся в стенках твоей черепной коробки. Вообще занимательная херня — задумались голоса. Почти все обитатели моего разума имели доступ к моей памяти, правда, ее целостность оставляла желать лучшего, но тем не менее. Голоса выхватили обрывок мысли о каком-то психологе, утверждающем, что то, что человек больше всего ненавидит, является тем что в тайне и любит, и вполне возможно хочет жестко отодрать без гандона и вазелина. Во всех смыслах спорное заявление. А че, типа, если ты хочешь вырвать кадык Гитлеру за концентрационные лагеря, где твой дед от голода загнулся, то ты сам того не зная, оказываешься типом со свастонами на плечах и вскинутой зигой? Занимательно…

Я хотел бить себя топором по голове, силясь изгнать зародыши новых личностей, созданных на основе моих собственных. Когда-нибудь я сам себя грохну или специально подставлюсь под удар. Когда-нибудь я окончательно слечу с резьбы, еще сильнее чем сейчас.

Безумие заржало, горстями сырой грязи впихивая в мои ушные раковины слуховые галлюцинации.

Я ведь когда-то слушал музыку. Много музыки, помогающей отгородиться от всего остального мира. И у некоторых песен было свойство вклиниваться в мозговое вещество на долгие недели, фоновый звук, настигающий в самый неподходящий момент. И сразу дал ебу! Ебу дал, дал ебу, ну и слава богу! Поплыла кукуха, будь земля ей пухом!*

Хвала Темным богам — живой мертвец уже возле арки. Гнев приготовился к кровопролитию и безумие отпустило захваченные рубежи, отступая куда-то на периферию расколотого разума. Ей, что нравится это? Нравится, блять?!.

У меня сводит мышцы рук, я сжимаю пальцы на топорище, до побелевших костяшек, до фантомного подобия судороги и впившихся в ладонь ногтей. Я сглатываю слюну, ставшую слишком вязкой, горькой. Что дадут за новый уровень? Навык? Оружие? Я хочу это узнать. Гнев хочет. Голоса хотят. Чего хочет безумие я так и не понял.

В межмировых переговорах наметился прогресс — второуровневый гоблач вмазал четко поставленный удар с правой в челюсть негра. Того мотнуло в сторону. Редкий флер кровавой слюны. Может зуб раскрошило — он выплевывает кровь, поблескивающую чем-то желтовато-белым. Гоблин присаживается на корточки у пленника. Впивается узловатыми пальцами в густую моднявую шевелюру, как-то совмещающую в себе дреды и кудряшки. Вскидывает его голову. Прислоняет к потной коже лезвие кривого кинжала, чуть выше кадыка. Вкрадчиво шипит что-то ему в ухо.

Вскрик другого гоблина, вскидывающего копье. Он заметил гостя.

Пора!..

Я вылетаю из дома. Надо же, не оцарапался, не упал и ничего не подвернул. Внимание гоблиноидов полностью переключено на умертвие — выход из дворика только один, если не считать окон и дверей домов. Заложники вряд ли куда сумеют уползти. Чернокожие аборигены, сноровисто рассредотачиваются, пользуясь неплохим открытым пространством для маневра. Умертвие быстрее, да и выглядит куда опаснее, чем рядовой гоблач, но их больше и нежить может только вцепиться клыками или же ударить когтями, его живые же сородичи вооружены лучше, что позволит не подпускать мертвяка на критическую дистанцию.

Одежды на трупе почти не было. Потертые штаны, ботинки с разодранными в клочья носками — когти отросли и на ногах, царапая землю при движении, интересно, а с таким альпинистским оборудованием он сможет аки Тарзан карабкаться по руинам? Обрывки чего-то вроде куртки или рубашки превратились в ущербный аналог жилетки — нижняя часть вместе с рукавами неровно оторвана, пропитана подсыхающей кровью, обнажая мускулистый торс. Один из копьеносцев вогнал свое оружие в тело твари, козырно вогнал, выгадав момент в лобовом броске восставшего, голоса одобряют. Широкий листовидный наконечник прошил диафрагму, пропахал всю разлагающуюся начинку гоблача и уперся в заднюю решетку ребер. Пятку копья воткнули в землю, да к тому же еще грамотно придерживают. Все, трупак обездвижен, может только махать лапами и бессмысленно топтать землю. Право последнего удара передается второуровневому вожаку. Имел все шансы получить следующий уровень, жаль, что тут внезапно нарисовался весь такой из себя охуенный я.

