Что произошло в 1941 году? Почему вермахт остановился у порога Москвы? Посланные на разведку советские летчики докладывали, что бронетанковые колонны находятся в 170 км от столицы, что дорога для них открыта: нет никаких войск, чтобы им помешать. В советском Генеральном штабе не ве­рили: летчиков заставляли снова и снова пролетать над колоннами, чтобы убедиться в том, что это были немецкие танки. Окончательное подтвержде­ние пришло из Берлина: Гитлер заявил, что одержана решающая победа, что путь на Москву свободен и столица врага падет через несколько дней.

Но Москва не пала под гусеницы бронетанковых колонн. Военные ис­торики до сих пор спорят о причинах этого неожиданного поворота собы­тий: недавно появилось обстоятельное исследование, в котором ведущие рос­сийские специалисты пытаются доказать, что фельдмаршал Ф. фон Бок мог взять Москву [1]. Одновременно обсуждается другая загадка истории: как во­обще могло случиться, что немецкие танки дошли до Москвы — ведь у рус­ских было в пять раз больше танков. Фантастический блицкриг 1941 г. выг­лядит столь же недоступным для понимания, как и остановка под Москвой. В попытках найти какое-то объяснение всерьез обсуждается гипотеза о том, что русские просто не хотели воевать, что миллионы советских солдат добро­вольно сдавались в плен.

Специалисты скрупулезно изучают события каждого дня войны, с точ­ностью до единиц приводят число солдат, танков, самолетов, пушек. Но они забывают о том, что великое видится только на расстоянии. Чтобы объяснить события 1941 г., нужно искать и анализировать столь же значительные собы­тия прошлого, нужно понять причины взлета и падения великих империй.

Создатель Второго рейха, канцлер О. фон Бисмарк, говорил, что импе­рии создаются «железом и кровью». Сегодня лишь немногие понимают смысл этой фразы — ее нельзя понять, не зная контекста событий. Конечно, «желе­зо» означало «оружие». Но не просто оружие. В контексте 1871 г. «железо» означало «сталь» — стальные пушки Круппа. Пушки Круппа стреляли вдвое дальше и втрое быстрее, чем бронзовые орудия французов; это пушки Круп­па одержали победу и создали Второй рейх.

В свое время Ф. Энгельс писал, что Наполеон был обязан созданием своей империи не собственным военным талантам, а пушкам Грибоваля [2]. Французский генерал Ж.-Б. Грибоваль сконструировал новые орудия, кото­рые благодаря технологии высверливания ствола имели намного большую мощность, чем прежние пушки. В дополнение к тому «организатор победы» Л. Карно создал новую тактику, позволявшую эффективно применять пушки Грибоваля — это была знаменитая тактика колонн. Недостаточно было изоб­рести новое оружие — нужно было научиться его применять.

Предшественником Грибоваля в деле совершенствования артиллерии был шведский король Густав-Адольф И. Под его руководством приглашенные из разных стран Европы ремесленники создали легкую «полковую пушку», «regementsstycke». После создания этого нового оружия немногочисленные шведы сумели покорить почти половину Европы, в своих завоевательных походах они достигали Мюнхена, Праги, Кракова.

Объединившая десятки народов Австрийская империя была создана бла­годаря появлению ружья, оснащенного штыком, «фузеи». Новое оружие и новая линейная тактика позволили австрийцам в битве при Зенте сокрушить огромную турецкую армию и затем завоевать Венгрию. Но и поверженная Османская империя в прошлом была обязана своим рождением новому в то время огнестрельному оружию: османы первыми создали оснащенную этим оружием регулярную армию — это был знаменитый корпус янычар.

Удаляясь в прошлое, мы видим подчас поразительные примеры послед­ствий появления нового оружия. Долгое время никто не знал о существова­нии малочисленного народа, жившего где-то в Балканских горах. Но царь Филипп создал македонскую фалангу, и его сын Александр завоевал полмира — он не пошел дальше только потому, что его солдаты устали воевать.

