Настоящее

— Ты реально вот так поедешь? — спросила меня одна из девочек, проходясь презрительным взглядом по пестрому сарафанчику, поверх которого я как раз надевала джинсовку — на дворе хоть и стоял конец лета, ночами было уже прохладно.

— Да мне только до такси добежать.

Приложение Убера глючило. Если ему верить, машина вот уже три минуты кружила вокруг театра, а время ожидания то резко сокращалось, то опять стремительно увеличивалось. Было совершенно непонятно, что мне делать — отменять и заказывать новую, или еще подождать?

— Разве тебя не предупредили, что у нас выезд?

После трех часов на сцене в роли Раймонды соображалось с трудом. И лишь одного хотелось: как можно скорей принять горизонтальное положение, чтобы, наконец, дать отдых натруженным мышцам.

— Там за нами машину прислали. Говорят, тебя особенно хотят видеть, — пропела Ленка, заставляя меня поежиться. О том, что наших балетных пачками отправляют скрасить досуг сильным мира сего, я знала, да… Не такой уж я была недотрогой, как обо мне думали. Другое дело, что сама я не собиралась примыкать к этим «гастролям». Колхоз — дело добровольное.

— Серьезно? Тогда у меня для них плохие новости.

На этом посчитав разговор оконченным, я подхватила рюкзак и двинулась к двери. Когда-то еще студенткой я мечтала, как у входа меня будут встречать толпы фанатов. Но правда в том, что нынче редко какой зритель досиживал до третьего акта, а уж тем более никто не ждал, пока артист разгримируется. Покупая дорогостоящие билеты, мало кто вообще приходил на балет. Народ просто хотел зачекиниться в главном театре страны, сделать пару фоток, ну и, может, выпить бокал шампанского в буфете.

— Девки, вы че копаетесь? Все уже собрались, — едва не сбив меня с ног, возмутился один из солистов.

— Я не еду, Дань. Вы там как-то сами давайте.

— Эй, ты че? — растерялся он. — Тебя ждут серьезные люди.

— Не мои проблемы, — храбрилась я в ответ, чувствуя, как тревога собирается изморосью между лопаток.

— Она в первый раз, — засмеялась Ленка, протискиваясь между нами. Я испуганно сунулась было следом, но Данил притормозил меня, поймав за руку.

— Так нельзя, Сеня. Таким людям не отказывают. Говорят, тебя сам Сомов пригласил.

— Да мне все равно, кто. Я никуда не поеду.

Выдернув руку, я толкнула дверь гримерки, пронеслась по коридору, спустилась по лестнице и уже думала, что этот день остался позади. Но у самого выхода меня окликнули:

— Есения? Ты почему еще здесь?

— А где мне быть? — прежде чем повернуться к заму директора не пойми по какой части, я сглотнула. Об этом мужике каких только ни ходило легенд. Никто не знал, чем конкретно он занимается, но у всех жопы горели в его присутствии. Настоящий серый кардинал.

— У вас выезд. Тебе что, не сказали? — нахмурил кустистые брови Зубов и взглянул на часы, отодвинув манжету похожим на сардельку пальцем.

— Сказали. Я отказалась.

— О как. А почему? — удивился он, и что-то такое мелькнуло в его маленьких поросячьих глазках, что я поежилась.

— Потому что могу, — просипела, облизав пересохшие губы. — Я же могу?

— Ну конечно! Но только сначала взвесь, чего ты от жизни хочешь. Тебя только вернули из твоей жопы, куда сослали, начали давать роли, закрыв глаза на травму, а ты ерепенишься. А почему? Может, в благодарность за то, что мы оплатили тебе расширенную медстраховку?

— Меня не предупреждали, что за нее придется расплачиваться, раздвигая ноги.

Чуть более чем за год до основных событий.

Борт сел по расписанию, несмотря на предупреждение о надвигающемся тайфуне. У самой земли самолет качнуло. Кто-то ахнул, кто-то в панике схватился за сердце, а я лишь равнодушно отвела взгляд от иллюминатора.

— Дамы и господа, наш самолет произвел посадку в аэропорту…

Одна пересадка, десять часов в пути. И вот он — мой дом. Раньше я любила возвращаться на остров. Это вообще легко — возвращаться куда бы то ни было победителем.

— Сенька! Сенька, — голос отца едва не утонул в очередном объявлении по громкоговорителю. — Привет, коза! Ну, наконец-то! Это все вещи? — папка схватил мой рюкзак и закинул на плечо.

— Привет, пап. Что ты? — засмеялась сквозь слезы. — Когда бы я успела получить багаж? Только сели ведь.

— Ну, так пойдем, — скомандовал отец, сжав меня в медвежьих объятьях. Блеснувшие в его глазах слезы растрогали. Оказывается, я тоже очень скучала, просто в череде свалившихся на меня несчастий думать об этом было совершенно некогда.

Переговариваясь о каких-то несущественных глупостях, мы прошли в зону выдачи багажа. Вся моя звездная жизнь в столице вместилась в два больших терракотовых чемодана. Не так много, особенно если не принимать во внимание еще четыре коробки, отправленные мной на остров заранее. В них были преимущественно книги и всякие милые сердцу безделушки, которые я успела накупить, разъезжая по миру с гастролями.

— Ну, чего нос повесила? Дома-то хорошо!

— Угу. Пап, закрой окно, пожалуйста, — пробормотала я, пристегивая ремень.

— Зачем, Сенька? Тебе же нравится свежий воздух.

Да, но не когда он так остро пахнет несбывшимися мечтами.

— Дождь вот-вот начнется, — прошептала я.

Отец нажал на стеклоподъемник и скосил на меня взгляд:

— Как твоя ножка?

На удивление нормально. Только это ничего теперь не меняло! С психу я излишне резко дернула молнию на парке — в машине было тепло, а от накатившей злости меня вообще в жар бросило. Ох, как же я ненавидела то, что со мной случилось! Чертовы лондонские гастроли! Я уже тысячу раз их прокляла, ведь если бы не они, я бы не порвала связку. А теперь вот, пожалуйста. И все мысли о том, что же я сделала неправильно, и могла ли этого избежать. А еще чудовищная злость, да… Уж лучше мне было совсем не видать главных партий, чем лишиться их, оттанцевав лишь четыре года, но уже успев распробовать вкус славы. Тем более что по здоровью прогнозы-то были нормальные. Ненормальной была конкуренция в главном театре страны. Из которого меня поперли, как отбраковку, едва закончился срок контракта, словно это не они еще недавно на руках меня носили за мой талант. Но больше всего меня ярило осознание того, что все могло пойти и по другому сценарию. Будь я гибче, научись лизать зад руководству и всячески выслуживаться, как те, кому были отданы мои партии. Но я не могла. Да и никогда к тому не стремилась, по наивности веря, что талант всегда пробьет себе дорогу.

— Нормально, но знаешь, давай не будем об этом говорить. Не хочу.

— Как скажешь, Сенька. Только рано или поздно ведь все равно придется.

— Возможно. А пока просто хочется отдохнуть от всей этой круговерти.

Отец промолчал, глянул на меня как-то странно и потрепал по руке шершавой мозолистой ладонью.

— Я тебе симу засолил.

— Да ты что? И как клёв? — изобразила я интерес. Так и ехали, слизывая капотом отцовской Тойоты километры дороги, да болтали ни о чем, а солнце щурилось на нас, с трудом пробиваясь сквозь черные грозовые тучи.

На Лимонке, где мои родители жили немногим больше двадцати лет, ничего не поменялось. Отец высадил меня у подъезда вместе с чемоданами и поехал дальше в поисках места для парковки. А я, дожидаясь его, присела на выкрашенную уродливой зеленой краской лавочку. И тут меня окликнули:

— Есения!

— Дана Родионовна! Вот так сюрприз, — вскочила я, чтобы обняться со своим первым педагогом. — Я невероятно рада вас видеть!

— Как нога? — взяла быка за рога Романова, невольно заставляя меня улыбнуться.

— Нога почти в порядке.

— А форма? Я, признаться боялась, что ты разжиреешь, но, как погляжу, нужно было о другом беспокоиться. Ты вообще ешь? — нахмурилась Дана Родионовна, проходясь наметанным взглядом по моей упакованной в удобный трикотажный костюм фигурке.

— Когда аппетит появляется.

— Не узнаю я тебя, Есения. Неужто ты так быстро сдалась?

— А что мне оставалось делать? Все за меня решили.

— Знаешь, Сень, что я заметила? Даже самые отчаянные фаталисты смотрят по сторонам, переходя дорогу.

Помимо того, что Даночка являлась по-настоящему выдающимся педагогом, она была еще и необычайно мудрым человеком. В детстве я слушала ее речи завороженно, как сказки. Но сейчас, когда я окончательно перестала в них верить, даже слова Романовой воспринимались скорее остро негативно. И нет. Я не сдалась. Но стала жутко мнительной. Это правда.

— Зайдете к нам на чай? — сменила тему, завидев худую отцовскую фигуру, появившуюся из-за трансформаторной будки.

— Не сейчас. Побудь лучше с родителями, а завтра прям рано утречком ко мне забегай. Есть у меня кое-какие соображения.

На секунду в моей душе загорелся огонек — Романова была не последним человек в местной балетной тусовке. Разгорелся и тут же погас. Ну что она, в конце концов, могла мне предложить? Ставку в местном театре? Нет, конечно, в моем положении и это было неплохо, но… Под ребрами, там, где сердце, болезненно потянуло. Потом. Может быть, потом я смирюсь, что мне просто не светит ничего больше, и даже найду в себе благодарность. А пока я была к этому не готова.

— Дана Родионовна! Рад вас видеть, — пробасил отец.

— Добрый день, Сергей. А я тут журю Сенечку за то, как она истончилась.

— Ой, не говорите. Одна кожа да кости остались!

— Вы, пожалуйста, проследите с Ириной, чтобы она правильно кушала.

— Вот уж не сомневайтесь, — от души засмеялся отец, — вы же знаете, нам только дай ее накормить.

Это правда. В детстве, до того как я поступила в столичную балетную школу, родители и впрямь с легкостью нарушали мою диету. Хорошо, что я никогда не была склонна к полноте и даже в подростковом возрасте, когда девчонки стали одна за другой расцветать в самых неположенных для балерины местах, я оставалась тоненькой как тростинка. За что меня травили не меньше, чем за талант, отмеченный педагогами. И шептались по углам, дескать, я такая худая, потому что девочка. Почему они так решили — я понятия не имела, личным я ни с кем не делилась. Впрочем, парней у меня действительно не было. Они меня категорически не интересовали. Очень долго я жила лишь балетом, который заменял мне все.

— Ну, где вы так долго ходили? — набросилась на нас с отцом мать с порога.

— Привет, мам.

— Привет, Сенька…

К удивлению, мама заплакала. И это было особенно странно, потому что более сдержанной женщины, чем моя мать, я не знала.

— Эй, мам, ты чего? Так волновалась из-за погоды? Ну, посадили бы нас на материке. Подумаешь, сняла бы гостиницу.

Я готова была искать какие угодно причины такому поведению, лишь бы не думать о том, что мама оплакивает мою поломанную судьбу. Но все оказалось гораздо хуже.

— Я встряла, Сенька. Так встряла, ты бы знала, доча…

— Ир, ну ты чего? Договорились же, потом, — вмешался отец. — Дай Сеньке хоть с дороги оклематься.

— Что потом? Куда встряла? Что у вас происходит?! — испугалась я. Зачем-то заглянула в комнату, где тоже все было по-прежнему. Стенка, диван, который мы вместе с мамой купили в прошлый мой приезд. Накрытый к моему возвращению стол. Мама явно старалась. Да и пахло от нее какой-то едой, и этот аромат не перебивал даже парфюм, который я привезла ей в подарок из Эмиратов. Вроде все было по-прежнему. И только ее надсадное дыхание за спиной, при помощи которого мама, видимо, пыталась обуздать накатывающую истерику, буквально кричало об обратном. Я зябко натянула рукава на пальцы и обернулась:

— Мам…

— В отношении меня хотят возбудить уголовное дело.

Я как стояла, так и осела на стул.

— А за что? — хлопнула глазами.

— За деньги, выделенные на ремонт школы-ы-ы.

Моя мать была директором школы, да, но, один черт, я ничего не понимала. Уличить мою маму в воровстве мог только тот, кто ее совершенно не знал. Да и если бы она подворовывала, вряд ли бы наша семья до сих пор жила в квартире, в которой я родилась. Какого черта? Уголовное дело!

— Погоди, мам. Ну что за глупости? Наверное, кому-то просто надо выслужиться, но если повода нет…

— В том-то и дело, что есть. Деньги попилили департамент с подрядчиком, а как пригорело, так нашли крайнюю, — мама тихо заплакала. — Да знала б я, что так будет, лучше бы, как все, к Вершинину пошла на поклон! Он всем в крае помогает. К нему с любой бедой идут. Что бы он, мне школу не отремонтировал? Поди, не стал бы из-за тебя злопамятничать.

— Из-за меня? — открыла я рот.

— Ты же его отшила.

Ну… Да. Наверное, так можно сказать. Но, боже, где я, а где он? Подумаешь, какая-то соплячка не оценила подката аж целого олигарха. А подкат был красив, да. Букет метровых роз, который весил как половина меня, мерседес с водителем, приглашение на ужин. Если учесть еще и то, что это именно благодаря спонсорской помощи Вершинина я начала танцевать сначала здесь, а потом и поступила в столицу, мой отказ выглядел вообще хуже некуда. Но это я теперь поняла, а тогда… Он подошел ко мне на гастролях в Японии. Все чинно-благородно, ничего лишнего. Настоящий, блин, джентльмен, престарелый только. Ну, сколько ему было? Лет тридцать пять — сорок? Ладно, дело вообще не в этом! А в том, что я почему-то жутко растерялась, увидев его в Японии, хотя сколько там до нее от нашего острова? В погожий день берег видно. В общем, он подошел, взрослый такой, лощеный, а я… Да дурой я была, что и говорить! Вершинин давно поменялся и внутри, и внешне, а я, запомнив его зэком с фиксой во рту и портками на пальцах, то есть совершенно недостойным такой цацы, как я, проблеяла что-то невнятное и упорхнула к своим. Балетные это все срисовали и начали меня пытать, что да как. Ну, я и выдала, смеясь, какую-то обидную ерунду, сейчас уже даже не вспомню, какую именно. А Вершинин ее, наверное, услышал. И дожидаться меня не стал, а потом исчез, я ни на одном своем спектакле его больше не видела. Хотя до этого он регулярно их посещал, да, и цветы слал с курьером. Как ему это удавалось, я совершенно не понимала, учитывая то, кем он был. А о том, зачем ему это было нужно, я вообще старалась не думать.

Возвращая меня в реальность, отец резко отодвинул гардину и вышел на балкон покурить. Видно было, что он тоже очень волновался.

— Мам, а ты обращалась к адвокату?

— Ой, да чем он мне поможет, Сень? Ты же знаешь, как все происходит. У нас не судят, а назначают крайними. Меня уже назна-а-ачили. Стыд какой. Что родители скажут, а дети? Это ж, наверное, и в газете напечатают.

— Ага. И по телевизору покажут, — взъярилась я, а мама опять тихо заплакала. — Ну, перестань. Слезами делу не поможешь. Надо думать, как из этого выкрутиться.

— Бесполезно. Здесь только Вершинин мог бы помочь, но… — мама пожала плечами. — Давайте есть.

А я ведь и так на стуле сидела, поэтому просто пододвинулась ближе, когда мама уселась рядом и стала накладывать мне котлетки из нежнейшего краба. Вершинин мог помочь, да. Он здесь все может. Другое дело, что я трусила к нему обращаться, ведь после всего мало ли чего он мог захотеть в благодарность за свою помощь? Точнее, я как раз таки догадывалась, чего он захочет. И потому трусила до последнего, но потом, когда поникший отец вернулся, все-таки решительно достала из кармана телефон и открыла телефонную книгу. Помню, вместе с очередным букетом Артур Станиславович прислал мне и карточку со своим номером. Он велел мне не стесняться звонить, если вдруг что, и я, точно зная, что никогда этого не сделаю, зачем-то все же вбила его контакт в память телефона. Кто бы мне тогда сказал, зачем он мне пригодится — не поверила бы.

— Да. Я вас слушаю. Говорите.

От автора: друзья, рада вас видеть в своей новой книге! Спасибо за вашу активность. Не забывайте добавить книгу в библиотеку, чтобы ее не потерять. Будет очень интересно. А для новичков добавлю, что вы читаете книгу в процессе написания. Продолжение выходит ежедневно утром. Люблю вас. Ниже визуализация.

Чуть более чем за год до основных событий.

Сводя на нет всю мою решительность, голос в трубке прозвучал жутко требовательно и нетерпеливо.

— З-здравствуйте, Артур С-станиславович. Это Есения. Есения Вавилова. Балерина. Вы как-то были у меня на спектакле. Оставили номер. Сказали, что можно звонить, — сбивчиво затараторила я и зачем-то добавила: — Извините, если я что-то не так поняла.

Последовавшая затем пауза выдалась довольно мучительной. Но когда я, сгорая со стыда, хотела было отключиться, Вершинин тихо заметил:

— Минуту потерпит?

— Да, — закивала я, хотя он, конечно, того не видел.

— Повиси. Николай Сергеевич, давайте так. Эти поставки идут как есть, а там только предоплата…

Голос Артура Станиславовича звучал глухо, как будто он прикрыл динамик рукой, но я все равно вполне отчетливо различала, о чем идет речь. Похоже, я прервала производственное совещание. И это было так же странно, как и волнительно. Ведь складывалось ощущение, что мои проблемы (а иначе, зачем бы я еще стала ему звонить?) для Вершинина были даже важней, чем бизнес. Глупость, конечно.

— Так что там? — Вершинин до того резко переключился на разговор со мной, что я не сразу поняла, к кому он обращается. — Есения?

— Ох! Извините. Я отвлеклась, да и, наверное, о таком не говорят по телефону.

— Ты сейчас где?

— Здесь, — выпалила я. — То есть на острове.

— В четыре у меня окно. За тобой заедут. Ты у родителей остановилась?

— Да.

— Отлично. Пообедаем, там все расскажешь. Устроит?

— Конечно! — оживилась я. Обед — это не ужин, правда? — И… спасибо вам.

— Еще не за что. В три часа будь готова.

Я опустила телефон и сделала глубокий вдох. Это оказалось не так-то и страшно. Хотя, конечно, выдыхать рано. Вполне может так оказаться, что худшее впереди. С одной стороны, я, конечно, волновалась. А с другой — как будто бы даже смирилась. Ведь не было у меня, не было, понимаете, никакого другого выхода.

— Сеня… — мама постучала о дверной косяк костяшками пальцев. — Вы поговорили?

— Ага. Ничего не бойся, ладно?

— Это Артур Станиславович так сказал? — в широко распахнутых глазах мамы мелькнула надежда.

— Нет. Это тебе говорю я. А Вершинин еще ничего не знает. Мы договорились обсудить сложившуюся ситуацию при встрече. Кстати, который час?

— Первый. — Мать растерянно хлопнула глазами.

— Значит, мне уже пора собираться. Ты не против, если я тут немного похозяйничаю?

После того, как я съехала, родители переоборудовали мою детскую под спальню для себя. Учитывая, что они всю жизнь ютились в зале, я могла понять эту поспешность. Единственное, чего мне бы не хотелось, так это чтобы в угаре ремонта отец демонтировал мой станок. Но он не стал его трогать. И я была папе страшно за это благодарна.

— Сенечка…

— Мам, не плачь. Ну что ты!

Мама обняла меня крепко. Поцеловала, как ребенка, в лоб. И затараторила, вглядываясь в лицо:

— Если тебе что-то не понравится, не унижайся и себя не ломай. Поняла?!

Я поняла только то, что моя мать догадывалась, каких жертв от меня может потребовать решение ее проблем. Поняла и вроде бы даже попыталась меня от этого предостеречь. Но вот ведь какая штука… Попытаться-то она попыталась, однако надежда никуда из ее глаз не делась. Ох, мама-мама.

— Мам, ну ты что? Я знаю, что делаю.

На самом деле, конечно, я ни черта не знала! И лишь одно было ясно как белый день — я не могла допустить того, чтобы мою ни в чем не виновную мать судили. Именно этот страх двигал меня к присланной за мной ровно в назначенный час машине. Услужливый водитель открыл дверь. Я юркнула в шикарный салон, осмотрелась и нервно пригладила складки на брюках-палаццо.

— Извините, а куда мы едем?

— В офис Артура Станиславовича.

Вот, значит, как? В офис? А чего я, собственно, ожидала? Это пока я звездой была, Вершинин наворачивал вокруг меня круги и приглашал в рестораны. А сейчас я того, видно, была недостойна. Ну и ладно. Хорошо уже то, что он в принципе нашел время на встречу, а там… Ну что он сделает? Трахнет меня на письменном столе в отместку за то, что я не принимала его ухаживаний? Все может быть. Я нервно поежилась. Поправила ворот застёгнутой наглухо блузки от Валентино, удивляясь тому, что еще утром всерьез верила, будто ничего хуже травмы в моей жизни уже не будет. Наивная чукотская девочка. И всегда ведь такой была…

От автора: друзья, сегодня действует максимальная скидка на первую книгу этого цикла "Лекарство от одиночества"

Во рту пересохло. Я открыла бар, достала бутылку воды и поразилась, как обыденно выгляжу в отражении зеркальной отделки дверцы. По-балетному зализанные и стянутые в низкий узел волосы, черные глаза, сдержанный, даже можно сказать аристократический наряд — так мои ровесницы не одеваются. В общем, все как всегда, да. Волнение выдавали лишь лихорадочно горящие щеки.

— Есения Сергеевна, мы приехали. Я вас провожу.

Шла я как на плаху. Чтобы как-то усмирить волнение, цеплялась взглядом за окружившие меня детали. Вертела головой по сторонам, отмечая, наверное, для кого-то привычную, и совсем незнакомую мне самой офисную жизнь. Снующих туда-сюда людей, стихийное совещание у кофейного аппарата, огромные опенспейсы в стиле лофт. Обилие зелени. Яркие пятна диванов. Запахи — смешение парфюма, кофе, отсыревшей бумаги и сигарет. А еще китайской еды.

— Нам наверх.

Кабинет Вершинина занимал половину верхнего этажа и был таким огромным, что я не сразу заметила хозяина.

— Есения.

— Ох, — обернулась я, с испугу хватаясь за горло, — здравствуйте, Артур Станиславович.

— Можно просто Артур, — пожал тот плечами. — Присядешь?

Только тут я заметила богато накрытый стол. Приборы, серебро, скатерть, вазу с цветами. Либо он так всегда обедал, либо опять же расстарался для меня. Я кивнула, довольно нервно обтерла взмокшие ладони о брюки.

— Извините, что отвлекаю.

— Извини, — поправил Вершинин, отодвигая для меня стул. Из открытого на проветривание окна донесся аромат надвигающейся грозы и его дорогого парфюма. Взгляд замер на свежем порезе, который смотрелся так, будто Вершинин в спешке побрился буквально перед моим приходом. — Кажется, ты любишь итальянскую кухню.

Откуда он знал?

— Да. Спасибо большое.

Вершинин привстал, нависая над столом, чтобы снять серебряную крышку с моей тарелки. Я взглянула на пасту с говядиной (он знал и это, да) и медленно подняла глаза на сидящего напротив мужчину. Кажется, я уже говорила, как сильно он изменился с нашей первой встречи. Сейчас смешно сказать, да, но мне было пять, когда я услышала о нем впервые. Была обычная репетиция в школьном актовом зале, где Дана Родионовна, за неимением лучшего, преподавала ритмику, чтобы потом, в нерабочее время, иметь возможность здесь же по бартеру вести балетный кружок.

— Так, дети, послушайте меня внимательно! Сегодня у нас генеральная репетиция перед выступлением, на которое придут посмотреть очень важные люди. Если им все понравится, у нас будет шанс заручиться поддержкой спонсоров и выйти совсем на другой уровень. Всем понятно?

Это то, что Дана Родионовна озвучила вслух детям. А потом тихонько пробубнила под нос: «Кто бы мог подумать, что вчерашние бандюки будут спонсировать балетный кружок!».

Кто такие бандюки, я даже в пять лет знала. На острове девяностые сильно задержались, а может, вовсе никуда не уходили. И потому, выходя на следующий день на сцену в качестве главной надежды Романовой, я испытывала довольно смешанные чувства. С одной стороны, мне нужно было сосредоточиться на танце, с другой — я не совсем понимала, как это сделать, если взгляд то и дело убегал к странного вида людям, сидящим рядом с Даной Родионовной на школьных стульчиках в первом ряду. В конце концов, не каждый день я могла увидеть всамделишных бандюков — было немного страшновато, но интере-е-есно! В итоге вариации я станцевала так себе, но под конец реабилитировалась в фуэте. Я зафиксировала точку на поблескивающей фиксе во рту главаря, взяла форс и крутила, крутила, крутила, делая что-то совершенно невозможное, как я потом уже поняла, для своего возраста. Я как сейчас помню того Вершинина: стриженного почти под ноль, ужасно неуместного в том зале — ведь где он, а где балет, и вообще…

Этот Вершинин от того отличался кардинально. Хорошая стрижка, ухоженные, без следа наколок, руки. Вместо пиджака, который полагалось носить людям его положения, вполне демократичное поло. Но главное, разговор. Он избавился от бандитских повадок, отточил речь и действительно выглядел скорее хорошо знающим себе цену автократом, чем вчерашним зэком, каким он мне навсегда запомнился.

— Ешь, Есения. А то остынет. Вина?

— Нет, — по привычке отказалась я, но вдруг вспомнив, что мне больше нет нужды ни от чего воздерживаться, передумала: — А вообще давай… те.

Все равно было ужасно неловко разговаривать с ним на ты.

— Мне всего тридцать девять, — усмехнулся Вершинин, словно считывая мои мысли. — У тебя сменился партнер?

— Что?

— Тебе дали хилого партнера? Ты сильно исхудала.

— А… Вы не знаете? — непонятно чему удивляясь, вскинула брови я. В конце концов, ничего удивительного в том, что он вычеркнул меня из своей жизни, не было. Умерла — так умерла. Это было вполне в духе таких сильных личностей, как Вершинин. — Я больше не танцую.

В этом месте что-то в его лице дрогнуло. Или мне так показалось.

— Как это?

— Вот так. Травма.

— Но как же? Разве ничего нельзя сделать? Реабилитация, там, я не знаю… Ты поэтому позвонила?

— А? Нет! Что вы… — отмахнулась я. — Тут вот какая история.

Отложив приборы, я принялась торопливо рассказывать о ситуации, с которой столкнулась мать. Вершинин внимательно слушал, чуть наклонив голову к плечу. Взгляд у него был острый, как скальпель. Пронизывающий до костей. Мне под ним почему-то казалось, что он совершенно не верит в мамину невиновность. И от этого я под конец окончательно разнервничалась.

— Есения, ты, пожалуйста, ешь.

Я послушно стала накручивать макароны на вилку.

— Вы мне не верите…

— Это не имеет значения. Я…

— Я сделаю все что угодно. На все соглашусь, — выпалила, зажмурившись. Сердце как ненормальное колотилось в ушах и горле, страх накатывал. Вершинин был моей последней надеждой. Моей и маминой. Я не могла ее не оправдать, понимаете? Я уже не оправдала ожиданий в профессии, и тут… Тут не могла облажаться. — Пожалуйста, Артур. Помоги.

Взглянуть на него в тот момент я не нашла в себе сил. Но, даже устремив взгляд на стол, было сложно не заметить, что он в ярости — до того сжались его руки на приборах.

— Пожалуйста.

Я больше ничего не смогла из себя выдавить. Закончились силы. Он тоже ничего не сказал. Обед продолжался в молчании. Я ела, не чувствуя вкуса, потому что он так велел. Он ел и пил. Пил много, в какой-то момент принеся на стол из встроенного в стенку бара бутылку коньяка.

— Артур…

— Поела? Я позвоню Петровичу. Он тебя отвезет, — опираясь распластанной ладонью на стол, Вершинин начал подниматься из-за стола, и тут на меня что-то нашло, не иначе.

— Помогите. Ну что вам стоит? Она ни в чем не виновата! Должно же быть в вас хоть какое-то сочувствие. Вы же сами сидели! А она женщина… Еще молодая совсем. Ваша ровесница почти, — частила я, впиваясь короткими ногтями в его загоревшую почти дочерна руку.

— Езжай домой, Есения. Все будет хорошо.

Спокойный тон ему давался не без труда, но это я уже потом поняла, когда собственная истерика схлынула.

— Но…

Вершинин осторожно разжал мои пальцы и, приложив трубку к уху, отошел к панорамному окну, из которого открывался отличный вид на вулкан. Я смотрела на его широкие гордо расправленные плечи, я вслушивалась в слова (он велел водителю отвезти меня, куда скажу) и захлебывалась ужасом, совершенно не сравнимым с тем, что меня охватывал, когда я думала о счете, который он мог бы мне предъявить.

— Семен, проводи мою гостью к машине.

— Артур Станиславович! Артур, но…

— Все будет хорошо, Есения. Я же сказал. Сейчас мне нужно поработать.

Мне хотелось заорать — какое, мать его, хорошо?! Но я лишь всхлипнула обреченно и пошла вслед за вершининским помощником. И слава богу, что по балетной привычке шла с гордо выпрямленной спиной, и вздрогнула лишь однажды, когда в закрывшуюся за мной дверь прилетело что-то тяжелое и разбилось.

Чуть более чем за год до основных событий.

А потом грянул гром…

Я изо всех сил вцепился в дубовую столешницу стола, чтобы не побежать за ней следом. Процедил воздух сквозь зубы, опустил взгляд и к херам разгромил все, что на нем стояло. На пол посыпались бокалы и тарелки. Ваза разбилась. Трупы цветов со сломанными хребтами разметало по паркету.

— Охренеть. И что я пропустил? — присвистнул, влетая кабанчиком в кабинет, мой друг и правая рука.

— Ничего.

— Да? — ухмыльнулся Слава. — А я, кажись, твою фифу видел. Ты че, Верх, опять по ней угораешь? Вроде же отпустило?

— Отъебись, — обрубил я, отворачиваясь к окну. Тайфун, которым нас пугали весь день, видно, таки случился. Ветер налетел с новой силой, бросил в окно дождь, захлестал с таким отчаянием, что казалось, стекло не выдержит и оплавится. Снаружи разыгралась страшная непогода. И что-то такое же страшное для меня самого, для Есении… разгулялось внутри. То, что я в себе который год давил! Давил, понимая, как неправильно будет взять ее только потому, что могу себе это позволить.

Ч-черт. Это ж надо было так вляпаться в эту девочку… Кто бы мне сказал, когда мы с ней в первый раз встретились, что эта мелочь так меня, взрослого мужика, скрутит? А я тот вечер помню, как будто это было вчера. Стоит зажмуриться, и перед глазами встанут события семнадцатилетней давности:

— Может, ну его, а? Бабла отлистаем, и в путь. Ну, на кой мне эта самодеятельность? — ныл я, с тоской пялясь на вывеску школы.

— Слушай, Верх, я не пойму. Ты же хотел, чтобы тебя все зауважали на острове?

Я почесал в затылке. Было дело, как-то ляпнул Славке по пьяной лавочке, как меня задолбали косые взгляды и шепотки за спиной. Дескать, чой-то я, приличный человек (ну почти), должен отвечать за грехи родителей? Сам я отсидел по малолетке, конечно, но выйдя, точно для себя решил, что обратно не хочу, и крепко взялся за ум. Начал гонять тачки из Японии — у Славки там были подвязки. Получалось нормально. К двадцати открыл первую СТОшку… И по всему ж выходило, что я стал приличным бизнесменом, радуйтесь, земляки, но какой там? На мне же с рождения поставили крест. А что? Семейка у меня была еще та. Дед тридцать лет по лагерям, отец не лучше. Да и с матерью не повезло. Бухала крепко… В общем, нормальное такое детство. Не у меня одного такое. Вот и ждал народ, когда уж я скачусь по наклонной, как обычно в таких случаях и бывало. А поскольку городок у нас маленький, кроме меня да моих делишек и говорить особенно было не о чем. Все время ведь на виду. Чуть какой шухер в городе — менты ко мне едут. Жизни мне не давали, суки. В СТОшки участковый вообще как на работу ходил — думал, мы там краденые тачки разбираем на запчасти. И пусть это ни разу не подтвердилось — мы были всегда под подозрением. Бесило — мама не горюй. Вот тогда Славка и выдал:

— Надо тебе, Верх, имидж менять.

— А?

— Имидж. Ты в курсе, что это такое?

— Допустим.

— Ну вот. А для этого что?

— Что?

— Добрые дела надо делать.

— Предлагаешь заняться благотворительностью?

Именно это Славка и предлагал. Следующие пару недель мы обмозговывали, что да как. Деньги-то мы поднимали уже хорошие, но это по меркам двух пацанов, выросших в неблагополучных семьях, никаких сверхприбылей. К тому же тогда еще не было никаких фондов, да и кто бы узнал о том, какие мы молодцы, перечисли я деньги в фонд? Так что пришлось искать другие варианты. Более наглядные, так сказать, для народа. И тут этот балетный кружок подвернулся…

— Ну и какой смысл?

— А такой! У детишек родители имеются. Да они за помощь малым тебя на руках носить будут, а там сарафанное радио подключится. Ну и… — Славка с намеком повел бровью.

— А че им надо-то?

— Откуда мне знать? Поговори с теткой, которая всем там заправляет.

Оказалось, надо было не так уж и много. Помещение под балетную студию Романова уже выбила в муниципалитете. От нас нужны были деньги на ремонт, ну и материальная помощь, когда мелких начнут выдвигать на конкурсы.

И вот стоял я, значит, перед школой, где специально для меня (ёлы палы!) организовали аж целый концерт. И честно, до последнего хотел слиться. Стремно было — капец. Может быть, и ушел бы, если бы Романова не перехватила нас со Славиком на пороге. А потом уж че? Деваться некуда. Сидел, чувствуя себя придурком последним, и не знал, что мне с этим делать — плакать или смеяться, а потому делал вид, что мне жуть как интересно. Детишки старались, пыхтели, прыгали, гнулись во все стороны, как я понял, это был целый спектакль. Первый в моей жизни, ага. Что это все имеет какой-то смысл, до меня дошло, когда на сцену вынесли корону из фольги и водрузили пацану на голову.

— Это че? — шепнул Славка.

— Похоже, его коронуют.

— И не западло им не сидевшего короновать? — озадачился друг. В этом месте я чуть было не заржал. Что с нас было взять? Считай, сами дети, хотя рано повзрослевшие, и даже уже чего-то добившиеся в этой жизни. Но тут меня окликнула Романова:

— Это Есения. Очень-очень талантливая девочка. Если не упустит свой шанс, будет прима-балериной вспоминать вас добрым словом в интервью.

Я пригляделся. Девчонка — мельче других, но дерзкая такая. Уже в пять гребаных лет вся из себя, ага… И ведь это было не нарочито, не спецом вовсе. Просто так бывает. Этого не воспитать, с этим женщина может только родиться. Глядел на нее, и улыбаться хотелось. Смешная такая мелюзга. Но как по-царски держалась! Уже тогда было видно, что вырастет она мужикам на погибель. Я только не догадывался, что меня это тоже коснется. Она была просто ребенком, о котором я вспоминал, лишь когда нас приглашали на ежегодные отчетные концерты. Бабла-то я на обустройство студии не пожалел. И это, кстати, правда что-то изменило в отношении ко мне со стороны местной публики. Я и сам не понял, в какой момент наши аборигены потянулись ко мне со всеми своими проблемами. Опомнился лет через десять, когда на мне весь край уже висел… И почему-то мне это было не в западло. Потому как денег зарабатывал уже запредельно много. Надо же было их куда-то девать. Да с пользой, а не на загулы и девок. Ну, и приятно было, чего скрывать — ездить по дорогам, которые сам построил, обходить предприятия, где организовал тысячи рабочих мест, объезжать заповедники, где не без моей помощи с успехом спасали краснокнижные виды… Меня уважали. И я сам себя уважал. До поры до времени.

А потом в крае (опять же не без моей помощи) построили театр — филиал столичного. И были гастроли. Дана Родионовна, с которой я все это время поддерживал отношения, прислала мне пригласительные.

— Это Сенечка организовала. Помните? Вы ей место в академии балета оплатили.

— Беленькая такая? Крутит эти, как его…

— Фуэте, — закатила глаза Романова. — Да, она. Ее же в театр пригласили.

— Прима-балериной?

— Ну что вы, Артур Станиславович! — Ага, я как подниматься начал, так меня сразу по имени-отчеству стали звать. Солидно. — Сразу после академии — дай бог, в кордебалет возьмут. Правда, Сенечке сразу выделили педагога — это дорогого стоит. А теперь она уже только сольные партии танцует. Даже в двойки не ставят.

Половину из сказанного я, конечно, не понял. Но гордость в голосе Романовой уловил. Значит, все у черноглазой девчонки складывалось как надо. Мои семена и тут давали всходы. Хорошо.

— Так вы пойдете, Артур Станиславович? Такое мероприятие!

— Только если вы составите мне компанию.

— Да это — всегда пожалуйста!

К тому моменту я уже имел самолет. На нем и летели. Работая с документами, я то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды Даночки. В конце концов, не выдержал:

— Что?

— Да ничего, Артур Станиславович. Люблю, знаете, когда мои ожидания оправдываются.

Я отложил планшет, сосредотачиваясь на разговоре:

— Вы сейчас про эту девочку? Есению, кажется?

Забыл… Правда забыл уже ее имя.

— Нет. Я про тебя. Хороший из тебя мужик вырос. Правильный.

Конечно, я знал, что обо мне говорят местные, знал, что уважают. Но вот так в глаза… Да, от такой дамы, как Романова, было приятно.