Топор — не то оружие, которым легко нанести несерьезную рану.

Полумесяц вонзается в шею гоблина, удерживающего мертвяка. Проходит через горячую, пронизанную множеством ведущих к голове вен и артерий, фонтанирующую кровью плоть. Точно между шейных позвонков — я хорош. Полностью обезглавить не выходит, я не Супермен, хоть и похож, как хихикает безумие. Заточенная сталь перемалывает межпозвоночные диски-амортизаторы вместе с покрытыми хрящами суставами, приводящими всю эту конструкцию в движение.

Что-то прокатилось по топору в мои руки. Что-то чего я не почувствовал, убивая Игрока, занятый глюками безумия. Это было… волна вкуса жизни, чужой, отнятой жизни.

.-Наверное, ты считал себя самым крутым, не так ли? — я разглядываю ожерелье из выбеленных временем фаланг пальцев.

Разговаривать с трупом — это заведомо плохое решение. Во-первых, если вы не профессиональный некромант, то вряд ли получится вычленить из молчания крупицы необходимой информации. А во-вторых, Сар обладал чудесным свойством реанимировать покойников, способных вырвать вам сердце, правда, голосам было интересно — он воскрешал исключительно гоблиноидов или еще и Игроков до кучи? Кстати да, голоса продолжили развивать тему — Игроки набирают уровни, гоблины набирают уровни и первое увиденное мною умертвие было второго уровня, что предполагало теоретическую возможность эволюции нежити.

"Максимально доступный для вашей расы параметр", "первый барьер" и "человек на 99 %". Голоса умели сопоставлять несопоставимое, слабо верилось, что десятка — это финал. Скорее… начальный уровень? И вполне возможно по руинам Сара уже ходят монстры перешагнувшие рубеж сверхчеловека. Это напрягает, как убить того, кого вряд ли получится даже поцарапать?

Темнело. А я не умел видеть в темноте.

Если в мире мертвого города гоблинов и голодных мертвецов были естественные спутники или россыпи звезд, то узреть их не представлялось возможным из-за толстого ковра туч. Я поймал себя на мысли что мне страшно. ПТСР, мать его. Я не хотел в темноту. В темноте… в темноте скрывался ужас, тот самый ужас, что обгладывал кости моего разума день за днем в каменном мешке одиночества и расслаивающейся подкорки мозга.

Решение предложил гнев.

Зажечь костер, найдись у меня все для этого необходимое, нельзя. В ночном мраке он будет виден издалека, а я не в той форме, чтобы устраивать ловушки для всяких разных, решивших подойти к источнику света и замочить его владельца. Но почему бы не зажечь пламя ненависти?

Я рыскал по вечернему городу, чувствуя как темнота наступает мне на пятки, дышит прохладой в затылок.

Нужна кровь. Нужна смерть. Что-то что поможет мне заснуть.

Мне повезло.

А им нет.

Я выныриваю из подворотни. Гнев рычит взбесившимся псом. В правой руке топор, в левой кинжал, обратным хватом. Я ступаю бесшумно. Но по всей видимости недостаточно для слуха гоблинов. Голова второуровневого ушастика поворачивается в мою сторону. Я срываюсь на бег. Безумный спринт, темп которого я вряд ли смогу продержать дольше десятка секунд. Метать топор и тем более на ходу — такая себе затея, но… почему бы и нет?

Картинно всадить в черепную коробку до упора не выходит. Влетает топорищем промеж лопаток первоуровневого, опрокидывая его мордой в землю под жалостливый хруст позвонков. Я с разгону вминаю свое тело в другого гоблача. Я тощий, не мускулистый и вряд ли вешу слишком много, но для гоблина этого вполне хватает. Знаете, это своего рода избиение подростков, на твоей стороне тотальный перевес в физических характеристиках, но тем не менее слишком сильно расслабляться не стоит — нож в печень, никто не вечен.