В XIII в. Европа была потрясена нашествием неведомого прежде наро­да, монголо-татар. «Не знаем, — писал русский летописец после первого прихода татар, — откуда приходили на нас эти злые татары Таурмени и куда опять делись? Некоторые толковали, что это, должно быть, те нечистые на­роды, которых некогда бог загнал в пустыню и которые перед концом мира должны вернуться и попленить все страны» [3]. Летописец был по-своему прав, дредвидя конец мира: татары обладали новым всесокрушающим оружием, рефлексирующим луком. Стрелы, пущенные из этого лука, пробивали любой доспех; стальные наконечники этих стрел до сих пор находят в развалинах разрушенных монголами городов.

Причинная связь между созданием нового оружия и рождением импе­рии хорошо известна историкам: она описана в «теории культурных кругов» Ф. Гребнера [4]. Гребнер считал, что историю человечества определяют вели­кие, фундаментальные открытия — в том числе и появление нового оружия. Фундаментальное открытие дает совершившему его народу решающее пре­имущество перед другими народами и порождает волну завоеваний, знаме­нующих рождение новой империи. Но эффективность нового оружия всегда имеет природные и климатические ограничения: монгольские луки были бесполезны в джунглях Вьетнама, а пушки Грибоваля были бессильны про­тив русской зимы. Таким образом, волна завоеваний, вызванная созданием нового оружия, распространяется до тех пор, пока не натолкнется на препят­ствия в виде природных условий — или в виде сопротивления противников, успевших перенять оружие завоевателей.

Итак, волны завоеваний порождает появление нового оружия. Что же представляло собой новое оружие Гитлера?

Первая мировая война была отмечена массовым применением несколь­ких видов новых вооружений. С самого начала войны стало ясно, что сме­лость, мужество или французский «elan», порыв, ничего не значат перед ли­цом пулемета. Беззаветно атакующая пехота была вынуждена зарыться в зем­лю, и война стала почти неподвижной «окопной войной». Чтобы выйти из тупика «окопной войны» англичане создали новое оружие, танк. Танки был предназначены для подавления пулеметов; они должны были сопровождать атакующую пехоту и уничтожать огневые точки противника. Первые танки ползли по полю боя со скоростью пешехода: они не должны были отрывать­ся от своей пехоты, так как это лишило бы их возможности пополнять горю­чее и боеприпасы. Задача танков состояла в прорыве обороны противника, а развитие наступления после прорыва оставалось задачей кавалерии. Но кава­лерия была беззащитна против пулеметов, поэтому в таких операциях не было глубоких прорывов; боевые действия с участием танков сводились к медленному оттеснению противника.

Танки были новым оружием, но для их эффективного применения нужно было создать новую тактику, новую технологию войны. В период между двумя мировыми войнами многие военные теоретики искали но­вые методы использования танков — в том числе и в глубоких прорывах обороны противника. Однако, исходя из опыта первой мировой войны, военное руководство уповало на незыблемость обороны, насыщенной артиллерией. У. Черчилль писал, что ни в Англии, ни во Франции не со­знавали последствий этого нового обстоятельства — способности танков продвигаться по сотне миль в день [5]. Английские танки оставались медлен­но двигающимися бронированными монстрами, они не годились для быст­рых и глубоких прорывов. В Советском Союзе создали быстроходные танки «БТ», но сосредоточенные в механизированных корпусах легкие машины не имели пехотной поддержки. Кроме того, отсутствие надежной радиосвязи привело к тому, что механизированные корпуса оказались неуправляемыми; в сентябре 1939 г. они едва не заблудились на просторах Западной Украины и через месяц были расформированы. Последовательная работа по созданию нового оружия велась лишь в Германии — поэтому его создателем можно по праву назвать командующего одной из первых немецких танковых дивизий, генерала X. Гудериана. В 1937 г. Гудериан опубликовал книгу «Внимание, танки!», в которой описал новую танковую тактику; эту тактику позже стали называть «блицкригом», «молниеносной войной».