— Спасибо.

— Народ побаивается, что вас от нас заберут в столицу.

— С чего бы это? — удивился я.

— Такие люди там всегда нужнее.

— Да бросьте. Я никуда не собираюсь. Мне и здесь хорошо. Кстати, как насчет шампанского?

— По случаю премьеры? Я только за. Главное, не забыть купить цветы.

Это был первый настоящий спектакль в моей жизни. Вообще первый поход в театр. Уже заматеревший, я, как тогда, в школьном актовом зале, очумело вертел головой… Сидели в одной из лож с довольно неплохим видом на сцену. И, конечно, я не поскупился, когда покупал цветы. В конце концов, выступала землячка! Я с интересом всматривался в толпу балерин в пачках — угадаю, нет, где та девчонка?

— Ну что, она уже вышла?

— Нет. Когда Сеня появится — вы сами поймете.

Я засомневался, все они мне на одно лицо казались, но… Когда Есения вышла, я правда понял. Все понял. Смотрел, не отрываясь, так что начали слезиться глаза. Как и тогда в актовом зале, она была на голову выше других. И даже в крохотной сольной партии Сеня умудрялась перетащить на себя все внимание зала и удерживать его до конца. Солистам и то не хлопали так горячо, как Есении. У гримерки, куда меня провела Романова, волновался, как пацан. Сам себе не мог этого объяснить. А потом Есения выпорхнула к нам навстречу, подняла черные глаза и… все. Я потом еще долго притворялся. Делал вид, что есть и другие… Но это была ложь. С той самой встречи была только она. Все эти, мать его, годы.

— Эх, Верх! Нормальная же была жратва… — сокрушался за спиной Славик, возвращая меня в реальность.

— Что на лесопилке?

— Да что. Скоты ТБ нарушили! Вот скажи, мы на хера каждый божий день инструктаж проводим? Журналы все эти ведем, а?

— Ценность нашего трудового коллектива в том, что из него невозможна утечка мозгов, — рыкнул я. — Куда начальник участка смотрел? Как дети, блядь. Молочникова — на ковер. Выговор и лишение премии до конца года. И это, Слав, там против директора восемнадцатой школы какая-то нездоровая движуха…

— Директор — это мать твоей зазнобы, надо понимать? А как же Катерина?

Я обернулся и, напрочь проигнорировав последний вопрос, повторил с нажимом:

— Так вот разберись, что там происходит. И сделай так, чтобы от нее отстали.

— И долго ты еще будешь за этой мелочью расхлебывать дерьмо?

— Какое — расхлебывать, Слав? Она меня в первый раз о чем-то попросила! — возмутился я.

— Точно. До этого за нее Дана Родионовна клянчила. То деньги под конкурс дать, то на костюмы, то учебу в академии для бедной девочки оплатить. А так-то, конечно, она ничего не просила. А теперь снизошла, и ты на радостях поплыл, а, Верх?

— Это мое дело.

— Она тобой манипулирует.

— Если тобой никто не манипулирует, это означает лишь то, что на самом деле за тебя взялись профессионалы.

Славка заржал. Упал на диван, ударил по ляжкам:

— Во у нас житуха, а? Весело. Мне вот знаешь что интересно? За что бабы мужиков любили, когда денег еще не было?

Я промолчал. Опрокинул в рот еще рюмку коньяка. Жизнь у нас и впрямь была веселая. Нажраться, и то времени не было. А хотелось. Потому что Есении плевать было на мои деньги. Пришла, только когда мать прижало. Стала себя предлагать… И оттого вдвойне было тошно. Неужели она думала, я настолько жалок, что приму такую подачку? Интересного же она обо мне мнения. И это после всего, что я… Нет, не сделал, тут я счета не веду, и своими делами добрыми никого постфактум попрекать не собираюсь. Я же от души. И помогал ей, и потом… ухаживал. Может, не очень у меня выходило, почему-то в ее обществе у меня напрочь отнимало речь. И я превращался в идиота, который не мог и двух слов связать. При том, что я учился ораторскому мастерству, да и в принципе много чему учился, восполняя недополученные в свое время знания. Так вот я с душой, да. Я, блядь, кожей наружу, а ей все как будто игра. И ведь даже обидеться на нее не получается. Потому что… ну мелкая она. Откуда ей знать, как оно все внутри кипит? Каким она краем ходит…

— Верх, ну ты че скис? Нормально ж все уже было. Катерина вон… Нормальная же баба.

— Слав, ты услышал? — прикрыл я глаза. — Порешай с директором.

Чуть более чем за год до основных событий.

— Ну как все прошло? Что он сказал, Сенька? На тебе лица нет! Еще и тайфун таки до нас добрался. Как вы доехали? Нас, наверное, опять затопит, и всем будет плевать.

Мама нервничала. Ее сбивчивая речь была тому наглядным подтверждением. Успокаивающе погладив заполошную по руке, я прошла в комнату. Уселась на разложенный и застеленный к моему возвращению диван.

— Ир, ну что ты опять на нее с порога налетела? — вмешался отец, возвращаясь с балкона после очередного перекура.

— Все нормально, пап, — успокоила я обоих. — Маму можно понять. Я вообще не представляю, как вы умом не тронулись в таких обстоятельствах.

Я устало потерла глаза. Хорошо, свет не включали. Смотреть друг на друга было до смешного неловко. Каждый чувствовал вину и стыд. Мама — за то, что это мы из-за нее попали в такую страшную ситуацию, отец переживал, что не смог нас защитить, как в его представлении должен был бы поступить любой уважающий себя мужчина, а я… За то, что попыталась, и не факт, что смогла.

— Хреново, Сенька. Хреново мы справляемся. — Мама подошла к окну, как раз когда комната озарилась яркой вспышкой молнии.

— Раз, два, три… — начала считать я, как в детстве, и тут загрохотало — мощно, раскатисто. И заискрило где-то.

— Провода оборвало, — тихо заметил папа. — Фонарь или свечи?

— Мне все равно. Я спать.

— Нельзя, Сень. Лучше с первого дня жить по новому времени. Так легче справиться с джетлагом.

— Я знаю, мамуль. Но ты бы знала, как чудовищно я устала, — пожаловалась опустившейся рядом со мной на диван маме, склоняя голову ей на плечо.

— Он тебя обидел?

— Нет. Что ты. Он меня накормил.

— И? Ну, что ты томишь меня, Сенька? — потеряла терпение мама. Смотреть на нее такую — дерганную, испуганную, отчаявшуюся — было совершенно невыносимо.

— Я не знаю, мам. Он сказал, что все будет нормально, но подробностей не объяснил.

Ну не говорить же ей, что под занавес разговора я умудрилась Вершинина разозлить? Она спросит, что я сказала, а я же вроде ничего такого…

— Тут ходят разговоры, что он жениться надумал.

Что-то екнуло в груди, сердце, запнувшись, замерло и застучало вновь, подхватив ритм бьющейся в окно непогоды.

— Ну и что? Главное, чтобы в предсвадебных хлопотах он не забыл о нас.

Я говорила с уверенностью, которой совершенно не испытывала. Говорила просто потому, что мне нужно было верить во что-то хорошее. Иначе… А что иначе? Суд? Надо хоть посмотреть, какой матери грозил срок. Но сначала мне и впрямь не мешало бы выспаться. Почему-то, несмотря на все тревоги, казалось, что здесь я усну нормально. Без таблеток, расслабляющих ванн и обязательной медитации на ночь.

— Мамуль, я засыпаю.

И ведь отрубилась в момент, сразу же. Не слыша, как вернулся отец, их с матерью шепотков на кухне, а проснулась, когда зазвонил телефон.

— Алло, — прохрипела в трубку.

— Нет, я ее жду, понимаешь ли, а она спит! — возмутилась Даночка.

— Ждете?

— Да, мы же условились, что ты забежишь на чай. Или забыла?

Точно. Что-то такое было. Пришлось соскребать себя с дивана, попросив у Романовой полчаса. Жили мы в соседних подъездах, но ведь еще нужно было собраться.

Стоило чуть-чуть прийти в себя после сна, вернулась хандра. За ночь тайфун потерял силу, но грозные тучи все равно нависали над островом как немые пророчества неприятностей, а ветер рвал океан на части, и волны походили на мою жизнь: вверх — вниз, вверх — вниз.

— Сень, давай за стол.

— Нет, мам, меня на завтрак ждет Даночка. — сообщила я, с растерянностью глядя на распахнутый чемодан. Романова свято верила, что женщина должна выглядеть на все сто всегда.

— Каждый раз, когда ты одеваешься, помни то, — говорила она то ли в шутку, то ли всерьез, — что если ты умрешь, это будет вечный наряд твоего призрака.

Жуть, правда? Но это работало. И только сейчас не было ни сил, не настроения наряжаться. Да и смерть, признаться, меня с каждым днем страшила все меньше.

В конце концов, я надела удобные брюки, которые не нужно было гладить, рубашку и невесомый тонкий пуховичок. И не зря. Ветер пробирал до костей, скалился мне в лицо… Казалось, весь остров, подобно скулящей жертве, был во власти этого безжалостного ненастья.

Даночка встречала меня, как и всегда, при параде.

— Уф, ну и холодрыга!

— Что ты хотела? Конец апреля. Потеплеет. Проходи. Я как раз заварила изумительный улун.

В уютной кухоньке Даны Родионовны все было по-прежнему. Красивые чайные пары на вывязанной крючком скатерти, салфетки, антикварный китайский заварник. Фиалки в горшочках на подоконниках. Резной буфет, из которого она достала вазочку с кизиловым конфитюром.

— Ну, что ты молчишь? Что молчишь?! Давай, рассказывай!

— Да что рассказывать? Вы все знаете, если только… Дана Родионовна, я такого наделала вчера! Вы еще не в курсе, что у мамы неприятности?

— Нет, — небрежно взмахнула рукой. — Я же теперь тут совсем редко бываю.

— Да? — удивилась я.

— Эх, Сенька, я ж уже два года в театре работаю, а ты и не знаешь.

— Как? Вы же отказались!

— Ну, это поначалу. Потому что куда мне было своих детей деть? А потом я нашла толковых помощников в балетную студию, подготовила их, ну и… — повела плечиком, — согласилась. Сама понимаешь — это совершенно другой уровень.

— Еще бы!

Господи, почему она никогда мне об этом не рассказывала? Наверное, потому что я не интересовалась? Звонила все реже, пока все было хорошо, и больше своими успехами делилась, думая, что ей, как моему первому педагогу, это будет приятно слышать. И мысли не было, что это, в общем-то, довольно эгоистично.

— Так что там с Ирой?

И я рассказала. Все, что знала сама. Ну и, конечно, про мою поездку к Вершинину, потому как знала, что они с Даночкой поддерживают связь. Было стыдно до ужаса упасть в ее глазах, но уж лучше пусть она от меня узнает.

— Дура, — как всегда коротко и хлестко резюмировала Романова. Я только вздохнула и перевела взгляд за окно. Жила Даночка на последнем этаже. И вид здесь был не в пример лучше, чем открывался из нашей квартиры. Даже маяк при желании можно было разглядеть, но в основном — рыбацкие лодки, ведущие за возвращение домой нешуточную борьбу со стихией, которая норовила их утащить в бездонное подводное царство.

— Стыдно так. Предложила себя, как дешёвка. Что он обо мне подумает теперь… — просипела я, ведя пальцем по краю чашки.

— Не того стыдишься, Есения!

Но я, как будто не слыша Даночки, продолжала:

— Никогда не думала, что смогу на это пойти. Ведь предлагали. И за роли, и за… — вздохнула, — ну, вы знаете, как это бывает.

— Да уж кому об этом знать, как не мне. Но говорю же — ты не о том думаешь! Ни один человек не знает степени своей моральной стойкости, пока на его долю не выпадет какого-нибудь страшного испытания. Миллионы людей по всему миру пользуются уважением лишь потому, что никогда не были поставлены на край пропасти. Судьба их берегла.

— Исходя из такой логики, края я достигла, когда надо мной нависла угроза выдворения из театра.

— Как видишь, нет. Благополучие родных оказалось для тебя важнее. Или просто этот случай стал последней каплей. Этого тоже нельзя исключать. Тут твоей вины нет.

— А где есть?

— В ситуации с Артуром, конечно. Какого черта тебе взбрело в голову ему себя вот так предлагать?!

— А что мне было делать?!

— Просто попросить, Сеня. Он бы никогда не смог тебе отказать, ты что? Своим же предложением ты просто… — Даночка резко взмахнула рукой и, вздохнув, взялась подлить нам чаю. — Он же к тебе со всей душой.

— Думаете, я все испортила?

— Смотря о чем ты. Матери твоей он поможет, а вот в остальном… Он сколько на твой светлый лик облизывался? Года четыре? Ну, да… С твоих восемнадцати.

— Да в прошлом это, — неуверенно возразила я, — он женится, мама сказала.

— Может, и так. Синица в руках, знаешь ли.

— И ладно. Так даже лучше. Неудобно, да… Но что уж? Мы теперь вряд ли где пересечемся. Как-нибудь переживу. А если маме поможет, буду всю жизнь ему благодарна.

— Поможет, даже не сомневайся. А что касается «вряд ли где», ты что, всерьез решила уйти из профессии из-за одной малюсенькой травмы?

— Не такая уж она малюсенькая! — возмутилась я.

— Так, — хлопнула рукой по столу Дана Родионовна. — Пойдем.

— Куда? Там погода какая!

— Ничего, не сахарные, не растаем. Тут до студии всего пара кварталов. Хочу своими глазами увидеть, так ли все плохо, как ты ноешь.

— Я не ною!

— Тогда тем более. Иди за рюкзаком, пока я тут приберусь. Встретимся у подъезда.

Я мотнулась домой — родители уже разъехались по своим работам, и объясняться с ними не пришлось, собрала вещи, как на обычный класс, и слетела вниз. После разговора с Романовой мне стало гораздо легче. И в этом мое настроение недвусмысленно перекликалось с погодой. Мне было понятно ее стремление излить и выпустить из себя все то, что скопилось.

— Разогревайся, и сразу за станок.

Ну вот, как будто мне снова десять.

Я потянулась, села в поперечный шпагат и так подула в пуанту, разогревая кожу, чтобы туфля села ровно по ноге. Привычные, давно отточенные действия успокаивали. И даже порванная связка ощущалась вполне ничего. Правда, для обычного человека, а вот для балерины… М-да. Но как-то справлюсь. Час на станке. Час в серединке.

— Батман тандю с плие.

— Детский сад, — пробурчала себе под нос.

— Давай-давай. Потом под адажио медленное поднятие ног. В конце прыжки.

К прыжкам я уже ушаталась так, что ничего хорошего и близко не показала. Это бесило, а еще чертов плеер. В театре на классе нам подыгрывали вживую. И если что-то не получалось, мелодия начиналась ровно с нужного места, не то что сейчас.

— Как-то так, — просипела я, согнувшись в три погибели и упершись ладонями в трясущиеся колени. В форме я не была, хотя и пыталась ее поддерживать. Но операция и последующая реабилитация, чтоб ее, сделали свое дело.

— Кисточки великолепны! Вот что значит — правильно поставили. Над стопочками еще поработаем. Ты пока осторожничаешь, оно и понятно. Ну и в общем, конечно, потрудиться придется.

Кисточками балетные называли кисти рук. Стопочками — стопы. В детстве это страшно меня смешило. А сейчас… сейчас было грустно. Потому как я же понимала, как все плохо было. Романова меня просто щадила.

— Зачем, если для меня все закрыто?

— Там? Ну и черт с ним! Что тебе мешает танцевать здесь? Зажралась? Слишком мелко? — сощурилась Даночка.

Стыд обжег щеки. Потому что я, наверное, действительно зажралась. Руки-ноги у меня были на месте. Форму при желании можно было восстановить. А вот чего у меня не было совершенно — так это мотивации.

— Разве не вы учили меня мечтать по-крупному? Разве не вы говорили, как важно стать лучшей? — задыхаясь, спросила я.

— Так и будь! Боже, Сеня, сейчас век интернета! Ты здесь дай жару, а где надо узнают. И позовут куда надо тоже. Да хоть в Париж! Они за карантин так подтянули уровень труппы, что у меня челюсть отвисла, когда я их фирменный проход увидела. Ты, кстати, смотрела?

Я покачала головой. Слишком больно это было.

— Совсем от рук отбилась! — резюмировала Романова. — Но это ничего. У меня как раз месяц отпуска, наверстаем. С Ефимовым я насчет тебя поговорю — оторвет с руками и ногами — увидишь. А там, может, с нового сезона сразу дадут учить какие-то партии.

Это звучало как план. Хоть какой-то…

— Тогда надо будет переезжать на материк. А мне там жить негде.

— Ничего. Снимешь квартирку. Или ты собиралась у мамочки под крылышком до конца дней жиреть? Кстати! Тебе надо наладить питание.

— Вы уж определитесь, — хмыкнула я.

— Дурное дело — не хитрое, — отбрила Дана Родионовна.

И ничего она не понимала. Меня, напротив, угнетала необходимость жить с родителями. Я ведь отвыкла за столько лет. Сначала в интернате, потом на съемной с девочками. Одно дело приезжать в гости, когда точно знаешь, что вернешься обратно, другое дело вот так — с чемоданами. Так что, вернувшись от Даны домой, я даже начала гуглить квартиры на материке. Глупо, конечно. Меня могли и не взять. Я ведь даже не спросила у Даночки, почему она была так уверена в обратном. Ведь вполне могло оказаться так, что ее фантазии и планы на меня не имели ничего общего с действительностью. И тогда все эти поиски — только лишняя суета. В общем, я опять себя накрутила — непонятно, до чего бы еще дошла в своих страданиях, если бы мне не позвонили.

— Есения Сергеевна?

— Да. Это я… — нахмурилась, почему-то решив, что это очередные телефонные мошенники.

— Я секретарь Льва Константиновича Ефимова. Он хотел бы с вами переговорить. Вам будет удобно встретиться в понедельник, скажем, в три часа дня?

Конечно, я согласилась. Пусть местный театр. Пусть… Хоть что-то. Хоть как-то. Пришла пора брать себя в руки.

Чуть более чем за год до основных событий.

Ну и понеслось… На материк летели вместе с Даночкой. Ощущала себя так, будто мне снова девять, а впереди — очередной конкурс. Она врала, что у нее какие-то дела, но мне в это с большим трудом верилось. Для Романовой я была не просто любимой ученицей, а воплощением собственной несбывшейся мечты, вот почему она мне во всем помогала и так остро переживала мою неудачу.

В приемной худрука нас огорошили — будет смотр. Я, конечно же, запаниковала. Какой смотр? У меня толчковая нога травмирована! Ни прыжков нормальных, ни вращений. Ну, то есть, конечно, из себя что-то можно выжать, но…

— Тщ-щ-щ, Сеня. Отставить панику. Все понимают, что форму тебе придется возвращать.

— Тогда зачем это все? — злилась я.

— Наверное, хотят посмотреть, насколько все плохо. Но оно не плохо. Ты с каждым днем прибавляешь мастерства. Уж я-то знаю.

Даночка врала. Пока это было очень далеко от моих прежних возможностей, но как же меня поддерживали ее слова!

— Спасибо, — растрогалась я и заморгала часто-часто, чтобы не зареветь.

— Помни, что танец — это не мышцы и связки. Это твое сердце и дух.

Я покивала, хотя могла возразить, что прямо сейчас моя задача — показать не танец, а технику. И это совсем другое. Но я не стала, сосредоточившись на вариациях, которые Романова рекомендовала мне станцевать. Разогрелась, немного порепетировали. Хоть нам и выделили отдельный зал, любопытных взглядов избежать не удалось. Особенно один парень пялился.

— Не помнишь Руслана?

— Нет.

— Он у меня начинал. На три года старше тебя. Потом поступил в училище, и вот там я прямо не знаю, что за, с позволенья сказать, педагоги ему попались — сбили мальчику ось. Ну и, закономерно, он поломался.

— Значит, мы с ним коллеги по несчастью?

— Вроде того. Может, даже вместе будете заниматься.

— Да?

— Угу. У Русланчика отпуск. Он просил меня с ним поработать. Ой, Сень, там Ефимов. Ты только не волнуйся, ага? И давай, как мы договаривались.

Танцевала, как будто в тумане. Ничего потом вспомнить не смогла. Оценить… Аплодировать мне, конечно, никто не стал. Хвалить тоже. Да и за что хвалить, мамочки? Зато мне обещали повторный смотр через месяц, и уж если там я продемонстрирую прогресс, взять в труппу. Так и сказали, да… Возьмем!

— Ну что, моя хорошая, дуй в душ, а потом — как насчет ресторана? Я считаю, это надо отпраздновать!

— Разве у нас есть повод? — засомневалась я.

— Тебе контракт на ознакомление скинули?

— Вроде бы.

— Ну, так что еще тебе нужно?

— Обсудить репертуар, — растерялась я.

— О господи. Я же уже говорила, да, что ты зажралась?

— Было такое. Да.

— Ну, вот и возвращайся с небес на землю. Никто не собирается тебя ставить в кордебалет, — закатила глаза Романова. — Левка не дурак. Поди, уже помчал свечку в церковь ставить за то, что в его труппе появился такой бриллиант, как ты.

— Разве он не еврей? Какая церковь, Дана Родионовна? — наконец, улыбнулась я.

— Не паясничай. Давай, дуй в душ. Я закажу нам столик.

За собственными переживаниями и хлопотами я на какое-то время и думать забыла о проблемах матери. Даже стыд, преследующий меня после разговора с Вершининым, отошел на второй план. Вот почему у меня едва ли сердце не оборвалось, когда я, уже устроившись за столиком в ресторане, достала телефон и увидела два пропущенных от мамы.

— Мам?

— Сеня! Ну, наконец-то! Я уже начала переживать. Как ты?

— Хорошо, наверное, а у тебя как дела? — просипела я, затаив дыхание, и подняла взгляд на Даночку, в свою очередь настороженно глядящую на меня.

— Я пока не поняла, Сень. Сижу третий час в полнейшем шоке.

— Что случилось? — похолодела.

— Ко мне пришел следователь и извинился! Представляешь? Так удивительно было видеть, как человек, который меня изводил и запугивал, извивался ужом.

— Значит, все позади? — сощурилась я. Романова ободряюще сжала мою руку.

— Да! Господи, поверить не могу. Ох, Сенька, от облегчения ноги как будто ватные, встать нет сил. А у меня педсовет через полчаса, — сквозь слезы рассмеялась мама.

— Ничего, мамуль, у тебя все получится. Я в тебя верю.

— Спасибо, Сенька, спасибо, родная! Но что мы все про меня? Как твоя поездка?

— Да ничего. Меня вроде бы взять обещали.

— Так это же отлично! Ты папе не звонила? Нет? Обязательно позвони. Он страшно переживает.

— Позвоню, конечно. Ты-то сама ему рассказала новости?

— Первым делом ему. А как же?

— И что папа?

— Ну, а ты как думаешь? — засмеялась опять, — Обещает праздник устроить. Хотел даже Вершинина пригласить, представляешь. Но я его остановила. Потому что… Ну где он, а где мы, правда? Как-то неловко.

— Да, наверное.

— Но поблагодарить его все же стоит. Может, ты бы ему позвонила, Сень?

— Конечно, — промямлила я. — Прямо сейчас и поблагодарю.

— Тогда не буду задерживать. Передавай привет Дане Родионовне.

Я пообещала непременно передать и сбросила вызов. Как раз принесли салат и…

— Аж целая бутылка? — удивленно взглянула на ведерко, в котором охлаждалось шампанское. — Мы не окосеем?

— Вряд ли. Но Артуру лучше звони сейчас.

Признаюсь, мелькнула мысль отделаться сообщением, но это уж было совсем трусливо. Поэтому я набралась смелости, нашла его номер в телефонной книге и позвонила, да. А потом еще и честно слушала гудки аж до тех пор, пока связь сама собой не оборвалась.

— Не берет, — пожала плечами я и, не без облегчения, настрочила: «Спасибо вам большое за маму. Есения», а для Даночки пояснила: — Отправила сообщение с благодарностью, а то потом забуду.

— Ну да, — усмехнулась она. На этом с разговором о Вершинине было покончено. За что я была Даночке страшно благодарна.

Ждала ли я от него ответа? Да, почему-то… Может, и впрямь я зажралась, как утверждала Романова, привыкла, что он где-то рядом. Но Артур не ответил. Ни в тот день, ни на следующий, хотя сообщение прочитал. Ну и ладно — решила я и, чтобы поскорее забыть о своем позоре, с головой окунулась в работу. И как же нелегко это было! Я уходила рано утром, возвращалась под вечер и падала на диван от усталости. Не поверите, занималась с детьми. Будто с нуля начинала. А потом, когда все расходились, оставалась с Даночкой и отрабатывала, отрабатывала, отрабатывала… один элемент за другим. И то в отчаяние впадала, потому что все двигалось вперед не так, как я хотела, то в эйфорию, когда все получалось. Недели через три даже стала осматриваться по сторонам, а то ведь все в себе, да в себе… Впервые по-настоящему увидела Руслана, который все это время тоже впахивал в группе с мальчиками. Присмотрелась — взыграл профессиональный интерес, знаете ли. Вечером даже стала отсматривать спектакли с его участием, чтобы понять, о какой сбитой оси говорила Романова. И поняла, ага. В театре (видно, за неимением лучшего) ему давали сольные партии. И если бы не травма, уже в этом году он мог быть назначен премьером. Да только с точки зрения качества исполнения до премьера ему было как до звезды. Из плюсов — рост, сила, выносливость, хорошая координация и прыжок. Из минусов — сбитая ось, да и практически полное отсутствие артистизма.

Поймал меня как-то на перерыве.

— Давай дружить! — очаровательно улыбнулся. Он мне чем-то напоминал телка на веревочке… Такой добрый увалень, знаете? Упертый, исполнительный, но не слишком инициативный. Совершенно не мой типаж. Зато человек хороший. Это сразу считывалось. Не подлый. Таких в театре можно пересчитать по пальцам. А учитывая, что у меня здесь не осталось друзей, да и то, что впоследствии именно он мог оказаться моим партнером, отказываться от дружбы с ним было глупо.

— Давай. Есения. — Подала руку.

— Да я тебя еще мелкой помню! И потом, я все твои спектакли смотрел, — как будто бы засмущался. — В прессе писали, что ты вторая Уланова.

— Предпочитаю быть собой, — поморщилась я. — Кстати, я тоже твои спектакли видела.

К удивлению, Руслан покраснел. Проблеял что-то невнятное. И этим еще больше мне понравился.

— Ничего особенного. Ты в курсе, что меня взяли для мебели? Ефимов так и сказал — хорошо будет стоять с его ростом.

Я рассмеялась. И заметила весело:

— Тогда ты здорово прогрессируешь.

Так и началась наша дружба. Не то чтобы я не понимала, что Руслан хочет большего, но… Не мой типаж, да. Зачем? Достаточно было того, что по вечерам, когда уже даже Даночка уходила, мы занимались вместе, поддерживая, мотивируя, хохоча, обзываясь, каждый раз придумывая новые прозвища. А по вечерам или в редкие выходные скидывали видосы с удачными партиями, но чаще — с ужасными, мыли кости коллегам, сетуя на то, что балет нынче не тот, и скрупулёзно отыскивали ляпы в танцах друг друга. В этом смысле мы с Русланом были неравны. Я танцевала, без ложной скромности, чисто.

— Это что? — прыснула, ткнув его в бок. — Кто тебя учил так опускать партнершу после поддержки? Жопа — о! — я отклячила бедра. — На это же без слез не глянешь. И почему она по тебе ползет, когда у Чайковского здесь аккорд? Тынц. И все. Она должна спрыгнуть.

— Да, стульчик я не умею. И руку боюсь отпустить — вдруг грохнется.

— Вот чтобы этого не случилось, вы и ходите на репетиции. Партнеру нужно доверять. Тем более такому сильному. — Я встала и поманила Руслана пальцем. — Подставь руку.

— Нет, Сень, ты че? Я не буду делать с тобой поддержку, я…

— Давай. С партнершами тебе тоже не везло. Давай, я знаю, что делаю.

Понятия не имею, откуда во мне взялась уверенность, что у нас все получится. Мы оба только-только оклемались после травмы и всего пару раз что-то вместе пытались изобразить. А тут, на каком-то кураже…

— Ну? Подставь ручку.

Мы стали на позицию, я сделала пару вращений, он подставил руку, и… я взмыла под потолок. А потом так же легко спрыгнула на пол. Руслану и делать ничего не пришлось.

— Озвереть… Нет, я знал, что так и должно быть, но… Давай еще! — загорелись глаза парня. Я могла его понять. Когда привык делать за партнершу ее работу, а тут — оп, и она все сделала сама, нельзя не проникнуться. И я бы, может, пошла Руслану навстречу — самой понравилось, как легко у нас все получилось, но от двери раздались аплодисменты:

— Хорошего понемногу, — строго заметила… Даночка. А ведь мы думали, что она ушла.

— Хорошего? — заулыбались мы.

— Ой, вот только не надо. До идеала вам еще пахать и пахать, — одернула нас Романова, возвращая с небес на землю. — Но мне нравится, как вы смотритесь, хорошие линии получаются. Надо это обмозговать. Сень, а что если мы этот кусочек на смотре покажем?

— А Руслану это зачем? Партия и так за ним, — удивилась я, озираясь на друга.

— Да я не против, — пробубнил тот.

— Ему это тоже будет полезно. Тебе же Ефимов в лицо говорил, что ты ничего не можешь?

Руслан страшно покраснел. Провел рукой по слипшимся от испарины волосам и кивнул:

— Об этом все знают, да? — отвернулся.

— Да какая разница, если он ошибся? Ты можешь все! И докажешь это.

Мы перекинулись взглядами и синхронно пожали плечами. Что из этого выйдет, было совершенно непонятно. Но шанс нельзя было упускать. Я все лучше чувствовала ногу, Руслан тоже потихоньку совершенствовался. Это был шанс. Последние перед смотром дни мы репетировали как одержимые. Ставки были высоки. И у меня, и, думаю, у Руслана. Просто у нас были разные ситуации. От меня изначально ждали много, а от него — напротив. И если честно, я даже не знаю, что из этого было хуже.

Смотр состоялся в начале июня. И на этот раз чужих глаз было ого-го сколько. Волновалась ли я? Еще как! Деньги, которые мне удалось скопить за время работы в столице, стремительно заканчивались. И тут речь уже даже не шла о том, какие партии мне дадут. Важно было получить работу. Любую! Станцевали далеко не идеально, на репетициях, бывало, у нас и лучше получалось, но уж как вышло. Музыка стихла, мы присели в поклоне. Зажегся свет. И я, к удивлению, увидела среди зевак… Вершинина! Правда, обмозговать это не получилось. Меня сразу же пригласили в кабинет к художественному руководителю, где я от волнения вообще все на свете забыла.

— Ну что, поздравляю, Есения Сергеевна! С понедельника можете приступать…

Взяли! Меня взяли… Мамочки! И завертелось все, закружилось. Договор, оформление, то да се. Из театра вышла — голова кругом. В дверях едва не столкнулась с Вершининым. Отскочила, пробормотав какую-то глупость, ломанулась сдуру вниз. И тут вдруг так стыдно за себя стало! Как обухом по голове. Я пожевала губу, обернулась и… пошла к Артуру. Он остановился, явно удивленный моим поведением, и, ни капли не облегчая мне эту ситуацию, вопросительно вздернул бровь.

Настоящее

— Есения? Ты что здесь делаешь? — ровно поинтересовался… Артур. Я отвернулась в ужасе. Согнув руки в локтях, обхватила голову — абсолютно уверенная в том, что поймала глюк, и всхлипнула, вжимаясь до белых пальцев в лохмотья сарафана. Домечталась, блин. И что теперь? Наверное, что-то можно сделать. Даже шизофреники при желании учатся контролировать свои галлюцинации. Чем я хуже?

— Есения? — голос Артура прозвучал настойчивей. — У меня еще несколько встреч и…

Голос Вершинина доносился до меня с помехами, как звуки старого радиоприемника. Картинка перед глазами плыла и пульсировала. То накатывала, странно изгибаясь в пространстве, то отдалялась. Кожа страшно зудела. Тело вибрировало от прилива дурной энергии, которая требовала, но пока не находила выхода. А кровь в венах разогналась до тех скоростей, при которых ее движение стало физически ощутимым.

— Ты мне чудишься, — прошептала я, а потом, подумав, что такая формулировка никуда не годится, перефразировала: — Он мне просто чудится.

Ведь если его нет, я же не могу говорить с ним. Как бы мне ни хотелось!

— Ты под чем-то?

— Да… Да, под чем-то. Этот мудак, наверное, мне что-то подсыпал… Точно, — засмеялась я. — Я не хотела его, а он…

— Избавь меня, пожалуйста, от подробностей.

Этот ненастоящий Артур был совсем не таким, как его реальный двойник. Равнодушие этого Артура убивало. Казалось, он вообще не замечал, как мне плохо. Или ему было плевать. И это служило лишь еще одним доказательством нереальности происходящего — ведь в реальности такого быть не могло!

— Мне сначала почудилось, что это ты… И так хорошо стало… Без тебя было плохо, а с тобой хорошо.

Я потянулась к нему всем сердцем, попыталась обнять, но он не дался, мягко придержав мои руки. А вот в его голосе мягкости не было. Совсем.

— Тебе слишком много чудится. Завязывай с наркотой, — сказал Артур. И это стало для меня таким холодным душем! Я сжалась еще сильнее, будто стремясь стать незаметной. И слава богу, что внимание Вершинина переключилось на суету у дома. Потому что для меня оно вдруг стало абсолютно невыносимым. Я бы даже ушла, громко хлопнув дверью, но в тот момент страх взял верх над гордостью.

Сделав вид, что мне страшно интересно, что же там произошло, я отвернулась к окну. Вариантов было не так уж и много. Я ставила на то, что охрана таки обнаружила своего хозяина. Ну, или его труп. Я же вполне могла его и убить той дурой… Что это было? Ваза? Статуэтка? Мысли разбегались. И несмотря на то, что близость Артура обостряла сердечную боль, с губ то и дело срывался дурацкий смех.

Смерив меня еще одним равнодушным взглядом, Вершинин отстегнул ремень и дернул ручку.

— Стой! — воскликнула я, сжав пальцы на его широком запястье. — Не уходи, пожалуйста!

— Я просто узнаю, что происходит. От тебя, похоже, ничего не добиться.

— Что происходит?! Что происходит… — мысли разбегались, да, а зуд стал просто невыносимым, я стала расчесывать кожу на руках и шее. Правда, поняла это, лишь когда Вершинин попытался мне помешать:

— Что ты делаешь? Прекрати.

— Это, наверное, наркотик… Наверное, наркотик. Мне плохо! Увези меня! Увези меня, я хочу домой…

Домой! Ну, конечно. Я даже рот открыла — настолько очевидным это мне показалось. Господи, все это время, оказывается, я просто хотела домой! К нему… Вот почему я была настолько несчастной! Но почему… почему я так поздно это осознала? Откуда во мне вообще взялась уверенность, что где-то там, вдали от этого мужчины, есть место, которое принесет мне больше радости и больше смыслов?

Как в калейдоскопе, перед глазами замелькали картинки последних дней. Репетиции, примерки, выступления, свет софитов… Свет софитов. Свет… Какого черта? Я моргнула — свет фар проносящейся мимо машины стегнул по глазам. Выходит, Артур ко мне все же прислушался. И увез меня прочь.

— Тебя куда закинуть?

— Никуда. Давай домой поедем, а? Я скучала.

— Адрес назови.

Он не понимал. Я хотела вернуться с ним. На остров. Потому что там у меня было вообще все, что только можно пожелать! Ради чего я уехала? Ради вот этого… — я в ужасе обернулась, будто опасалась, что нас настигнут события вечера. Дура! Какая же дура! Я нащупала кнопку стеклоподъемника и, опустив вниз стекло, подставила лицо ветру.

— Я сейчас полжизни бы отдала, чтобы оказаться дома. Чтобы вообще не было этих месяцев.

Артур молчал. Машина неслась вперед. Куда — непонятно, я же так и не назвала адрес. Но! Я была с Артуром. А значит, это был верный курс. Меня омыло теплой волной счастья. Я засмеялась. Расплакалась… Эмоции раскачивались, как качели — туда-сюда. И я каталась на них, поначалу даже не замечая смещения акцентов. А потом стала оглядываться. За спину…

— За нами едут.

— Кто?

— Вон та машина! И эта… — ткнула пальцем в проносящийся мимо джип и быстро сползла с сиденья на пол.

— Нет, Есения. Никто за нами не едет. Ты просто параноишь из-за наркоты.

Да. Наверное, это все объясняло. Я успокоилась, но ненадолго. Очень скоро меня накрыло новой волной животного ужаса. Холодно! Почему так холодно… он на меня смотрит? Как так вышло, что его отсутствие в моей жизни стало еще более ощутимым прямо рядом с ним?

Я плакала, отключалась… И приходила в себя вновь.

— Эй! Есения! Ты сможешь идти?

— Да!

Я могла вообще все на свете, когда он держал меня за руку.

— Накинь вот, — рыкнул Вершинин и опустил мне на плечи пиджак. Нагретый теплом его тела, пахнущий им… Морской солью, разогретым деревом, чем-то свежим. Успокаивающим.

Мы куда-то шли. С кем-то здоровались. Ехали, к счастью, в пустом лифте. Там со мной случилась первая в жизни паническая атака. Просто мигнул свет. Просто меня сорвало… Просто показалось, что эта темнота меня сожрет.

— Н-не бросай меня, — рыдала я, забившись, как звереныш, в угол. — Не бросай.

— Вот, попей.

Когда мы оказались возле кровати?

— Я не хочу!

— Попей. Быстрее вся эта дрянь выйдет. У меня правда нет времени с тобой возиться.