Мы катимся по улице несколько метров тесно переплетенным комком плоти. Обрушиваю максимально грубый и прямолинейный удар, тупо сверху-вниз. Он быстрый, ловкий, успевает вставить под мое запястье свое предплечье, блокируя дальнейшее продвижение клинка. Кинжал уже царапает его шкуру, сокрывающую надключичную впадину. Из ранки выступают черные капельки. Я бью свободной от топора ладонью по зажатой в кулаке рукояти, наваливаюсь всем весом. Гоблач не выдерживает и металл входит в его тело. Брызнула кровь. Обрывистые судороги. Я вижу как жизнь уходит из его глаз, глаз чем-то отдаленно напоминающих человеческие.

Открыть глаза. Еще живой и даже не покалеченный. Не связан и горло не щекочет чей-то нож. Я разочарован.

Хотя… во всем есть свои положительные стороны — я проснулся среди двух расчлененных трупов иномирных гуманоидов в кипящей клоаке насилия под светом чужого солнца, заглядывающего в неровный провал окна, а не в бездонной тьме ямы.

Эксперимент прошел неудачно.

Делаем ставки — что именно я сделал не так.

Гневу не нравилось много думать, если процесс думания, конечно, не был связан с причинением тяжких телесных. Ему все было предельно понятно — ну не получилось и не получилось, пойдем найдем живых гоблачей и вомнем их ебальники им же в затылки. Безумие… безумие затаилось, пульсирующими алым светом сотнями глаз наблюдая за потоком моих… наших мыслей. А голоса уцепились в крошечный опыт, проведенный в полевых и максимально экстремальных условиях. В них было что-то от исследователей-первооткрывателей, что с фанатизмом рвались в самое пекло, лишь бы подтвердить или опровергнуть свои домыслы. И я знал зачем голоса это делали, информация — это сила в любой реальности, в любое время и среди любых существ. Голоса хотели выжить и выживание зачастую завязано именно на знании — знании того, как убивать, как добывать еду, как спасаться бегством и как прятаться, чтобы не нашли.

Я прислонился спиной к стене.

Удивительное дело — вода во фляжке новичка… восстановилась. Я четко помнил, что выхлестал чуть больше половины, но сейчас она наполнена на две трети. Хотя бы от жажды не подохну. Пить воду, у которой был пусть и неприятный, но вкус, вместе с едой, отличной от той каши-субстрата, под аккомпанемент диалога сущностей под крышкой моего черепа было… странно.

Но мне почему-то это начинало нравится.

Каким-то образом надлом психики благоприятно сочетался с моим обновленным физическим состоянием — Сила и Выносливость не превратили меня в шкафообразную стероидную кочку. Но я стал немного выше, шире в плечах. Проступил пока еще смутный рельеф мускулатуры, я почти вернулся к тому же состоянию каким был до безмолвного карцера.

Гнев в дискуссии не участвовал, занятый своими домыслами. Умертвию отрубили голову и оно подохло, или же нет? То есть, если пробить ему голову, повреждая мозг или то, что от него осталось — оно так же перестанет функционировать, щедро отсыпав Очков Системы? Или пресловутых ОС можно подзаработать исключительно из живых существ? Если перебить трупаку позвоночный столб он сможет самостоятельно передвигаться или нет? Отделенные от тела конечности могут сохранять автономность? Что если отрубить покойнику ладонь, а она потом свихнувшимся пауком попытается выцарапать мне глаза? Или чтобы упокоить тварь окончательно мало порубить ее в гуляш, нужно именно что-то с черепушкой провернуть? Слишком много вопросов и слишком мало материала для исследований.

Голоса… то что я воспринимаю их цельной личностью, идущей за одного постояльца гостиницы "Я и моя шизофрения", тем не менее не означало, что они и в самом деле одни, слово "голоса" как бы идет во множественном числе. Их точно несколько десятков, если не сотен и в данный момент одна часть из них подкидывала новых теорий на вентилятор сомнения других.