Главная идея Гудериана заключалась в создании моторизованных кор­пусов: в них быстроходные танки сопровождались столь же быстрой пехотой-мотопехотой, передвигавшейся на бронетранспортерах/или автомобилях. Новые моторизованные корпуса должны были включать самоходную артил­лерию, саперные части и все необходимое для самостоятельных действий в тылу противника. Огромная роль в блицкриге отводилась взаимодействию танков и авиации; самолеты-штурмовики должны были постоянно сопро­вождать колонну танков и расчищать ей дорогу. Едва ли не главным в этой стратегии было поддержание устойчивой радиосвязи; каждый немецкий танк имел рацию; танки постоянно поддерживали связь с авиацией и наводили ее на цель, а авиация сообщала танкистам о том, как лучше обойти узлы сопро­тивления. Путь танковых дивизий не пролегал по прямой: они постоянно маневрировали в поиске наиболее слабых мест обороны противника.

Блицкриг предполагал, что танковые колонны внезапно обрушиваются на узкие участки вражеской обороны, взламывают ее и выходят на оператив­ный простор, Они стремительно движутся по дорогам в тылу противника и смыкают клещи в глубине вражеской территории. За танковыми дивизиями, как нитка за иголкой, следуют моторизованные дивизии на автомобилях; «панцергренадеры» этих дивизий создают первоначальный фронт окружения: они быстро закапываются в землю и выставляют навстречу противни­ку свои пулеметы: в каждом отделении «панцергренадеров» был пулемет MG-34. Окруженные армии противника пытаются прорваться — и они идут на эти пулеметы, делающие 1200 выстрелов в минуту. Для «панцергренадеров» главное — выстоять до подхода пехотных дивизий. Подоспевшие пехо­тинцы сменяют моторизованные корпуса, которые устремляются вглубь стра­ны, где уже нет главных сил противника и противостоять им могут лишь немногочисленные резервы. Окруженные главные силы в это время бьются в агонии: у них кончаются боеприпасы, топливо, продовольствие, связь нару­шена, солдат противника охватывает паника — и через некоторое время они вынуждены капитулировать.

Таким образом, идея блицкрига не сводилась к танковому прорыву; но­вым оружием, изобретенным Хайнцем Гудерианом, был не просто танк, а тактика использования быстроходных танков во взаимодействии с мотопе­хотой и авиацией.

На больших маневрах осенью 1937 г. Гудериан продемонстрировал А. Гитлеру и Б. Муссолини всю мощь идущей на прорыв танковой арма­ды. Впечатление было сильным, Гитлер назначил Гудериана командиром первого немецкого танкового корпуса и поручил ему руководить танковыми войсками при оккупации Австрии. Была развернута программа создания бронетанковых соединений; войска получали танки новых типов, было нала­жено производство бронетранспортеров. Появились самолеты, которые дол­жны были поддерживать пехоту и танки — знаменитые пикирующие бомбар­дировщики Ju-87. В ноябре 1938 г. Гудериан был назначен генерал-инспек­тором бронетанковых сил, и Гитлер в личной беседе обещал ему всяческую поддержку в создании нового рода войск. Однако верховное командование вермахта не верило в возможности нового оружия и считало Гудериана аван­тюристом. Все начинания генерал-инспектора встречали упорное сопротив­ление главнокомандующего В. Браухича и начальника Генерального штаба Ф. Гальдера; в преддверии войны с Польшей Гудериана отправили в войска простым корпусным командиром.

Браухич и Гальдер были не одиноки в своем консерватизме, военное руководство других стран также скептически относились к возможностям массированного применения танков. Таким образом, сложилась парадок­сальная ситуация: накануне второй мировой войны никто не знал о суще­ствовании нового немецкого оружия — и сами немцы не сознавали его возможностей.

Сегодня, зная о происшедшем впоследствии, многие склонны обвинять политиков в близорукости и ошибках. Однако в те времена никто не мог вообразить, что произойдет в ближайшем будущем — никто не знал о суще­ствовании нового оружия. Военные и политические деятели исходили из старых представлений о мощи европейских армий. В соответствии с привыч­ными мерками сильнейшей из этих армий была французская; Черчилль счи­тал ее «наиболее подготовленной и надежной мобильной силой в Европе» [6]. Польская армия считалась сильнее русской — ведь поляки одержали верх в войне 1920 г., отчасти поэтому Англия и Франция предпочитали иметь в союзниках не Россию, а Польшу [7]. Германская армия находилась еще на ста­дии формирования, и фюрер говорил своим генералам, что не собирается начинать войну раньше 1943 года. В 1939 г. немецкие генералы считали вой­ну гибельной: они не верили, что удастся одержать быструю'победу над Польшей. Поляки, со своей стороны, были уверены, что выдержат удар нем­цев: французы обещали им, что на 15-й день войны перейдут в генеральное наступление на западном фронте.