Сердце полоснула боль. Хлесткая, короткая, заставляющая лопаться плоть, как удар кнута. А потом пришло облегчение. Вершинин не мог так со мной говорить. А значит что? Это просто сон. Дурной сон. Может, мне вообще весь этот день привиделся?

Я легла на бок. Свернулась калачиком. И то проваливалась в сон, то снова выныривала на поверхность. Не понимая, что мне снится, а что происходит в реальности:

— Да Слава, блядь! Я не прошу совета! Или ты думаешь, я совсем долбоеб, а? Нет… Нет! Я не мог это так оставить. Ты разберешься? Вот и ладно. Там, наверное, где-то осталась ее сумочка. Что? Тебя плохо слышно… Какие оргии? Нет, не похоже, что она на это соглашалась. Да не оправдываю я ее! А что Катя? Дома ждет. Не знаю. Еще не решил… Расскажу, может быть. Харе меня жизни учить.

А вот этот разговор, без сомнения, происходил наяву. И больно мне было вполне натурально. Дома ждет… Его дома ждет. Катя! Боже мой… Боже мой. Боже мой! Этого просто не может быть. Но именно это и происходит. Что мне делать в этой ситуации? Как дальше быть? Я же не смогу… Я же вот только поняла, как… люблю его.

Из груди вырвался тоненький звук. Благо голос Артура потерялся где-то в сердце дома. И мне больше не нужно было делать вид, что я все еще сплю. Ведь тогда бы пришлось признаться, что я все слышала! А я не была к этому готова. Потому что, если честно, вообще не допускала такой расклад. По какой-то совершенно идиотской причине я была уверена, что его одержимость мной просто не оставит другим женщинам шанса…

— Есения… Есения!

— М-м-м…

— Ты как? Получше?

— М-м-м.

— У меня дела. Ты, как проспишься, просто захлопни дверь.

— Предлагаешь пойти вот так? — до слез разозлившись на то, что он меня выгоняет, я резко вскочила и выпятила вперед едва прикрытую лохмотьями ткани грудь. Пусть! Пусть смотрит! И вспоминает пусть. Что ему на самом деле нравилось! Логично? Наверное. А на деле… Так стремно, будто я больше не чувствую себя в праве. Злиться, волновать его, трясти телесами, когда он уже явно с другой! В конце концов, я сама этого хотела. Я от всей души желала ему счастья, уходя. А теперь, кажется, отдала бы остаток жизни, чтобы не было… не было у него никакого счастья, кроме того, что ему подарю я. — Извини. Извини, мне так плохо… — заплакала и отвернулась, успев поймать некоторое смятение в его взгляде.

— Я принесу тебе свою футболку, и попрошу водителя отвезти, куда скажешь.

Всех сил стоило дождаться его ухода, перед тем как заплакать.

— Вот.

— Постой! — и снова я вскочила. Даже пару шажков умудрилась сделать, перед тем как пол у меня под ногами начал раскачиваться.

— Ну что еще?

— Артур, у меня не было ничего с этим Сомовым. Ты мой единственный, — заревела. — Слышишь? Артур, ты мой единственный! Не злись, пожалуйста. Пожалуйста, умоляю.

Боже мой! Я была такой жалкой… И такой ужасно растерянной. Я совершенно не узнавала его прежнего. Передо мной стоял абсолютно незнакомый мне человек. И тем невероятнее казались мои воспоминания о нашем прошлом.

— На этот счет не переживай, хорошо? Ты мне ничего не должна.

— Но я хочу! Я хочу быть должной, как ты не понимаешь?! Ты не веришь мне, да? Думаешь, я поехала приторговать собой?

Учитывая то, как отстранённо он себя со мной вел, это было, как мне казалось, вполне разумное объяснение. И я вцепилась в него, как в спасательный круг.

— Есения, я не хочу тебя обидеть, но, чтобы между нами не осталось двусмысленности, скажу как есть. Я вообще о тебе не думаю. Но это не означает, что ты не можешь рассчитывать на мою поддержку, если у тебя вдруг возникнут какие-то проблемы из-за случившегося. Беспредельщиков я не люблю, ты, может, в курсе. Так что обращайся к… — на моих глазах Артур деловито постучал по карманам, достал помятую визитку и сунул в руки: — Обращайся к Славе, если вдруг что. Он поможет. Кстати, у него твои вещи. Наверное, будет лучше, если ты его дождешься.

И все. Он разжал мои пальцы, разгладил пятерней рубашку и… ушел. Даже не хлопнув дверью. Я как зачарованная прошла по его остывающим следам. Прислонилась к стене и сползла на пол. Часы на полке показывали десятый час. При желании я могла еще успеть на репетицию, но… От мысли, что я увижу тех, кто вчера был со мной на этом «празднике жизни», начинало мутить. Я не понимала, как они с этим жили… Я ругала себя за то, что поддалась на уговоры, что поверила в сказочку о простом, ни к чему не обязывающем знакомстве. Потому что если все до крайности упростить, выходило, будто я променяла любовь лучшего из мужчин на… грязь. А он ничего. Он, как и следовало ожидать, будь я чуть-чуть умнее, просто переступил через нее и пошел дальше… Благородно, не тая злобы, как и подобает настоящему мужику.

Тихие всхлипы очень скоро переросли в вой. Истерика выкрутила регулятор головной боли на максимум. С этим нужно было что-то делать. Найти таблетки… Если они есть. И привести себя в порядок перед встречей с этим… Славой, который, я это еще по своей прошлой жизни помнила, не очень меня любил. Но стоило мне попытаться встать, как мир перед глазами резко закружился. Я замерла, стоя на четвереньках. Сделала несколько глубоких вдохов, и… меня стало выворачивать прямо на паркет. В этой унизительной ситуации меня и застали.

— Так меня еще не приветствовали, — резюмировал Слава, смерив меня презрительным взглядом. Я открыла рот, чтобы как-то с ним объясниться. И может быть, даже выдавила бы из себя что-то по случаю, если бы не отключилась.

От автора: друзья, кто не понял — события в книге излагаются не линейно. Фактически три последних части возвращают нас к прологу. Но в то же время, конечно, и настоящее, и прошлое описывается последовательно. Такой прием выбран мной для того, чтобы светлое и темное время в книге чередовалось, давая читателю отдохнуть от накала эмоций. Ну и чтобы вы не забыли в процессе выкладки, почему герой вел себя так, а не иначе))

Чуть более чем за год до основных событий

— Здравствуйте, — пробормотала еще раз, не придумав ничего лучше.

— Здравствуй.

Вершинин смотрел прямо, не мигая. Но разобрать, что там, на дне его глаз прячется, было невозможно. Ни единой подсказки, как действовать дальше. И что ему говорить. Вернуться-то я вернулась, а дальше?

— У меня сегодня был смотр, — выдала, страшно смутившись.

— Да, я видел, — уголки губ Артура дрогнули, обозначив намек на улыбку. И это немного меня ободрило: его улыбка и короткий вопрос, который, как показалось, подтверждал то, что я все-таки не зря к нему подошла: — И как?

— Это смотря с какой стороны посмотреть, — я закатила глаза, стараясь выглядеть максимально непринуждённо. — Нога еще деревянная, но… — сделала короткую паузу. — Здесь не такие высокие требования, как в столице, так что меня приняли в труппу.

— Поздравляю, Есения. Думаю, нашему театру это пойдет на пользу. А что касается ноги, — взгляд Вершинина прошелся вниз по моему телу, — то я не заметил ничего такого. Порхала как всегда.

То ли от комплимента, то ли от того, как он смотрел, внутри потеплело. Кровь бросилась к щекам и… омыла низ живота. Удивленная своей реакцией, я заправила за ухо выбившуюся из узла прядь и не без усилия над собой опять подняла глаза.

— Спасибо. Мне достался хороший партнер.

А глаза-то у него теплые, хоть и серые. С золотистыми вкраплениями на радужке, сгущающимися ближе к зрачку. Цвета штормового моря в робких отблесках света, с трудом пробившегося сквозь тучи. Что-то не понравилось ему в моих словах… Что? Даже страшно было представить. Не мог же он меня ревновать, ну правда.

— Сегодня обещали переменную облачность. Как думаете, стоит ждать солнца? — неловко сменила тему.

— Обязательно. Ты где остановилась? Тебя подбросить?

— Нет. Что вы. Я планирую отмечать… — улыбнулась я и, бог его знает откуда взяв смелость, добавила: — Составите мне компанию? Я угощаю.

Какое-то время он молча внимательно меня рассматривал, а я ругала себя за то, что поставила нас обоих в неловкое положение. В конце концов, поблагодарить Вершинина за участие в моей судьбе можно было и здесь. Так и сказать: «Спасибо, Артур Станиславович, все это в моей жизни происходит исключительно благодаря вам, я очень ценю ваше участие». И это было бы правильно. По-хорошему, мне стоило сделать это гораздо раньше. А мне все не до того было. Ну, то есть как? Ребенком я вообще многое воспринимала как должное, а взрослой… Не знаю. Может, я и впрямь поймала звезду, раз так легкомысленно относилась к его участию.

— Ты хочешь пригласить меня в ресторан?

Стыдно было ужасно. Но я не привыкла отступать.

— Я хочу перестать вести себя как неблагодарная свинья, — выпалила я. — Начать можно с обеда.

То, что в начале нашего разговора выглядело как намек на улыбку, вдруг… перестало быть намеком. Тонкие четко очерченные губы Вершинина разошлись, открывая ряд белоснежных (куда только фикса делась?) зубов. Золото в глазах разлилось через край и выплеснулось на меня волной мягкого жара. Так что я бы даже не удивилась, если бы упавшие с неба капли зашипели на моем лице, как на сковородке.

— Мне не нужна от тебя благодарность, — тихо заметил Артур, стирая чуть шершавыми на кончиках пальцами капли со щеки и продолжая ласкать теплым, как солнечные лучи, взглядом, от которого у меня мгновенно пересохло во рту и намертво прилип к глотке готовый сорваться вопрос «а что… что нужно?». — Пойдем!

— К-куда? — запнулась я, глядя на наши переплетенные пальцы.

— В машину. Не пешком же в ресторан топать, а?

— Почему? Я люблю гулять.

— Под ледяным дождем? — усмехнулся Вершинин. — Пойдем. Не хочу, чтобы ты заболела.

Так, держась за руки, мы и побежали к стоянке. С губ рвался нервный смех. И вопрос: «Что ты делаешь, Сенька? Что ты, мать его, делаешь?! Тут же явно никакими благодарностями не ограничиться! Да и не нужны они ему — сам сказал».

— Запрыгивай, — улыбнулся Вершинин, помогая мне взобраться в высокий внедорожник. Как и все местные, Артур был фанатом японского автопрома. А вот что меня удивило, так это то, что он сам сел за руль. Хлопок двери словно послужил отмашкой непогоде. Блинчик солнца исчез под плотным слоем свинцовых туч. Дождь и ветер забарабанили в стекла, и очень долго эти звуки были единственной мелодией, нарушающей тишину. Надо было что-то сказать, но я робела. Глядела на пролетающий мимо город. Непрекращающийся дождь и густой туман словно растворили в себе все краски, отчего казалось, что все вокруг завернуто в серое вылинявшее одеяло.

— На большой земле весна такая красивая, а здесь — бр-р-р!

— Замерзла? — Артур наклонился, нажал какие-то кнопки, включая печку. В тепле его аромат стал насыщеннее, ярче. Очень чувствительная к любого рода запахам, я настороженно повела носом и зажмурилась. Он пах очень хорошо. Очень. Похоже, в линейке моих любимых ароматов: маминого сливового пирога, влажной после дождя земли и довольно специфического запаха сцены — разогретой софитами, истоптанной сотнями ног древесины, краски и лака, на которые наслаивался тяжелый аромат старого бархата, сладковатой пудры и человеческого пота — напряженного, резкого, заряженного адреналином и волнением, прибыло.

— Тебе больше нравилось в столице?

— А? — встрепенулась я и призадумалась: — Да нет. Тут такая природа! Океан… Мне его жутко не хватало на самом деле. Я вас точно не задерживаю?

— Передумала насчет обеда?

— Нет! — возмутилась я. — Просто у вас же, наверное, график, и все такое.

— Ну, вообще-то в моем графике на сегодня значилась только встреча с Ефимовым.

С директором театра то есть. А я-то, дурочка, решила было, что он пришел посмотреть на меня. Что ж. Получай, Сенька. Тоже мне возомнила из себя цацу. Да у него таких, наверное…

— А по поводу чего встреча? Если это, конечно, не секрет.

— Да какие секреты? Деньги клянчил на постановку новых спектаклей под какую-то суперодаренную балерину. Не знаешь, о ком это он?

— Понятия не имею, — не моргнув глазом, соврала я, расцветая внутри как роза. Вершинин улыбнулся, отчего в уголках его глаз собрались тонкие лучики морщинок. Скосил на меня взгляд и снова уставился на дорогу.

— А куда мы едем?

— В одно хорошее место. И что, ты даже не спросишь, дам ли я денег?

— Нет. И даже если не дадите, это ничего не изменит. Вы и так сделали для меня и сотен других детей очень много.

— Есения…

— Постойте! — перебила я. — Можно я скажу? Я знаю, что вам не нужна благодарность. Она нужна мне, поэтому выслушайте, пожалуйста.

— Ну, давай, чтобы закрыть тему, — усмехнулся Вершинин, сворачивая к яхтклубу.

— Спасибо, что благодаря вам у меня появился шанс осуществить детскую мечту. И за то, что вы помогли маме, огромная отдельная благодарность. Я этого никогда не забуду. И еще…

— Да?

— Извините за тот случай в Японии. Не знаю, почему так мерзко себя повела. Я вас совершенно не знала и не задумывалась, что могу ранить. Тогда это казалось невозможным…

— Почему?

— Потому что вы такой… А я?

Вот это объяснила — так объяснила! Ч-черт. Опять смутившись, коснулась кончиками пальцев дрожащих век.

— А сейчас?

— Что? — тупила.

— Ты сказала, что тогда это казалось невозможным. А сейчас, получается, изменила свое мнение?

— Я не знаю, — растерялась вдруг. — Да и какая разница, если с тех пор все изменилось в принципе?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну-у-у, я слышала, вы женитесь, — промямлила я и вдруг осеклась от пришедшей в голову мысли: — Ой, а у вас не будет проблем?

От автора: друзья, спасибо что вы со мной и в этой книге. Люблю вас)

— Из-за чего? — непонятно почему развеселился Вершинин.

— От нашего совместно выхода? Не хотелось бы, чтобы у вас из-за меня возникло недопонимание с невестой.

— Есения, я тебя, наконец, заинтересовал?

— Нет! — возмутилась я. — Точнее… да. То есть… Я и раньше понимала, что вы хороший человек, — проблеяла чушь собачью и разозлилась, какого-то черта, на него, или же сама на себя? — А вообще — какая разница? — нахохлилась.

— Я терпеть не могу упущенные возможности.

— Возможности… — повторила эхом.

— Да. Ты же умненькая девочка. Понимаешь, что я в тебе… — Вершинин отвернулся к окну, будто этот разговор ему давался ничуть не легче, чем мне, и резко закончил: — заинтересован.

— Был, — уточнила я и вдруг надула губы! Какого черта? Что происходит? Я же не какая-то тупая овца, чтобы вот это все… Да и вообще, что изменилось за эту долбаную поездку? Я сама себя не узнаю. И его не узнаю, если честно. Так, может, все дело как раз таки в этом? В том, что я впервые вижу его не сквозь призму первого впечатления от встречи?

— Давай я сам буду за себя отвечать.

— Ну, давай! — перешла на ты и дерзко вскинула подбородок. Хотя, конечно, меня выдавали дрожащие губы и влажный взгляд, так что все было зря.

— Так вот. Ты понимаешь, что я в тебе заинтересован. И?

— Что и?

— Как ты сама к этому относишься?

— Как я могу относиться к мужчине, который вот-вот женится? — попыталась я съехать.

— Ерунда. Давай исходить из того, что мы оба свободны.

Он поймал мой взгляд, и я увидела ту его сторону, которую Артур никогда мне не показывал — жесткую, требовательную, подчиняющую. Увидела и поняла, насколько он был ко мне снисходительно терпелив до этого.

— Я совершенно запуталась, — прошептала. — О чем ты спросил?

— Ты бы хотела попробовать? — он снова коснулся моей щеки пальцами и повернул к себе.

— Что? Встречаться? — вздохнула я, как под гипнозом, глядя в его требовательные глаза.

— Встречаться? — переспросил с насмешливой, но ничуть при том не обидной улыбкой. — Ну, да… Начать можно и с этого.

Мы почему-то шептали. В крышу машины колотил дождь. Бедняга швейцар топтался с зонтом, не зная, бежать ли встречать дорогих гостей, или оставаться на месте. Я открыла рот, чтобы ответить Вершинину что-то внятное. Но тут он смял мои губы пальцем, и все мысли выветрились из головы, лишь одна осталась — почему я думала, что он старый?

— Так что? Соглашайся.

Его голос гипнотизировал, искушал. Аромат кружил голову, пробуждая незнакомое томление в теле.

— А как?

— Что? — переспросил едва слышно, недвусмысленно склоняясь ко мне.

— Как мы будем встречаться? Я буду жить здесь, ты — на острове…

— Я решу эти вопросы, — усмехнулся он. — Поверь, это меньшее, о чем тебе стоит волноваться.

— А еще гастроли… Я не откажусь от сцены.

— Разве я прошу?

Сейчас нет. И если мы продолжим встречаться, может, и не попросит. А вот если это перерастет во что-то большее, как знать? Не каждый мужчина смирится с такой судьбой. Впрочем, я, наверное, слишком далеко забегаю. Прямо как те дурочки, что на первом свидании начинают выбирать имена детям.

А это свидание?

— Нет?

— Нет. Это все, что тебя останавливает? Или будут еще какие-то пожелания?

— Можно мы не будем спешить? — прошептала я, вжавшись лбом в его висок, сумев тем самым избежать поцелуя. И ведь не потому, что мне его не хотелось! К тому моменту я уже дрожала как осиновый лист. Просто все происходило и менялось так быстро, что мой организм совершенно не успевал приспосабливаться. Тысячи мыслей в моей голове гудели на все голоса…

— Какое-то время, наверное, можно, — хищно усмехнулся Вершинин. Я покачала головой. — Что?

— Я поверить не могу, что все вот так… Еще утром я об этом даже не думала.

— Ты вообще обо мне не думаешь, да? — оскалился он.

— Артур…

— Ничего-ничего, так даже интереснее… — горячие губы коснулись моего виска, — будет проще тебя приручать. Повтори еще, — скомандовал, резко меняя тему.

— Что?

— Мое имя.

— Артур, — повторила я, но мой голос утонул в громком урчании живота.

— Пойдем есть. Совсем я тебя заболтал, — сыто оскалился Вершинин.

Чуть более чем за год до основных событий

Еда, как и всегда в этом ресторане, была превосходной. Но сытым меня делала не она. Я Есению жрал взглядом, не в силах поверить, что она и правда рядом, вот, только руку протяни через стол — и можно сгрести, сжать в лапах. Подумал так, и не смог себе отказать в желании ее коснуться. Она как раз тянулась к бокалу с водой, когда я поймал ее ладонь. Моя рука выглядела такой большой на фоне ее женственной ручки. И такой загорелой! Провел пальцами по ее тоненьким пальчикам с коротко подстриженными ноготками.

— Ты никогда не красишь ногти?

— Редко, — прошептала она, смочив губы. — Оно не должно выделяться, когда я на сцене. Что-то не так?

Кроме того что мне каждый ее пальчик хочется взять в рот и облизать? Ну-у-у, это как сказать. Представив, как ее этим шокирую, мысленно усмехнулся. Настроение было — лучше не придумаешь. Внутри будто атомный реактор включился. Даже просто оставаться на месте было не так-то просто, хотелось, как в детстве, вскочить и помчаться вперед, расставив по сторонам руки. Энергия перла через край, вибрировала внутри, текла по венам и обостряла вкус к жизни.

— Все прекрасно. Мне нравится.

Поднес наши переплетенные руки к губам. Поцеловал. Есения зарделась и опустила взгляд в тарелку.

— Погода отвратительная, — попыталась сменить тему.

— Мне все равно. У меня внутри солнце светит.

Она притихла. Пригладила белые как лен волосы. Я мечтал, как когда-нибудь вытащу из ее строгого пучка все до одной шпильки и, распустив по хрупкой спине, плечам, аккуратной груди, зароюсь пальцами. И так, запутавшись в этом шелке, толкну Есению вниз. На колени.

— Доволен собой?

Ни хрена. Я же поставил точку… Но стоило ей поманить меня пальцем, и вот я, у ее ног. Так что правдивее было бы сказать, что у меня к себе много вопросов. Правда, сейчас, когда она находилась рядом, мне совершенно не хотелось посыпать голову пеплом. С собой я разберусь потом. Как-нибудь. С собой и с Катей, закрывая для себя эту историю.

— Давай лучше поговорим о тебе. Как ты вообще?

— Нормально, учитывая обстоятельства.

— А этот твой партнер?

— А что с ним? — Есения вскинула брови. Те у нее были на несколько тонов темнее, чем волосы, но светлее глаз цвета горького шоколада. Очень необычное, экзотическое сочетание — взгляда не отвести.

— Ну… Как он тебе? Нормальный? Или, может…

— Нет! Не вмешивайся в это, — испугалась Есения. — Вообще в мою карьеру не лезь. Я предпочитаю всего в этой жизни добиваться сама, мне не нужны никакие… помощники.

Я знал это. В свое время я ж не зря за ней приглядывал. Пусть своим умом я бы и не дошел до того, как и что в этих проклятых театрах заведено, но добрые люди просветили. Так что я напрягся одно время, да, было дело… Думал, и ее, глупую, втянут в эту грязь — и не находил себе места. Потом только понял, что вообще зря переживал. Эта девочка не искала легких путей. Правда, с тех пор все могло измениться. Травма эта… Ее отчаяние. Вряд ли я бы смог упрекнуть Есению за то, что она сломалась. Особенно учитывая, что меня рядом не было. Зато сколько желающих ее заполучить! Как угодно, да… Все равно, на каких условиях. Я даже в какой-то мере понимал этих мудаков — до того сам на ней свихнулся. Но я бы соврал, если бы сказал, что для меня оказалось неважным то, что Есения все же осталась верна своим принципам.

— Тщ-щ-щ. Не буду. Только если ты сама попросишь, — поцеловал нежное запястье. — Кстати, ты так и не ответила на мой вопрос про партнера.

Партнеры… Это был отдельный повод для моих тревог. И моей ревности. Благо до этого везло. Ей то геи попадались, то женатики. А тут… Я ведь правда поставил для себя точку, отозвал ребят и потому не знал, что это за хрен такой рядом с ней терся. Сегодня только невольно обратил внимание. Что смазливый он больно. Мощный. Молодой. Для нежной девочки Руслан этот, наверное, мог показаться очень привлекательным. Тем более что девочка эта находилась в стрессе, а он, будучи и сам из балетного мира, мог как никто ее понять и успокоить, подобрав те самые правильные слова.

Зря я снял с нее наблюдение. Сейчас бы уже знал все про этого… балеруна. А так мучайся. Вспоминай его лапы на ее тоненьком теле. Как широко она ему улыбалась. Как они потом, склонив друг к другу головы, хихикали, стоя в углу сцены, что-то оживленно обсуждая.

— Руслан отличный парень. Он мне очень помог.

Та-а-ак. Значит, надо будет поблагодарить отличного парня Руслана за помощь моей женщине и на будущее обозначить границы. Ну и, может, предупредить еще, чтобы держал ее крепче. А то у меня каждый раз сердце останавливалось, когда она взмывала под потолок. Думаю, страх остаться без рук — хорошая мотивация. У меня вообще есть подозрение, что моя сумасшедшая тяга к этой девочке дана мне не просто так, а чтобы научить смирению. Я ведь как привык? Добиваться всего, разруливать, рвать. Для этого мне ничего особенно было не нужно, дайте только возможность действовать. Тут же — бессилие полное. Мол, сиди и смотри на сцену. Где она каждый раз сама за себя сражается. И, сцепив зубы, терпи. Отдавай на откуп другим мужикам благополучие своей, мать его, женщины. Я так это чувствовал даже тогда, когда она и моей-то не была.

— Значит, ты переезжаешь?

— О, да. — Есения взяла бокал. — Можно это тоже отметить.

Я стукнул своим бокалом о край ее. Пригубил и отставил в сторону — все же я был за рулем.

— Уже знаешь, куда?

Есения сглотнула. Преисполненным достоинства движением стряхнула с губ золотистые капли и покачала головой:

— Нет. Мне вообще не везет с поисками квартиры. То грязь, то дорого, то далеко.

— Позволь мне решить эту проблему?

Есения совсем меня не знала, а потому ей, конечно, было невдомек, чего мне стоило задать этот вопрос. В обычной ситуации я бы тупо сделал так, как посчитал нужным. А с ней приходилось сдерживаться, создавая иллюзию того, что у нее есть выбор.

— Нет. Это как-то странно.

— Ничего странного. Давай так. Ты просто послушай, ладно? У меня здесь куплена огромная квартира, в которой я практически не бываю, отдавая предпочтение жизни в доме. Выбирай себе любую понравившуюся комнату — и живи, сколько захочешь. Это тебя ни к чему не обязывает. Клянусь. А вот жизнь упрощает здорово.

— Мне? Или тебе? — вздернула нос. Смешно…

— Обоим. Ты права — сложно поддерживать отношения, когда живешь в разных городах. Так что в мои налеты хотелось бы проводить с тобой как можно больше времени. Почему ты смущаешься?

— Для меня это все — терра инкогнита. Я ни с кем на самом деле и не встречалась… — межевалась девочка. — А если у нас ничего не получится? Если мы друг другу не подойдем? Господи, да мы ведь совершенно друг друга не знаем!

Она правда думала, что это возможно. Какая трогательная наивность. Ну, пусть… Пусть. Ей незачем было знать о том, как я на ней повернут. Вот потом — да, другое дело. Когда она точно так же на мне свихнется.

— Как я уже сказал, проживание в моей квартире ни к чему тебя не будет обязывать.

— Значит, я смогу тебя выставить, если что-то пойдет не так?

— Я не допущу, чтобы что-то пошло не так, Есения.

— Но все же!

— Тогда да, — сдался я. — Сможешь выставить. Так что?

— Я подумаю, ладно? — пытаясь меня разжалобить, Есения трогательно взмахнула ресницами.

— Конечно.

Я видел, что она банально не поспевает за развитием событий, а потому, как бы мне не хотелось взвалить девочку на плечо и утащить в свою берлогу, я себя сдерживал. Кое-как меня примиряло с действительностью лишь осознание того факта, что еще несколько часов назад мне вообще ничего здесь не светило. А тут открылись такие перспективы, о которых я даже и не мечтал. И я буду конченым дебилом, если упущу Есению сейчас, спугнув девочку своим бычьим напором. Она хочет мягко и неторопливо? Значит, все именно так и будет. Даже если я сдохну в процессе, все будет так, как хочет она! Отыграюсь потом, когда приручу. Приучу к себе… всякому. Когда она так меня полюбит, что сумеет смириться с моими заебами. А пока да. Придержать коней бы.

— Ох, меня уже Даночка потеряла, — воскликнула Есения, залипнув в телефоне.

— Значит, отвезу тебя. К ней, да?

Есения закивала. Я встал, чтобы помочь ей выйти. Как-то нахватался манер с течением времени, и не зря. Вон как они с этой девочкой пригодились. Я пыжился, а она все воспринимала как должное. Что с нее взять? Аристократка. В кого только такая порода?

К дому Романовой доехали разочаровывающе быстро. Я даже пожалел, что нигде в пробку не встряли. Почему-то внутри, за грудиной, поселился тянущий страх, что вот сейчас отпущу ее, и ничего больше не будет. Что ей там, вдали от меня, промоют мозги, настроят против, и все закончится не начавшись. А я ведь уже там, в нашем будущем. И… как?

Притормозил, встал так, чтобы не мешать проезду, и медленно обернулся. И не знаю… Может, зря. Набросился на нее, как оголодавший. Целуя жадно, сминая свежую, сочную мякоть губ. Надеясь включить. Чтобы хоть этим ее к себе привязать… Зажечь. Она горячая девочка. Это на сцене видно. Просто спятил. В себя пришел от легких поглаживаний маленьких пальчиков по лицу. Отстранился, но так, не сильно, застыв в миллиметре от губ.

— Все хорошо.

Это она меня так утешала? Как будто… почувствовала мою тихую истерику? Умел бы — так засмущался.

— Прости. Больно?

Есения медленно моргнула. Подумала и покачала головой.

— Нет.

— Это хорошо, я буду бережнее… Ну, беги. Я завтра наберу.

— Завтра я домой собиралась. За вещами.

— И билет купила?

— Да.

— Верни. Я тебе организую джет.

— Ты что? — испугалась Есения. — Не надо. Тем более что билет у меня невозвратный. Так дешевле.

— Слушай, давай договоримся… Я — дядя очень не бедный, да? А ты… моя девочка. Для меня твой комфорт в приоритете. Полетишь на перекладных — буду переживать. Буду переживать — сорвусь на подчиненных. Те получат по шапке — наворотят какой-то херни. Бюджет недополучит налоговых отчислений, людям станет нечем платить зарплату и…

Я нес какой-то бред, да… Но она отреагировала ровно так, как я и ожидал. Испуганно пробормотала:

— Ладно. Только больше ничего такого, хорошо?

Дернула ручку. Опомнилась. Чмокнула меня в щеку и все-таки сбежала. Домой я катил, улыбаясь, как полный придурок. И как он же, сидел потом на диване и представлял… ее рядом с собой, ее на кухне, ее в своей кровати, в джакузи, которое установил специально для Есении в каждом своем доме, потому что где-то вычитал, будто это полезно для ее мышц. Единственное, чего я не сделал (потому что это было совсем уж необъяснимым безумием), так это не установил балетный станок в своем спортзале. Но его довольно легко было вмонтировать с зеркальную стену напротив окна. Я как раз прикидывал — сделать это сейчас или дождаться переезда Есении, чтобы она могла, если что, внести какие-то свои предложения, когда приперся Славик.

— Ты давай кончай сюда ходить, как к себе домой, — хмыкнул я.

— Чего это?

— Я сюда Есению перевожу.

— Та-а-ак. И что я пропустил?

— Примерно все, — пожал плечами.

— У вас чет было, что ли, Верх?

— Нет. Но мы на пути к этому. И не вздумай мне портить день своей кислой мордой.

— Что ж. Подождем, когда ты сам скиснешь.

— Слушай, я вот, правда, не пойму. Ты че так негативно к ней, а? Нет, мне, конечно, плевать, но должна же быть у такого отношения причина?

— Не для тебя она. Вот и все.

— Да с чего ты это взял?! — разозлился.

— С того, что я думаю головой, а не членом. Тебе бабу нормальную надо, Верх. Которая будет дома сидеть и детишек воспитывать. А танцулька твоя… Они вообще рожают?

— Разберемся.

— А я тебе говорю — ничего из этой канители не выйдет. Все более-менее известные балерины бездетны. Догадайся почему.

— И почему же?

— Потому что им сцена дороже. И верить в то, что она откажется от нее в начале пути, может только полный кретин.

Настоящее

— Привет.

— Привет.

— Надеюсь, я не очень тебя отвлекаю.

Я прикрыл глаза. Прислонился лбом к прохладному залитому дождем стеклу. Мелодичный голос Кати успокаивал. Притуплял головную боль и расслаблял напряженные мышцы лица.

— Нет, конечно. Ты по делу или просто так звонишь?

— Как сказать? — засмеялась она. — То, что я ужасно соскучилась — достойный повод?

— Более чем, — невольно улыбнулся в ответ.

— Ну вот! Я соскучилась, — добавив в голос еще больше теплых солнечных ноток, призналась Катя. — Как твои переговоры?

Я зажмурился, как кот на солнышке, напитываясь исходящим от этой женщины светом.

— Сложно, Кать. Кое-какие встречи пришлось перенести.

— Даже так? — несколько разочарованно, как мне показалось, протянула она, — значит, тебя скоро не ждать?

— Обязательно ждать, что ты! Я постараюсь быстро управиться.

Славка, развалившийся в кресле напротив, хмыкнул. Ну да. Мои слова звучали излишне оптимистично, учитывая, сколько всего нам пришлось переиграть, чтобы вытащить Есению. Я даже сам пока не до конца понимал, какую за это придется заплатить цену. Сомов был не последним человеком в правительстве и свято верил в то, что ему любой беспредел позволен. Я же, забрав Есению, невольно бросил ему вызов. Это могло здорово усложнить переговорный процесс, но, с другой стороны, а какой у меня был выход? Обиженный мудак, живущий во мне, шепнул — какой-какой — бросить эту самовлюбленную сучку! Позволить ей самой расхлебывать последствия своих решений. Но вряд ли бы я смог потом себя уважать. Вряд ли бы смог не думать о том, как она, что с ней… Короче, проще было помочь — и забыть. Теперь уж навсегда.

— Может, успеешь застать последние теплые денечки. Я бы с удовольствием выбралась за город на пару дней.

— Горячо поддерживаю твой план. После визитов в столицу я и сам люблю выбраться на природу.

— Очень тебя понимаю! Мне тоже, знаешь ли, хочется тишины. Нет, не подумай, я обожаю свою работу, но когда к концу дня в ушах начинает звенеть, — засмеялась Катя, — энтузиазм несколько притупляется!

— Опять седьмой «б» хулиганит?

— Если бы только он!

Мне нравилось болтать с Катей. Она была прекрасной рассказчицей и могла так увлечь своими байками из жизни школы, в которой она преподавала, что я, посмеиваясь, слушал бы ее и слушал. Да и вообще жила в этой женщине редкая для прекрасного пола суперспособность — оставаться интересной доже после секса. А кроме этого Катя была очень заботливой, вкусно готовила, и хотела от жизни простых, понятных мне вещей: дом, семью, детей… Я не дергался в отношениях с ней, не ждал от нее подвоха. И если поначалу эта предсказуемость казалась мне ужасно пресной, то со временем я научился ценить стабильность.

— Возвращайся скорей, — прошептала Катя, заканчивая наш разговор. — У меня для тебя есть сюрприз.

— Мне уже волноваться, или не стоит? — хохотнул я.

— Второе! — фыркнула Катя. Потом взяла короткую паузу и уже совсем другим голосом заметила: — Этот сюрприз тебе гарантированно понравится.

— Поверю на слово.

— Ох ты ж, блин! Мне пора собираться. Целую.

— Целую. Сильно не гони.

Отбив вызов, я сунул телефон в карман и вновь отвернулся к окну. Идиотский день. Идиотская ситуация. Почему так? Стоит только кого-то вычеркнуть из жизни, как он появляется в ней в самый неподходящий момент и снова переворачивает все вверх тормашками?

— Пойду, посмотрю, как там девчонка. Херово ей было — жесть.

Я кивнул, радуясь тому, что как раз этого я и не видел. Не хотел… Не хотел ей вновь проникаться, впускать в свою жизнь, заполнять ею мысли. Зная, какой это яд, себе нельзя было оставить ни малейшего шанса. Мне дороги домой хватило! Всех этих ее: «Я сейчас полжизни бы отдала, чтобы оказаться дома. Чтобы вообще не было этих месяцев», «Не бросай меня» и «Ты мой единственный»… Потому что это было опасно, а я себе обещал не вестись больше, забыть, перестать рвать душу. Положить конец одержимости этой девочкой, потому что я, черт его дери, взрослый мужик, и нельзя позволять какой-то соплячке снова и снова втаптывать мою любовь в грязь… Не-е-ет. Я достоин большего! Тем более что у меня есть человек, который может мне это дать. Кстати, об этом! Я вернулся к столу, выдвинул ящик. Голубая коробочка лежала ровно там, где я ее и оставил. Я покрутил футляр в руках, щелкнул замочком. С белой атласной подушечки на меня смотрел чистой воды сапфир — Кате этот камень будет очень к лицу. Кате…

Надев колечко на безымянный палец (налезло оно на одну фалангу буквально — пальцы у Кати тонкие), я повертел рукой, зачарованно пялясь на свет. Говорит, у нее для меня есть какой-то сюрприз? Ну-ну, посмотрим, кто кого удивит больше. Представил, как она отреагирует, как бросится мне на шею. Как затараторит в ухо: «Да-да-да!». Счастливая… Как мы потом займемся любовью. И будет это правильно и хорошо. А то, что без фейерверков — так даже лучше в нашем-то возрасте. На сердце будет меньшая нагрузка. Ему и так порядком досталось. К чертям. Все правильно…

— Верх, тут тебя хотят… — вернулся в комнату Слава и протянул мне телефон, сложив губы в безмолвное «Сомов».

— Да? — спросил я настороженно.

— Артур? Слушай, я тут подумал, последнее дело ведь — из-за какой-то шмары приличным людям портить отношения?

Резануло. И «шмара» это… И «приличным людям». Едва сдержал в себе резонный вопрос — с каких пор насильники стали так называться? Но все же благоразумие взяло верх. Выходит, не зря я столько лет работал над собой, могу там, где надо, заткнуться. И вроде правильно это, да — гибкостью и терпением добиться можно гораздо больше, чем принципиальностью. Но стоит вспомнить, что эта тварь сделала с Есенией, и… Что меня могло не оказаться там… И мир заливает красным.

— О том и речь.

— Ну, так вот. Предлагаю забыть это недоразумение.

— Что сказать? Всячески поддерживаю такое решение.

— Отлично. Тогда подключаем юристов. Я правильно понимаю?

— Ну, по основным моментам у нас вроде бы не возникло разногласий.

— Так и есть, Артур Станиславович. Так и есть, — согласился Сомов напоследок. Связь оборвалась. Я вернул Славке телефон.

— Че он тебе звонил?