Версия номер один — переход куска биомассы из категории "труп обыкновенный, воняющий и разлагающийся" в категорию "разлагающийся людоед" занимает больше времени нежели одна ночь. В этом есть свои плюсы и свои минусы. Голоса раскидали по фактам и пришли к выводу, что это ну такое себе. Да, хорошо, что места побоищ гоблинов и Игроков спустя несколько часов не превратятся в гнойные нарывы, грозящие похоронить выживших сородичей и тех и тех. Но нужно больше опыта. Игроки… по тысяче Игроков на каждый уровень сложности, итого семь тысяч, из которых за сутки я смог найти только… сколько? Пять-шесть? Как-то даже не удосужился посчитать. Следовательно, либо я хуйню нес и Игроков ровно тысяча и плевать на выбранный уровень сложности, либо полумертвый город реально здоровый и столько народу в нем затерялось на раз-два. Гоблины может и не закончатся, но… они не дикари, избиение младенцев не продлится долго, а на первых этапах Игры Системы ферма ОС из покойников была бы кстати.

Версия номер два — некротическое проклятие действует ближе к центру города, а я торчу на периферии. Что если умертвие просто приперлось откуда-то где таких "живчиков" как грязи? Мне двигаться в ту сторону или оставаться здесь, пока я не начну представлять из себя что-то относительно боеспособное?

Версия номер три — из-за кустарного хирургического вмешательства мешки с мясом потеряли определенный процент целостности, отчего местная некромантия не смогла их реанимировать. Самый очевидный плюс — покрошенные в кровавое месиво трупы не восстанут. Самый очевидный минус — плакал мой опыт из калек.

Версия номер четыре, наиболее правдоподобная, — я чего-то обо всем этом не знаю. Ну если не подохну разберусь.

Попытка голосов уточнить что-то у безумия, занимавшего необходимый участок моего мозгового вещества, окончились довольно неожиданно. Почему-то восприняв это, как своеобразный сигнал к действю, сумасшествие взбрыкнуло, выблевав кучу всякой бессмысленной херни, которая теоретически могла помочь в порабощении Сара. Почему бы не стать ОЛЕГОМ? Трахнуть мясорубку сиськой? Заставить калькулятор посмотреть "Терминатора" или золотую рыбку "Челюсти"? Бегать в костюме пингвина за собаками? Дрессировать арбуз? Не пинать ногами хуи, а хуями пинать ноги? Накачать пресс на спине? Почистить зубы дрелью? Понять кто Альфарий, а кто Омегон?

Нет, это, конечно, весело и даже заставило меня улыбнуться от некоторых картинок, но… слишком сюрреалистично и неуместно. Само это место — консистенция финальных стадий агонии, тут не рады тупым смехуечкам, воскрешенным из долбоебизма меня возрастом в четырнадцать-пятнадцать годиков. Когда-то здесь была жизнь, цветущая цивилизация, да не людей, но они были разумны. У них были свои мечты, свои переживания, свои дома и свои семьи. А сейчас они покойники и такие ублюдки, как я, выдернутые из разных закутков мироздания неведомой Системой, топчутся по их костям, по их праху и по их наследию умирающего мира. Пустые глазницы окон, трещины на стенах, пыль под сапогами, затянутое тучами небо — все это гнетет, давит на разум, по кусочкам растягивая целостность психики и восприятия. Ну точнее, давило бы, не будь мне плевать на мертвецов. Мертвые мертвы и им глубоко насрать на то, что творят их живые потомки, им похуй на свечки, поминки и пышные похороны, ибо они теперь просто куски разлагающегося и пожираемого червями мяса. Нежить не опровергает этот факт, а лишь укрепляет — ведомые мэджик-силой марионетки, в которых нет разума, нет души, если, конечно, понятие "душа" в принципе существует.

Гнев заставил безумие замолчать.

Мы выглянули из окна, предельно осторожно выглянули. Вряд ли здесь обитают взводы снайперов, но если второй уровень владения топором превратил меня в закаленного десятком военных компаний средневекового головореза, то что мешает кому-то набить на гоблинах и Игроках под сотню Очков Системы из безопасного места, дабы превратиться в стрелометную установку "земля — земля". Надо бы и самому откопать дальнобойное вооружение.