Многие западные историки полагают, что Англия своими необдуман­ными действиями спровоцировала нападение Гитлера на Польшу. Однако Гитлер смог решиться на это лишь заключив соглашение с Россией; он убе­дил немецких генералов в том, что Россия ударит в тыл полякам — и они одержат быструю победу. И.В. Сталин, в свою очередь, был уверен в том, что заключает выгодную сделку: он получит часть Польши, а на западе начнется долгая война между врагами России. Все исходили из традиционных пред­ставлений — никто не предвидел грядущих событий, уе видел в руках Герма­нии нового оружия.

До последнего момента Гитлер рассчитывал, что ему удастся избежать мировой войны. Очевидцы утверждают, что при известии об английском уль­тиматуме фюрер едва не упал в обморок — но вскоре его настроение заметно улучшилось. Побывав в корпусе Гудериана, фюрер был восхищен быстротой его продвижения и тем, что оно проходит почти без потерь. Новое оружие начало действовать — это было настолько неожиданно, что немцы сами удив­лялись своим успехам. 600 танков 16-го танкового корпуса с ходу прорвали польскую оборону и, пройдя за 8 дней 240 км, подошли к Варшаве; корпус Гудериана за две недели преодолел 700 км и достиг Бреста. 16 сентября польское Правительство бежало в Румынию; окруженные в нескольких «кот­лах» 700 тыс. польских солдат положили оружие. «Успехи войск баснослов­ны», — писал начальник германского Генерального штаба Гальдер [8]. Потери германской армии были минимальными — 8 тыс. человек.

Историки и политики обвиняли Францию в том, что она не оказала помощи Польше — но в действительности французская армия просто не успела этого сделать; новое оружие разрушило все планы. Удивляются также тому, что затем началась «странная война» — но фактически в этой войне не было ничего необычного. Странная война — это была обычная окопная вой­на образца 1914—1918 гг.; в те времена зимой на фронте всегда наступало затишье, противники не вели активных операций. «Странной» эта война ста­ла лишь впоследствии, по контрасту с тем, что происходило позже, — новое оружие изменило восприятие войны и ее характер, боевые действия теперь не прекращались и зимой.

Французские генералы воевали как двадцать лет назад, они еще не по­няли, что произошло в Польше. Гитлер же сразу осознал, что в его руках находится новое оружие. Его первой реакцией был восторг, второй — жела­ние как можно быстрее разбить Францию. Однако блицкриг в Польше еще не убедил осторожных немецких генералов: они говорили, что Франция — это не Польша. Браухич и Гальдер всячески оттягивали наступление на Запа­де, как и раньше, считая его гибельным. Чтобы предотвратить «гибель Гер­мании», немецкие генералы составили заговор против фюрера — такого еще не было в германской армии. В других странах также не верили, что немцам удастся повторить блицкриг на полях Франции: никто, кроме Гитлера (и Гудериана), еще не верил во всемогущество нового оружия. «Я почти один в германской армии верил в это», — писал Гудериан [9].