— Не он. Со мной связался помощник. Типа, все по протоколу, — хмыкнул тот. — Тебе не кажется, что он слишком мягко стелет?

— Кажется. Но здесь не стоит забывать, что есть еще один человек, на котором он может отыграться.

— Девка? Не мелко?

— Для такого, как Сомов? Нет.

Я поморщился. По всему выходило, что случилось то, чего я так хотел избежать! Теперь думай, как защитить эту дурочку. Или… пусть? Помнится, она очень хотела, чтобы я перестал лезть в ее дела. Может, с Катей посоветоваться?

— Речь обо мне? Думаете… Думаете, он попытается снова меня… — раздался сиплый срывающийся голос… Есении. Выглядела она ужасно — синие тени под глазами, вместо гладких волос — колтун. Что-то по привычке дернулось внутри, что-то заныло… И снова захотелось ее заслонить от всех невзгод. Заставить отойти мне за спину. Я-то тертый калач, а она — маленькая глупая девочка. Ну, вот на кого здесь обижаться? Она же даже не понимает, что сделала. Что она, дурочка, со мной сделала…

— За тобой присмотрят какое-то время. Не волнуйся.

— Кто присмотрит? — сощурилась Есения, зябко переминаясь с ноги на ногу. Все такая же худенькая. Нет, худей. Я не помню, чтобы у нее так западали щеки, даже когда она репетировала по двенадцать часов в день. И я до ужаса боялся, что она просто убьет себя этим. Это была какая-то амбивалентность. С одной стороны, я восхищался таким упорством в достижении своих целей, с другой… оно меня до дрожи пугало. Казалась этому богу она отдаст все, каких бы жертв он от нее не потребовал. Собственно, так и получилось в итоге.

— Слав, ты должен знать местный рынок охранных агентств. Найди надежных ребят. Узнай, когда они смогут преступить. — Я отвернулся к компу, решив, что разговор окончен. Но поработать было не суждено. Есения подлетела к столу. Схватила мое запястье.

— Почему местный?

— А какой?

— Ты не слышал меня? Я не хочу здесь оставаться! И не останусь. Забери меня домой. Пожалуйста. Артур…

— Кхе… Кхе. Не хочу вмешиваться, но, кажется, кое у кого здесь контракт.

Я поднял взгляд на друга. Не хочет он вмешиваться. Ага, как же. Да он просто боится, что я опять на это все поведусь… Хотя, ну правда, мог бы уже немного в меня поверить. Я кто угодно, но только не лох. Чтобы в одну реку дважды… Нет уж.

— Плевать на контракт. Я его расторгну! Артур…

Я стиснул зубы. Постучал пальцами по столу. Удивляясь тому, какую все же нарастил броню против этой девочки. Ну, ничего ведь почти не трогало. Даже звенящие в ее голосе слезы. Сердце даже не екнуло. Может, потому что вместо сердца у меня теперь была глыба льда? Которая чуть-чуть оттаивала рядом с Катей. Я машинально погладил пальцем кольцо.

— Ты не спеши, Есения. Обдумай, все как следует взвесь. Может, оно не стоит того…

— Не стоит?! Меня продали, как скот. Меня напичкали наркотой… Я боюсь представить, что бы со мной сделали в том доме, если бы я не смогла убежать. И ты думаешь, после этого я смогу, как ни в чем не бывало, вернуться в театр?

— Я не знаю. Но опыт наших отношений подсказывает, что ты готова заплатить за это любую цену.

Я поднял на Есению взгляд в тот момент, когда из ее потрясенно распахнутых глаз на щеки упали первые слезы.

— Ты ошибаешься.

Есения всхлипнула. Обхватила себя за плечи. Прикрыла глаза, словно это могло ей помочь собраться с силами.

— Что ж. Хорошо, что хотя бы собой ты дорожишь.

— Я дорожила тобой, Артур, — прошептала она. — Ты не представляешь, как мне без тебя было плохо. Оно, конечно, понятно… Я сама не понимала этого до конца. А когда этот скот полез…

Ее затрясло. Я встал, чтобы подстраховать. Обнял ее…

— Я уволюсь прямо сейчас. Можешь меня отвезти? Я уволюсь. И мы полетим домой… А если он не подпишет мое заявление, я пригрожу поднять скандал в прессе! Пусть только попробует мне помешать.

— Так. Стоп… Прекращай истерику. Хочешь увольняться — пожалуйста. Но угрожать никому не надо. Ты не с теми людьми связалась. И да. По поводу «мы»… Есения, нет больше никаких нас. Я люблю другую женщину. Осознай это. Не ставь меня в неловкое положение.

Она не осознавала… Это читалось в ее глазах. Растерянных, больных, да… Будто и впрямь ей было не все равно. Проблема в том, что я больше в это не верил.

— Это Катя, да? — ломким больным голосом уточнила Есения.

— Да. Катя, — решительно кивнул я. — Ответь. У тебя звонит телефон.

Есения медленно хлопнула ресницами, словно не понимала, откуда идет звук. Но таки сообразила и, достав айфон из кармана, напряженно уставилась на экран:

— Алло… Да. Да, я слышу… По собственному? — усмехнулась. — Ну, да. Конечно. Я напишу. Можно прямо сейчас подъехать?

По ее лицу градом катились слезы. Я видел эту девочку всякой. В разной форме. Но никогда еще сломленной настолько… Ничего, она сильнее, чем кажется.

— Что? — спросил я, хотя из ее ответов все было и так понятно.

— Ты был прав. Сомов, конечно же, не мог этого так оставить. Меня попросили…

— И что ты думаешь делать?

— Напишу заявление. Думаю, на этом все закончится. Так что спасибо, но охрана мне не понадобится. И в принципе… — ее голос дрожал, как колокольчик, — в принципе, спасибо за все. Мне очень жаль, что я, — она все же заплакала, — не сразу поняла… Не поняла, что жизнь без тебя… не жизнь. Надеюсь, ты будешь счастлив.

Она развернулась на пятках, кивнула зачем-то и, покачиваясь, пошла вперед. Не думаю, что таким образом она играла. Или пыталась мною манипулировать. В любом случае я не собирался за ней бежать. Но и отпустить не мог. По крайней мере, пока ситуация не прояснилась. Поэтому я кивнул Славке:

— Слав, по-братски, проследи, чтобы там все прошло нормально. И Ефимову звякни. Он на нее в страшной обиде, но вдруг получится убедить вернуть Сеньку в труппу?

— Слушай, Верх, ну какого черта ты в это лезешь?

— Мы в ответе за тех, кого приручили.

— Ей эта светлая мысль в башку не приходила, заметь.

— Маленькая она, глупая… Ничего, это лечится.

— Решил преподать ей урок?

— Нет. Решил поставить точку. Как тебе колечко?

Чуть более чем за год до основных событий

— Ты куда пропала? Я выхожу, тебя и след простыл! Звоню — трубку не берешь, — волновалась Даночка.

— Извините, я… — в полном шоке осела на низкую тумбочку в прихожей. Растерянно провела пальцами по щеке. — Я отмечала… С Артуром Станиславовичем. То есть… — скользнула языком по губам, ощутила его вкус. Зажмурилась. — То есть с Артуром.

— Та-а-ак. — Романова сложила руки на груди. — Ну давай, рассказывай.

— А… что?

— Чего ты такая ошалевшая.

Я подняла голову. Глубоко вздохнула. Мазнула по собственному отражению в зеркале взглядом и поняла, что, в общем-то, по моему лицу нетрудно обо всем догадаться — вон, как губы припухли, и вокруг рта все покраснело от его щетины. Тогда что рассказывать? Как насчет того, что, знай я, как это — целоваться с ним, не было бы этих лет. Я бы еще в восемнадцать… О-о-ох. Мамочки! Кажется, я понимаю девчонок, которые с юных лет… О-о-ох.

— Мы теперь вроде как встречаемся.

Встречаемся, да. Нормальное на первый взгляд слово, а мне смешно. С другой стороны, как еще обозначить происходящее? Ну не «мутим» же. Мутим — это что-то такое… мутное. Артур же все предельно ясно мне объяснил. Или нет? Что там с его невестой? Была ли она вообще? Или… есть? О верности мы как раз таки и не говорили. А если учесть, что в нашу предыдущую встречу я ему как последняя шлюха себя предложила, то… Может, он и относится теперь ко мне как к шлюхе? От этой мысли потянуло холодом. Ужасно. И Даночка как на грех не спешила комментировать новости!

— Даже ничего не скажете?

— А что сказать? Я не знаю, Сень. Ты хорошо подумала?

— Нет. Он не дал. Кажется, вы не в восторге от этой новости. Почему? Я думала, Артур вам нравится! А получается, вы притворялись, да? Чтобы он помогал студии? — затараторила я с каким-то отчаянием.

— Чушь не пори! — Дана Родионовна удивленно приподняла тонкие брови. — Артур — исключительный мужик. Вымирающий вид, если хочешь.

— Простите, — сникла я. — День тяжелый. Слишком много всего. А тут еще показалось, что вы вроде как… против. И это совсем не добавило мне уверенности.

— Вот поэтому.

— Что?

— Вот поэтому и против. Ты сама ни в чем не уверена, Сеня. Он же… Я не знаю, как объяснить. Ты слишком юная.

— Но ведь не недоразвитая! — зазвенела обидой в голосе.

— Он рядом с тобой становится наивным, как ребенок. Ты поманишь пальчиком, он пойдет за тобой как бездомный пес…

— И что? Это разве плохо? — жалобно уточнила я, не очень понимая туманное объяснение Даночки.

— Смотря куда вас это заведет. Если у тебя несерьезно — не приваживай его, слышишь, не надо!

— А как понять? Серьезно или нет? У меня же в этом опыта никакого!

Мой истеричный голос улетел под потолок и прокатился эхом. «Какого, какого, какого… черта?» — хотелось добавить мне. Да. Какого черта все настолько сложно? Углубиться в эту тему не получилось лишь потому, что у меня зазвонил телефон.

— Это мама, — пояснила. — И папа… — добавила, разглядывая родные лица, едва поместившиеся на экране.

— Сенька, я не пойму, тебе совсем все равно, что мы тут переживаем?! Ты почему не звонишь, что тебе сказали? Тебя приняли?

Я широко улыбнулась и закивала. Родители засыпали меня уточняющими вопросами. Что получилось? Что нет? Что сказал директор? А худрук? Какие партии предлагают? Когда приеду за вещами? Разве не дешевле мне их переслать?

Вот тут я едва не рассмеялась. Все же мы из разных вселенных — мои родители считают каждую копейку, а мой мужчина сорит деньгами. Это же надо…. В моем распоряжении будет целый самолет. А он? Он тоже собирается ко мне летать на нем? Туда-сюда, так выходит? Кошмар. Даже думать не хочу, в какую копейку Артуру влетят такие логистические сложности. Может, Дана права? Может, у него правда ко мне серьезно? Мне сложно представить, чтобы даже богатый мужик так вкладывался в рядовую любовницу. Значит, я и впрямь для него особенная? Когда он за мной по миру мотался, я как-то совсем не задумывалась о том, что вообще-то это… вау! Ну реально.

— Сенька! Эй, ты тут? Связь, что ли, пропала? — переглянулись родители.

— Тут-тут, я просто задумалась. Простите. Что вы говорили?

— Папа спрашивал, когда тебя встречать? Ты утренним рейсом прилетишь, я ничего не путаю?

— Мам, знаешь, тут у меня кое-что поменялось… Меня подкинут.

— Да ты что? А кто?

— Я при встрече вам все расскажу. Ладно?

Вот они обалдеют! Только для начала мне бы не мешало прояснить ситуацию с невестой Вершинина. Ведь наш остров — большая деревня, а мои родители, хоть и достаточно небогатые — все же уважаемые люди. Мама вообще… Для нее репутация — не пустой звук. Мне с детства внушали, что я ни в коем случае не могу ее подвести.

— Есть хочешь? — спросила Даночка, когда мы распрощались с родителями.

— Нет. Мы же с Артуром обедали.

— Тогда пойду, заварю чай.

Я покивала, пошла к себе. В гостиной Даночки мне был выделен огромный диван, на котором я, если честно, жутко не высыпалась. Его бугрящиеся подушки были хороши лишь для того, чтобы на них сидеть. Я и села, откинувшись измученным телом на спинку. Покрутила в руках телефон. Меня добавили в несколько общих чатов. Чат с худруком, режиссерами и прочим руководством. Отдельный чат, где этого самого руководства не было. И в обоих чатах мигали непрочитанные сообщения, а кроме того мне писал Руслан. Как хорошая исполнительная девочка, я все прочитала. От театра к театру информация в подобных болталках особенно не менялась. Роли, составы, срочные замены. Поскольку наш город был туристический, сезонов как таковых здесь не было. Ну, то есть были — в новом сезоне обязательно вводились какие-то спектакли, но летом работа тоже шла полным ходом.

«Вылетаем завтра в восемь. Не рано?» — прилетает вдруг в мессенджер.

«Нет. Нормально. А ты тоже полетишь?»

«Конечно. Разве я мог упустить возможность полетать с тобой в облаках?»

О-ох. Мы флиртуем? Он намекает на…. Да на то самое он намекает. И мне нравится? Да. Я вообще ловлю себя на том, что возбуждаюсь и часто дышу.

«Артур, меня очень волнует один вопрос».

Я не успеваю отправить свое сообщение, как он мне перезванивает.

— Какой?

— Слухи о твоей женитьбе… Я не буду твоей любовницей, если…

— Ты будешь моей единственной, — не дал он закончить. И меня опять накрыло. Дыхание сбилось, а внизу живота густой патокой разлился жар. О боже!

— Хорошо. Тогда до завтра, да? Ой, а мне в аэропорт ехать? Или как это вообще происходит?

— Я заеду за тобой, — рассмеялся Вершинин. — И все покажу.

Я со стоном скатилась вниз по спинке и спряталась под подушкой. Почему мне было так стыдно? Ума не приложу. Почему-то казалось, что он относится ко мне жутко снисходительно, как к маленькой глупенькой девочке. Мне это не нравилось. Или… напротив? А как уверенно прозвучало это «ты будешь моей единственной»! Как будто у меня и выбора не было. И тут мне, наверное, надо было напрячься, а не растекаться как безвольная биомасса. Но не получалось… Думалось лишь о том, каково это — быть единственной для такого мужчины.

— Сень, ну ты идешь?

— Бегу!

Тем вечером мы с Романовой больше не касались наших с Артуром отношений. Говорили все больше о работе. И поскольку это была неисчерпаемая тема, спать я легла поздно. Проспала. Едва успела собраться к оговоренному с Вершининым времени. Он подъехал без опозданий. Вышел, чтобы открыть для меня дверь. Расслабленный — в джинсах и сдержанном поло, в которых он выглядел беззаботнее и моложе. Или все дело в том, как он улыбался?

— Осторожно. Там на сиденье…

Черт! Я чуть было не раздавила шикарный букет! Просто ничего не видела, ведь перед глазами его лицо застыло.

— Это мне? Спасибо. Очень красиво.

— Можешь меня поцеловать в благодарность.

О-ох. Ну какие же у него глаза! Столько лет я Артура знаю, а только теперь заметила. И все, что в них, ведь на меня направлено — вся жажда, все безумие, сейчас так старательно контролируемое. И тут вот какая мелькнула мысль — всего этого не было бы, останься я в столице. Но если задаться вопросом, что бы я выбрала, позволь мне судьба выбирать, вывод был очевиден. Может, как раз об этом и говорила Даночка?

Впрочем, какая разница? Если выбора нет.

Я приподнялась на цыпочки и смущенно тронула его щеку губами

— Ты побрился.

— Кожа у тебя нежная. Не хочу… следы, — просипел он, потом вздохнул как-то так рвано и… — Хотя нет. Вру. Хочу всю тебя пометить.

О-ох. Я задышала чаще. Не отрываясь от щеки Артура, прикрыла глаза.

— Нам, наверное, ехать надо, — пискнула. Вершинин нехотя отстранился, помог мне устроиться и захлопнул дверь. Сел рядом, ловко вырулил из подворотни, переключил скорость и, раскрыв ладонь, оставил руку лежать на коробке передач. Если это было не приглашение, то я даже не знаю что. Но все равно оставался страх, что я как-то не так его поняла. Какая же я все-таки отсталая в этих всех… отношениях! Дернулась было, и испуганно осеклась.

— Смелее, — улыбнулся уголком губ Вершинин. Я вложила пальцы в его ладонь и спрятала лицо в ароматных бутонах фрезии.

— Нравятся?

— Да.

— Но ты почему-то все равно не выглядишь довольной. Давай, выкладывай, что еще тебя беспокоит кроме моей невесты.

— Так, значит, она все-таки есть? — ахнула я.

— Слушай, Сень. Ну, я же взрослый дядя, да? До тебя у меня была жизнь. А невеста… Чтобы все по местам расставить, нам надо встретиться. Ты-то че дергаешься?

Как будто я знала! Разумнее всего было предположить, что я ревную, но это же полный абсурд, учитывая то, что еще каких-то пару дней назад Артур был мне совершенно чужим.

— Думаешь, так приятно быть разлучницей?

Мы как раз приехали. Вершинин припарковался на забитой стоянке.

— Ты не разлучница.

— Угу, — буркнула я. — А кто?

— Ты та женщина, которую я всегда для себя хотел.

И знаете что? Никакие другие слова не подействовали бы на меня лучше. Не сказать, что я выбросила из головы все свои страхи махом, но… Они показались мне такими глупыми и незначительными на фоне его монументального «всегда». Наверное, я изменилась в лице, потому что Артур хмыкнул. Щелкнул меня по носу, обошел капот и, все так же улыбаясь, помог мне спрыгнуть на землю.

— Ну что, моя женщина, готова со мной полетать?

— С-смотря ч-что ты под этим подразумеваешь.

— Я покажу, — хищно улыбнулся Вершинин.

И не было ни зала ожидания, ни каких-то долгих проверок. Он провел меня через отдельный коридор, и мы очутились у выхода на посадку. Я никогда еще не летала на таких самолетах, а потому мой восторг сложно было описать. У нас даже была своя собственная стюардесса! Которую, впрочем, Артур очень быстро отослал, чтобы она не мешала… не мешала… о-ох. И он же вроде ничего такого не делал! Ну, подумаешь, распустил мои волосы… Подумаешь, ласково шею мял. А мне мурчать хотелось. И ластиться к нему, как кошка. Странно. Раньше меня совсем не интересовала эта сторона отношений, а теперь…

— М-м-м.

— Нравится?

— Обожаю массаж.

— Иди ко мне.

— Разве уже можно ремень отстегивать? — вяло возмутилась я.

— Нет, конечно. Но мы никому не скажем.

Дрожа, я неуклюже перебралась к Артуру на колени. Обняла за шею. Он смотрел в глаза и ненавязчиво скользил руками по моей спине… Не делая ничего такого, не стремясь коснуться каких-то стратегических мест. А у меня и без этого голова кружилась.

— Расслабься, малыш, — шепнул он, касаясь губами скулы.

— Ты говорил, что мы не будем спешить, — пискнула я.

— Мы и не будем. Я просто поцелую тебя, да?

Артур коснулся пальцем уголка моих губ, приоткрывая рот. Мазнул по краю зубов. Взгляд его был совершенно шальным. И я боялась, что он ждет от меня большего. Но нет. Вершинин просто целовал меня. Сладко, неторопливо, будто смакуя вкус, и ласково поглаживал кожу под трикотажем футболки: поясницу, живот, едва не задевая пальцами грудь, но ведь не задевая! Час в облаках промелькнул как одно мгновение. Я только осоловело моргнула, когда капитан объявил, что мы приступаем к снижению.

Настоящее

— И что ты думаешь делать? — сумела расслышать сквозь грохот рушащихся надежд. Делать? Что делать… Надо собраться. Ответить что-то, желательно внятное, чтоб сохранить лицо.

— Напишу заявление. Думаю, на этом все закончится. Так что спасибо, но охрана мне не понадобится. И в принципе… — голос все-таки задрожал. Истерика подступала. И я с трудом давила в себе желание наброситься на него с кулаками и обвинениями. Ведь он обещал… Он обещал быть моим единственным! Так как же так? Как же так, господи! — в принципе, спасибо за все. Мне очень жаль, что я не сразу поняла… Не поняла, что жизнь без тебя… не жизнь. Надеюсь, ты будешь счастлив.

Вот так. Все правильно. По-взрослому. Я могла собой гордиться. Если бы боль не вытеснила собой все другие чувства.

Ничего дальше носа не видя, вернулась в комнату, где провела, пожалуй, самую страшную ночь в своей жизни. Ноги ослабели. Не шли, подгибались. Перед глазами разливалась чернильная темнота. И в ней, если отдаться ей полностью, наверное, можно было найти спасение.

— Я тебе вещи принес. Оденешься — свисти, поедем, — выдернул меня в реальность Слава.

— Куда поедем? — тупо моргнула я.

— Куда скажешь. Домой или в театр. Шмотки-то я тебе притащил мужские. Может, сначала захочешь переодеться.

Я кивнула. Хотя в реальности мне было глубоко плевать на то, как я выгляжу. Растерянно пригладила трясущимися ладонями волосы.

— Артур уже ушел, да?

Слава кивнул. Сунул руки в карманы и, переместив спичку из одного уголка рта в другой, нехотя заговорил:

— Слушай, девочка, мой тебе совет. Выбрось его из головы. Ты уже и так дел наделала. Оставь его в покое. Он…

— Он с ней счастлив?

— Да. Более чем. Катя очень ему подходит.

— А я нет. Ты никогда меня не одобрял. — припомнила я зачем-то и встала. Растягивать агонию больше не было сил. А мне еще увольняться. И решать, как жить дальше. Как вообще в этом мире жить…

— И был прав, как оказалось.

— Да, — прошептала я, в бессилии сжав кулаки и зубы. Хотя бы себе я должна была признаться в том, что оправдала самые худшие ожидания. И Славы, и Даночки… Такая вот я беспросветная дура. Ничего не понимала. Ничего дальше своего носа не видела. И обижала его, обижала… И только брала, брала… Купалась в его обожании. Воспринимала его как нечто само собой разумеющееся. А теперь вот, расплачиваюсь.

— Одевайся. Время.

За спиной хлопнула дверь. Я медленно, как столетняя старуха, сняла с себя футболку. Боль вгрызлась в тело бульдожьей хваткой. И вроде умом я понимала, что все. поздно, мой поезд ушел, а вот сердцем это совершенно невозможно было принять. Оно болело, оно в агонии билось, и давление было таким, что казалось — я его просто не выдержу и разлечусь на куски. Как попавший под солнечные лучи вампир в одном из первых тарантиновских фильмов.

Как-то оделась, как-то спустилась вниз, как-то погрузилась в машину Славы.

— Ты ешь вообще? — хмыкнул он, разглядывая мой профиль. И я понимаю, что вообще-то совершенно перестала за этим следить. Наверное, это депрессия… Подкралась неожиданно, а я и не заметила, не поняла даже, почему мне так чудовищно плохо. Казалось бы, если моя мечта сбылась, как вообще это может быть?

— Я тосковала. Так страшно тосковала… — поняла я, с удивлением стирая пальцами катящиеся по лицу слезы.

— Сначала заедем куда-нибудь позавтракать. — проворчал Слава.

— Зачем ты со мной возишься? Он… велел?

От робкой надежды, что пустила ростки внутри, заныло сердце.

— Не выдумывай то, чего нет, Сеня. У Артура новая жизнь. Он счастлив. Я его сто лет таким счастливым не видел.

— А ты жесток, — грустно улыбнулась я и еще сильней сжалась. Слава это заметил. Свел брови в одну линию над переносицей.

— Думаешь, мне по кайфу причинять тебе боль? Нет. Я девочек не бью, Сеня. Тут как раз наоборот получается. Чем быстрей до тебя дойдет расклад, тем скорей легче станет.

— Полагаешь, это возможно? — усмехнулась я, глядя в залитое дождем стекло.

— Возможно все. Когда ты умотала, я думал, Верх вообще не поднимется. А теперь видишь, все нормально. Жениться парень надумал.

Я резко обернулась. Хвост хлестнул по щеке. Боль по сердцу… Нет, я, конечно, видела кольцо на его пальце. И могла бы предположить, да. Но не стала, потому что как тогда жить? А теперь вот так прямо в лоб — получай. Жениться парень надумал. Жениться. Все. Выдохни уже, Сень. И дальше маленькими глоточками, по чуть-чуть пей воздух, чтобы он не жег так сильно.

— Пойдем. Здесь вроде нормально кормили.

И я дошла до стола. Села, сделала заказ. Флегматично размышляя о том, что, оказывается, тело вполне может существовать автономно. Когда душа умерла. Может, так и родились истории о ходячих мертвецах?

— Это картофельная вафля. Попробуй. И форель приличная. Хотя лучше, чем у нас на острове, я нигде не ел.

Если бы я не знала, как Слава меня недолюбливает, подумала бы, что он как-то очень топорно, по-мужски неумело пытался меня поддержать. Это было так невероятно, что я, не чувствуя вкуса, даже что-то там съела.

— А знаешь, зачем мне переодеваться? Давай сразу в театр.

— Уверена?

— Красоваться там мне не перед кем, а тебя задерживать не хочется.

— Да ладно. Мне не в напряг, — буркнул Слава, но все же прислушался и покатил к театру, а не к моему дому. Я зашла через главный вход, поздоровалась с вахтершей, перекинулась с ней парой ничего не значащих слов — хорошей она была тетечкой. Здесь вообще было много хорошего. Жаль, что плохое это все напрочь перечеркивало. Я прошлась по коридорам, ощущая на себе чужие липкие взгляды. Паранойя возвращалась, но я упрямо не давала ей одержать над собой верх. И будто что-то себе доказывая, я еще прогулялась по темным пустым лестницам. По длинному тоннелю, соединяющему под землей два здания. Вернулась и, недолго думая, вышла на сцену — там как раз шла репетиция, и было можно. Когда-то я любила эту сцену фанатичной преданной любовью. И, казалось, она отвечала мне взаимностью…

— Она того стоит, правда? — усмехнулась за спиной… Лена. Я обернулась. Перед глазами флешбэками промелькнула омерзительная сцена в туалете, свидетелем которой я стала.

— Я так не думаю, — пожала плечами.

— Считаешь, ты лучше других, да? Осуждаешь? — завелась она.

— Нет. Просто не рассматриваю для себя такой вариант.

— Ну и дура! А мне предложили партию Раймонды.

Я улыбнулась. Эта партия считалась одной из самых сложных в балетном мире из-за семи сольных вариаций — замахивалась Ленка высоко. На то, что с ее данными и способностями, если честно, не стоило замахиваться. Слишком жирный пирог — желудок не справится.

— Желаю тебе удачи.

— Думаешь, я провалюсь, да? Вот сколько помню тебя, ты такая…

— Какая?

— Считаешь себя лучше и талантливее других! Только знаешь что? Не все в талант упирается.

Это было почти невозможно, но я рассмеялась, да…

— Лен, уж это мне точно известно. Что не в талант… Считай — я амбассадор этой истины. Но мой тебе совет — поосторожнее с такими замечаниями. А то вдруг народ что-то заподозрит.

— Ну, ты и су-у-ука!

— Да не переживай ты так. Терпеть мою сучью сущность тебе не придется.

Я развернулась на пятках и пошла к себе — собирать вещи. Их было не так уж и много, я будто чувствовала, что здесь не задержусь. Странно, правда?

В отдел кадров заглянула в самом конце. Смешно, но от меня так спешили избавиться, что кто-то даже пробежался вместо меня с бегунком. Оставалось только поставить подпись под уже распечатанным заявлением.

— Только голову с тобой морочу, Вавилова! — вздернула нос кадровичка.

— Ну, это точно в последний раз, — усмехнулась я. Обернулась к двери с чувством выполненного долга и… чуть не наткнулась на Зубова. Говорить с ним не хотелось, да и о чем говорить, по сути, с сутенером? Я вышла, обойдя эту мразь по дуге, и даже не соизволив с ним поздороваться.

— Хоть бы спасибо сказала, что тебя отмазали, — крикнул тот вдогонку.

От этих слов я прямо-таки ошалела. Застыла на мгновение посреди коридора. Сжала руки в кулаки — потому что желание располосовать ему морду стало просто нестерпимым. Сделала несколько глубоких вдохов и двинулась вперед, никак не прокомментировав его выпад. Пошел он к черту, благодетель хренов! Пошел он к черту…

А уже на улице ноги подкосились. Я встала в тени деревьев, надеясь, что отсюда меня не видно. Что никто не станет свидетелем моей трагедии, пусть злорадствуют — это я переживу, а вот жалость — нет.

— Эй, ты куда поперлась? Я же в другом месте припарковался. Забыла?

— Слава? — моргнула я, удивленная тем, что он меня дождался. Мне такая мысль даже в голову не приходила.

— А ты кого ждала? Пойдем! Ты вообще идти сможешь? — засомневался вдруг, окинув меня странным взглядом.

— Да. Наверное.

Он подхватил меня под локоть и потащил к стоянке.

— Куда теперь?

— Домой, — пожала я плечами.

— Что собираешься делать?

— Вернусь на остров. Сегодня вроде еще будет рейс.

— Я вообще-то о более глобальных вещах спрашиваю. Ты не думала вернуться в наш театр?

— Думала. Отдышусь немного и пойду на поклон к Ефимову. Вдруг он простит мое бегство, а нет… — я пожала плечами, — попробую куда-нибудь на запад двинуться. В Европе слабее уровень, но хоть никто не будет меня продавать.

— И правильно. Вдали все быстрей забудется.

Я кивнула, соглашаясь. Хотя если честно, имела большие сомнения — хочу ли я забывать. Хочу ли бежать от Вершинина и моих к нему чувств. С другой стороны, не хотелось бы заниматься мазохизмом. Ведь стоило мне представить его с Катей, и сердце разбивалось. Снова и снова разбивалось. Будто день сурка, и повторяется одно и то же. Одно и то же… И только боль, что меня преследовала, была такой разной… Я, кажется, все ее оттенки познала…

Доехали, кстати, быстро. Я думала, что тут мы со Славой и попрощаемся, но он зачем-то увязался за мной. Пришлось предложить кофе. А пока тот закипал в турке, забралась на Авиасейлс. И вот тут пришло осознание конца. Слезы хлынули по лицу. Плечи затряслись.

— Что случилось? Сень! — испугался Слава.

— Билетов н-нет. Вообще ни одного нет. Даже с неудобной пересадкой! — соврала я. Стыдно ли мне было? Нет! Я просто поняла, что не могу просто так сдаться. Не могу не попытаться еще раз поговорить с Артуром, не могу вот так запросто взять и отдать его другой. Не могу! Скорее сдохну.

— Вообще ни одного? — недоверчиво переспросил Слава.

— А зачем мне врать?

— В надежде, что я приглашу тебя полететь с нами.

Он видел меня насквозь! Ну и черт с ним! Нас учили доигрывать любую роль до конца, как бы ни было. В конце концов, это всего лишь десять часов рядом. Возможно, наши последние десять часов, если мой план не сработает.

— Разве не ты утверждал, что Верх влюблен и счастлив?

— Ну… Я, — насторожился Слава.

— Так что такого случится, если я с вами полечу? Думаешь, он вот так легко переметнется? А как же любовь?

Я его подловила, да… Сыграла нечестно. Но, говорят, в любви все средства хороши. Терять мне все равно нечего. Я всхлипнула:

— Мне здесь плохо, Слав. Что вам стоит подкинуть меня до дома?

— Ладно, собирайся. Заеду за тобой через три часа. Не будешь готова — ждать не стану.

— Я буду!

— И да. Если Верху эта мысль не понравится — не обессудь. Будешь выкручиваться сама.

Я это понимала. Как понимала и то, что как раз таки Артур мне и не откажет. Это будет означать, что я все еще остаюсь слишком большим для него искушением… И вроде у меня не было никаких сомнений в этом, но я один черт нервничала. Вдруг все сорвется в последний момент? Что тогда? Другого плана у меня не было. К счастью, не сорвалось. Слава заехал за мной ровно в назначенное время.

Дорогу до аэропорта я вообще не запомнила — так волновалась. Когда увидела Вершинина, чуть было не бросилась ему на шею. Сдержалась чудом, понимая, как важно все сделать правильно. Вежливо поздоровалась и затаилась, выжидая лучшего момента. В итоге мы расселись в салоне, взлетели, выпили кофе, а я все тормозила, не зная, не решаясь начать разговор. Да и опять же — Славка! Сидел, охраняя от меня босса, как цербер! Так что когда он, наконец, отошел в туалет, я не стала терять ни секунды:

— Артур…

— М-м-м?

— Мы можем поговорить? Пожалуйста. Я хочу объясниться. Я… Ты не понимаешь, я не могу без тебя, я тебя люблю…

Я еще что-то говорила. Сбивчиво, обливаясь слезами. Выворачивая душу, сдирая кожу… Не замечая, что Славка уже вышел из туалета и оставался в стороне лишь потому, что Вершинин тормознул его предупреждающим взмахом руки.

— Я все понял, достаточно. — Он заговорил… ласково! Действительно ласково. И это было особенно жестоко, потому что, как мне показалось, давало мне шанс. — Я когда тебя впервые малявкой увидел, знаешь что подумал? Это ж надо, ей пять, а сколько в этой девчонке достоинства. Для меня ты всегда была… ну, не знаю, Сень… какой-то недосягаемой. Смотрел на тебя, ловил каждый жест, каждый поворот головы и думал — ну королева же! Королева… Поэтому, пожалуйста, останься в моей памяти такой — преисполненной достоинства. Не унижайся. Тебе не к лицу вообще. Да и ни к чему. Все в прошлом.

Чуть более чем за год до основных событий

А на земле что-то изменилось. Артур отвлекся на телефон и что-то не очень хорошее он там прочитал. Потому что нахмурился, свел брови над переносицей в одну линию и мне бросил:

— Я тебя домой закину и отъеду, ладно? Тут кое-какие дела возникли.

— Да, конечно. А завтра? Если что, мой билет действителен…

— Эй! Я же сказал, что самолет в твоем распоряжении. Ничего не поменялось.

— А ты здесь останешься? — зачем-то допытывалась я. Хотя, если честно, даже не была уверена, что найду для него время. Уж очень плотным был график моих репетиций.

— Не знаю, малыш. Постараюсь, а там посмотрим.

К моему дому нас вез водитель. И пусть мы сидели с Артуром рядышком на заднем сиденье, он уже не стремился ни поцеловать меня, ни приласкать, целиком и полностью погруженный в свои проблемы. А мне хотелось… Будто моей пробудившейся женственности было тесно в теле. Очень странное ощущение. Очень.

— Я не буду заходить. Совсем нет времени. Передавай привет родителям.

— Ладно.

Вещей у меня с собой не было, только маленький рюкзачок. Я поправила лямку на плече и пошла к подъезду. Мама открыла дверь еще до того, как я вышла из лифта.

— Привет! Тебя Вершинин привез? — не скрывая горящего в глазах любопытства, спросила она и крепко меня обняла. — Я в окно увидела. Это же его машина, да?

— Угум.

— В аэропорту встретились, небось? Он к Кате примчался. Не мужик, а золото.

Я как стояла, нагнувшись, чтобы разуться, так и замерла. Что значит — он к Кате примчался? Какого черта? А главное, как мне объяснить родителям, что мы вместе, если те думают, что Артур несвободен?

— М-да?

— Бедная женщина. Тут как наши местные кумушки узнали, что нашего Артура Станиславовича прибрали к рукам, такое началось! Весь остров на ушах, — со смехом заметила мама.

— Может, ты преувеличиваешь, — буркнула я, заходя в кухню и наливая себе воды. В горле резко пересохло, То, что Вершинина обожали в наших краях, ни для кого не было секретом. Впрочем, как и то, что за ним велась настоящая охота. Просто раньше мне до этого не было дела, а теперь… теперь как будто бы есть. И от этого внутри такое горькое неприятное чувство. Как изжога.

— Ничуть. Я вообще думаю, что Артур так долго скрывал их отношения, чтобы защитить Катю от сплетен.

— Да кто вообще эта Катя такая? — разозлилась я, с грохотом возвращая стакан на стол.

— Учительница математики в седьмой школе. Очуметь, правда? Прямо как в сказке. Миллиардер влюбляется в самую простую женщину! Ты просто не представляешь, сколько у нее вдруг нашлось завистниц. Ладно была бы она какой-то звездой, а так… Теперь каждая незамужняя женщина думает, что могла бы быть на Катином месте, — хохотнула мама, — неудивительно, что ее, в конце концов, сглазили!

— Мам, ну что за средневековый бред? Ты же образованный человек, — возмутилась я. — Как это — сглазили?

— А вот так! У бедняжки перитонит образовался на ровном месте, еле откачали.

Я отвернулась к плите, на которой булькала рыбка в томате, чтобы мама не увидела, как я изменилась в лице. Выходит, он к ней в больницу помчался? Ну, правильно… Так и должен был поступить любой нормальный мужчина. Молодец. Все же Вершинин — это Вершинин. Но почему же так тошно от осознания, что он там с другой? И ведь не предупредил меня, не объяснил ситуации! Решил, что это неважно? Или…

— Еще минут десять, и будем есть. Мы тебя позже ждали.

— Да я особенно не голодна. Пойду пока собирать вещи. Пап, поможешь достать кое-что с антресолей?

Я вышла в коридор, но мама продолжила со мной болтать, перекрикивая шум вытяжки:

— Так ты квартиру сняла? Или пока у Даночки перекантуешься?

Я закусила губу, уставилась на отца, на лице которого тоже застыл немой вопрос.

— Появился один вариант, — промямлила я, — если в последний момент не сорвется, поселюсь там. А нет — так еще поживу у Романовой.

— Ну и правильно, нам так спокойнее.