Заброшенные дома. Руины. Строительный мусор. Кучи тряпья и засохшая кровь. Столбы дыма.

Мне нравится этот мир. Что-то в нем было… честное. Лишенное лицемерной шелухи цивилизованности, чистейшая ржавчина животного инстинкта "убей или умри" высшей пробы.

Метров через пятьдесят-семьдесят от моего текущего местоположения спрессованная до состояния железобетона высохшая грязь плавно перетекла в разбитую мостовую седой древности, частично занесенную песком, пылью, пеплом и прахом с местами проклевывающимися очертаниями костей. Голоса трепетно подсказали, что вполне возможно в той стороне будет желанный экспириенс, который не против спустить с нас шкуру. Если не существует пресловутых гоблинских государств, по любому созданы группировки мародеров, которые просто обязаны где-то базироваться или иметь временную стоянку. Гнев подхватил идею, но вместо "двигаться в обратном направлении" предложил ломануться в лобовую. Его иногда заносит.

Но…

Таймер на отмеренные Системой двадцать четыре часа в испытательном полигоне общей прочности гоблиноидов мигнул красными нулями и рассосался на пиксели, сменившись полупрозрачной табличкой.

Я вываливаюсь из созданного Системой ничего, падаю лицом в бетон. Хруст носового хряща, алая юшка капает на пальцы, измазывает лицо, губы, подбородок и шею, затекает за воротник. Такой родной и ненавистный бетон, об которые я обламывал ногти и тщетные помыслы о свободе. Вскочить на ноги. Топор в руке, кинжал на поясе. Призыв теней проходит… до ужаса привычно, будто я годами только тем и занимался, что взвывал к голодным сгусткам темноты. Сердечная мышца пропускает удар и нечто, обладающее практически неопределяемым вкусом, прокатываеся по моим жилам, дабы вспыхнуть на прочерчивающей ладонь линии жизни микроскопическим ядерным взрывом черноты. Черноты, что приобрела физическую трехмерную форму и нежно обвилась вокруг фаланг моих пальцев, готовая в любой момент броситься в атаку цепным псом, забывшим о таком понятии, как инстинкт самосохранения. Я чувствовал некую связь между нами. Хозяин и верный питомец, просуществовавшие в тесном симбиозе не один десяток лет.

Но не было толп врагов.

Не было той самой тьмы одиночной камеры.

Не было ничего из того, что я себе представлял.

Голоса перестали нашептывать мне в разум гнездом ядовитых змей. Гнев споткнулся на самом старте яростной бойни. А безумие тихо хихикало, отодвинувшись на самый край восприятия, напоминая о своем присутствии редкими визуальными галлюцинациями на периферии зрения, не имеющими смысла и постоянной формы.

Я чувствовал вкус этого места… вкус разочарования, непонимания, страха окончательного сумасшествия.

Что это за хуйня?!

Бетон… измазанный запекшейся кровью бетон. Бурые шелушащиеся пятна слипаются в кривую цепочку повторяющихся слов, покрывающих каждый миллиметр стен, пола и потолка. Сука, невысокого потолка, до которого можно дотянуться выпрямив руку.

БОЛЬ-УЖАС-СМЕРТЬ-НЕНАВИСТЬ-ГНЕВ-ЕРЕСЬ-БЕЗУМИЕ-СТРАХ-МЕСТЬ-КРОВЬ

Я вышел из глухого карцера. Двери, косяка, петель и даже следов того, что это когда-то здесь находилось не было. Я тихо засмеялся. Хриплый, полуистеричный, взрыкивающий смех, пробирающий стянутые в тугой узел потроха и вставший дыбом костный мозг. Он заставил безумие замолчать. Долгие секунды тишины — только я и мои мысли, даже как-то отвык от этого ощущения.

Что это значит?..

Я шел по узкой кишке коридора, освещенного болтающимися под потолком лампочками. Вязь слов распустила узловатые щупальца их "моей" обители в разные стороны, походило на проступившие вены, черные от дурной крови.