Союзники использовали военное затишье для формирования и пере­броски на континент новых английских дивизий. Время работало на союз­ников — поэтому Германия должна была наступать. 10 мая 1940 г. началось немецкое наступление на Западе; 15 мая 1300 танков Гудериана и Э. Клейста прорвали французский фронт в Арденнах. Немецкое командование приказа­ло Гудериану остановиться и подождать пехоту; оно собиралось наступать, как встарь, со скоростью пехотных колонн. И тут произошло неожиданное: Гудериан отказался подчиниться приказу. Танковая колонна рванулась на запад; немецкие танки мчались по шоссейным дорогам в тылу союзников, почти не встречая сопротивления. Пройдя за пять дней 350 км, корпус Гуде­риана 20 мая вышел к Ла-Маншу. «15 часов, — записал в своем дневнике офицер английского Генерального штаба. — Поступили сообщения, что гер­манские танки вышли к Амьену. Похоже на нелепый кошмар. Британский экспедиционный корпус отрезан. Мы лишились коммуникаций... Немцы идут на любой риск, и все им сходит с рук... они делают все, что не сделали бы грамотные военные, и все же добиваются своего. Французский Генеральный штаб парализован этой необычной подвижной войной. Нынешние быстро изменяющиеся условия не предусмотрены в учебниках» [10]. Французские и английские генералы не понимали, что произошло, — ведь союзники имели больше танков, чем немцы, и французские танки были лучше немецких. Все объяснялось тем, что французские танки были распределены между пехот­ными дивизиями, а немецкие собраны в один кулак, и тем, что оружие блиц­крига — это были не просто танки.

После прорыва немцев к морю более миллиона французских, англий­ских и бельгийских солдат были отрезаны от основных сил. Немецкие тан­ковые корпуса продвигались вдоль побережья, почти без сопротивления занимая французские порты. Объятые паникой французы бросали оружие; английская экспедиционная армия отступала к Дюнкерку — это был един­ственный порт, откуда англичане могли эвакуироваться на родину. Но Гуде­риан подошел к Дюнкерку на два дня раньше; немецкие танки уже стояли перед беззащитным городом — и тут поступил приказ остановить наступле­ние. «Мы лишились дара речи», — вспоминал Гудериан [11].

«Стоп-приказ» Гитлера стал одной из загадок истории; остановка тан­ков Гудериана позволила 300 тыс. англичан избежать гибели или плена и переправиться через пролив. Одно из распространенных объяснений этой загадки состоит в том, что Гитлер еще не умел обращаться с новым оружием; он был обеспокоен сообщениями о большом количестве вышедших из строя танков и хотел сохранить танковые дивизии для «битвы за Францию». В действительности потери немцев боли невелики — поврежденные танки ремонтировались и снова вступали в строй.

«Чудо в Дюнкерке» не облегчило участь Франции. Через день после эва­куации англичан немецкие танковые корпуса прорвали французский фронт на Сомме. 25 июня Франция капитулировала. Французская армия потеряла 84 тыс. убитыми, полтора миллиона французских солдат сдались в плен. По­тери вермахта составили 27 тыс. убитыми. При этом немцы не бомбили фран­цузские города и заводы; все это стало добычей победителя. Правда, Англия не положила оружия, она была недоступна: танки не могли плавать по морю. Тем не менее, фантастическая победа Германии повергла в шок всю Европу.

В глазах Гитлера обладание абсолютным оружием отменяло все мораль­ные принципы, позволяя вести войну на уничтожение, после которой никто не призовет победителя к ответу. Обладающему новым оружием «сверхчело­веку» дозволена любая жестокость, а побежденные «недочеловеки» должны стать рабами. Всесокрушающий меч диктует политику своему хозяину — он требует, чтобы его использовали, пока он не затупится. Фундаментальное открытие всегда порождает волну завоеваний — волну, которая стирает с лица земли народы и государства, делает одних господами, а других — раба­ми. Обретя новое оружие, немецкая армия должна была двинуться на завое­вание мира — независимо от воли Гитлера и независимо от того, какую стра­ну ей предстояло завоевать первой.

Таким образом, нападение на Россию было неизбежностью. Гитлер за­говорил о походе в Россию сразу же после окончания французской кампании — он торопился использовать новое оружие, пока его не скопирует противник.