К счастью, очень скоро разговор переключился на какие-то отвлеченные темы, и мне не пришлось еще больше запутываться в недосказанности. Я терпеть не могла изворачиваться. Я так не привыкла. Но в текущей ситуации, когда я сама ничего уже толком не понимала, приходилось помалкивать.

Когда все запланированные дела были сделаны, а вещи сложены, родители вытащили меня к океану. Погода наладилась, и хоть вода еще не слишком прогрелась, мы отлично провели время, собирая устрицы на отливе. Набрали и ежей, которых я, в отличие от родителей, не любила, и морского винограда. Жаль, дотошный внутренний голос, нашептывающий, что неспроста Вершинин вот так сорвался, не заглушал даже тихий плеск волн. Устав сама от себя, я взобралась на огромный валун и подставила лицо мягким, будто живым лучам вечернего солнца. Аромат моря и водорослей пьянил, возвращал в детство… Все же у детей, рожденных на острове, оно совершенно особенное. Сейчас, вспоминая то время, я как никогда ощущала связь с этим местом, со своими корнями, с той беззаботной, наполненной счастьем жизнью, которую я вела до того, как моей жизнью стал балет с его интригами, конкуренцией и гонкой за лучшими ролями. Здесь все казалось гораздо проще. Как будто это и была настоящая жизнь — устрицы, качающиеся на волнах лодки, переговаривающиеся о чем-то родители, которые вполне были этим счастливы. Пришло осознание, что я довольно много упускала, столько сил отдавая профессии. Из-за таких темпов вообще удивительно, что я все же обратила внимание на личную жизнь. А ведь она могла и мимо пройти, если бы не настойчивость Вершинина…

— Ну что, Сень, устала? Домой поедем?

— Угу.

Вернулись затемно. От Артура — ноль сообщений. Остаток вечера ушел на то, чтобы убедить себя — это не конец света. Но расслабилась, лишь когда Вершинин все-таки объявился. Ничего особенного — написал пожелание спокойной ночи, а у меня отлегло от сердца.

А вот на материк я возвращалась одна. Ситуация с Катей так и оставалась подвешенной, но меня чуть-чуть утешало то, что Артур прислал за мной машину. И не забыл передать ключи от своей квартиры. Зайдя внутрь, я, конечно, обалдела. Здесь в одной гостиной вместилась бы вся родительская квартира. А какой открывался вид с террасы — просто уму непостижимо! Синий-синий океан, мост, маяк — все самые популярные достопримечательности… Я так ошалела, что не сразу заметила корзину цветов на столе в гостиной. Тронула кисточки сирени. Вдохнула пьянящий аромат.

Артур позвонил ближе к вечеру.

— Привет, малыш. Мне доложили, что ты устроилась.

— Да, спасибо.

Я смущалась, не зная, как себя вести, что говорить. Мы были вместе, но я совсем его не знала.

— Попросил помощницу купить для тебя всякие штуки — шампунь, там, кремы…

— Ах, так это мои, — вырвалось помимо воли язвительное. И я сама себя испугалась! Откуда это во мне?

— Та-а-ак, — протянул Вершинин. — Ты про что?

— Ни про что. Проехали.

— И все же?

— Откуда мне знать, вдруг это Катя забыла. Ты же сейчас с ней? — голос прозвучал истерично. Особенно на фоне воцарившегося в трубке молчания. Я сжалась, переживая непонятно откуда взявшуюся боль. Острую такую, едва выносимою. Как же так? Почему? Мы всего два дня вместе… Когда Вершинин тихо засмеялся, я как раз пыталась как-то эту боль обуздать: дышала чаще, жмурилась.

— Тебе смешно?! — возмутилась я.

— Нет, малыш. Это смех счастья. Так приятно, что ты меня ревнуешь. Ты себе даже не представляешь, что этим со мной делаешь, Есения.

Своим ответом он меня обезоружил, но, видно, не до конца, потому что я все же ревниво спросила:

— Так ты с ней?

— Сейчас нет. Но был, да. Катю прооперировали. Ситуация довольно серьезная, а она не посторонний мне человек. Я не мог так это бросить.

— Ты мог сказать мне!

— Я… боялся, что ты не поймешь, — устало заметил Артур. — Мы только сблизились, а тут такое.

Боже мой! А ведь он не лгал. И доводы его разумные.

— Не бойся, — шепнула я. — И спасибо за цветы, за забитый под завязку холодильник и… — список можно было продолжать бесконечно, если бы Артур меня не перебил:

— Если тебе вдруг чего-то не хватает…

— Только тебя, — выпалила я.

— Повтори, — просипел Вершинин.

— Не хватает только тебя.

— Жестокая женщина…

За следующую неделю таких разговоров было море! Мы узнавали друг друга ближе, присматривались, нащупывали пределы. Иногда это были совсем невинные разговоры — доброе утро, что у тебя на завтрак, как погода, как дела на работе? Но порой мы заходили так далеко, что я потом места себе не находила… И был только один способ сбросить напряжение — в танце. Даночка была в восторге.

А в четверг ко мне в зал заглянул взмыленный Руслан.

— Ты видела, Сень? У нас замена состава. Марьянская слегла с каким-то гриппом. Поставили тебя!

— Как меня? — переглянулись с Романовой. — Я не готова. У меня нога. И вообще! Мы даже не станцевались.

— Именно поэтому сегодня прогон. И завтра. И в день спектакля.

Что тут началось! Партия была мне хорошо знакома, но… Другой театр, партнер, сцена, чертовы декорации! Да все другое. И к тому же я ведь понимала, какое пристальное внимание мне будет обеспечено. Роль хоть и оказалась небольшой, но была сольной! А я только-только начала возвращать форму. А я полгода не выходила на сцену, а я… Да трусила я, о чем и говорить! Круговерть страшная. Репетиции одна за другой, подгон костюма, прогоны. Даже наши телефонные переговоры с Артуром почти сошли на нет. Он звонил, я что-то мямлила и засыпала… Усталость и обезболивающие, которые мне приходилось пить из-за боли в ноге, давали о себе знать.

В день спектакля я до того себя накрутила, что меня буквально трясло. Особенная сложность в моей партии заключалась в том, что танцевать мне нужно было в луче синего света, а тот до того слепил, что полагаться можно было лишь на свои ощущения. Как все прошло — не помню. В себя пришла за кулисой. Согнулась пополам.

— Молодец, умничка! Справилась… — звучал тихий голос Даночки.

— Правда?

— Процентов на девяносто, — не стала врать она. — Запись велась. Сама посмотришь. Тут тебе кое-что попросили передать.

Цветы. И я знала от кого. Огромные метровые розы, на которые с завистью поглядывали девочки из корда.

Потом был еще третий акт, еще один выход на сцену и довольно короткий разбор, на котором меня даже вскользь похвалили. Отходняк меня накрыл сразу после. Адреналин схлынул, оставив после себя какое-то странное опустошение. Руслан, с которым мы вышли на улицу, что-то трещал, в запале обняв мои плечи, а я даже оттолкнуть его не могла — потому что в руках цветы были. А вот сил объясняться — нет.

— Есения, — окликнул меня тихий голос. Я резко обернулась и, не поверив своим глазам, выдохнула:

— Артур?

— Привет, малыш. Ну и долго же ты.

— У нас разбор был, потом разгримировывалась, — затараторила я, толкая Руслана в бок, чтоб отпустил.

— Я так и понял. Теперь-то можно домой ехать? Я устал как пес.

Голос Вершинина звучал ровно. А вот взгляд, который он не отводил от Руслана… Мамочки! А еще от меня не укрылось, что он специально подчеркнул, что дом у нас общий.

— Конечно. Ты когда вернулся? Хоть бы сказал!

— Зачем? — усмехнулся он, переводя, наконец, взгляд на меня. — Ты бы станцевала лучше, зная, что я сижу в первом ряду?

— Нет, лучше я бы вряд ли смогла, но я бы станцевала для тебя, — прошептала, нутром чуя, что надо его как-то умасливать. И получилось. Он как будто даже расслабился, сгребая меня вместе со злосчастным букетом и вжимая в твёрдую грудь. А потом целуя. Развязно и с языком.

— Сень, я пойду, раз тебя есть кому проводить.

— Д-да, с-спасибо, Руслан.

— Может, вас подкинуть? — вздернул бровь Вершинин.

— Не стоит. Мне здесь недалеко.

Руслан отсалютовал рукой и двинулся вверх по прилегающей к театру аллее. Я растерянно посмотрела ему вслед, рука Артура на моей спине сжалась сильнее.

— Мальчику надо объяснить, чья ты женщина? Или он понятливый? — шепнул мне в ухо, прикусил легонько мочку.

— Понятливый. А что насчет твоей Кати?

— Она не моя, — оскалился Вершинин. Видно, его и впрямь приводила в восторг моя ревность.

— А Катя в курсе этого? — сощурилась я.

— Угу. Я все объяснил, когда ей стало получше. Так что я теперь официально твой. Дома докажу!

Чуть более чем за год до основных событий

Ох, как я заволновалась! Что он там мне собрался доказывать? Нет, конечно, я понимаю, но… Я ведь никогда! А он наверняка о том не догадывается. Сказать? Наверное, надо, но как знать, как Артур к этому отнесется? Со средних веков многое изменилось. И моя невинность теоретически вообще могла стать проблемой, потому что плюсы у нее довольно сомнительные, а вот минусы… Кому нужны такие сложности? И вообще. Я не уверена, что готова. Тут даже с чисто физической точки зрения… опасно. А вдруг будет больно? Вдруг у меня походка изменится? А у меня завтра опять спектакль. Я нервно захихикала, представив, как выбегаю на сцену с грациозностью разжиревшей к холодам утки. Вершинин отвлекся от дороги, скосил на меня взгляд.

— Не обращай внимания. Я вся на нервах. Вначале трясло, теперь отходняк.

— Устала? — погладил меня по ноге.

— И это тоже. Репетировали день и ночь.

— Я понял. По тому, как редко мы говорили.

— Прости, — отвернулась к окну. — Такая у меня жизнь.

— Приспособимся. Ты, главное, сообщай заранее, когда будешь свободна.

— А я даже этого не знаю, представляешь?

И это, без сомнения, было проблемой. Опыт других балерин показывал — редко какой мужчина выдержит наш рабочий график. Все выходные — на сцене, все праздники. Про гастроли я уж вообще молчу. Именно поэтому балетные чаще всего искали отношения среди своих же. Так хотя бы можно было надеяться на понимание. К тому же мы проводили уйму времени вместе: классы, репетиции, прогоны, спектакли. И так каждый день, кроме понедельника. Но нам, повернутым на своей профессии, это было только в кайф. Другие в ней не задерживались.

— Как это?

— Ну, вот возьмем для примера вторник. Спектакля у меня нет. Но если вдруг кто заболеет, и меня вызовут, я должна буду явиться по первому требованию. Так что мое время мне не принадлежит.

— Собачья какая-то работа.

— А кроме нее я ничего не умею. Когда поломалась, — пожала плечами, — такой животный ужас накатил…

— Слушай, ты мне вот что объясни, я никак не пойму. Ты же охуенная? Ну, в смысле техники, и что там у вас еще?

Я заулыбалась. Даже ругательство, сорвавшееся с его губ, не покоробило. И в очередной раз тронули попытки вникнуть в суть моей профессии.

— И в смысле техники, и в смысле природных данных. Балет — это та еще евгеника. Здесь важно все — пропорции, выворотность, гибкость. Мне повезло. Природа щедро меня наградила.

— Так почему они выперли тебя? И как это вообще случилось? Нашли лазейку в законодательстве? — накидывал варианты Артур.

— Да нет. Мы же по срочным договорам работаем. Вышел срок — и до свидания, если не предложат продлить.

— А почему не предложили-то?

— Потому что неуступчивость прощается только суперзвездам. Когда я свалилась с небес на землю, надо было либо прогибаться под худрука, либо уходить. Я не нашла в себе сил на первое.

Вершинин стиснул зубы, предварительно коротко, но емко ругнувшись.

— Та я, наверное, больше тебе подходила, — зачем-то добавила, чем очень Вершинина разозлила.

— Херни не неси. Для меня вообще было бы лучше, чтобы ты сломалась, к чертям, и сидела дома.

Я даже рот приоткрыла от такого признания! Хлопнула глазами. Оглянулась к окну и резюмировала непонятно к чему относящееся:

— Приехали.

Артур же, пропустив мой ответ мимо ушей, продолжил:

— Только знаешь что? Когда любишь, меньше всего о своих хотелках думаешь. Пойдем домой, малыш. Ты устала.

Он что… так в любви признался? — гоняла в голове невероятную мысль, пока Артур обходил капот, чтоб открыть мне дверь. Подал руку, я вышла. Он отвернулся, чтобы забрать букет с заднего сиденья. Я несмело коснулась его спины. Почему-то не отпускало ощущение сказочности происходящего. И как-то это было слишком. Вспоминались слова Даночки — не приваживай, если… думаешь только о себе? Да, кажется, я поняла, что она имела в виду. В голове будто пазл сложился. В груди поселилась щемящая тоска.

— Эй! Ты чего?

— Устала.

— До слез? — не поверил Артур.

— Так бывает, когда полностью выкладываешься.

— Значит, пойдем. Будем восстанавливаться. Сначала ужин или ванна?

Я выбрала ванну. В прихожей между нами с Вершининым как-то по-особенному заискрило. Все же первая ночь, которую нам предстояло провести вместе. Он будет настаивать? Вряд ли — скорей брать измором. Это его привычная тактика в отношении меня.

— Пойду поесть разогрею. Ты, наверное, обычно долго плещешься?

— Да. Но не сегодня.

Артур кивнул. Я скрылась за дверью ванной. Обмылась и впрямь очень быстро, было нервно… Пока Вершинин гремел на кухне тарелками, прошмыгнула в спальню. Накинула шелковый халатик, прилегла на пару минут, давая организму отдохнуть, и крепко без снов уснула.

А проснулась я от того, что по моей груди будто водили перышком. Сладко это было. Очень сладко. В полусне я застонала и выгнулась луком, неосознанно стремясь к большему. Артур хмыкнул, нажал сильней, прихватил между пальцев мои возбужденные соски — халат распахнулся, я была практически голой. И кроме прочего меня окатило волной стыда. Вместо того чтобы открыть глаза, я, напротив, сильней зажмурилась. Пусть он как-то сам. Если я понравлюсь… В конце концов, его Катя — совсем другая. Я это точно знала, потому как не сдержалась и опустилась до того, что нашла ее фото в сети. Так вот если Катя — его идеал, то я…

— Какая красивая девочка…

Артур оттянул соски, легонько выкрутил и вновь очень нежно провел по саднящим навершиям. И замолчал. Стало тихо-тихо, звучали лишь наше сбившееся дыхание да отдаленный шум проезжающих где-то машин. Я приоткрыла глаза. Легкий ветер колыхал занавески, пуская в чувственный танец тени на стене, холодил разгоряченную кожу… Так что когда Артур неожиданно втянул мой сосок в рот, я зашипела, как змея, и резко приподнялась, опираясь на локти. Грудная клетка ходила ходуном. А он снизу ловил мой взгляд. И сосал грудь… совсем как младенец, посылая чувственные импульсы, стекающие к непривычно напряженному узелку между ног, и делая происходящее абсолютно невыносимым.

— Нет, Артур, — затараторила я, переворачиваясь на бок. — Ты обещал, что мы не будем торопиться!

В моем голосе слышалась совершенно неоправданная истерика. Я обняла колени и снова зажмурилась, застыдившись самой себя. Вершинин медленно откатился. Сел на кровати, опустив ноги на пол, и свесил голову. Я это все заметила, потому что как раз обернулась… Он молчал. Я тоже не находила слов. Потому что казалось — я своим поведением все разрушила. Надо было спасать ситуацию. Поколебавшись долю секунды, подползла к нему. Обняла, коснувшись губами между лопаток. Спина у Артура была широченной. Совсем не такой, как у балетных, у него другие мышцы были прокачаны, но… Это было красиво. Я без зазрения совести наслаждалась тем, что делала.

— Не надо. Я же не железный.

— Прости.

— Проехали. Просто дай знать, когда захочешь двинуться дальше.

— Дело не в этом! Я просто…

— Что?

— У меня никого до тебя не было, понимаешь? А завтра концерт, и если будет больно, то…

Вершинин обернулся медленно, как сидящий в засаде хищник. Поймал меня на лассо взгляда. Глаза уже привыкли к темноте, и я отчетливо видела, как застыло его лицо.

— Ты серьезно?

— Ну да. Говорят, из-за этого может измениться походка и…

— Тщ-щ. Так ты только поэтому… меня тормознула?

Я так и не поняла, как оказалась в его руках. Просто в один момент перетекла с матраса к нему на колени. Учитывая, как он впился в мой рот, ответ, видно, не предполагался. Меня снова повело. Я в нем потерялась. Скользила растерянно пальцами по его широким плечам, царапала короткими ноготками и попискивала что-то бессвязное.

— Можно же по-другому, малыш. Хочешь по-другому? — прошептал он, склоняясь к груди. В ответ я зарылась пальцами в его темные волосы и тихо простонала. — Да, да-а-а. Так хорошо. Потрогай еще. Мне нравится.

Он прижал одну мою ладонь к своему сердцу. Другую просунул под резинку боксеров.

— О-ох.

Он был большой, пульсирующий и чуть влажный на головке в моей ладони. Я обхватила ствол и сдвинула немного кожицу.

— Да-да. Вот так. Кайф…

От автора: Подписывайтесь на мои соцсети группа ВК (здесь проходит грандиозный розыгрыш!!!)

телеграм (здесь со мной можно общаться в онлайн режиме)

Как-то извернувшись, чтобы мы не рассоединились, Вершинин уложил меня спиной на кровать, а сам навис сверху и… щелкнул кнопкой ночника. Кровь ударила в лицо. Под покровом ночи было не так стыдно, а тут…

— Красавица. Девочка любимая.

Одной рукой он удержал мой подбородок, не давая отвернуться, другой скользнул вниз. Неторопливо и чувственно погладил треугольник внизу живота.

— Как ты любишь?

— Я н-не знаю.

— Никогда себя не ласкала? — будто принюхиваясь, Вершинин дернул крыльями носа. И сжав сильней своей рукой мою ладонь вокруг ствола, запрокинул голову к потолку. — Почему?

— Как-то не хотелось, — призналась, уткнувшись ему в шею и едва удерживая себя от желания впиться зубами в выступающую, как канат, мощную связку.

— А сейчас хочется, малыш? Скажи, что хочется…

— Да… Да… Только по-другому, помнишь? Не спеши.

— Конечно. Я пальцами.

И он двинулся ниже. Туда, где все горело и текло. Отстранился, так что я даже его из руки выпустила, сел на пятки в ногах, глядя прямо туда, погладил губы, собрал влагу и медленно вставил в меня один палец. Я дернулась, соединила колени и рефлекторно опять зажалась.

— Ну что ты? Разве тебе плохо?

В голосе Артура полязгивал металл, я отчетливо понимала, как нелегко ему сдерживаться.

— Мне хорошо! Но это совершенно невыносимо, — захныкала.

— Тщщщ… — он согнул палец и покрутил. На висках пот. Глаза совершенно безумные.

— А-а-а-а! Я не…

— Тщ-щ. — Приблизился. Подул, лизнул, втянул в рот напряженный и сочащийся узелок. И все это опять на меня глядя! С ума сойти. Просто с ума сойти… Я дрожала. Напрягалась. Дергалась. И бормотала бессвязно:

— Я не могу — не могу — не могу.

А потом меня тряхнуло. И мир стал совсем другим… Артур отстранился, чтобы не пропустить мой первый в жизни оргазм. Я так отчетливо запомнила его дико горящие глаза, потемневшее от щетины и прилива крови лицо, блестящие от моего сока губы и щеки, мамочки!

— Смогла? — улыбнулся. Я смущенно закивала. Потянула к нему руки. Трясущаяся, скулящая, в его объятьях никак не могла успокоиться. Оказывается, вот оно как…

— Так хорошо, так хорошо… — повторяла снова и снова, пока мое внимание не привлекло кое-что другое. На миг застыла, пялясь в его подкатывающиеся глаза, после медленно сползла взглядом ниже. К напряженной плоти, которую он гонял туда-сюда в кулаке, отчего кровать немного потряхивало.

— Хочешь ты? — просипел, ни на миг не останавливая движения. Я зачарованно покачала головой.

— Рукой или ротиком?

Я задышала чаще. Никогда не думала, что мне когда-нибудь захочется это сделать, но… Я облизнулась. Посмотрела на Вершинина, чувствуя себя самой развратной шлюхой на планете. Да так и не смогла сказать… А он, вот ведь, даже не дал мне собраться с силами. Встал, демонстрируя классную загорелую задницу без следа более светлых участков, которые обычно остаются, если загорать в трусах.

— Артур! Не уходи… — испугалась я.

— Я не ухожу, малыш, что ты. Так просто будет удобнее. Сядь на край.

Я послушно сползла на край постели, уже, кажется, понимая, что он затеял. Толстая плоть качнулась у лица. Набрав полные легкие воздуха, я обхватила головку губами. Она имела приятный, хотя и довольно насыщенный вкус напичканного под завязку тестостероном самца. Исходя из названия самого процесса, догадаться о том, что надо делать дальше, труда не составило. Артур поначалу не вмешивался, позволяя мне приноровиться, понять для себя, как надо, но потом все же сорвался.

— Прости, прости… — шептал он покаянно пару минут спустя, слизывая мои слезы, сперму и, я даже не хочу знать, какие еще жидкости.

— Все хорошо. Только сил нет… — зевнула я и на этом просто вырубилась — предохранители сдохли окончательно.

Чуть более чем за год до основных событий

— Эй! Малыш, вставай, — шепнул я, но так и не нашел в себе сил тряхнуть спящую девочку. Лишь осторожно провел пальцами по выступающим позвонкам, очертил дуги ребер… Она была такой худенькой и такой хрупкой, что я поначалу боялся сжать ее чуть покрепче. Приходилось даже напоминать себе, что вообще-то она очень сильная и выносливая. Но это помогало не слишком. Я рядом с ней всего на свете боялся. Что сожму не так, не так что-то сделаю, не то скажу. Она же девочка-девочка… Нежная. Сахарная. Аристократичная. Знающая себе цену, которую, впрочем, никогда и никому не станет озвучивать. Я поверить не мог, что имею право ее коснуться. Провести по гладким зачесанным волосок к волоску волосам и, вынув шпильки, зарыться в них пальцами… И даже больше… Она же королева — взгляд, жест, поворот головы… А я… Просто я. — Сенька, ну давай, подрывай свой маленький задик. У меня для тебя сюрприз.

Есения сморщила нос во сне, и я опять засомневался — стоило ли это все затевать. А что, если мой план показать ей другую жизнь провалится? Я же неспроста это все затеял… Ведь как у нас повелось? Был балет. И балет был всем. А уж где-то там, на задворках жизни, был я, наши отношения с Есенией и будущее. Весь наш график, все наши короткие встречи были подчинены балету. Но даже с этим я бы смирился, если бы… она хоть что-то кроме него видела. Но нет. Есения была совершенно оторвана от обычной человеческой жизни. Отношения, друзья, дети, какой-то быт… Не знаю, она будто вообще не понимала, зачем это все. Не осуждала, просто искренне не понимала, почему большинству людей так мало для счастья надо. Я ей хотел это показать. Вдруг бы она прониклась?

— Мр-м. Который час?

— Ужасно поздно! Вставай.

Из-под одеяла выглянула ее маленькая попка в шортиках. Я подумал-подумал и легонько шлепнул по ней. Чтобы просто убедиться, что она правда это позволит.

— М-м-м, что дальше, Вершинин? Ты прикуешь меня и отхлестаешь стеком?

Вот! Вот про что я… Интересно, а если без шуток? Она бы позволила? И пофигу, что меня не заводило все это дерьмо. Крышу сносило само осознание, что я мог делать с этой чистенькой сладенькой девочкой все что угодно. Меня даже не напрягал тот факт, что технически она все еще оставалась невинной. Наоборот, мне ужасно нравилось ее соблазнять, открывать в ней новые грани чувственности. То ли проверяя, то ли доказывая себе, что я правда вот это все могу… И она откликнется. Подставится. Откроется. Позволит все. Самые изощренные ласки.

Я завис, как всегда оглушенный. Есения поерзала, отчего шелк белья сильней впился в плоть, доставляя ей немного болезненное удовольствие.

— А ты хочешь? — просипел я, пробираясь под шортики. Есения замерла. Задышала чаще и будто невзначай (ага, как же) чуть приподняла попку. Она была очень чувственной девочкой, но все еще очень стеснительной.

— А? Что?

— Чтобы я тебя выпорол? — просипел я, лаская ее влажную плоть.

— Боже, Артур, — рвано задышала Есения.

— Просто поласкаться хочешь, да? Маленькая хитрюшка…

Я чувственно ее поглаживал, с ума сходя от открывающейся взгляду картины: Есения, лежа, все выше задирала попку, в какой-то момент едва ли не став в классическую коленно-локтевую. Девочка уже свободно принимала два пальца. И более того, сама насаживалась, выпрашивая большего. В общем, было самое время остановиться, учитывая мои планы на день. Я нехотя убрал руку. Есения возмущенно пискнула, но, как я и думал, застеснялась, и вслух ничего не сказала. Только на спину перевернулась и уставилась на меня широко распахнутыми, ничего не понимающими глазищами.

— Закончим после, — усмехнулся я.

— После чего? — недовольно поджала дрожащие губы.

— После того, как ты увидишь сюрприз! У тебя пятнадцать минут на сбор. Схожу куплю круассанов.

— Постой! Скажи хотя бы, что мне надеть.

— Что-то легкое, там шикарная погода.

Есения собралась быстро. Когда я вернулся домой с круассанами, она уже варила нам кофе. И ничего такого вроде бы в этом действе не было, а я каждый раз залипал. Правда, сегодня картина была особенно привлекательной, потому что моя девочка искрила от напряжения — оргазм-то я ей обломал. Впрочем, даже это было мне на руку. Пусть оно в ней до вечера потомится. Сильнее будет хотеть продолжить.

Дорогой Есения (видно, меня наказывая) демонстративно молчала. А я улыбался как придурок, пряча глаза за зеркальными стеклами авиаторов.

— Я думала, мы в бухту поедем, — удивилась, когда я остановился на стоянке возле яхтклуба. — А ты привез меня в ресторан?

— Не совсем, пойдем.

Я взял Есению за руку и повел к понтону. Привыкшая к этим видам, она как будто не особенно впечатлилась. Но когда на горизонте показалась яхта, восхищенно ойкнула. Посмотреть там и впрямь было на что.

— Прима… — прошептала Есения, прочитав название, и не бросилась мне на шею, как я бы мог предположить, даже не дернулась. Уставилась в дощатый пол. Вздохнула. Обняла свои плечи руками и жалобно всхлипнула: — Артур…

— Что? — сощурился я.

— Ну зачем? Я же…

— Что?

— Я не знаю! — закричала она.

Все она знала. И я знал… Есению пугала моя одержимость ею, потому что она не могла ответить на мои чувства с тем же отчаянием. А я хоть и мучительно желал этого, так же понимал, как глупо требовать от не нюхавшей жизни девочки понятных мне страстей. И был готов приручать ее к себе по чуть-чуть.

— Я же тебя не подгоняю. Пойдем?

— Ой, а там еще какие-то люди…

— Я пригласил своих приятелей. Ничего? Веселей будет.

— Конечно. Только они же тебя, наверное, с Катей ждут.

Я улыбнулся. Ревность была добрым знаком.

— Нет, малыш. На этот счет не парься. Пойдем?

Есения разглядывала убранство яхты с восхищением. Гладила белоснежные бока, медового цвета доску, устилающую палубу, и хромированные детали в оснастке. Все вместе это выглядело шикарно, но не вычурно, и я был рад, что в этом наши вкусы совпали.

Давая время Есении освоиться, я утащил ее вниз, пока остальные гости затаскивали на палубу баулы с вещами и снедью. Назвав этих людей приятелями, я, конечно, сильно преувеличил. По факту у меня был один друг — Славка. Но он, будучи стопроцентным холостяком, не был помощником в том, что я затеял. Я же хотел продемонстрировать Есении прелесть семьи, ну или, по крайней мере, крепких партнерских отношений. С детьми, собаками и вот такими выездами по выходным на рыбалку. А поскольку мой круг общения был очень ограничен, я пригласил единственного женатика, с которым общался чуть тесней остальных — Шведова, и будто вскользь обронил, что не буду против, если к нам еще кто-нибудь присоединится. Семен в нашем регионе курировал силовые структуры, а его жена Вера преподавала в вузе. Их пара казалась мне ну прямо-таки образцово-показательной хотя бы потому, что Семен смотрел на жену практически так же, как я на Есению. И это после стольких лет брака!

— Здесь кухня, здесь гостевая спальня. А тут хозяйская, — объяснял я, зарываясь носом в льняные волосы Есении. Она опять по своей привычке стянула их в хвост. Мне хотелось сдернуть резинку, чтобы не мешать ветру их путать.

— Предполагается что мы здесь переночуем?

Есения обернулась. Наши взгляды встретились, и мы бы наверняка поцеловались, если бы нам навстречу не вышла Вера.

— Ой! Привет… А я, кажется, заблудилась, — хихикнула она. В руке — шампанское, настроение веселое. То, что надо.

— Привет, Вера. Рад, что вы выбрались. Это моя Есения. Есения — это Вера Шведова. Она биолог. Так что наше путешествие обещает быть интересным.

— Здравствуйте, — как будто смутилась Есения.

— Есения — балерина.

— А я знаю! — сверкнула Вера глазами. — Поверить не могу, что мы вот так встретились. Я видела несколько спектаклей с вашим участием. Мы специально со Шведовым летали в столицу. Шведов — это мой муж…

Вереди у нас новая серия на бумаге в крупнейшем издательстве ЭКСМО, подписывайтесь на мои соцсети чтобы быть в курсе всех новостей.

От автора:

Группа автора ВК

Живое общение Телеграм

Вспомнив, что так и не обсудил с капитаном маршрут, шепнул на ушко Есении, чтобы она не терялась, и, оставив ту на попечение Веры, с которой они вроде бы неплохо поладили, поднялся наверх.

— Извините, нас, кажется, не представили, — поймала меня на полпути симпатичная брюнеточка.

— Артур, — машинально представился я.

— Эльвира. Эля… — улыбнулась та в ответ и вдруг, видно, поняв, кто перед ней, округлила глаза.

— Очень приятно, — усмехнулся про себя. — Так чем я могу помочь?

— О боже… То есть… Я хотела попросить разделать… Ой.

— Эля, да?

— Угу. Эля.

— Так вот, Эль, расслабься, окей? И давай сюда свои устрицы, — понял я ее затруднение, разглядывая сваленные в раковину дары моря. — Я открою. Че Швед вообще вам это дело доверил?

Взял самый большой нож и легко стал вскрывать раковины.

— Красивая у вас девочка.

— Ты про Есению?

— А? — смутилась Эля. — Так зовут вашу яхту?

— Нет, — засмеялся я. — Так зовут мою девочку.

В общем, недопонимание у нас вышло. Правда, выяснить, что да как, не успели. В кухне нас догнали Вера с Есенией.

— А вот и я! Знакомься, Эль. Это Есения.

— Очень приятно. Эльвира. Эля, — представилась та. — Как вам в наших краях?

— Отлично. Я здесь родилась. В смысле, на острове, — смущенно улыбнулась Есения.

— Ты не похожа на островитянку.

— Последние годы я жила в столице. Сначала училась в балетном училище, потом несколько лет служила в театре.

— А теперь…

— Теперь я в труппе здешнего театра числюсь.

Есения неуверенно на меня взглянула. И я все понял… Понял, что если ее позовут назад, она все бросит. Внутренности резануло.

— Скажи, Есения, а балерины пьют? — донесся сквозь шум в ушах голос Эли. Есения хлопнула глазками и рассмеялась, чуть сглаживая смехом мой страх.

— Извини, представила, как бы выглядел танец маленьких лебедей, если бы лебеди вышли на сцену под мухой, — заливаясь, пояснила она, вызывая всеобщий смех.

— Так тебе наливать? Возраст позволяет?

— Вообще-то мне двадцать два.

— Правда? Я думала — меньше.

— Это мое проклятье, — кивнула Есения, забирая бокал из рук Веры.

— Ну, что, вам достаточно устриц, девочки? Может, пойдем наверх? Там хорошо, — предложил, закинув руку Сене на плечико.

— Да-да. Идемте, нам Вера еще лекцию обещала.

— А на какую тему? — оживилась Есения.

— Вообще я специализируюсь на местной фауне. Аборигенам вроде тебя мой рассказ, наверное, покажется скучным.

— Не прибедняйся, Вера Ивановна, — вздохнула Эля. — Твои лекции набирают миллионы просмотров не просто так. Уверена, мы все узнаем для себя что-то новое.

Захватив с собой по бокалу и по блюду с всякими вкусностями, поднялись на палубу. Хорошо было. Солнце нехотя пробивалось сквозь тучки. Мимо проплывали острова. Вера что-то рассказывала, мы с мужиками закинули удочки, предварительно раскочегарив старенькую коптильню…

— Мишка! — закричал кто-то из гостей, обращаясь к смешному мальчику — сынишке той самой Эли. — Япончик… Иди к дяде Славе, у меня пострашнее чудище!

Тоже Слава. Надо было своего Славку позвать. Встал бы между двух — загадал бы, как в детстве, желание.

— Моего сына зовут Михаил, Слава, окей? Давай без прозвищ, — отбрил шутника отец того самого пацана. Я чуток не понял возникшего напряжения, но не стал вдаваться в подробности. Судно качалось, время лениво ползло вперед. Рыбка закоптилась, мы расселись за столом. Завязался разговор, в котором я практически не участвовал, кайфуя от Сеньки в моих руках, массируя ее шейку.

— Намешалось тут всего — будь здоров, — заливался соловьем все тот же Славка. — Генетическая Санта Барбара! Мы ж как? Дай бог, если своих прабабок знаем, а кто там дальше — неведомо.

— Ну а на кой тебе это знать, Слав?

— Как это? А вдруг у меня в предках — короли?

— Семейные деревья всех ныне живущих со всеми ранее жившими сплетаются в непроходимые заросли уже поколений через тридцать.

— И что это означает?

— То, что все мы друг другу братья, — усмехнулся Юра — муж Эли. Я не всех гостей заполнил, но на этого мужика обратил внимание.

— Все равно ничего не понятно. Вот допустим, ты выглядишь как среднестатистический европеец, так?

— Слав, заканчивай базар, — вмешался еще один гость. У меня опять возникло странное ощущение, что все вокруг знают что-то, чего не знаю я. Наверное, этого следовало ожидать, приглашая на яхту незнакомых людей. Есения напряглась.

— А что я такого говорю? Европеец же? Ну! А Мишка — япошка. И как так получается? Ну, если отбросить вариант, что он от соседа… — загоготал шутник.

— Ты сейчас на что намекаешь? — вскипел Юра, поднимаясь из-за стола.

— Юра! — попыталась успокоить мужа Эля. — Юр, успокойся…

— Какой, на хер, сосед?! Ты сейчас на что, блядь, намекаешь?

— Да ни на что. Ты какого фига закусил удила, Юр? — вроде как пошел на попятный Слава. — Не знай я, что Элька в тебя влюблена как кошка, подумал бы, что тебе правда глаза колет…

И вот тут и началась драка. Хорошо, блин, погуляли. Ничего не скажешь. Я ссадил испуганную Есению с рук и встал, чтобы помочь растащить двух идиотов. Как раз когда маленький сын Эли и Юры, тот самый Мишка Япошка, выпал за борт.

От автора: история Эли и Бутенко — "Лекарство от одиночества"

Чуть более чем за год до основных событий

— Есения, малышка, ты тут?

Я до того погрузилась в свои мысли, что не услышала, как Артур спустился по лестнице. Чашка в руке дрогнула, несколько обжигающе горячих капель упали на руку:

— Ой! Напугал.

Вершинин подошел ближе и обнял меня с каким-то совершенно непонятным отчаянием.

— Ты как? — шепнул в ухо.

— Немного продрогла и решила заварить чай, — поежилась я от его теплого дыхания, омывшего кожу. — А ты? Всех проводил?

— Скорее уж выпроводил. — В голосе Артура отчетливо послышалась злость. — Ты прости, пожалуйста. Вроде приличные люди. И такая херня приключилась. Испугалась?

Я пожала плечами. Сказать — нет, означало соврать. Я в своей жизни видела не так много драк. А уж когда Мишка полетел в воду… Да у меня просто сердце в какой-то момент оборвалось. У меня, постороннего человека, а как Мишкиным родителям пришлось — не хочу и думать.

Словом, поначалу, конечно, без испуга не обошлось. А потом… Потом только восхищение. Им… моим мужчиной.

— Немного. Но когда ты бросился в воду, я поняла, что все будет хорошо.

Вершинин немного отстранился, чтобы на меня посмотреть. Хлопнул глазами. Сейчас — в простом линялом худи и джинсах он выглядел совсем молодым. И ничего в его облике не свидетельствовало о том, что передо мной мужчина совершенно необъятной величины и веса. Но если задуматься…

— Смотрю, кто-то в меня поверил? — улыбнулся он во весь рот. В этот момент я, кажется, поняла, почему Артур делал это нечасто. Это же какое-то оружие массового поражения — его улыбка! Я замерла, открыв рот, точно как спятившая фанатка.

— Я всегда в тебя верила, — пожала плечами. — С детства. Чуть что — только и разговоров — надо Артура Станиславовича подключить, Артур Станиславович все разрулит.

— Тебя послушать — так я чудо какое-то, а не мужик. Может, ты поэтому так долго крутила носом? — хмыкнул Вершинин, растирая ладонями мои озябшие плечи.

— А?

— Есть мнение, что хорошие домашние девочки предпочитают плохишей.