Шелест подошв эхом разносится вперед меня, отражается от стен и просачивается в локаторы ушных раковин. Когда-то я был готов убить за малейших отблеск этого звука. Теперь же я издавал его сам. Я не моргал, пустой взгляд в никуда. Холод и боль, растекающиеся от грудной клетки по всему организму. Тени рассосались, перестав обдавать мою кожу успокаивающей прохладой, полоска маны медленно начала восстанавливаться.

Я просто чеканил шаг, покуда весь мир вокруг меня разваливался и дробился на сотни осколков. Бритвенно острых осколков, потрошащих остатки моего разума.

Не было "ямы". Во всяком случае, физически.

Была одиночка в моем разуме, где я, где мое сознание, корчилось, силясь выбраться наружу, пока… пока что?..

Комната, четыре на четыре, без окон. Без обоев. Только старый стол и тускло-желтый свет лампы.

Подойти к нему.

Я засмеялся в голос, чувствуя как начинают слезиться глазные яблоки.

Вся поверхность стола была превращена в стену типичного детектива. Вырезки из газет, распечатанные фотографии, интернет-статьи, красные знаки вопроса, выведенные жирным маркером, нити, соединяющие разрозненные фрагменты информации вместе, куски карт городов и регионов.

Взгляд прошелся по заголовкам, ненадолго останавливаясь на черно-белых фотографиях.

Я никогда не думал, что смогу больше нескольких часов просто смотреть в стену, без единой мысли, без тени эмоций. Смотреть пристально, сверля абсолютно пустым взглядом, и при этом не запомнить того есть ли на ней трещины или нет.

Я скорчился на холодном полу, прижав колени к грудной клетке.

Топор и Бездонная сумка валяются рядом, никому ненужные и забытые куски Системы, в реальности которой я сильно сомневаюсь. Как может быть реальным город населенный ходячими мертвецами, гоблинами, щедро приправленный пылающими буквами уведомлений, параметры, навыки, особенности и прочее говно, если я не уверен в целостности собственного рассудка?

Безумие перестало ухмыляться и почти что раболепно отсыпало в хрусталики моих глаз порцию кровавых видений. И я не знал — это реальность или больной вымысел психически нездорового меня.

Оказалось, я ничего не знал о своем прошлом. И как такового этого прошлого считай и не существовало. Обертка нормальной жизни с семьей, домом, друзьями и девушкой — ложь. Грязная, мерзкая, подлая ложь.

Я дрожал всеми группами мышц и сам не мог честно сказать, это было из-за смеха или слез, тяжело капающих на пол.

Я не знаю сколько так просидел. Затекли суставы, ныли неподвижные мускулы. Меня спас гнев. Он всегда меня спасает. Вспышка ярости разошлась целебным напалмом по моей кровеносной системе, заставляя взбодриться. Голоса… голоса послужили цементом. Может им было действительно меня жалко или они просто понимали, что их выживание напрямую зависит от моего состояния. Сила гнева стимулировала мысли, эмоции и образы сгрудиться в единую несуразную и кособокую груду, которую оплели щупальца голосов, проникая в каждую щель моего сознания, дабы скрепить их, вогнать друг в друга без прелюдий и предварительной подготовки, кроша мелкие детали и острые грани. Меня, мою личность, буквально собирали по кускам.

Основой, фундаментом, послужила ненависть. Темная, глухая, слепая, злобная ненависть на ВСЕ, абсолютно все — себя, мир, людей, безумие, голоса, гнев, жизнь, смерть и далее по весьма длинному списку. Во всем пространственно-временном континууме не осталось той вещи, которую я не хотел сломать, растоптать, размозжить, освежевать, выпотрошить, расчленить, раскрошить, раздробить, четвертовать, расстрелять, вскрыть или еще каким-нибудь другим образом конвертировать в ничто, выплескивая животную ярость. Окаймленные кровавой дымкой тени гнева столпились вокруг меня, образуя нерушимую броню.

Броню к которой прилипли курируемые голосами ошметки выдуманного и реального прошлого.

Мрачный замок Владыки Зла.

Заброшенное кладбище.

Перепаханное сапогами и взрывами поле битвы.

Сырое логово психопата.

Безумие тасовало образы того, на что теперь походило мое сознание.