Сталин понимал эту угрозу; он был напуган «блицкригом» во Франции; он искал встречи с германским послом и говорил: «Мы должны оставаться дру­зьями!» [12]. Вместе с тем Сталин пытался как можно быстрее перенять новое оружие; уже через несколько дней после Дюнкерка он приказал создать но­вые механизированные корпуса — такие же, как у немцев; Было сформиро­вано девять механизированных корпусов, копирующих немецкие; каждый корпус имел 1031 танк и пехоту, которая должна была сопровождать танки на автомобилях. Разница состояла лишь в том, что в советских мехкорпусах катастрофически не хватало автомобилей и «мотострелки» были вынуждены передвигаться пешком. Планировалось, что часть машин поступит из народ­ного хозяйства после мобилизации — но в действительности в СССР не было достаточного числа автомобилей, чтобы оснастить моторизованные диви­зии [13]. Скопировать новое оружие Германии оказалось непросто. Однако уже сами попытки такого рода должны были ускорить неизбежное германское нападение: Гитлер не мог позволить, чтобы его оружием овладел другой.

Парадоксально, но то, что интуитивно уловил Сталин, осталось не по­нятым советским Генеральным штабом. Военные-профессионалы знали, что у Советского Союза намного больше танков, чем у Германии, и советские танки лучше немецких. Они не понимали, что новое оружие — это не просто танки. Лишь один из советских командиров, военный теоретик Г.С. Иссерсон, бил тревогу и призывал извлечь уроки из блицкрига во Франции. На совещании Генерального штаба 23—31 декабря 1940 г. С.К. Тимошенко и Г.К. Жуков не допускали мысли о блицкриге, они говорили, что Советский Союз — это не Польша и не Франция; что Германии потребуется 15 дней, чтобы ввести в бой главные силы [14]. Генеральный штаб готовился к войне: была проведена частичная мобилизация, и к 22 июня приграничные армии насчитывали около трех миллионов солдат. Эти армии были разделены на три группировки, отстоявшие на 100-200 километров друг от друга; за 15 дней они успели бы сомкнуться и образовать единый фронт. Но 15 дней — это был срок, полученный из опыта первой мировой войны, а Германия обладала новым оружием, перечеркивавшим этот опыт. Позднее Жуков при­знался, что не мог представить себе, что Германия введет главные силы в первый же день войны [15]. Но это признание было запоздалым.

22 июня германские войска вторглись в Россию. Полторы тысячи тан­ков Гудериана и Г. Гота двумя колоннами прорвались через не успевшие сомкнуться эшелоны советских армий, за шесть дней прошли 400 км и со­единились под Минском. В этом первом котле было взято в плен 330 тыс. русских солдат и захвачено 3 тыс. танков. Русские механизированные корпу­са почти не имели автомобилей и атаковали без поддержки пехоты; сотни танков лавиной проходили через немецкие линии, которые смыкались за их спиной. Через некоторое время у танкистов заканчивались горючее и боеп­рипасы; последними зарядами они подрывали свои машины и выходили из окружения пешком. Иногда они даже не имели связи со своим командова­нием: ворвавшийся в Дубно 8-й мехкорпус имел единственного радиста, ко­торому удалось наладить связь лишь с немецкой радиоразведкой.

Красная армия терпела тяжелые поражения — однако паники не было. «Несмотря на то, что мы продвигаемся на значительные расстояния... — пи­сал немецкий танкист, — нет того чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытывали во Франции. Вместо этого — сопротивле­ние, постоянное сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было» [16].

Приграничные советские армии были уничтожены или взяты в плен, но резервные армии создали новый фронт на Днепре. Танковые группы Гуде­риана и Гота снова прорвали фронт и окружили эти армии у Смоленска, но сражение затянулось, и русские успели создать новый фронт под Москвой. Огромная страна высылала навстречу врагу новые и новые армии; эти армии гибли — но на смену им приходили другие. В начале октября три танковые группы Гудериана, Гота и Э. Гепнера начали последнее, решающее наступле­ние — на Москву. К 7 октября они замкнули два «котла» у Вязьмы и Брянска; пытаясь прорваться, советские солдаты сплошной массой шли на пулеметы и пушки «панцергренадеров». «Атака их выглядела невероятно, — писал лейте­нант Егер из седьмой танковой дивизии. — ...Они шли целыми колоннами, с артиллерией, лошадьми и грузовиками. Стеной надвигались на нас. Идеаль­ные мишени для артиллеристов! А те расстреливали вражеские орды в упор залпами, непрерывным огнем. Это было самое настоящее истребление» [17].