— Эй! — засмеялась я, ткнув Артура в бок. — Ты вообще забыл, каким я тебя впервые увидела? Какой там хороший парень…

— Тебе ж пять лет было. Неужели запомнила?

— Очень даже. Кое-кто, знаешь ли, производил неизгладимое впечатление, — поддразнила Вершинина я. Он хмыкнул. Обнял меня снова. Мы стояли посреди небольшой кухни на яхте и покачивались в ритм бьющих о борт волн. Не знаю, о чем думал Артур. А я все больше о том, как он изменился за годы. Какого это ему стоило труда. Сколько отняло времени… Вон, у его друзей семьи, жены, дети, а он все один…

— Я так и не поняла, почему эти двое сцепились.

— Да я тоже ни черта не понял.

— Выходит, такого раньше не было?

— Понятия не имею. Я этих ребят впервые в жизни видел. Это друзья Семена.

— Было хорошо. Вера с Элей мне очень понравились.

— Подружились, значит? — довольно заметил Артур.

— Общий язык нашли точно. А так… Я не очень большой спец в вопросах дружбы. Как-то у меня с этим не складывалось.

— Даже в детстве?

— Детство закончилось, когда я попала в балетную школу. Первый год еще так сяк — в этот период к детям пока только присматриваются и никого особенно не выделяют, а на второй…

— На второй тебя выделили, — закончил за меня Артур.

— Да. И началась травля.

— Вот маленькие гаденыши.

— Есть такое, да. Но я им благодарна. Это очень закалило мой характер. А подруги — дело наживное.

— Если хочешь, мы Веру с Элей еще куда-нибудь пригласим, — предложил Вершинин и мрачно добавил: — Только не на воду.

Его угрюмый юмор меня рассмешил.

— Говорят, молния не бьет в одно место дважды. Но для разнообразия можно организовать им билеты в театр.

— На твой спектакль?

— Как громко сказано, — закатила глаза. — Меня же только на замену пока ставят.

— И тебя это задевает, — внимательно меня разглядывая, заключил Вершинин.

— Нет, — замахала руками, осознав, что он воспринял мои слова как жалобу или намек помочь. — Что ты. Я же понимаю, что пришла в устоявшийся коллектив. В котором есть свои примы… С какой радости им отдавать кому-то свои партии?

— Не задевает, но расстраивает, — перефразировал Артур, а я не нашла в себе сил ответить. Да и вообще зря мы этой темы коснулись. Все ведь было так хорошо!

— Ничего. Я справлюсь.

— Конечно, справишься. И совсем скоро все-все роли будут твоими.

Он говорил так уверенно, что у меня на коже выступили мурашки. Это был момент искушения. Кивни, промолчи я, сделай вид, что не поняла, и меня, наверное, засыпали бы предложениями. Господи, ну, кто бы отказал главному спонсору театра?! И было это так заманчиво, боже! Особенно после всего, что на меня свалилось.

— Я буду хороша не во всех ролях, Артур, но те, что мне подходят, я, конечно, постараюсь исполнить. Когда сама это заслужу.

Слово «сама» я специально выделила интонацией и с предупреждением уставилась на Вершинина. Артур нахмурился, было видно, что он хочет со мной поспорить, но тут яхта качнулась, меня толкнуло в его объятия, и стало не до разговоров. Акценты сместились в одно мгновение. И вот будто не было этого дня со всеми его тревогами. Мы словно вернулись в утро. Свет в каюте мигнул. Я была готова поклясться, что в этой темноте увидела, как между нами с Вершининым заискрило. А ведь он едва ли не прямым текстом заявлял, что сегодня мы дойдем до конца, даже если небо рухнет нам на головы. Такая сладкая неизбежность. Я могла собой гордиться — три недели мужик вокруг меня нарезал круги. А я не давалась. Не потому что была такой уж недотрогой, и не потому, что хотела его помучить. Нет. Просто вдруг оказалось, что это какой-то невозможный кайф — дать возможность настоящему краснокнижному хищнику обстоятельно и с размахом на тебя поохотиться.

— Что-то тут душно. Может, выйдем подышать? — пискнула я трусливо. Толку, конечно, от этого было мало — говорят, перед смертью не надышишься, но чуть-чуть еще поиграть, чуть-чуть еще продлить охоту… Даже если у лани нет сил бежать, и тигр это точно знает. Почему нет? Видно, тут наши мысли с Артуром совпали. Он отошел, резко дернул дверь, выпуская меня на палубу, и вышел следом. Я как во сне подошла к борту, чувствуя за спиной его жаркое тяжелое дыхание. Предвкушая последний рывок, что есть сил сжала руки на поручнях. Море волновалось. Ветер бросал в лицо пригоршни соленых колючих, как битое стекло, брызг, рвал в стороны полы ветровки, которую я надела поверх простого хлопкового платья. Пол под нами медитативно раскачивался.

— Хорошо, что у меня крепкий вестибулярный аппарат. А тебя не укачивает?

— Нет. Только голова кружится. От тебя…

В небе полыхнули молнии. И да… Оно таки упало на нас неистовым ливнем. Платье моментально промокло, прилипнув к телу. Я повернулась в полупрофиль, выпрашивая поцелуй. Артур скользнул руками от талии вверх, к груди. Сжал… Я дрожала, но не от холода, как он подумал, когда подхватил меня на руки, чтобы отнести в тепло салона. Застопорился в дверях, чертыхнулся. В конце концов, как-то справился с надувшейся парусом шторкой и шагнул внутрь.

— Чего дрожишь? Ну, чего дрожишь? Замерзла? Боишься? — шептал бессвязно, шагая через небольшой коридорчик.

— Нет.

— Все равно мокрое надо снять.

Я глупо захихикала. Как будто ему нужен был повод, чтобы меня раздеть! Вершинин опустил меня на пол. Дернул бровью, я, часто дыша, подняла руки, чтобы ему удобнее было стащить с меня платье. Куртку мы уже потеряли по ходу. И пусть порой наши ласки были совсем бесстыжими, абсолютно голой Артур, пожалуй, меня еще не видел. Это был переломный момент. Оставшись в одних трусиках, я отошла на два шага, быстро их сняла и выпрямилась, гордо вскинув голову. Я была красива ровно в той мере, в какой и хотела быть: очень худенькой, с маленькой грудью и деформированными балетом стопами. В конце концов, если ему нравятся всякие рыжие с выменем вместо груди, как у этой, блин, Кати, то…

— Почему ты молчишь? — возмутилась я довольно-таки истерично. Артур покачал головой. Дернул кадыком, откашлялся.

— Наверное, потому что у меня дар речи отняло.

Он был таким невозможно трогательным в своей одержимости мною. Я с ним чувствовала себя королевой — не меньше. Когда на тебя смотрят так, наверное, вообще не может быть по-другому. Я служила сцене, а он как будто бы мне служил. И такая бескорыстная любовь, любовь, которая мне, в общем-то, была понятна, вызывала желание обязательно дать что-то взамен. И я знала, что это будет.

Я медленно попятилась, пока бедра не коснулись высокого края кровати. Села, подтянулась на локтях дальше и поманила его к себе. Глаза Артура сверкнули:

— Покажи себя, малыш. Я не все рассмотрел.

Хриплый голос царапнул. Я вздрогнула, облизала губы:

— А ты сам вообще собираешься раздеваться?

Артур хищно оскалился. Схватил худи за шкирку, стянул через голову. И вздернул бровь, мол, ну все, давай, не тяни, теперь твой выход. Я послушно раздвинула чуть согнутые в коленях ноги. И скопировала выражение его лица. Это подстегнуло Вершинина стащить джинсы. Вместе с трусами сразу. Я захлебнулась воздухом, застонала, стыдливо запрокинув голову к потолку. И лежала так, пока Артур не накрыл меня своим мощным телом. А потом началось сущее безобразие — его губы были, кажется, везде. Я совершенно потерялась. Вот как это работает? Я могу навертеть черте сколько фуэте и даже с одной точки не сдвинуться, а с ним… Боже, голова кружится, дыхалки не хватает, а привыкшее к колоссальным нагрузкам сердце захлебывается в аритмии.

— Артур!

— Сейчас, малыш. Мы же никуда не торопимся, да? — издевался он, приставляя член к моей истекающей плоти и чуть внедряясь в нее, сминая, проходясь настойчиво вверх-вниз, делая мне хорошо, или плохо — я уже сама не понимала.

— Сделай это.

Агония в теле требовала выхода.

— Что сделать, малыш? — напряженно поинтересовался Артур, сверля меня каким-то совершенно ненормальным нечеловеческим взглядом.

— Стань моим первым.

— Не-е-ет, — протянул он.

— Нет?

— Нет. А вот единственным… Единственным — пожалуйста. Хочешь?

В этот момент он как-то особенно сладко меня коснулся. Я выгнулась, захныкав. Подаваясь бедрами навстречу его ласке.

— Да…

— Скажи, малыш… Правильно скажи. «Я хочу, чтобы ты стал моим единственным».

— Я хочу, чтобы ты стал моим единственным.

Скрестив в лодыжках ноги на его пояснице, я толкнулась вперед сама. Боли почти не было. Крови тоже… Я потом задавалась вопросом, стал бы он после того, как сам кончит, доводить до конца меня ртом, если бы я испачкалась, и, в итоге, пришла к однозначному выводу — да. Он стал бы. С этой мыслью я и уснула, до предела вымотанная оргазмом. А утром он разбудил меня, скользя по шеке ароматным бутоном розы.

— Завтрак в постель? — застонала я. — Ты меня разбалуешь!

— В следующий раз для ровного счета можешь побаловать меня, — ухмыльнулся Артур. — Давай, выбирайся. Нас уже ждет машина.

Я в испуге высунула лохматую голову:

— А который час?

— Девятый. Но я же так понимаю, тебе нужно заехать домой за вещами?

— Ты правильно понимаешь! — закивала я, выпуталась из простыни, потом, осознав, что до сих пор голая, дернула ее обратно. Поймала смешинки в его глазах, прежде чем он отвернулся. И это, конечно, стало вызовом. Потому как… какого черта? Он — мой мужчина. Мы провели вместе ночь. А значит…

Я решительно встала, чувствуя спиной его взгляд, подошла к окну и демонстративно потянулась, прекрасно зная, какой он видит рельеф.

— Я не понял, ты передумала ехать?

— Нет, конечно. Ты же все равно улетаешь.

— Угу, — угрюмо подтвердил Вершинин.

— А когда вернешься? — обернулась к нему.

— А когда ты хочешь?

— При первой же возможности? — невинно хлопнула я ресничками. Впрочем, Артур не принял предложенные мной правила игры и довольно серьезно ответил:

— Как скажешь, малыш. Как скажешь…

Потом мы завтракали, и долго целовались, сидя на заднем сиденье машины, пока водитель вез нас через город. Это было счастье. Совсем другое, не такое, к которому я стремилась… Но счастье, да. И так я погрузилась в него, в это сладкое и странное ощущение, что не сразу обратила внимание на то, как на меня пялятся на репетиции… Потом заметила и даже спросила у непривычно хмурого Руслана, не знает ли он, что случилось. Тот как-то зло на меня зыркнул. Уткнулся в телефон, что-то там наклацал и толкнул по столу ко мне. Я тупо уставилась на наши с Вершининым размытые фото с яхты с кричащим заголовком «Как делают карьеру в балете».

Чуть более чем за год до основных событий

Наверное, это было не ново. Ну кого из известных артисток не обвиняли в том, что они сделали себе карьеру через постель? Но все равно было обидно. Особенно потому, что на самом деле я как раз таки отказалась от карьеры, чтобы не пришлось лезть в эту грязь. Может, заносчивая, да… Может, излишне много о себе возомнившая. Но уж как есть — принципиальная.

— Ясно все, — усмехнулась, выбираясь из-за стола. — Ну, давай, не кашляй.

— Да сиди, куда тебе идти?

Я оглянулась. Мазнула взглядом по настороженным лицам. Конечно, меня нигде не ждали. Можно было сесть за пустой стол, но аппетит у меня пропал. Обидно. Обидно, да… Я думала, что хоть Рус выше этого.

— От тебя подальше, Руслан.

Он, конечно, офигел. Изменился в лице, вскочил за мной следом. Я вернула свой поднос с так и не тронутой гречкой, не забыв забрать с раздачи стакан с морсом, который здесь обычно был страшно вкусным. Выпила залпом. Умей я готовить — непременно бы попросила рецепт.

— Сень! Слушай, не обижайся.

Я остановилась, демонстративно округлив глаза. Дескать, вот как? Типа, у меня нет повода?

— Эти на уши присели, ты же знаешь, как они умеют накручивать. Одно за другое, и понеслось, — мялся Руслан. — А я тебя своими глазами с Вершининым видел. Или хочешь сказать, что это был не он?

— Нет. Не хочу. Более того, я вообще не понимаю, почему должна отчитываться перед кем-то.

— Да не должна! — психанул. — Просто все писали, что у него есть невеста и…

— И что? Ты о ней переживаешь? Или о моей репутации? Да брось.

— Блин, ну по-дурацки вышло, согласен. Ты же не можешь не понимать, что мне нравишься.

— Руслан, — поморщилась, — не усугубляй, ладно? Ответить взаимностью я все равно не смогу. Давай как-то без этого.

— Давай, — вздохнул он. — Мир? — протянул руку.

Ага. Еще чего? Не так сразу. Я никогда не была злопамятной, но выводы все же делала из любой ситуации.

— Мир.

— Завтра еще поработаем над выходом?

Я закивала и отвлеклась на пискнувший телефон. Звонила мама. В затылке похолодело. Если и до нее это все дошло, то… ужас-ужас.

— Я побегу, — шепнула Руслану, прикладывая айфон к уху.

— Есения, дочка! Я тут… Мне тут… такое показали! Ты только не расстраивайся, моя хорошая. Наверное, это какой-то монтаж. Отец мне еще до этого случая рассказывал, про эти… как их? Дипфейки! Наверное, это они. И знаешь что я думаю? Приглядись к своему окружению! Уверена, к этому приложили руку твои драгоценные коллеги. Когда они уже от тебя отстанут?!

— Стоп, мам. Ты про наши фото с Вершининым?

— А про что ж еще?

— Фото настоящие. Мы с Артуром… кхм… встречаемся.

— К-как? У него же Катя… — растерялась мама. — Почему ты ничего не сказала?

— Вот поэтому! — вспылила я. — С Катей они еще до меня расстались. А чуть что — Катя, Катя!

Теперь, когда наши отношения с Артуром зашли так далеко, мне стало еще ревнивее, чем вначале. Я его на физическом уровне ощущала своим мужчиной. И реакции выдавала соответствующие. Так странно.

— То есть он правда помогает тебе с карьерой? Ты из-за этого с ним? Или… — я буквально почувствовала, как мать подавилась воздухом. — Или это из-за меня, Сеня? Он… все-таки настоял, он…

— Мам, ну что за чушь? Разве Артур не может понравиться женщине просто так? Говоришь, как будто я шлюха какая-то!

— Не шлюха! И он, конечно же, может понравиться. Безусловно. Но тебе-то он никогда не нравился, дочь! Что с тех пор поменялось?! — голос матери звенел от напряжения.

— Я, наконец, его разглядела, мама.

— Ох, Сеня!

— Ну что Сеня? Разве не ты мне все уши прожужжала о том, какой Артур Станиславыч хороший?

— Хороший, да. Только… Господи, Сень! Ему лет сколько? Он же наш с отцом ровесник почти.

— Не такой уж и ровесник. Ему всего тридцать девять.

— Между вами семнадцать лет! В современном мире это настоящая пропасть.

— Может быть, — на своем стоять было глупо хотя бы потому, что эти слова имели смысл. Начни я отрицать очевидные истины, мы бы наверняка поссорились. — Но знаешь, пока нам хорошо.

— Пока?! Ну да… Пока хорошо, но что будет потом?

— Почему я должна отравлять настоящее этими мыслями?! Потом может быть по-разному, мам, но какой смысл мне об этом гадать сейчас? Не проще ли жить в моменте?

— Согласна. Когда тебе двадцать два. А он, поверь, уже о будущем думает.

Разговор угрожал зайти на второй круг.

— Мам, я счастлива! Понимаешь? Впервые за черте сколько времени. Можно, я просто чуть-чуть это ощущение продлю? Мне правда… — я осеклась, моргнула, уставилась на… Вершинина! — Прости, мам, я перезвоню, — только и успела бросить, перед тем как отбить звонок. И шагнула к Артуру: — Ты что здесь делаешь?

Выглядел он не очень — не у меня одной выдался сложный день.

— Да так, прогуливаюсь, — усмехнулся и с силой прижал к себе. Такой мощный, такой напряженный — просто как до предела закрученная пружина. Я провела ладошками вверх-вниз, чуть разминая мышцы… Довели мне мужика.

— Лучше бы отдохнул.

— Не выходит. Ты как вообще? — Артур отстранился, чтобы смерить меня обеспокоенным взглядом. — Видела?

— Ага. Показали добрые люди.

— И что думаешь? — спросил Вершинин, — А впрочем, нет, молчи. Сначала меня послушай. — Удивившись такой горячности, я несколько растерянно развела руками, дескать, ну давай, говори. — Я виноват. Не все предусмотрел. Не подумал о твоей безопасности, и все такое. Но, обещаю, это в первый и последний раз. А эти фото… Над их удалением из сети уже работают. Быстрей, к сожалению, не получается. Все же мое влияние на столичную прессу не так велико, как хотелось бы.

Я хлопнула ресницами в попытке переварить полученную информацию. А она не переваривалась. Никак. Она взрывала мне голову… И даже страшно было… Страшно было представить, на что еще он готов пойти, что сделать и как напрячься ради моего душевного спокойствия. Все-таки он абсолютно уникальной породы мужик. Права Даночка…

В груди стало мучительно тесно, будто сердце вмиг увеличилось в несколько раз и уперлось в ребра. Я откашлялась… Обтерла о брюки вспотевшие ладошки.

— Слушай, Артур, это ведь неважно совсем. Правда. Пожалуйста, скажи, что ты не из-за этого такой замученный.

— Уж кто бы говорил.

— Значит, из-за этого, — резюмировала я. — Делать тебе нечего. Уже завтра об этой публикации никто и не вспомнит. Мы живем в мире стремительно меняющейся повестки, знаешь ли.

Артур опять смерил меня своим фирменным взглядом. Недоверчиво покачал головой и усмехнулся.

— Ты не перестаешь меня удивлять.

— Почему?

— Потому что я боялся застать тебя за сборами чемоданов, а ты…

— Думал, я тебя брошу из-за каких-то сплетен? И поэтому сюда примчался? — изумилась я. Вершинин пробормотал что-то невразумительное и потащил меня к машине. Такому мужчине сложно давалась слабость. А я была его слабостью, да… И это было невероятно. Просто я тогда не понимала насколько. — Артур.

— М-м-м?

— Я сильная. Может быть, со стороны кажется, что это не так, но поверь, я очень-очень сильная. Меня не испугают пересуды. Я никуда не уйду, правда. Ты мой единственный, помнишь?

Он криво улыбнулся. Отвернулся. Потом зыркнул так, что меня едва не снесло с ног, затолкал в машину. Зацеловал. Я совершенно потерялась, я ошалела… Дорога домой показалась вечностью. Город стоял в мертвых пробках. Водилы собачились, высунувшись из окон. Солнце слепило глаза — в спешке сегодняшнего утра я забыла захватить очки. И теперь мучилась. И я так хотела быть с ним, так хотела! По-настоящему… Я тогда не знала, что любовь к сцене окажется сильней. А он, может, и знал, но позволял обманываться нам обоим.

— Ты сегодня останешься?

— Нет, малыш. Надо будет вернуться. Кстати, дай-ка мне номер отца.

— Чьего?

— Твоего. Мой еще в девяносто восьмом помер.

— Зачем? — изумилась я, и даже чувственный морок несколько рассеялся от этого изумления.

— Ну а как, ты думаешь, он себя чувствует после этих всех публикаций? Наверняка ведь переживает, так?

— Само собой. Мама тоже. Я как раз с ней разговаривала, когда ты подъехал. Только я все равно не понимаю, зачем тебе их телефон.

— Хочу договориться о встрече.

— С моим отцом?

— С твоим отцом. Поговорю с ним по-мужски. Объясню, что у нас серьезно.

— Что ты? Это совершенно не обязательно.

— Сень, много думаешь. Это наши мужские дела. Номер дай, а там мы сами разберемся. Все же взрослые дяди.

И этим он покорил меня тоже… Правда. Номер отца я Вершинину отправляла, едва сдерживая готовую расползтись до ушей улыбку.

— Ты хоть домой поднимешься? Или пока не получил благословления от папы — ни-ни? — усмехнулась я.

— Зайду, малыш. Даже не сомневайся, — обдал меня жарким взглядом. — Только знаешь, нам не мешает вот какой момент прояснить.

— М-м-м?

— Мы не предохранялись.

У меня все внутри оборвалось и ухнуло вниз, срывая с глаз пелену…

— Ну, ты же… вышел?

— Это не слишком надежный способ. Поэтому вопрос — как мы будем решать вопрос контрацепции, если она нужна.

— В каком смысле — если?

— Вдруг ты хочешь ребенка.

— С ума сошел? Нет, конечно. Я же только восстановилась!

Мне это казалось таким очевидным, что набежавшая на лицо Вершинина тень даже сбила с толку. И да, мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что в этом вопросе мы с Артуром могли расходиться, как и предупреждала Даночка.

— Ясно.

— Артур, послушай, мы же договаривались…

— О чем?

— Никуда не спешить, — жалко проблеяла я.

— Ну, раз договаривались, то и не будем. В следующий раз привезу патроны. Или все же таблетки, м-м-м?

— Нет, они могут влиять на вес. Не хочу экспериментировать. Это может быть чревато для моей карьеры.

Артур кивнул. И в последующем у нас с защитой практически не было сбоев. Как и все, конечно, мы баловались петтингом или даже сексом наживую, но все равно в конце использовали защиту. Уж не знаю, как в других парах, но наш секс с Артуром был просто невероятным. Может, потому что из-за работы мы не так часто виделись, может, потому что изначально подходили друг другу. Я не анализировала. Просто наслаждалась каждой минутой с ним.

На работе тоже все складывалось более-менее хорошо. К Новому году я танцевала уже в нескольких спектаклях. А когда в самый разгар новогодних каникул наша прима слегла с воспалением легких, именно мне отдали ее партии. В Щелкунчике и Лебедином озере! Сразу… И пусть я очень сочувствовала коллеге, правда сочувствовала, без натужного притворства, не радоваться за себя, любимую, я не могла. Это был шанс. Которым я воспользовалась на сто процентов. Боже, как я танцевала! Какой это был кайф. И пусть потом болело все тело, пусть… Ничего не имело значения. Только этот миг — выхода на сцену. Я танцевала так, что даже сплетники были вынуждены заткнуть свои рты. Постепенно меня стали звать на какие-то съемки, подкасты о балете, но, главное, приглашать на гастроли. Учитывая, что с момента моего выдворения из столицы прошло меньше года — это был настоящий успех. Однажды меня спросили:

— Есения, недоброжелатели говорят, что вы получили свои роли благодаря поддержке господина Вершинина, который, как мы понимаем, является одним из крупнейших спонсоров театра. Вы можете как-то это прокомментировать?

— Что именно? — хлопнула ресничками я.

— Он вас поддерживает?

— Конечно. Примерно с моих… пяти лет. Как и десятки других талантливых детей.

Мы потом так смеялись с Артуром, когда эта программа вышла. Так смеялись… Обстебывали этих идиотов. До слез хохотали в постели, когда я, например, в самый ответственный момент невинно интересовалась, какую из ролей в данный момент отрабатываю. Мы вообще постоянно смеялись. Несколько раз выбирались к родителям. Где-то в феврале. И в последний наш приезд вместе — в апреле. И мне все нравилось, да… Больше того — я была вполне себе счастлива. А потом мне позвонили из столицы и предложили контракт. И я сделала выбор.

Настоящее

За окном смеркалось, но мы не включали свет. Так и сидели на родительской кухне молча в сгущающихся сырых сумерках. Мы с мамой — на диванчике. Отец — в узкой нише между столом и холодильником — кухонька и впрямь была крохотной. Я всхлипнула и легла маме на колени, как в детстве, выпрашивая ласки. Одной сейчас было никак.

— Мы знали, что он женится. На острове об этом давно слух ходит… — прошептала мама, зарываясь пальцами в мои отсыревшие волосы. Я закрыла глаза, чувствуя, как горячие слезы закипают под веками. Можно было спросить, почему она ничего не сказала мне раньше? Но какой в этом был смысл? Разве это хоть что-нибудь изменило бы? Нет. Или все же… Я теперь никогда не узнаю. И ничего нет страшней этого «никогда». Если только его «Не унижайся. Тебе не к лицу вообще. Да и ни к чему. Все в прошлом»…

Я унижалась? Да. Я стелилась. Я вынула сердце и бросила ему под ноги, а он переступил через него и пошел дальше в свою счастливую жизнь без меня. Наверное, это я его научила… переступать. Все правильно — не заслуживала я второго шанса, потому что сама все испортила, нарушила единственно верный расклад, в котором я — только его женщина, а он — только мой мужчина.

Прикрыв слезящиеся глаза, воскресила в памяти наше прощание: вот он стремительно шагает через взлетную полосу к машине, вот открывает дверь, вот напряженно застывает на мгновенье, и мне на секунду кажется, что еще не все потеряно, что он все-таки обернется. Все во мне мучительно замирает, и тут же резко устремляется к нему, как спущенная с цепи псина — к хозяину… Но Артур садится в машину, хлопает дверь, и все то, что к нему ринулось, пружиной отскакивает обратно, ударяя что есть сил между ребер. Задыхаясь, гляжу вслед его отъезжающей машине. И это все равно, что смотреть на свой объятый пожаром дом и понимать, что больше никогда не сможешь в него вернуться.

Жуткая боль затянулась на горле удавкой, а не пойми откуда взявшийся посреди сентября снег оседал в волосах пеплом того пожарища.

Казалось, я умру, если он уйдет…

— Сень, доча, ну ты чего? Тебе двадцать три всего, знаешь сколько у тебя еще таких Вершининых будет? — не вытерпел отец.

— Таких не будет, — прошептала я. — Таких, как он… больше нет.

— Сеня…

— Мам, знаешь, я, наверное, прогуляюсь.

— Да куда ты в таком состоянии?! — забеспокоилась мама.

— Все нормально. До набережной пройдусь. Я соскучилась по океану.

Вышла из-за стола, схватила парку и, больше ни на кого не оглядываясь, побежала вниз по ступеням.

То, что еще пару часов назад сыпало мне на голову снегом, сейчас сеяло мелкой противной моросью, и было это очень удобно — непонятно ведь, что на щеках — дождь или слезы. Впрочем, не то чтобы я так уж переживала на этот счет. Никто бы моей слабости не увидел, потому что кроме меня не было желающих прогуляться в такую погоду. Я бродила по опустевшим улицам практически в полном одиночестве, и лишь его «Я люблю другую», убегая от которого, я то поднималась вверх по многочисленным избороздившим город лестницам, то спускалась вниз, следовало за мной по пятам.

В конце концов, я оказалась на небольшой смотровой площадке, заросшей бурьяном и заваленной скелетами поломанных штормом деревьев. Город детства лежал у ног, свернувшись, как кот, калачиком. Я всматривалась в желтые глаза домов, но ничего… ничего внутри даже не екало, не приносил облегчения сам факт того, что я здесь. Потому что на самом деле уже очень давно домом для меня стал Артур Вершинин, а не этот затерявшийся в океане остров, не эти кривые несуразные улицы и налепленные кое-как дома. И не сюда мне так важно было вернуться. А к нему… К нему одному. Тому, кто, как оказалось, поселился по другому адресу. И теперь живет счастливый (сам ведь так сказал!) где-то тут, совсем рядышком.

Ноги подкосились, будто кто-то перерезал подколенные сухожилия. Чтобы не упасть, ухватилась за толстую узловатую ветку.

«Ничего-ничего. Так правильно», — убеждала себя. — «Будет мне уроком. И потом, потом я непременно научусь как-то жить. Только бы этот момент вынести, а там, наверное, станет легче. А там я, наверное, научусь понимать, где болит, а где умерло… Отсеку, оттяпаю, не позволю разлагающейся гангрене ревности распространяться дальше. И, в конце концов, сожрать меня всю».

Сколько я там простояла? Не знаю. Но в какой-то момент я вдруг поняла, что ужасно замерзла, да к тому же насквозь пропиталась дождем. Где я? Кто я? Куда иду… Так долго, что, кажется, уже и края света могла достичь бы… Края боли. Если бы у нее был край.

Сквозь охватившее меня бесчувствие пробился звонок. Мама… И несколько пропущенных от отца.

— Да? — прошелестела я.

— Господи! Сеня! Ты где бродишь? Мы с Сергеем места себе не находим. Малышка, возвращайся домой…

— Я уже иду, да.

Я отцепилась от ветки. Сжала пальцы до хруста и осторожно, чтобы не переломать ноги на неровной, изборожденной корнями деревьев земле, зашагала прочь. Зашла я и впрямь далеко. Обратная дорога показалась мне бесконечной. Я совершенно выбилась из сил и даже подумала, а не вызвать ли мне такси, когда услышала:

— Сеня! Боже… Ты только на себя посмотри!

— Дана Родионовна? Вы… какими тут судьбами?

— Тебя ищу, дурочка! Родители волнуются, а она…

Романова схватила меня за мокрые лацканы, встряхнула, глядя тем самым строгим взглядом, которого мы так боялись в детстве. А потом что есть сил меня обняла:

— Дурочка! Ну какая же ты дурочка…

И я разревелась так громко, так отчаянно, как даже в детстве никогда себе не позволяла.

— Поплачь, поплачь. Легче станет, — бормотала Даночка, оттесняя меня к подъезду. — Я родителям позвоню, скажу, что ты у меня переночуешь. Не надо тебе в таком виде им показываться. Ох, Сеня-Сеня…

Остаток вечера я запомнила смутно. Кажется, была горячая ванна. И не менее горячий липовый чай. А потом блаженное забытье. Провал.

Новый день разбудил меня робким лучом осеннего тусклого солнца и звяканьем посуды.

— Проснулась? Давай умывайся, и за стол. Буду тебя откармливать.

Даночка… Почему она? Я села. Голова закружилась, затягивая меня в воронку воспоминаний. Интересно, я когда-нибудь буду вновь просыпаться без страха? Ведь во сне так хорошо…

— Есения!

— Иду…

Юркнув в тесную ванную, я первым делом уставилась на себя в зеркало. Поразилась тому, как обыденно выгляжу. Если, конечно, не принимать во внимание тот факт, что на мне Даночкина сорочка. Плеснула воды в лицо. Отыскала в недрах ящичка новую зубную щетку. Привела себя в порядок. Расчесала пальцами волосы, заплела в тугую косу. Может, мне тоже перекраситься в рыжий? Как Катя…

— Ты там что, утонула?

— Что мертво — умереть не может, — усмехнулась я, открывая дверь. Романова смерила меня внимательным взглядом.

— Ничего… — начала она, а я с горькой усмешкой на губах перебила:

— Время лечит?

— Да ни хрена, Сень! — возмутилась Романова. — Так, лишь боль притупляет. Но ты научишься с этим жить.

Мне понравилось, что она не стала мне врать. Убеждать, как родители, что все еще у меня будет, потому что это было до смешного бессмысленно. Мы прошли в кухню, уселись за накрытый стол. Романова была в своем репертуаре. Может, и мне нужно было последовать ее примеру? Просто жить свою жизнь, что бы ни случилось. Готовить омлет по утрам. Варить кофе. Заполнять каждый свой день привычными ритуалами, чтобы ни минуты свободной не оставалось. Ни на что.

— Ну, рассказывай.

— О чем? О том, какой я была дурой?

— Да нет же! — взмахнула руками Даночка. — Какой у тебя дальнейший план?

— План… — повторила я. — План один — пахать. А где? Все равно. Пойду на поклон ко Льву Константиновичу. А если он встанет в позу — поеду, наверное, в Европу.

— Ну уж нет. Я одну тебя больше не отпущу. Хватит. Доездилась. Ефимов, как бы на тебя ни обжался, все же профессионал и понимает, что от таких предложений не отказываются. С ним договоримся. Тем более что… — Даночка постучала наманикюренными пальцами по столу: — Я тебе ничего не говорила, но ему поступила куча приглашений выступить с гастролями. Твое Лебединое стало гвоздем программы… Япония, Корея, Китай, Австралия и даже Новая Зеландия. График убийственный. Что скажешь?

— Убийственный график, говорите? Где мне поставить подпись?

— Не так быстро. Ефимов тебя, конечно, возьмет. Но кто сказал, что перед этим он не потреплет нам нервы?

Потрепал… Но мне только в радость было. Переключиться. Столько сразу забот! Квартиру найди, документы оформи. Повинись перед труппой, которую оставила, бросила… Заново докажи, что ты здесь по праву. Убеди, что не сбежишь при первом же случае, нагони то, что пропустила… День и ночь у станка и на серединке. Пока не выбьешься из сил до того, что еле ноги сможешь дотащить до кровати. И так каждый день.

— Рыбные котлеты бери. Вкусные.

Я обернулась. Руслан нависал надо мной с подносом, на котором уже стояли тарелка с супом и гречка с той самой котлетой, что он рекомендовал.

— Поверю на слово, — заставила себя улыбнуться. Рус оскалился в ответ.

— Я заплачу… А ты иди, вон, стол занимай, — накрыл мою руку, сунувшуюся было в кошелек.

— Ладно. Но учти — к хорошему привыкаешь быстро.

Он закатил глаза.

— Спасибо, что хоть об этом предупредила, — не упустил возможности меня поддеть. Я напряглась, но зря. В его взгляде не было осуждения. На самом деле все здесь понимали, что никто бы не отказался перейти в главный театр страны, поступи ему такое предложение. И больший резонанс среди труппы вызвал не мой уход, а как раз таки возвращение. И то потому, что возвращалась я на щите… Поверженная и униженная. Ну, так они думали, а я не спешила развеивать их фантазии.

— Ну как ты? Рассказывай! Я видел твою Баядерку. Это было вау!

— Спасибо. А я, представляешь, не видела ничего твоего. До того закрутило.

— А потом что-то пошло не так? — Руслан смотрел внимательно мне в глаза, помешивая ложкой кофе.

— Да. Все до предела банально.

— Хочешь об этом поговорить? Ты же знаешь, я никому!

— Нет, не хочу ворошить прошлое.

— Это касается всего… прошлого? Или только работы?

— Слушай, если что-то хочешь спросить — спрашивай прямо. Я сейчас не в настроении считывать подтекст.

— Я так понимаю, с Вершининым у тебя тоже все, раз он через неделю женится?

Я внутренне застонала, я сжалась вся… Господи, ну зачем? Зачем он мне это сказал? Я же специально, я специально не ходила в соцсети, чтобы даже случайно не наткнуться на информацию об этом событии.

Воздух застрял в легких, обжигая нутро и болезненно тесня ребра.

— Эй! Да блядь! Сень, ты дыши! Дыши, слышишь?! Я не знал, что ты не в курсе.

Руслан взял меня за руку и хорошенько встряхнул. Я со свистом выпустила и снова втянула воздух. Закашлялась. На глазах выступили слезы.

— Боже, Сень, ты прости, а? Я правда не знал.

— Все нормально, — проблеяла я. — Знаешь, я опаздываю на прогон.

— Так он только в четыре. Мы вместе будем… Сеня!

Ничего дальше носа не видя, я все же как-то умудрилась выйти в коридор. Перед глазами плыло. Боль обвивала меня веревкой и вязала узлы. Руслан шел следом, что-то еще говорил. А я не слушала. А у меня уши закладывало, к чертям…

Я подошла к машине такси, припаркованного к обочине. Зачем-то назвала наш с Артуром адрес. Все это время я избегала даже приближаться к месту, где была так счастлива, а тут потянуло, как убийцу тянет к месту преступления. Даже если разоблачат…

Всю дорогу в голове наш последний перед расставанием разговор крутила.

— Мне предложили контракт. В столице, — выпалила я и тут же, глядя в растерянные глаза Вершинина, добавила: — Я согласилась.

Даже будучи сильной и точно знающей, чего мне от этой жизни хочется, я боялась, что он сумеет меня отговорить — потому и рубила с плеча. Потому и выпячивала вперед подбородок. Ну, точно как ослица. Душа обливалась кровью, но какого-то черта я убеждала себя, будто это вообще ничего не значит.

— А как же мы?

— Мы можем встречаться.

— Когда между нами десять-двенадцать часов лету? Учитывая мой и твой графики?

— Ты знал, что так может быть, Артур, — мой голос дрогнул.

— Знал и надеялся, что ты… — Вершинин растерянно зарылся пальцами в волосы и так и не договорил «что ты выберешь меня», но я поняла. И не выбрала.

— Девушка! Девушка, мы приехали, — вернул меня в реальность голос таксиста. Я хлопнула ресницами, разглядывая знакомые места. Не зная, что делать дальше. Понимая, что нет смысла выходить. Замялась…

— Девушка!

— А мы можем тут постоять? Я заплачу, сколько понадобится. Минут десять-пятнадцать. Не больше…

Водила, если и удивился, ничего не сказал. Я сидела, пялясь в окно. Скользила растерянным взглядом, ни на чем особенно не задерживаясь. А потом во двор заехала знакомая машина. Я вжалась в кресло, закрыв ладонью рот, чтобы не завыть, зажмурилась, чтобы не видеть. Да только поздно. В сердце навсегда, кажется, отпечаталась картина: мой мужчина, бережно обнимающий свою будущую жену.

Я тупо пялился вслед отъезжающей раздолбанной Тойоте, не замечая, с какой силой сжимаю пальцы на Катиной талии. Перед глазами, будто кто-то, мать его, срежиссировал эту сцену, проплыло неживое бледное, как у трупа, лицо Есении. Проплыло и растаяло во мгле. Погода стояла на редкость дождливая.