Я поднялся под хруст суставов и мелкую дрожь сухожилий.

Да, я мертв, мертв внутри и очень скоро стану мертвым снаружи, так почему бы мне не уйти на своих условиях? Пальцы ложатся на металл Е-кинжала. Он узкий, с волнистым, обоюдоострым зазубренным лезвием. Рукоять в виде скелета акулы, из пасти-гарды которой вырывается клинок. Есть только один способ проверить свихнулся ли я окончательно или же Система существует.

Я выхожу из своей тюрьмы без петляний по коридорам и залам. Я знал маршрут наружу.

Наверное, что-то вроде заброшенного завода или комбината, точнее сказать довольно трудно. Лампы не давали нужного количества света, всего лишь небольшие островки посреди моря темноты.

Мир встретил меня прохладой вечера. Сгущающиеся сумерки, только начинающая опадать с деревьев листва. Навскидку сентябрь, может ноябрь. Заваленный строительным мусором и ржавеющим металлоломом пустырь, окаймленный тополями. Луны не видно, как и звезд. Шум окраин мегаполиса XXI века заставляет меня передернуть плечами, почувствовав мерзостную волну мурашек вдоль всей длины позвоночного столба.

Я пересекаю открытый участок местности, заставляющий вскинуться параноидальность голосов, дабы с головой погрузиться в пучины разросшихся кустов. Я иду по зарослям, раздвигая руками ветки, пытающиеся расцарапать мне лицо. Метров семь-десять, покуда я не упираюсь в побелку двухметрового забора из шлакоблоков. Идти вправо или влево — вот в чем вопрос. Топор Системы и ножички отправляются в Бездонную сумку, не хочу на них в случае чего наштрынуться потрохами. Подпрыгиваю и хватаюсь за край. Почему бы не пойти напрямик? Подтянуться на руках хотя бы один раз с возросшей Силой вообще не проблема. А вот выход на один и тем более на два не получается. Изгибаю позвоночник и рывком перекидываю ногу на свой уровень. Цепляюсь пяткой сапога, приподнимаюсь и мешком переваливаюсь через ограждение. Сумел сгруппироваться.

Лежу в кустах. В спину упирается пустая пластиковая бутылка, шуршит полиэтиленом грязный пакет. Гоблинский сухпай еще болтается в желудке, но мне уже хочется жрать.

Город. Я никогда не любил большие города. Давящие клыки небоскребов из стекла и железобетона. Огромное количество людей и адская скорость движения, пешеходы, машины, автобусы. Шум, грязь, дым. Я вроде как на окраинах. Или то, что большая часть вырезок газет была про Москву ничего не значила и я где-то в регионах. Выглядываю из-за веток. Вокруг дворы, полупустые дороги, фонари, и панельные пятиэтажки вперемешку с девятиэтажками.

Е-кинжал вылезает из сумки и довольно удобно ложиться в ладонь. Прячу его в рукаве.

Вылезаю из кустов. Хвала коррупции, похуизму строителей, низкой зарплате электриков или же малолеткам, разбивающим лампы фонарей — большая часть улицы залита полумраком, в котором максимум можно разглядеть приблизительные очертания фигур, не более. Существенный плюс, как-никак я вымазан в крови и пепле сожженных трупов, тьма сгладит этот небольшой недостаток во внешности до утра.

Просто дышать.

Никогда не задумывался насколько это круто вдыхать и выдыхать тяжелый смрад цивилизации.

Я улыбнулся.

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество трупов — 1

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество трупов — 4

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество трупов — 5

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество "заболевших" — 2

Количество трупов — 5

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество "заболевших" — 2

Количество трупов — 7

Дело "Собирателя Ушей" — день 1.

27 сентября 2023 года, среда.

Количество "заболевших" — 2

Количество трупов — 8

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 2

Количество трупов — 8

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 3

Количество трупов — 8

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 10

Количество трупов — 8

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 17

Количество трупов — 8

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 17

Количество трупов — 12

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 17

Количество трупов — 15

Дело "Собирателя Ушей" — день 2

28 сентября 2023 года, четверг.

Количество "заболевших" — 17

Количество трупов — 17