В конце концов, измученные боями солдаты окруженных армий стали сдаваться в плен; по свидетельству фельдмаршала фон Бока, группа армий «Центр» взяла 674 тыс. пленных [18]. Главные силы русских фронтов были унич­тожены, и, когда танковые колонны повернули на Москву, дорога для них была открыта — не было сил, которые могли бы им помешать. «Фронта обороны на западном направлении не существует, — доносил Сталину Жу­ков. — ...Все пути на Москву, по существу, открыты» [19].

Должно быть, это был один из самых драматических моментов истории XX века. Казалось, что Москва беззащитна перед колоннами завоевателей, обладавших всепобеждающим новым оружием. 1500 танков и около милли­она немецких солдат двигались к Москве, а перед ними не было никаких войск — если не считать нескольких тысяч подольских курсантов и десантни­ков майора И.Г. Старчака. В Москве вспыхнула паника, толпы обезумевших людей громили магазины и штурмовали поезда, пытаясь бежать из города.

Казалось — спасения не было.

И тут пошел снег...

Спящего унтер-офицера Людвига Колодзинского приятель растолкал: «Эй, Людвиг, поднимайся и выходи со мной!» Колодзински выскочил нару­жу. «Была настоящая вьюга! Ветер гнал свинцовые тучи, землю успел по­крыть толстый слой снега... Когда я потом вышел утром, снег уже успел растаять. Все дороги превратились в непролазную грязь» [20].

Всякое оружие может применяться лишь при определенных условиях. Новым оружием германской армии были танки и передвигающаяся на авто­мобилях мотопехота. Но грузовики не могли пройти в непролазной грязи. Автоколонны с войсками, боеприпасами и топливом беспомощно застряли на дорогах» а танки не могли наступать без топлива и поддержки мотопехо­ты. «Наступление моторизованных частей невозможно по той простой при­чине, что все боевые машины по самую ступицу колес увязли в грязи», — записал в дневнике фон Бок [21]. Движение на Москву было приостановлено.

Воспользовавшись остановкой танковых колонн, советский Генераль­ный штаб перебрасывал под Москву войска и пытался воссоздать уничто­женный Загфдный фронт. Каждый день в столицу прибывало больше 100 эшелонов с войсками, и к середине ноября Западный фронт насчитывал око­ло 200 тыс. солдат. Но эти немногочисленные силы не могли остановить втрое превосходящего противника — и к тому же это были дивизии в основ­ном наспех сформированные из солдат-запасников [22].

Германское командование ждало окончания распутицы, ждало, когда дороги подмерзнут и можно будет возобновить наступление. Но оно знало, что потом, через две-три недели, придут большие морозы, а солдаты не име­ют зимнего обмундирования. «Вопрос: “Что будет с нами зимой?” трево­жит каждого немецкого солдата», — писал фон Бок [23]. Из Германии шли поездах теплой одеждой, им предоставлялась «зеленая улица», но к 24 нояб­ря зимнее обмундирование получила только пятая часть солдат. Остальные, спасаясь от холода, снимали полушубки с мертвых русских и отнимали одежду у местного населения. Холод, сырость и плохая пища вызвали распростране­ние дизентерии. Кроме того, продолжались трудности со снабжением: не только немецкие автомобили, но и немецкие паровозы оказались не приспо­собленными к русским условиям: при низких температура* у них лопались трубопроводы. В результате танковые группы не имели горючего для обхода Москвы, и приходилось наступать прямо на советскую столицу [24].

16 ноября началось последнее наступление на Москву. Немецкие тан­кисты не умели воевать в зимних условиях; русские упорно сопротивлялись, и продвижение было медленным. 30 ноября 2-я танковая дивизия заняла Красную Поляну в 17 км от пригородов Москвы. Температура держалась на отметке около 0 градусов, но I декабря столбик термометра стал неудержимо падать. 2 декабря температура понизилась до минус 20-ти. Даже сейчар ар­мии НАТО не проводят учений при такой температуре, а при минус 35-ти им ставится единственная задача — не воевать, а уцелеть. 4 декабря температура упала до минус 35 градусов [25].