— Артур…

— М-м-м?

— Это… Это та девочка, да? Она вернулась?

Я моргнул. Повернулся к Кате лицом. Она была значительно выше Есении и крупнее. Как будто я специально искал совершенно другой типаж женщины, чтобы ничего, вообще ничего не напоминало мне о моем наваждении. Да к тому же Катя была жгуче-рыжей.

— Вроде бы. Я не рассмотрел, — соврал, не желая ее волновать. Заправил пальцами за ухо непослушный тугой локон и, улыбнувшись, легонько толкнул к крыльцу. Но Катя вдруг заартачилась, проявив обычно несвойственное ей упрямство.

— Это точно была она.

— Даже если так. Что это меняет? — нахмурился я, вглядываясь в красивые голубые глаза, сейчас тревожные, как море в предчувствии шторма, наполненные небывалой тоской, о причине которой несложно было догадаться. Однажды мы уже расстались из-за Есении. У Кати были все основания волноваться, если бы не пара «но»… Во-первых, я действительно поставил точку в истории с Вавиловой. А во-вторых… Рука соскользнула ниже. Накрыла низ еще плоского живота.

— Ничего. Абсолютно ничего. Совершенно.

Мой сюрприз не шел ни в какое сравнение с тем, что преподнесла мне эта удивительная женщина. Свободной рукой я притянул ее за шею. Уперся лбом в ее… Нежные пальчики Кати тут же ласково пробежались по моей колючей щеке. А одеревеневшее тело в моих руках нет-нет да и расслабилось.

— Уверен? — мягко улыбнулась она.

— На миллион процентов.

— Значит, нет.

Я нахмурился. Отошел на полшага. Наверное, опасаясь чего-то такого, я и не стал ей рассказывать, что Есения вернулась домой моим бортом.

— Скажу охране, чтобы ее не пускали.

— Думаешь, мне стоит опасаться этой девочки? — брови Кати взмыли вверх.

В редких случаях, когда мы заговаривали о Есении, Катя называла ее «эта девочка». И я даже сам себе не мог объяснить, почему мне так это не нравилось.

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты волновалась. Тебе же нельзя, Кать…

Катя кивнула, закусив губу. Улыбнулась, укладывая свою ладошку поверх моей руки на ее животе.

— Ты просто…

— Что?

— Ты самый лучший, Вершинин, знаешь?

— Конечно, — усмехнулся я. — Но комплименты от будущей жены я готов слушать снова и снова. Только не под дождем. Пойдем в дом, Кать. Расскажешь, как твой шопинг. Все успела?

У нашего прилета на материк было сразу несколько причин. Во-первых, предсвадебный шопинг, да. Катя заказала платье в местном магазине, и сегодня у нее была последняя примерка. Во-вторых, именно здешним врачам она решила доверить ведение беременности. Я был не в восторге от этой идеи, потому что не очень понимал, как это будет сочетаться с нашей жизнью на острове, но все же был вынужден согласиться. С медициной здесь дела и впрямь обстояли получше. Ну и в-третьих, Катя, которая до сих пор продолжала работать в школе, выступала в качестве сопровождающего педагога на очередной школьной экскурсии.

— Да! Примерка прошла отлично, — не скрывая облегчения, выдохнула она. — Ты не представляешь, как я боялась, что не смогу втиснуться в корсет.

Представляю. Потому что не раз и не два видел, как эта глупышка измеряет талию сантиметровой лентой. Кажется, она фанатически боялась поправиться.

— Влезла? — усмехнулся.

— Тебе мои страхи кажутся глупыми?

Двери лифта открылись. Я достал ключи. После того как Есения ушла, я разбомбил всю квартиру. Вынес, к чертям, дверь в спальню, перебил зеркала и даже умудрился оторвать станок, который был намертво ввинчен в стену. Я это точно знал, потому что сам принимал работу. Но как-то оторвал, во мне будто Халк проснулся… В общем, сейчас почти ничего здесь не напоминало об «этой девочке», но она нет-нет да и возникала перед глазами. Просто из ничего, казалось бы. Вспышками — бах. И вот ее приведение смеется, что-то рассказывает, морща нос, размахивает у плиты ложкой, или напротив окна проступает гибким силуэтом с заведенной за голову ногой — Сенька тянулась при каждом удобном случае. Сидя, лежа, стоя, переплетая руки-ноги как йог. Я у нее иногда ну чисто ради прикола спрашивал, мол, а можешь так? И она могла. Скручивалась в какие-то совершенно невероятные кренделя. А как она гнулась, когда я ее трахал…

Глава 18.2

Поймав себя на том, что меня опять не туда понесло, тряхнул головой.

— Нет, ну что ты. Скорее беспочвенными.

— Я начала толстеть, — вздохнула Катя.

— И что? В тебе растет мой ребенок. Толстей себе на здоровье.

— Это так… несексуально… — Катя отвела глаза и, поставив сумку на тумбочку, двинулась было к кухне, но я не дал уйти ей вот так.

— Мне доказать тебе, как ты не права? — притянул руку к своему вздыбленному члену, и только потом понял, что это же вообще не в ее адрес. И разозлился — аж зубы скрипнули.

— Артур… — выдохнула Катя и доверчиво ко мне прильнула. — Дай мне хотя бы в душ сходить.

— Ну, сходи. Я нам поесть чего-нибудь приготовлю.

Хотя что там было готовить? Достать из пакета коробочки с корейской едой, к которой Катя питала слабость? Ну достал. А дальше, не зная, чем заняться, оперся на стол и замер. Надо было успокоиться. Просто вспомнить о том, что совсем скоро, через каких-то семь месяцев у меня, наконец, появится ребенок. Сын… Или дочь. Для которых я нашел самую лучшую маму. Для которых я сам стану лучшим… Костьми лягу, но стану. Потому что не могу допустить, чтобы мои дети повторили мою судьбу. Или судьбу моего отца, или деда. Я стану тем, кто разорвет этот порочный круг. Я все сделаю правильно…

— О чем задумался? — на живот легли нежные руки.

— О будущем.

— Надеюсь, совместном? — не совсем удачно пошутила Катя и, недовольная собой, поморщилась: — Прости. Я, наверное, ревную.

— Господи, да к кому?

— К этой девочке. Боюсь, что она поманит тебя пальцем и…

— Не будет никаких «и»! Я же сказал, Кать. Пожалуйста, давай закроем тему.

— Хорошо. Прости… Знаешь, я бы, может, даже отдала тебя ей, если бы она любила! Но эта девочка любит только себя, Артур. Ты ей не нужен. — Тут я мог бы поспорить, зачем-то же Сенька вернулась, но я не стал, позволяя Кате проговорить то, что ее мучит. — Наверное, узнала о нашей свадьбе и решила ей помешать.

— Ты ее демонизируешь, Кать. Она просто маленькая запутавшая девочка.

— Да нет же, Артур. Она хочет забрать то, что считает своим, как ты не понимаешь? Ты же всегда был рядом, только ниточку дерни. Вот она и дергает, чтобы убедиться в ее прочности.

Наверное, я бы тоже пришел к такому выводу, если бы в принципе позволил себе обдумать сложившуюся ситуацию.

— Ну что ж. Тогда у нас для нее плохие новости, правда? Потому что нас связали ниточки посерьезней.

Я потянул Катю в спальню, желая еще сильней эти ниточки укрепить. Раздел ее, опустил на кровать, лег сверху. Да… Они были совсем-совсем не похожи. Здесь было за что подержаться — чистый секс. Я прикусил потемневший сосок, взвесил тяжелую грудь в ладони. Катя, ставшая с беременностью более чувствительной, сладко застонала. Обвила мои бедра ногами. Я почти ослеп, двигаясь в нужном нам обоим ритме. Первой кончила Катя, я отправился следом за ней. Дрожащие и беззащитные, мы улеглись на бок, ну прямо как ложки в буфете. Я осторожно вернул руку на мягкий живот. Нежность затопила, стекла по рукам на кончики пальцев, заставляя их дрожать.

— А если бы не ребенок, Вершинин? Если бы не эта ниточка… — начинает Катя. Свободной рукой я закрыл ей рот, не желая дальше этот бред слушать.

— Ты забыла, что я сделал тебе предложение до того, как узнал о беременности, — просипел я и, желая поскорее с этим бредом покончить, сказал то единственное, что могло положить конец Катиным сомнениям: — Я люблю тебя, Кать.

Она замерла. Перевернулась на спину. Я навис над ней, осторожно удерживая вес на локте.

— Правда? — спросила она, взволнованно облизав пухлые, зацелованные мной губы.

— Правда.

— Тогда ты не сильно расстроишься, когда я тебе скажу, что в завтрашнем спектакле, на который ты собирался пойти, чтобы спасти меня от зверств седьмого «б», произошла замена артистки? — хохотнула Катя сквозь слезы.

— Да нет. Мне какая разница?

— Танцевать будет Вавилова. — Катя села, взволнованно откинув за спину копну густых волос. — Если хочешь, мы не пойдем. Я придумаю какую-нибудь отмазку. Скажу, что заболела, или что-то еще.

— Кать… — одернул я будущую жену.

— Что?

— Если Есения вернулась сюда, она будет регулярно выходить на сцену. Это же не означает, что мы должны забить на светскую жизнь, правда?

— Совершенно точно не означает, — уже увереннее кивнула Катя. И вдруг улыбнулась той теплой улыбкой, которая мне так нравилась. — Извини меня. Я сама не знаю, что со мной происходит. Наверное, это гормоны.

— Ну-ну, — по-доброму хлопнул ее по заднице.

— Я тебе говорила, что люблю тебя?

— Пару раз.

На самом деле Катя говорила регулярно. И мне нравилось это слышать. Как любому мальчишке, которому этих слов не говорила мама.

— Я тебя люблю! Ты мне чем-то папу напоминаешь, он был такой же, как ты: неравнодушный, надежный, добрый…

Поток приятностей прервало громкое урчание в Катином животе.

— Боже, я опять проголодалась.

— Вот и славно. Пойдем, буду тебя кормить.

— Еще и забо-о-отливый, — добавила она, расплакавшись. И руками замахала, дескать, не обращай внимания. А я обращал, и ценил.

Мы поели прям в кровати, включили на ютьюбе научный фильм про этапы развития ребенка в утробе. На Катином сроке у малыша уже сформировались ножки и ручки. Это было так умильно. Почему-то вспомнилось, как перед самым нашим расставанием у Есении произошла задержка, и она чуть с ума не сошла, пока не выяснилось, что это всего лишь сбой цикла.

— Вершинин, твой ребенок меня измотал. Я засыпаю.

— Это не он, — улыбнулся. — Это я! Спи.

И так сладко Кате спалось, что она даже не пошевелилась, когда я уходил. Пользуясь тем, что мы внепланово прилетели на материк, я решил разгрести накопившиеся здесь дела. Потому что потом у нас был запланирован отпуск. Традиционный медовый месяц на островах.

«Надеюсь, ты не забыл, что спектакль начинается в два? Ищи нас в фойе. Увидишь самую шумную группу — это мы, даже не сомневайся!» — прислала Катя сообщение ближе к обеду.

Я улыбнулся, представив ее в толпе галдящей детворы. Строгий голос, смешливые глаза. Все точно так, как в день нашей первой встречи. Я был приглашен с речью на школьную линейку, где она была ведущей. И уже тогда у меня мелькнула мысль, что эта женщина создана для того, чтобы стать матерью.

Катя преувеличила, когда сказала, что ее класс будет самым шумным. Я в первый раз был на дневном спектакле, и никогда еще на моей памяти здесь не стоял такой гвалт. Кажется, не только Катина школа решила организовать детям культурную программу на каникулах. Впрочем, стоило спектаклю начаться, как зал притих. И в этой наступившей посреди музыки тишине существовала только она… Есения. Как и сотни присутствующих в зале зрителей, я смотрел на нее не дыша. Но если все другие были подчинены той магии, которую Есения творила на сцене, то я тупо боялся, что она просто рассыплется на очередном прыжке — такой она была худенькой. Мне хотелось встать и заорать на дирижера — прекратите, заканчивайте эту хуйню. Вы что, блядь, вообще слепые? Не видите, в каком она состоянии? Так ее костюм, состоящий из лифчика и шаровар, наглядно демонстрировал форму! Но это же не мое дело, так? Я убеждал себя в этом. И в антракте пошел, как и все, в буфет, а не на разборки с худруком…

Когда с первыми аккордами ужасно печальной и ужасно красивой мелодии, ей богу, чем-то напоминающей похоронный марш, Есения начала танцевать вариацию Никии, зал снова замер. А я, наоборот, встал, потому что мое терпение кончилось.

— Ты куда? — изумилась Катя. Я на секунду замедлился, обернулся как раз в тот момент, когда что-то со странным звуком хрустнуло, и одна из составляющих декораций рухнула на сцену.

— Артур!

В зале поднялась паника. Все волновались. И какого-то черта никто не додумался включить свет в партере. Толпа шумела, кто-то истерил, кто-то стал пробираться к выходу. Будто боялись, что после обрушения декораций им на голову рухнут стены. На сцене же вообще творилась полная неразбериха. Я оглянулся. Все кругом замедлилось. Картинка прокручивалась перед глазами, будто в чертовом слоу-мо. А каждое даже самое простое движение стоило мне всех сил — я барахтался в густой смоле животного парализующего ужаса. Что если… Что если она… И моим последним воспоминанием о ней станут переполненные болью глаза в заляпанном грязью окне такси?

— Оставайтесь с детьми здесь, чтобы не попасть в толкучку, — рявкнул я и побежал, безжалостно расталкивая локтями попадающие под руку препятствия. Органы чувств вдруг до предела обострились. Всякий шорох, каждое движение вокруг приобрели детальную четкость.

— Верх! Ты куда? Где твоя охрана? Тут непонятно че происходит. Может, теракт. Вылил бы ты отсюда, — сквозь грохот крови в ушах до меня донесся знакомый голос. Точно! Семен… Он же в нашем крае по силовой части главный. Еще что-то говорит. Губы шевелятся, но я уже не слышу… Не слышу.

— Там Есения, — хриплю я, рывком сбрасывая с плеча руку Шведова. — А там Катя со своим классом. Проследи, ладно, чтобы они нормально эвакуировались? — прошу и несусь вперед. Семен, кажется, матерится, но мне плевать. Пусть займется делом. А я — взрослый дядя, как-то разберусь, что да как.

— Осторожно! Вот тут тяните…

Присоединяюсь к работникам сцены, которые пытаются своими силами разгрести завал. Отбрасываю прочь куски гипсокартона, кажется, это была колонна. Вытаскиваем пострадавших. Их не так много. Сердце гремит в ушах. Я как робот, нащупавший новый предел возможностей — кажется, все смогу. Руки что-то делают, а в голове проносится — «Боже мой, боже, пожалуйста… Ничего же никогда у тебе не просил. Даже когда по просьбе местных выстроил новых храм, даже там, на освящении, где был самым почетным гостем, не просил. Потому что не верил ни хрена же. Вообще ни во что такое. Вот в себя — да. Это другое дело. Но теперь… Пожалуйста, боже. Просто, мать его, пожалуйста, а?».

— Здесь Есения.

Я попытался пролезть, чтобы вытащить ее из-под обломков.

— Стой! — рявкнул кто-то за спиной. Отмахнулся от него, как от мухи, и продолжил свое. Если как-то скинуть вон ту металлическую конструкцию, то… — Да стой же ты, твою мать.

В спину вцепились чьи-то руки. Оглянулся посмотреть, что там за бессмертный. В дурацком костюме и макияже на меня смотрел Руслан.

— Ее нельзя сдвигать с места. Если поврежден позвоночник… — нерв у него на щеке дернулся, и это было заметно даже через толстый слой грима. Дурость — но полоснуло ревностью. Потому что не хер за мое переживать. — Вы слышите меня? Эй!

Кивнул резко, потому что, конечно, сопляк был прав. Я и сам в курсе, что нельзя. Просто… Это так невыносимо, что она там, без сознания. Или даже…

— Есения, Сенечка, девочка… — позвал я, чувствуя, как что-то горячее касается щек. — Малыш, пожалуйста, слышишь, открой глазки…

— Артур, — раздался за спиной напряженный голос, — Артур, милый, там врачи! Дай им пройти.

Я коснулся дрожащими руками сцены, помогая себе встать. Зарылся пальцами в волосы.

— Не волнуйся. Ей обязательно помогут.

— Катя? — моргнул. — Ты почему здесь? А где дети? Это небезопасно… — начал я, не без труда собираясь с мыслями, тогда как взгляд то и дело соскальзывал вниз. Туда, где Есению грузили на носилки. Значит, она все же жива? Трупы вроде сразу в черный пакет кладут? Или это заблуждение родом из голливудских фильмов?

— Детей мы вывели. Они в безопасности. Я вернулась к тебе…

— Не стоило. Лучше езжай домой.

Потом, конечно, стало понятно, что я вел себя как мудак, но в тот момент… Боже, я вообще ни о чем не мог думать, кроме Есении. И ни о ком. У меня каждая клетка внутри дрожала. Я как завороженный пялился на ее свисающую с носилок руку с тоненькими, совсем детскими какими-то пальцами… Почти прозрачными. И в затылке сводило от чувства давно забытого бессилия. А в ушах звенело — «Че, Верх, охуеть ты в себя поверил, да? Возомнил себя почти богом? Ну-ну…».

— Она жива? Что с ней? — требовательно поинтересовался я, устремляясь вслед за громыхающей каталкой.

— Возможно, черепно-мозговая. Или внутреннее кровотечение. Пока трудно судить.

Я замер всего на мгновение, переваривая полученную информацию, когда за спиной опять раздается голос Шведова.

— Я позвонил Юре. Помнишь Юру? Ну, с яхты? Он — хирург-травматолог от бога. Примет твою девочку.

Я не понимал, что он говорит, какого черта тормозит меня! Какой хирург? Доходило тяжело, как до жирафа.

— Слышишь? — встряхнул меня Шведов.

— Д-да. Да, Сем. Спасибо. Буду должен. Ты как тут вообще?

— Жену в свет вывел, — хмыкнул. — Типа, положительных эмоций набраться.

Жену? Разве они с Верой не разъехались? А, похер. Правда, сейчас на все похер. Я попрощался кивком и понесся дальше, игнорируя резь в груди. На ступенях бараны, несущие Есению, чуть не выронили носилки, и я разорался, как конченый псих. Куда только моя выдержка делась?

— Сюда нельзя! В карету посторонним не положено.

— Я не посторонний!

В глазах фельдшера мелькнуло недоверчивое узнавание.

— Понял, Артур Станиславыч. Проходите, конечно.

Надо было справиться, не нужна ли помощь остальным. Сделать для них все возможное. Но я не мог себя заставить отвлечься. Казалось, у нас с Сенькой на счету каждая секунда. Я вглядывался в ее мертвенно-бледное лицо, по которому скользили сине-красные всполохи скорых, и зверел.

— На секунду тебя нельзя отпустить… Ну что ж ты за беда-то такая?

Рядом врачиха пыталась поставить Есении капельницу.

— Можете фонариком подсветить? Темно, а у нее такие ручки тоненькие. Невозможно вену найти.

— У вас какое-нибудь одеяло есть? Она же совсем голая.

Одеяла в скорой не нашлось. Я снял пиджак, проклиная себя, что не додумался до этого раньше, накрыл Есению, а потом, не зная, чем занять дрожащие руки, взялся освобождать ее маленькие ножки от пуант. И пока она была рядом, я еще как-то держался. Невыносимо стало потом, когда за каталкой закрылась дверь приемного отделения. Какое-то время я сидел на неудобном стуле в «предбаннике». Новость о том, кто посетил их больницу, разнеслась с молниеносной скоростью. И уже очень скоро на столике передо мной нарисовались чашечка кофе и корзинка с печеньем — чем могли, как говорится…

— Девушка, вы мне лучше скажите, что с пострадавшей?

— Ее осматривают.

— И долго это еще будет продолжаться?

Не заорать стоило огромных усилий.

— Там непонятная ситуация. Но Юрий Игоревич обязательно разберется. Вы не переживайте. Он у нас — умничка. Лучше врача не найти.

— Ясно, — выдохнул я, прикрывая глаза и откидываясь затылком на стенку. — А покурить у вас здесь где-нибудь можно?

— Так на крылечке.

— Ну да. А сигареты где можно купить?

— Вот, если не побрезгуете ментоловыми.

Я открыл глаза. Покосился на протянутую мне пачку.

— Не побрезгую. Спасибо большое.

— Забирайте все, — вздохнула медсестричка. — У меня еще есть.

Я благодарно кивнул. Вышел за дверь, как и было предложено. Подкурил, прикрывая ладонью огонек обнаружившейся тут же, в пачке, зажигалки. А на второй затяжке вспомнил, что обещал Кате бросить. Катя… Позвонил ей, чтобы убедиться, что она благополучно добралась до дома, выслушал довольно сухой ответ и не менее сухой вопрос — собираюсь ли я домой возвращаться. Чуть не психанул на нее, чуть не сорвался. Буквально прикусил язык, чтобы не вывалить на Катю истерикой свою беспомощность.

— Я не могу ее бросить в таком состоянии.

— А меня, значит, можешь?

— Кать, ты же не умираешь, правда? Какого черта?

— Артур Станиславыч! Артур Станиславыч! — прервал наш разговор тоненький голосок.

— Извини, Кать, я перезвоню. Я здесь. Появились новости?

Не узнавая свой голос — настолько надтреснуто он звучал, я откашлялся.

— Да, пойдемте. Там Юрий Игоревич…

Напряжение зашкаливало. Я не представлял, к чему мне готовиться, и в груди все сильней сводило.

— Артур? Добрый вечер, — приветствовал меня Валов энергичным пожатием руки.

— Не такой уж и добрый. Что с Есенией?

— Ни-че-го, — ухмыльнулся красавчик-доктор, потягиваясь. — Ни единой царапины.

— Это такая шутка? — сощурился я.

— Ни в коем случае. Она просто спит.

— Просто спит… — повторил попугаем.

— Насколько я могу судить, Есения сильно истощена. Плюс стресс. Так бывает. Организм вырубается в защитной реакции. Вот и все.

— Ты уверен? — недоверчиво переспросил я. Как-то в голове не укладывалось, что все позади, и можно выдохнуть. Никак не укладывалось в голове…

— Мы сделали все необходимые обследования. Включая МРТ. Кости целы, с головой полный порядок. Чего не скажешь про стопы, но для балетных это, вроде, обычная история.

— Я могу ее увидеть? — голос просел еще основательней. И тут уж никакие откашливания мне не могли помочь.

— Почему нет? Лена проводит. А мне, прости, бежать надо. Есения, к сожалению, не одна пострадала.

Я тупо кивнул вслед умчавшемуся заведующему. И последовал за той самой Леночкой, которой поручили мое сопровождение. У нужной палаты застыл, не решаясь войти. В животе будто мерзкие змеи ворочались…

— С ней правда все хорошо, — подбадривая меня, медсестра улыбнулась. Я же, чтоб не выставить себя еще бо́льшим ослом, толкнул дверь. И это круто, да, что с Есенией все было хорошо. Плохо все то, что я почувствовал, когда думал, что навсегда ее потерял. Я ведь понятия не имел, что мне делать с этими чувствами. А они переполняли меня, они кипели внутри, выступая на коже испариной… Стуча зубами, подошел ближе. Сеньку кто-то переодел и даже, насколько это было возможно без специально для того предназначенных средств, оттерли макияж Я опустился перед ней на колени. Нет-нет, ни хрена. Никакого пафоса, просто ноги враз держать перестали. Коснулся жестких от лака волос. Удивился тому, что настолько трясутся пальцы, сжал руку в кулак. Кажется, Есения еще не танцевала в Спящей красавице… Но прямо сейчас она ей была.

— Сенечка… — прохрипел я и осекся, вдруг осознав, что не спросил, можно ли ее будить. Да и нужно ли? Если она так устала… Если я вообще не представляю, что ей сказать. И как объяснить. Что зла не держу. Что попытался отпустить, но, по ходу, не смог. Не получилось.

Я наклонился, уткнулся горячим лбом в ее плечико. Не сдержался. Поцеловал. В нос ударил острый, до боли знакомый аромат разгоряченной кожи. Я приоткрыл рот, как дементор втягивая его в себя. Плечи тряслись. Бля-я-я. Су-у-ука. А что б я делал, если бы…

— Артур?

Я вскинулся, встречаясь с немного расфокусированным взглядом Есении. И такая радость в ее глазах полыхнула, что меня едва не снесло. И следом за этой радостью — ничуть не меньшая по силе тоска.

— Ты мне чудишься, да? — спросила со смешком. — Я, наверное, в коме.

Одна слеза, вторая… Дорожками поверх плохо оттертых белил.

— Нет, — просипел я. — Не в коме. Ты уснула. Мы в больнице. Тебя осмотрели. Травм нет. Не волнуйся.

И с каждым словом, как будто сам себе не принадлежа, склоняясь все ниже и ниже, так что последнее «не волнуйся» шептал уже в ее приоткрытый рот. Боже мой… Какого хера? Как я вообще смог себя убедить, что смогу без этой, мать ее, девочки? Вот как так? Любил ее столько лет, а насколько сильно… понял только сейчас, выходит? Разве это вообще возможно — любить так, что обоих трясло, и казалось, умру, если не коснусь ее прямо сейчас. Но в то же время было так страшно коснуться. Страшно сломать. Хотя я, может, и преуспел в том. Сам того не желая, когда в глаза ей говорил, что люблю другую. Безбожно врал. Ей. И себе.

Есения оказалась смелей. Она первой поцеловала. И я сорвался, я как дикарь на нее набросился. Я не целовал. Я поглощал. Торопился урвать побольше…

— Ты же простил меня? Умоляю, скажи, что простил…

— Давно.

— Давай уедем домой? Я так хочу домой, Артур, так хочу… Ты не представляешь.

Я застыл. Холод прокатился по позвоночнику и сконцентрировался внизу живота. Нам надо было многое обсудить. Наверное… Но факт в том, что я понятия не имел, что говорить.

— Ни в коем случае. Тебе нужно побыть под наблюдением врачей хотя бы сутки. Для моего спокойствия.

— Если только для твоего, — прошептала Есения, потираясь носиком о мой нос. Я сглотнул. Зарылся лицом в ее волосы:

— Спи.

— Ты побудешь со мной, пока я не усну?

— Конечно. Закрывай глазки. Ох и напугала же ты меня.

Есения выключилась практически мгновенно. Всхлипнула мне в шею, еще крепче, словно не желая отпускать, сжала прозрачные пальцы вокруг моего запястья и тихо засопела. Постояв у ее постели еще немного, я заставил себя уйти. Кроме прочего, дома меня ждала Катя. И мне не хотелось ее лишний раз волновать. Я и так здорово постарался сегодня.

Попросив постовую медсестру звонить мне, если вдруг состояние Есении ухудшится, спустился вниз. Подкурил одну из двух оставшихся в пачке сигарет. Выпустил носом дым, который тут же растворился над головой, подхваченный порывом ветра — погода портилась. Даже здесь, в относительном отдалении от залива, слышался грохот волн. Океан волновался и ревел в унисон мыслям в моей голове. Твою ж мать, Верх, твою же чертову мать!

Стоя под ледяным осенним дождем, я думал о том, что в жизни человека случается не так уж много переломных моментов. Сейчас был, пожалуй, самый важный из них. И еще никогда мой выбор так не шел вразрез с совестью, и одновременно с тем не был таким… однозначным.

— Только не говори, что ты, блядь, решил все переиграть.

Славка! Я хмыкнул, вглядываясь в его материализовавшийся из темноты силуэт, и снова с силой затянулся.

— Я тебя раньше с нравоучениями ждал.

— Пришлось зависнуть с ментами, — нахмурился друг, протягивая мне руку. С широких, как у неандертальца, надбровных дуг Славки, с его волос и одежды капало.

— И что там?

— По всему выходит так, что конструкцию хреново закрепили. Да только ребята, которые за это дело отвечают, в один голос твердят, что такого не может быть. Якобы они перед каждым спектаклем все тщательно проверяют. И в этот раз проверяли, да. Никаких замечаний не было.

— Прикрывают друг другу жопы? — накинул я вариант.

— Не без этого, конечно. Подставляться никому неохота. Но мы со Шведовым решили попробовать копнуть глубже.

Я все еще недоумевал.

— Думаешь, через Есению кто-то добирается до меня?

— Ой, тоже мне цаца! — фыркнул Славка. — С чего бы? Вы ж типа давно расстались… — добавил язвительно. — Тут скорее бойня за место под солнцем.

— А?

— Ну что, тебе Сеня никогда не рассказывала о битом стекле в пуантах?

— Всерьез думаешь, что это кто-то специально подстроил? Бля-я-я. Не тех людей зовут отморозками.

Славка хохотнул:

— Да погоди ты. Версия пока проверяется.

— В любом случае нужно организовать охрану. Для Есении, и вообще — пусть там за всем присмотрят. Я сегодня, блядь, чуть не поседел. Если с ней хоть что-нибудь, Слав… Хоть один волос…

— Еба-а-ать ты осел, Верх. А как стелил-то! Даже я почти поверил, что все в прошлом.

Сказать на это мне было нечего. Я в последний раз затянулся, затушил сигарету о зазубренный край поржавевшей консервной банки и качнул головой, мол, погнали.

— А че Шведов вообще в это дело влез? Не по его ж части.

— Так ведь версию теракта отрабатывали, Верх.

— Ясно. Хорошо — не теракт. Много пострадавших?

— Среди зрителей вообще никого. Да и балетные все живы. У одного парня сотряс, у девчонки из кордебалета рука сломана. С Сеней, я так понимаю, тоже все хорошо?

— Откуда знаешь?

— В приемный покой звонил, — закатил глаза Славка. — Да и ты вряд ли бы вел со мной светские беседы, будь с ней что-то не так.

Да уж в этом можно было не сомневаться. Я кивнул, признавая Славкину правоту, и достал телефон, чтобы поблагодарить Семёна. Он мог отдать это дело на откуп ментам, но все же не пожалел времени и принял в расследовании самое активное участие. Без его спецов, уверен, все могло бы зайти в тупик. Но теперь за это можно было не волноваться. У ребят Шведова такие полномочия и возможности, что если уж они за что-нибудь вцепятся — ни за что не отпустят.

Разговор длился несколько минут. И за это время успел пару раз прерваться. В шторм всегда были нелады со связью. Попрощавшись, я сунул телефон в карман и устало растер лицо. День выдался каким-то совершенно бесконечным. Богатым на душедробильные эмоции. Я был до предела измотан.

— Че с Катей будешь делать?

— Че-то решать, — пожал плечами.

— Верх… Она ж того… Дитенка твоего носит.

— Я в курсе, Слав, — рявкнул. — Ты на хера сейчас эту песню заводишь? Думаешь, я не знаю, что мудак? Знаю. Готов подписаться под каждым словом.

— Так, может, ты бы… Ну… Совмещал? Говорят, все эти актрисульки не обременены моральными…

— Тормози, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Эй, какого…

— Тормози, я сказал! Иначе я тебе прям за рулем втащу.

— Ладно. Все. Был не прав. Извини, брат. Просто…

— Ни слова больше, Слав. Вот просто заткнись, на хрен.

— Да я же за тебя, дебила, переживаю, — орет тот в ответ и реально тормозит, едва не въехав носом в отбойник. — Ты ведь себя сожрешь, если малого бросишь!

— Я не собираюсь его бросать!

Обменялись злыми взглядами, так что чуть искры, блин, не посыпались. Помолчали. Дождь совсем озверел — молотил в стекло так, что дворники не справлялись, а ветер дул с такой силой, что тяжеленная тачка шла юзом.

— Ладно. Извинился ведь! Ты уже решил, что скажешь Кате?

Отрицательно мотнул головой и отвернулся, уставившись за окно. Хер его знает, как я очутился в такой ситуации. Был бы мачо каким-то — еще полбеды. Но я никогда особенно не блядовал, разве что по молодости совсем, после отсидки. А потом как-то не до баб совсем стало. Работы столько, что хоть вешайся. Приходил домой — и единственное, чего хотелось — нормально выспаться. Какой там секс? Тем более с кем попало… Наверное, я был тем редким мужиком, кому не надо было что-то и кому-то доказывать при помощи молодой красивой вешалки рядом. Нет уж. Если я с кем и встречался, так это с женщинами, которые были мне интересны на самом деле. И Катя… Катя тоже была не случайной в моей жизни. Я ей восхищался по-настоящему, я ей дорожил. Она могла бы стать для меня идеальным партнером, если бы я и дальше продолжал себе врать, отрицая любовь к другой…

— Ну, ты там давай с ней полегче.

Славка хлопнул меня по плечу. Я огляделся, надо же — даже не заметил, как мы приехали. Кивнул. Вышел под ливень, вымокнув сразу до трусов, шмыгнул в подъезд. Поднялся на лифте. Катю нашел в кухне. Она стояла у залитого дождем окна, беззащитно обхватив плечи руками.

— Думала, ты уже не придешь.

— Прости, что заставил тебя волноваться. Мне правда очень жаль.

— Ничего. Есть хочешь? Или пойдем, наконец, спать? День был просто ужасным. Я с ног валюсь. — В голосе Кати слышалось отчаяние, как бы она не хотела его скрыть.

— Кать…

— Свадьбы не будет, да? Ну, конечно, не будет… Я не такая идиотка, чтобы выйти за тебя замуж после того, как ты с этой девочкой… на глазах моих коллег…

— Что я, Кать? Помог вытащить ее из-под завалов? Так я в любом случае не остался бы в стороне.

— Ну да. Ты же почти святой, Артур. Бросишь меня перед свадьбой — никто слова плохого в твой адрес не скажет. А мне сплетни до конца дней слушать.

— Перестань, пожалуйста, Кать. Не надо душу рвать. Давай лучше подумаем, что делать дальше?

— Ты у меня спрашиваешь? — поразилась она.

— Да. У тебя. Подумай, как для тебя будет лучше… — я замялся, подбирая слова.

–.. это закончить? — усмехнулась Катя, подхватив мою речь. В залитом дождем окне отразились моя вина и ее обида.

— Закончить, да. Прости. Не знаю, что еще добавить к сказанному. Я — мудак. Но этот мудак правда верил, что все у нас получится.

— Мне должно стать от этого легче?

— Я не знаю, Кать. Просто говорю как есть. Подумаешь, как для вас с малышом будет лучше? Если что, от него я не отказываюсь. Можешь полностью на меня рассчитывать. По деньгам, и не только. Я буду участвовать в его жизни, буду регулярно приезжать и помогать…

— Ну да. Очень удобно. И женщина желанная рядом. И ребенок, которого она тебе еще лет двадцать бы не родила. Ведь сколько ей до пенсии еще танцевать? М-м-м? Хорошо устроились. Оба.

Наверное, это было справедливое замечание. Не знаю. Об этом я еще не думал. В могилу моей вины упала еще пара горстей земли.

— Кать…

— Постой… Постой! Или это было специально?

— Что специально?

— Ты специально со мной закрутил, да? Чтобы я, дура, родила вам игрушку? Скажи правду, ты собираешься отнять у меня ребенка? — она, наконец, обернулась, заметалась по моему лицу затравленным взглядом.

— Господи, нет, конечно! Ну что ты такое говоришь? Никто у тебя ребенка не заберет. Как ты себе вообще это представляешь?

— С твоими деньгами? О, да запросто!

Катя на самом деле себя накрутила. В голубых смешливых глазах плескались ужас и паника. Как будто я вдруг ни с того ни с сего превратился из обычного мужика в рогатого монстра.

— Нет, Катя. Нет. Малыш будет жить с тобой. Я, конечно, буду настаивать на совместной опеке, но ты мать. И всегда ею будешь. Клянусь. Послушай меня! И прекрати выдумывать то, чего нет и близко!

— Об-бещаешь? — спросила она, вцепившись в мою рубашку.

— Клянусь. Хочешь, даже в письменном виде свое обещание оформлю. Кать, ну что ты, правда… Давай я тебе чай заварю. У тебя зубы стучат.

И потом мы с ней пили чай в тишине, сойдясь на том, что этот разговор лучше продолжить утром. Катя совсем измучилась, да и я был уже не в силах продолжать.

Утро было поганое, сонное. Я сходил в душ и с удивлением обнаружил на кухне Катю — обычно так рано она не вставала.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Я все обдумала.

— И?

— Свадьба будет. Как мы и планировали. Это меньшее, что ты мне должен, Артур, после всего… Я имею право требовать, чтобы ты сдержал обещание. Имею право на то, чтобы наш ребенок родился в браке и носил твою фамилию.

— Он бы и так ее носил. Я же не отпираюсь.

— Неважно. Я не могу отменить свадьбу за шесть дней до нее. Не хочу сплетен за спиной, не хочу, чтобы меня жалели, или тем более винили в том, что я не смогла тебя удержать даже ребенком! Потому что я не пыталась… Ты же знаешь… Я просто тебя любила, и все.

— Я знаю, — подтвердил я, растирая Катины взволнованно поднимающиеся и опускающиеся плечи. — Что дальше?

— Дальше? Год брака, Артур. Я прошу год брака. Семь месяцев до родов и первые полгода жизни нашего ребенка я не хочу быть одна. И если через этот год ты захочешь от нас уйти, я отпущу.

— От тебя уйти, — поправил я, слыша, как с оглушительным лязгом за спиной захлопывается дверь клетки.

— Хорошо. Если ты захочешь уйти от меня, я не стану препятствовать. Клянусь. Можем даже подписать соответствующее соглашение.

— Зачем тебе это, Кать? Что это изменит? Продлит агонию? Твою и мою? — я психовал, с трудом контролируя голос.