«Однажды утром все было кончено, — свидетельствует немецкий тан­кист. — Все замерзло» [26].

Замерзло масло в двигателях, танки, самолеты, автомобили не могли сдвинуться с места. Замерзла оружейная смазка, пушки и пулеметы не могли стрелять. В. Нойштифтер, пулеметчик, утверждал, что «большинство солдат на поле боя погибло от переохлаждения на тридцатиградусном морозе. Они просто замерзли» [27].

Немецкие солдаты забыли о Москве, началась другая война: за теплую избу в ближайшей деревне. Зимнее обмундирование все еще не поступило, поэтому нужно было во что бы то ни стало захватить избу и отогреться. «Люди спали вповалку, друг на друге, — рассказывал солдат Г. Генри, — в крохотную хатенку набилось с три десятка человек. Прямо по полу струи­лись жидкие экскременты, подмачивая шинели и вещмешки. Нас всех мучил понос и желудочные колики». Офицер поручил солдату, назначенному в ка­раул, отогреть на печи пулемет, чтобы потом можно было отстреливаться. Караульному выдавали щепочку, чтобы он зажимал ее между обмороженны­ми пальцами и давил на гашетку. Караульных нужно было менять через десять-двадцать минут — иначе они замерзали вместе с пулеметом [28].

И вот тогда, при 30-градусном морозе, русские пошли в наступление. Это казалось невероятным, это было свыше сил человеческих. Эти солдаты в своем большинстве — это были неподготовленные запасники, которые, как и немцы, не умели воевать в снегу по колено. «Молодежь бросалась вперед, и все тут же, на 30-градусном морозе, замертво падали в снег», — вспоминал рядовой П. Осипов. «Самое страшное, — писал другой солдат, — это видеть, как от тел только что погибших поднимается пар» [29].

При 30-градусном морозе на смену войне моторов пришла война людей — и оказалось, что завоеватели — это отнюдь не «сверхчеловеки». ‘Войска Гуде­риана впервые охватила паника — целые полки в ужасе бежали. Вопреки рас­поряжению фюрера, Гудериан приказал отходить. Гитлер находился в да­лекой Пруссии, он не понимал, что происходит, он приказывал наступать на Москву. 20 декабря Гудериан прибыл в ставку, чтобы объяснить фюреру, что у него уже нет нового оружия, что время блицкрига — это лето, а теперь настала зима. Гитлер не хотел ничего слушать, он был в ярости, он отправил в отставку Браухича и трех командующих группами армий, а затем и Гудериана.

Теперь, семьдесят лет спустя, людям новой эпохи трудно представить весь ужас и все отчаяние этой борьбы — трудно представить апокалипсис 1941 года. Советские солдаты сражались с непобедимой армией, обладавшей новым оружием — сражались и выстояли до того момента, когда им на по­мощь пришла сама природа. Окруженные французы и поляки мирно сдава­лись в плен, пишет английский историк Р. Киршоу. «Русские же предпочи­тали сражаться до конца» [30].

Ныне историки могут судить о тех событиях с достаточного расстояния, сравнивая с другими событиями других эпох. Они могут без излишних эмо­ций использовать теории; которые помогают понять, что же произошло. Те­ория культурных кругов утверждает, что появление нового оружия всегда порождает волну завоеваний, что именно так появлялись на свет великие империи прошлого. Она дает новую интерпретацию истории второй миро­вой войны, которая позволяет объяснить то, что прежде вызывало недоуме­ние: странные ошибки политических деятелей; удивительные победы вер­махта и его роковое поражение под Москвой. Но самое главное, она позво­ляет осознать суть событий — осознать величие подвига народа, который остановил непобедимых завоевателей, обладавших новым оружием.

Конечно, вторая мировая война не закончилась зимой 1941—1942 годов. Понадобилось еще много времени, прежде чем русские ценой новых неимо­верных усилий создали танковые корпуса, подобные немецким, и научились воевать так, как воевал Гудериан. Но это была уже другая история — история других подвигов и других сражений.