— Нет. Это убережет тебя от ошибки. Ты же не думаешь, правда, что эта девочка станет тебя ждать? — голос Кати дрожал, и самое паршивое, что она действительно верила в то, что спасает меня от самого себя.

— Ее зовут Есения, — сощурился я.

— Не суть. Ты понимаешь, о чем я. Я прошу у тебя год. Шанс для нашей семьи. Но предупреждаю, что не потерплю ваших встреч за спиной. Я… Артур, я этого не заслужила, ты знаешь.

— Знаю. Я только не знаю, зачем тебе это нужно. Потому что это ничего не изменит. Ты заставляешь меня быть жестоким. Но правда в том, что мы уже пробовали. И ничего не вышло. Считай, я безнадежно люблю другую. Такой вот, блядь, конченый однолюб.

Не хотел ей боли, да. Просто все для нас прояснить.

— Тогда дай мне с достоинством выйти из этой ситуации. Я прошу всего год. И свадьбу, которую ты сам затеял.

Блядь. Вот просто блядь. И что тут скажешь, если каждое слово — правда? Нарезая круги по кухне, я просто с ума сходил. Прикидывал то так, то эдак, и понимал, что каким бы спорным не было это решение, я не могу Кате в нем отказать. Она была права. Я сам ее в это втянул. Сам сделал ей предложение. И теперь… Я действительно был не в праве заставлять Катю расхлебывать мои ошибки, отменив в последний момент торжество. Да и вообще… Разве я смог бы в открытую встречаться с Есенией, оставив Катю? Нет. Потому что тогда бы и ей досталось. А я не мог допустить, чтобы мою девочку за глаза звали разлучницей и смешивали ее имя с грязью.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Я проснулась, испытывая странную легкость, несмотря на то, что голова была как будто в тумане. Полежала немного с закрытыми глазами, наслаждаясь давно забытым ощущением покоя, и чуть с ума не сошла, когда на меня обрушились воспоминания о вчерашнем. Резко села на кровати. Руки метнулись к глазам, отгораживая меня от мира. Виски сдавил резонный вопрос: а что если мне все это привиделось? От боли замутило… Остатков сил стоило заставить себя оглядеться. Хм… Все, как я и запомнила: небольшая, но отдельная палата, выкрашенные кремовым цветом стены, удобная функциональная больничная койка, тумбочка, небольшой шкаф. И только свет в палате был выключен, а за окном то ли вечерело, то ли, наоборот, светало. А еще я же тут одна находилась…

— Ты побудешь со мной, пока я не усну?

— Конечно. Закрывай глазки. Ох и напугала же ты меня.

Я осторожно провела дрожащими пальцами по рукам, ощупала ребра, пошевелила стопами. На первый взгляд со мной все было в полном порядке. Встала, на нетвердых ногах прошлась. Только тут почему-то вспомнив, что там, на сцене, я была не одна, и такой накатил ужас…

— Уже проснулась наша звездочка? Доброе утро!

Я обернулась к двери, метнулась к вошедшей медсестре:

— Доброе. Скажите, кроме меня к вам еще поступали люди? Кто-нибудь пострадал?

— Несколько человек. Но вы, пожалуйста, не волнуйтесь. С ними все будет хорошо. Там несерьезные травмы.

— Правда? Это хорошо, — прошептала я.

— Кстати, тут ваши друзья просили кое-что передать.

Медсестра потрясла у меня перед носом объемным пакетом. Я с любопытством нырнула внутрь. Да это же мои вещи, которые я оставила в гримерной: костюм, носки, белье, куртка! Но, главное, небольшой рюкзачок, в котором лежал телефон.

— Спасибо! — горячо поблагодарила я медсестру, доставая айфон из кармашка. К счастью, батарея еще не сдохла. Я ткнула в иконку мессенджера, чтобы проверить рабочие чаты, но залипла совсем на другом сообщении. Боже мой! Он правда мне пишет…

«Привет. Как ты, малыш?»

«Теперь точно хорошо», — настрочила в ответ, мочками ушей чувствуя расползшиеся в неприлично широкой улыбке губы. И тут же, не удержавшись, добавила: «Когда ты приедешь?».

Я ведь могла спросить? Теперь могла, правда? Он сам дал мне на это право. Если я все верно поняла.

«Где-то через час. Норм?»

«Конечно!» — отправила я и вдогонку накидала не меньше двух десятков сердечек самых разных мастей. По-детски, да, кто ж спорит. Но в онлайне я только так могла выразить свои чувства.

«Нам нужно будет поговорить».

Рука рефлекторно отдернулась от телефона и сжалась в кулак. Сердце тревожно разогналось. Я смотрела на погасший экран, чувствуя, как на коже выступает холодной испариной накативший, как цунами, ужас.

Экран мигнул.

«Почему ты молчишь?»

С трудом попадая пальцами по кнопкам, я набрала: «Мне страшно» и, снова отложив телефон, обхватила коленки. Если честно, эти слова не передавали и сотой доли того бесконечного ужаса, который я испытывала на самом деле. А он внутри засел, тек вместо крови по венам, расцветал метастазами в каждой клеточке тела. Как будто там, по ту сторону связи, меня ждала смерть.

«Это просто разговор. Он никак не изменит того, что я чувствую».

Но… Есть же какое-то «но», правда? Иначе моя интуиция вряд ли бы так громко вопила…

«Хорошо».

Стоило отправить сообщение Артуру, как телефон опять зазвонил. Мама! Господи, я ведь совершенно забыла о них с отцом, а они, должно быть, с ума сходили от беспокойства, пока я тут отсыпалась. А Даночка? Она наверняка ведь тоже переживала! Но, как оказалось, я волновалась зря. Артур еще вчера обо всем позаботился, отчитавшись и родителям, и Романовой о моем самочувствии и пообещав им за мной присматривать.

— Какой молодец, — прошептала я.

— Да, никто ж и не спорит, но… Малыш, ты же помнишь, да, что он женится? — осторожно напомнила мама аккурат в тот момент, когда дверь в палату открылась, являя моему взгляду… Катю. Сердце запнулось и понеслось, кровь с такой скоростью отхлынула от головы, что перед глазами все закружилось.

— Мам, тут ко мне пришли. Я перезвоню!

Голос позорно дрожал. Надо было как-то брать себя в руки. Потому что я и так выглядела хуже некуда — в сорочке с чужого плеча и с колтуном на голове. Страшный сон — встретиться с соперницей в таком виде.

— Доброе утро, Есения.

— Доброе. Чему обязана? Артур в курсе, что вы здесь?

Вряд ли его «Нам нужно будет поговорить» означало разговор с Катей, ведь правда? Не тот он человек, который стал бы прятаться у женщины под юбкой. Тогда, выходит, этот визит — ее же инициатива?

— Нет, — как будто удивилась она, — зачем его волновать лишний раз? Думаю, мы и сами со всем разберемся.

— С чем, например?

— С правилами игры.

— Я не играю в игры.

— Правда? А мне показалось, вы только этим и занимаетесь — играете судьбами людей. — Рыжуля с интересом осмотрелась по сторонам. Застыла взглядом на типовой картине, висящей на противоположной от кровати стене. Никакой художественной ценности она, конечно же, не представляла. Но Катя пялилась на нее и молчала.

— Катя, чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы оставили в покое нашу семью.

— Нет у вас семьи.

— Это пока. Но через шесть дней мы поженимся, — я скептически скривила губы, на что Катя лишь уверенно улыбнулась, вышибая этой самой уверенностью почву у меня из-под ног. — Даже не сомневайтесь, поженимся. А еще через семь месяцев я рожу Артуру сына. — Наступившую тишину прошил странный булькающий звук, вырвавшийся из моего горла. Катя вскинула брови: — Как? Он разве не сказал, что я в положении?

Нет. Но он сказал, что нам нужно будет поговорить. Выходит, Вершинин хотел поговорить об этом? О том, что он… у него… будет ребенок? Господи.

— Нам было не до разговоров, если честно, — задушенно шепчу я и отворачиваюсь — смотреть на эту женщину не было сил. Стоило представить, что он был с ней, ласкал, кончал в нее, отдавая то, что только мне должно было принадлежать, такая боль охватывала… Лютая, почти невыносимая на фоне страха, что наше счастье вот-вот прервется. Ведь хороший мужик Вершинин и правда одумается, отступит, и в этом случае так будет, мать его, правильно. Так правильно, что я даже ничего не смогу ему возразить. И потребовать ничего не смогу тоже… Потому что настоящая любовь не про это, знаете? Настоящая любовь не про «дай-дай-дай: мне — себя, свое время, свое внимание». Настоящая любовь — это когда конченый скряга вынимает последнее из карманов и отдает просто так. Настоящая любовь — это про свободу… даже от себя, если так для него будет лучше.

— Значит, он вам все расскажет со дня на день. Артур не из тех, кто будет что-то за спиной делать.

— Вы хорошо его знаете, — заметила я.

— Мы были вместе два года до тебя и несколько месяцев после. Это я зализывала раны, которые ты нанесла, — резко перешла на ты Катя. — И знаешь… Я даже с пониманием отнеслась, когда он к тебе ушел в первый раз. Ну, мало ли, думала, может, там и впрямь любовь неземная. А все оказалось зря. Потому что ты вообще не способна любить.

— Это неправда.

— Правда! И именно поэтому я больше не отступлю, Есения. Я что угодно сделаю, чтобы уберечь свою семью. Что угодно! Хочешь, я перед тобой на колени встану? Хочешь?

— Господи, нет, конечно!

— Отпусти его. Позволь мне сделать его счастливым. Отцом… мужем. Тебе же все равно не до этого, господи! Ты же вся в искусстве. А я… Я вся в нем. Вот и все. Вся разница между нами.

— Вы ошибаетесь, — во второй раз повторила я. А Катя почему-то восприняла это так, будто я ей в открытую объявила войну. Ощетинилась вся, подобралась…

— Он все равно с тобой не будет! Ты слышишь, что я сказала? У Артура передо мной обязательства. Он исполнит их. Мы поженимся!

— Я услышала, Катя. Пожалуйста, не волнуйся. Тебе же нельзя.

— Как будто тебя это волнует.

— Волнует. Потому что это и его ребенок. — Глаза выжигает солью, но я же не могу позволить себе расплакаться.

— Значит, ты его отпустишь? — спросила Катя, прижимая ладонь к животу. Совсем не нарочито, нет. Тем самым неосознанным жестом беременяшки.

— Я отпущу. Если он этого захочет.

Уходи же. Уходи, блин! Этот разговор и так меня перемолол!

— Кхм… Кхм… — звучит за спиной как отсрочка гибели. Я оборачиваюсь. На пороге…

— Вера? Привет.

Сказать, что я удивлена, увидев супругу Шведова — ничего не сказать. Пусть мы и пересекались несколько раз еще в той, прошлой жизни, наша зарождающаяся дружба прервалась с моим отъездом.

— Привет! Как ты? Ничего, что я заскочила? Подумала, тебе не помешает дружеская поддержка, — с мягкой улыбкой заметила она.

— Да, конечно. Катя… уже уходит.

К счастью, той хватило ума понять мой намек верно. Как только за ее спиной захлопнулась дверь, из меня будто стержень вынули. Я осела на постель, спрятав лицо в ладонях. Но остановить охватившую меня дрожь это не помогло.

— Тщ-щ-щ, ну, ты чего расклеилась?

— Ничего… Ничего. Сейчас. Сейчас возьму себя в руки…

— Я слышала, что эта женщина говорила.

— Вы незнакомы? — удивилась я.

— Нет. Но Шведов говорил, что Артур прислал ему приглашения на свадьбу. Она состоится?

— Ну, ты же слышала, что Катя сказала? — горько рассмеялась я.

— Гораздо важнее, что на этот счет говорит Вершинин. — Вера осмотрелась и только тут я заметила скромный букетик астр у нее в руках.

— Ваза на подоконнике, — подсказала. — И спасибо за цветы.

Положенные случаю церемонии давались с трудом. Хотелось забиться в нору и не отсвечивать. Мозг в каком-то совершенно авральном режиме перерабатывал полученную информацию… Искал пути обхода. И не находил. Наверное, мне следовало просто смириться с тем, что Вершинин переживет не со мной две полоски на тесте, УЗИ, первые шевеления в животике. Не я схвачу его за руку, когда буду рожать. Не мне опустят на грудь его дочь или сына. Не я расплачусь у него на плече от умиления. Не со мной он продолжится на земле… И вообще… в принципе… не со мной будет. Ну и ладно, да? Мне, наверное, даже следовало бы порадоваться. Сама-то я не готова к детям, так откуда взялась эта выжигающая, проступающая на коже невидимыми подпалинами тоска? Господи, откуда?..

Вера что-то щебетала в попытке меня разговорить. Приглашала сходить куда-нибудь посидеть девочками, когда мне станет получше. Уверяла, что я могу полностью на нее рассчитывать. В общем, всячески меня поддерживала. А я в благодарность за участие даже умудрялась что-то ей отвечать. В конце концов, жизнь и впрямь не закончится после разговора с Артуром. Хочешь — не хочешь мне ее жить придется: строить карьеру (я же так этого хотела!), встречаться с друзьями, что-то делать, куда-то двигаться… Все правильно.

Когда Вера ушла, часы показывали уже одиннадцатый час. Артур обещал заехать еще двадцать минут назад. Передумал? Я так извелась от этих мыслей, что даже подпрыгнула, когда дверь в палату наконец-то открылась.

— Привет.

— Привет, — прошептала я, не в силах соскрести себя со стула, на котором сидела, раскачиваясь как буйнопомешанная.

— Как ты?

— А ты?

— Я… Не очень на самом деле…

Боже мой! Он точно скажет, что между нами все кончено. Точно скажет! Боль расцвела в груди ядовитым огненным цветком.

— Артур, просто скажи, что хотел, и давай с этим покончим.

— Шустрая ты.

— Я знаю, что Катя беременна.

Вершинин настороженно сощурился.

— Откуда?

— Это неважно. Просто скажи… что… хотел.

Артур резко кивнул. Сунул руки в карманы, отвернулся к окну. Ураган натащил вчера столько туч, что сегодня, казалось, так толком и не рассвело. В сером свете Вершинин возвышался неприступной горой.

— Например, что через шесть дней у тебя свадьба…

— Да, — не стал отрицать он.

— А через семь месяцев ты станешь папой.

— Да, — и тут не соврал, не оставил, казалось бы, ни одного шанса, а потом повернулся ко мне и тихо предложил: — А теперь спроси меня, что будет через год.

— Что будет через год, Артур?

— Я вернусь к тебе. Если ты дождешься.

— Стоп! Давай вот тут остановимся…

Репетиция длилась уже третий час. А до этого был еще класс. Так что легкость давалась все трудней и трудней. Я послушно остановилась, так и не доведя движение до конца, наклонилась, опираясь ладонями на колени, чтобы отдышаться. Мне не нужно было смотреть на педагога, чтобы понять, чего она от меня хочет.

— Смотри, Сень, когда падебуре закончится, от сердца ручки отводи и не предвосхищай, хорошо? Всю кисточку, а не пальчик! — Дана похлопала, давая команду концертмейстеру продолжать. Я встала на позицию и повторила связку. — Да! Да, вот так… Молодец! Сатаню шене… Сюда бы ручку. Во! И смотри — сразу плечики хорошо у тебя… Мне нравится, Сень. Давай вот так и делай. Поехали сначала. И носочек здесь покажи. Да-да. Во-о-от!

У Даночки была настолько говорящая мимика, что я запросто могла представить, что в своих мечтах она танцевала вместо меня. А еще мне нравилось, что во время репетиций она не щадила меня, не унижала жалостью. Это придавало сил. Не позволяло окончательно расклеиться, как хотелось.

— И-и-и… С кувшинчиком выход давай отрепетируем еще раз. Отлично, отлично…

Прыжок, вот так. Поворот… Глаза в глаза с заглянувшим в зал мордоворотом в форме. Музыка оборвалась. Я тоже остановилась, смерив недоуменным взглядом захлопнувшуюся перед носом дверь. Вот и чего он хотел, спрашивается?

— Господи, как они уже надоели, — вздохнула я, отходя к скамейке, на которой бросила полотенце. Промокнула мокрое лицо, шею, затылок. После ЧП с декорацией каких только проверок в театр не наслали. Ефимов, кажется, дневал здесь и ночевал, кочуя с одного негласного допроса на другой. Впрочем, не он один. Нас вообще, кажется, всех допросили. От уборщиц до прима-балерин. И артистов оперы, что уж вообще ни в какие ворота.

— Ничего. Потерпим. Главное, выяснить, что случилось.

Я открыла крышку на бутылке-поилке, сделала глоток воды с лимоном и погоняла туда-сюда во рту, косясь на дверь, за которой стало непривычно шумно.

— Отпустите меня! Я требую адвоката! Вы не имеете права… — возмущался женский голос. Но я, сколько ни прислушивалась, не смогла разобрать, кому он принадлежал.

— Да что там происходит? — не выдержала Даночка. Шустро подбежала к двери и выглянула в гудящий, как улей, коридор. — Что случилось?

— Похоже, Маринку арестовали.

— Вроде это она болты открутила, прикиньте!

— Вот же тварь…

— Да че ты на нее набросилась? Это еще нужно доказать!

Через пять минут на ушах стоял весь театр. Только-только все начало успокаиваться, и вот — пожалуйста. Балетные, совершенно обалдев от случившегося, бродили туда-сюда. Отовсюду слышались шепотки, обрывки разговоров. Все терялись в догадках о случившемся, как будто совершенно забыв, что через пару часов им выходить на сцену. Рабочий чат кипел.

— Так, у нас замена по афише. Вместо задержанной Устюжаниной — Вавилова. Готовься, Есения, — сообщил по громкой связи режиссёр.

Ребята за спиной переглянулись. Одна предпенсионного возраста танцовщица корда заметила сквозь зубы:

— Ну, вот и чего мы удивляемся, что у Маринки поехала крыша? Пашешь-пашешь, а потом приходит какая-то выскочка, и все роли — к ее ногам.

— Давай еще ее оправдывать.

— Я не оправдываю.

— А что ты делаешь?! Аська, по-твоему, тоже в чем-то виновата? И, Вик? Если уж Маринке так мести хотелось, могла бы плеснуть Сеньке кислотой в рожу.

Я аж подавилась.

— Ну, спасибо, — ошалело моргнула из своего угла. Ребята переглянулись. Кто-то нервно захохотал, а секундой спустя мы все в буквальном смысле полегли со смеху. Хотя, конечно, ничего смешного в этой ситуации не было, просто напряжение, копившееся все эти дни, наконец, нашло хоть какой-то выход.

— Чего прохлаждаемся? Брысь готовиться!

Я соскребла себя с пола и поплелась на грим.

— О, у нас замена, че ли? — пробасила прокуренным голосом гримерша.

— Ага, — усмехнулась я, поражаясь тому, что кто-то еще не в курсе последних событий.

— Ну, садись. Ух ты! Чтобы замазать эти фингалы у тебя под глазами, придется постараться. Ты часом не на наркоту подсела? Если так — бросай эту херню, мой тебе совет.

— Нет, Даш, что ты. Устала просто. Нагрузки бешеные.

Дашка покивала, поцокала языком. Щелкнула пультом телека — тот всегда шел фоном, включенный на канал, по которому бесконечно крутили идиотские сериалы для домохозяек.

— … скромная роспись прошла в ЗАГСе Приморского района…

Я успела увидеть, да… Прежде чем схватить пульт и вырубить телек, на хрен, я успела увидеть его в темном костюме. И Катю в уродливом пышном платье.

— Извини. Голова разболелась. Давай в тишине посидим.

— Ну-ну, — хмыкнула Дашка, конечно же, понимая, что послужило причиной моего идиотского поведения. Что мы встречались с Вершининым, ни для кого здесь секретом не было. Меня затрясло, из глаз брызнули слезы. Я себя ненавидела в тот момент за слабость. Но Катю ненавидела больше.

— Ну, что ей стоило одеться по-человечески? Куда с ее фигурой все эти воздушные облака? — шептала я, захлебываясь жгучей ревностью. Ну почему? Почему так? Я ведь почти обрадовалась, когда Артур все мне объяснил. После того, как я почти его потеряла, это показалось мне не такой уж и большой жертвой. Ну, что такое год? Год в сравнении с вечностью, которая нас с ним ждала потом?

Просто подождать, да. В теории это было так просто, а на деле… Боже мой. Я почти умирала от мысли, что Вершинин теперь по закону принадлежит другой. А ведь это было только началом. И впереди нас ждал целый год порознь. Год, который мне предстояло провести в стороне. Не имея возможности даже его коснуться, потому что таким было условие Кати, а он был слишком порядочным человеком, чтобы действовать у нее за спиной. А он, дурак, правда верил, что как-то этим унизит мое достоинство… Вершинин всегда думал обо мне лучше, чем я заслуживала.

— Ну, все-все, господи, Сень, не реви.

— Прости, прости, пожалуйста.

— Да ничего. Дело житейское. И не переживай, я не из болтливых. Так-то, конечно, язык без костей, но где промолчать — знаю.

В общем, я все-таки пережила тот день. И потянулось… Классы, репетиции новых ролей, прогоны. Чтобы вообще не оставалось сил ни на что. Я жила в каком-то странном вакууме, но и в него, впрочем, порой просачивались новости:

— Представляешь, на Маринку хотят повесить покушение на убийство!

— Какого черта за нее так крепко взялись?

— Догадайся!

Потом только я поняла, что во всех Маринкиных бедах коллеги винили меня. Хоть никто всерьез не оправдывал ее поступка, светившее Марине наказание многим казалось несоразмерно жестоким. Ведь от ее рук никто всерьез не пострадал.

А примерно через неделю после Маринкиного задержания меня подкараулила ее мать. Метнулась наперерез как-то неожиданно быстро. Не зная, чего от этой женщины ждать, я пугливо шарахнулась в сторону. Я тогда еще не знала, что за мной приглядывают люди Вершинина. И очень удивилась, когда те материализовались из темноты и стали оттаскивать от меня несчастную женщину. Я была так сбита с толку, что даже не сразу поняла, о чем она меня просит:

— У меня же она одна! Пощадите, пожалуйста! У нее сыночек маленький… Четыре годика. Вадик…

— Что вы? Я тут при чем? — бормотала я, страшно смущенная тем, что пожилая женщина, похоже, на полном серьезе собиралась встать передо мной на колени.

— Пощадите…

— Есения Сергеевна, мы вас подвезем, — вместе с тем распинались мужики.

— Да кто вы вообще такие?

— Охрана.

Я помедлила, переживая острый укол счастья, и нырнула, как просили, в машину. Артур мог и не быть рядом, да… Но как я могла поверить, что он оставит меня одну? Сердце мучительно сжалось, выплескивая из раны новую порцию крови. Я коснулась стекла пальцами…

— Надо помочь этой женщине, — прошептала я.

— Не в наших полномочиях.

Ну да. Это же просто охрана. Всю дорогу домой я ломала голову над тем, как мне поступить в этой ситуации. Позвонить Артуру напрямую я не могла, мы договорились, что так нам будет легче, поэтому, в конце концов, я нерешительно набрала… Славу. Того, конечно, мой звонок здорово насторожил. Особенно когда я попросила его о встрече. Примчался ко мне тем же вечером — я жила в крохотной съемной однушке.

— Проходи. Чай, кофе?

— Ну, давай кофе.

Я вымыла руки и, пока варила кофе, ввела Славку в курс дела.

— То есть ты хочешь, чтобы эту тварь отпустили?

— Нет. Я хочу, чтобы на нее не спускали всех собак, потому что она перешла дорогу не тому человеку.

— Почему не позвонила Верху?

— Потому что не хочу лезть в глаза, — я сделала глоток и решительно встретила изучающий Славкин взгляд.

— И отступных никаких не попросила, — задумчиво прокомментировал он, разглядывая теперь уж мою скромную кухню. — Что с тобой не так, малявка?

— Все так, — хмыкнула я и добавила: — Более того, ты, Слав, практически во мне не ошибся. Выдыхай.

— Да я и не напрягался.

Ага. Как же… Да он с таким уморительным выражением лица пытался угадать, где в моем отношении просчитался, что на это невозможно было смотреть без смеха. Что-то явно не сходилось в его голове в сухом остатке. А он к такому не привык.

— Мне ничего не нужно, Слав. Так что ты мне скажешь по поводу Марины?

— Скажу, что ты будешь дурой, если спустишь ей все.

— Она лишилась своей мечты, это гораздо хуже, чем лишиться свободы. К тому же у нее мать старенькая. И сын.

— Типа, благородная? — хмыкнул Славка, задумчиво проведя по щеке заскорузлой лапой.

— Нет. Но я учусь. Чтобы ему соответствовать…

На глазах помимо воли выступили слезы. Я отвернулась к окну, чтобы Слава их не заметил, и поднесла к губам чашку.

— И как движется процесс?

— Со скрипом. Но у меня есть еще время, чтобы приблизиться к идеалу.

Слава крякнул что-то невнятное. Посидел еще немного и засобирался домой. А я весь вечер потом думала о том, что ему сказала. И чем больше думала, тем сильней убеждалась, что мне на самом деле нужен был этот урок. Будто с глаз спала пелена… И так страшно за себя стало, так стыдно за собственную легкомысленность. Какую-то чудовищную инфантильность и невнимательность к единственному моему мужчине. Еле уснула. Потом еле проснулась. Опоздала на класс. Впопыхах забыла отключить звук на телефоне, и тот зазвонил в самый неподходящий момент. Подбежала к рюкзаку, чтобы выключить, но увидев имя абонента — передумала.

— Да, Слав… — настороженно бросила в трубку.

— Звоню предупредить, что твою протеже сегодня выпустили. Осторожней там давай.

— Ага! — растерялась я. — Спасибо.

И с тех пор как-то так повелось, что мы со Славкой стали общаться. С перерывами, потому что у нас начались большие гастроли по странам Азии и Австралии, но все же. Так тесно, как с ним, я общалась разве что только с Русланом. Но когда меня сжирала тоска, когда страх сорваться и наломать дров становился едва ли непреодолимым, я шла к Славке. Иногда мы по два часа висели с ним на телефоне, иногда не созванивались неделями. Он одним из первых поздравил меня, когда обо мне стали писать в мировой прессе. Он был тем, в кого я ревела, когда узнала, что у Кати начались роды.

— Господи, ну все, все! Развела влажность. Давай заканчивай. У тебя же выходной сегодня, да?

— Да.

— Вот и отлично. Собирайся.

— К-куда? — икнула я.

— Говорят, таймень клюет. Поедем, посмотрим.

— Ты меня че, на рыбалку зовешь? — шмыгнула носом.

— Отвлечешься хоть. А то взялась ныть.

Конечно, это звучало грубо, но ведь главное — не слова, а то, что за ними стояло, правда? За словами Славки стояла неуклюжая забота мужика, который ни о ком, в общем-то, не привык заботиться. Я не посмела эту самую заботу оттолкнуть. И потому, затыкая кулаком вырывающиеся из горла рыдания, оделась… и поехала со Славкой на рыбалку.

Это был странный день. Я вглядывалась в морскую гладь до слепящих пятен, мелькающих перед глазами, я плакала, как последняя тряпка, уткнувшись в его плечо… А он гонял туда-сюда спичку из одного уголка рта в другой и все больше молчал. Лишь иногда бросая:

— Смотри-смотри, как котлит. Ну, че сидишь? Забрасывай!

Голос у Славки был злой, подколы в мой адрес — хлесткие. Но какого-то черта именно его неуклюжая резкость заставила меня улыбаться в наступившей потом тишине, нарушаемой характерным звуком сработавшего фрикциона. Клевало! Славка оживился, отбросил телефон, на который отвлекся, и, схватив удочку, загоготал:

— Ух ты, ух ты! Ну, че делается… Че сидишь? Давай подсекай!

— Как на Артура именины испекли мы каравай… — пританцовывая, Катя выплыла в столовую из кухни с большим кексом, в который были воткнуты шесть разноцветных свечек. Сидящий у меня на руках сын, завидев мать, запрыгал, забарабанил по столу большой ложкой, но очень быстро потерял к ней всякий интерес, выбросил из рук и потянулся к угощению.

— Осторожно, Артур! Обожжется! — забеспокоилась Катя.

— Сначала задуть. Слышишь, Арр?

Я придумал это прозвище сыну, когда понял, какую совершил ошибку, позволив Кате назвать его моим именем. В быту это оказалось довольно таки неудобно, но Катя была убеждена в том, что таким образом она совершает очередной подвиг во имя любви, после которого я уж точно был обязан ответить на ее чувства, и отговорить ее от этой идеи было категорически невозможно.

— За-дуть! — Катя сложила пухлые губы, показывая сыну, как надо. — Вот! — захлопала в ладоши. — Кто молодец? Артурчик! Дай я тебя поцелую.

Артур не очень довольно снес мамины нежности. Спрятал лицо у меня на шее, но даже так не смог долго просидеть.

— Куда это ты собрался? А кекс?

— Ыыыы!

Я пододвинул тарелку и отломил вилкой маленький ломтик. Катя решила, что мы не будем как-то ограничивать сына в плане еды. И постепенно начала давать ему пробовать блюда с «взрослого» стола. Абы чем мы не питались, поэтому такой вариант и мне показался вполне оправданным. Тем более что с грудным вскармливанием у Кати изначально не срослось.

— Зачем бог дал мне такое вымя, если я не могу выкормить своего ребенка?! — рыдала она в безуспешной попытке сцедиться. Я прошелся взглядом по ее покрасневшей, изборожденной синими реками вен груди и философски пожал плечами:

— Возможно, тебе стоит еще раз попробовать подключить ту адскую машину.

— Молокоотсос? — сквозь слезы хохотнула она. — Он только синяки оставляет, а толку никакого.

— Тогда заканчивай геройствовать. Артуру вполне по душе смесь.

— Молоко матери специально адаптировано под ее ребенка! Ни одна смесь и в подметки ему не годится!

— Ну, что поделать, — усмехнулся я и, уже понимая, куда ветер дует, хотел сбежать, но на полпути к свободе меня догнало Катино:

— Ты можешь попытаться отсосать молоко, как предлагала медсестра.

На тот момент я не был с женщиной почти восемь месяцев и понимал, чем этот «отсос», скорее всего, закончится, поэтому отрезал без всяких церемоний:

— Нет. Это исключено.

— Что тебе стоит?! Я же не ради себя прошу, ради сына!

Я покачал головой, отцепил впившиеся в меня пальцы и ушел. В башке мелькнула мысль, что я веду себя как бездушная скотина, но я тут же ее отмел, не позволяя вине просочиться глубже. Катя знала, на что шла. Она сама этого хотела. Между нами с самого начала все было кристально ясно. Секс наверняка бы все только испортил. Дал бы повод думать, что у нас еще может что-нибудь получиться. Катя искала подтверждения этому с пугающей одержимостью. Ее мечта обо мне жила вместе с нами, как опостылевшая родне прикованная к кровати бабка, которую раньше очень любили, да, а теперь думали лишь о том, когда же она уже отдаст богу душу.

— Артур! — выдернул меня в реальность Катин голос. — Смотри, это не та девочка?

Тонкий пальчик Кати ткнул в висящую на стене плазму, на которой обычно шли мультики. Я с замершим сердцем уставился на экран. «Та девочка» стояла в центре кадра, прогибаясь под весом цветом. Рядом с чуть более свободными руками стоял Руслан… Стоял рядом, да, как и весь этот чертов год.

— Есения Вавилова и Руслан Аюмов покидают сцену британского Ковент-Гарднер под оглушительную овацию… Позади у труппы успешный гастрольный тур по странам Азии, впереди Европа и Америка… Нашим танцовщикам рукоплещет весь мир… Но главный вопрос, который будоражит сердца поклонников пары — когда же они объявят о своих отношениях.

Я почти возненавидел Катю за торжество, мелькнувшее в ее взгляде, впрочем, очень быстро сменившееся снисходительным: «Ну, я же тебе говорила!».

— Ыыы… — взвыл в руках Арр, я на всякий случай разжал пальцы, боясь причинить сыну боль, и снова уперся в телек. Сеньку как раз показывали крупным планом. Сколько раз за этот год я придумывал себе, что мы вот так, через экран, разговариваем друг с другом? Сколько раз я присваивал себе ее счастливые широкие улыбки? Сколько раз я чувствовал себя гребаным заключенным, который может поддерживать связь с остальным миром лишь посредствам переглядывания через пуленепробиваемое стекло, потому что даже предусмотренная для разговоров трубка какого-то хрена сломалась?

— Папапапа…

— Он говорит «папа»! — захлопала в ладоши Катя и подбежала ко мне, чтобы пощекотать Арру животик.

— Ему шесть месяцев, он не может говорить.

— А вот и может! Скажи папе, скажи?! Кто у нас самый умный? Кто самый красивый? Арр-р-ртур.

Я усмехнулся. Зарылся носом в тонкий пушок на голове сына. Назвать Арра лысым, конечно, язык не поворачивался, но и сказать, что это волосы, было нехилым таким преувеличением. Зато как он пах! Я мог бесконечно его нюхать — он был моим наркотиком. Сладкий детский аромат. Аромат гречневой смеси, наглаженного белья и только его особенного запаха… Щелк! Катя фотографировала нас как одержимая, а я не очень понимал, зачем она это делает. Я не позволял ей выставлять фото Арра в социальных сетях. В целях безопасности. Но еще и потому, что боялся причинить этими фото боль своей девочке… если она сломается и пойдет искать меня в профиле у другой бабы.

— Папочка, что ты молчишь? Разве я не права? — Катя взяла крохотные ручки сынишки и похлопала.

— Конечно. Наш сын самый лучший, — заверил я, нехотя передавая мелкого из рук в руки. А на самом деле едва ли не с кровью от себя его отдирал, потому что я давным-давно все для себя решил. И каким бы ни было это решение для кого-то: спорным, неправильным, недостойным и даже шокирующим, я не собирался его менять.

— Не забыл, что у отца сегодня день рождения? Мы ничего такого не планировали, дата ведь не круглая. Просто посидим по-семейному и…

— Кать, я ухожу.

— Что? — нервно улыбнулась она, заправляя за ухо волосы.

— Я ухожу. Вещи на первое время собрал. Остальное попрошу упаковать домработницу.

— Ты что делаешь? — будто правда не понимала, переспросила Катя.

— Ухожу. Я обещал быть рядом первые полгода. Сегодня Арру исполнилось шесть месяцев, — терпеливо напомнил я.

— Ты издеваешься?

— Мы обо всем договорились. Ты просила год. Я его по-честному дал.

— Это смешно! — заводилась Катя. — Она же и нескольких месяцев без тебя не вытерпела! Когда появились первые публикации, что она путается с Аюмовым?!

— Не знаю, — пожал плечами. — В отличие от тебя, я за этим не следил.

— А надо было! Иначе не выставил бы себя на посмешище! Все, Артур, хватит. Я больше об этой девочке и слышать ничего не хочу. Разбирай свой чемодан и иди завтракать! Я сейчас взболтаю омлет…

Я чуть наклонил голову влево, задаваясь вопросом, в какой момент Катя решила, что может со мной разговаривать вот этим учительским тоном? Спросить? Так ведь я не хотел скандала. В задумчивости потрепав сына по макушке, я пошел прочь, так ничего и не сказав. Чемодан и взгромождённая поверх него сумка дожились меня у входной двери. Видно, решив, что я на самом деле сейчас разберу вещи, Катя с облегчением выдохнула. Однако я тут же вернул ее в реальность, направившись к выходу.

— Ты куда собрался?!

— Кать, — поморщился я, — ну не начинай, а? Смотри, малой волнуется.

— Ну конечно! Я истеричка, а ты прям сама заботушка! Да плевать ты на нас хотел!

— Я не с сыном развожусь, а с тобой, — контролируя каждое слово, процедил я. — О своих визитах буду предупреждать. Дом в твоем распоряжении, квартира на материке, машина с водителем и обслуга. Я выполнил все взятые на себя обязательства и теперь рассчитываю, что ты с честью выполнишь свои.

Катя вздрогнула. Прижала к себе Артура… Я буквально видел борьбу, что велась у нее внутри. Интеллигентная женщина, сумевшая меня заинтересовать, сражалась с безобразной истерящей бабой, которая в той или иной мере жила, наверное, в каждой представительнице слабого пола. И пока непонятно было, кто выиграет.

— Катя, мы же цивилизованные люди, — снова попытался достучаться я.

— Хорошо, — сдалась Катя, закрыв глаза. Ее горло дернулось, будто она проталкивала слова через силу. — Ладно. Поступай, как знаешь. Я, конечно, не буду мешать вашим встречам с сыном. Но при условии, что эта… эта твоя… и близко к нему не подойдет. Слышишь? Пусть она сама себе ребенка рожает, а не приходит на все готовое.

Я отрывисто кивнул и вышел под дождь. К черту. Нет — так нет. Во-первых, Катя могла со временем пересмотреть свои условия, во-вторых, я могу видеться с Арром, когда Сенька занята. По телеку сказали, что ее гастроли расписаны на года, так что… С этим никаких проблем не должно было возникнуть.

— Артур Станиславыч, ну что вы не сказали, чтобы я вас встретил, — возмутился водила, выскакивая из машины. Я лишь вяло махнул рукой. Катя как огромный насос выкачала из меня те силы, которые еще оставались после прощания с сыном. Во мне бурлил странный коктейль чувств из горькой вины и сладкого предвкушения. И второго в этих странных пропорциях было гораздо больше. У меня в груди сводило от мысли, что я, наконец, увижу Есению. И никогда, никуда больше не отпущу. Только бы она простила мне этот год.

Я повторял это в машине по дороге в аэропорт, в самолете и в такси по дороге к ней. Славка заверил меня, что Есения обязательно будет дома. А уж он точно знал. Это я велел ему держать руку на пульсе… Потому что Есении нужен был человек, на которого можно опереться. И я за нас обоих решил, что пусть уж лучше им будет мой друг, чем любой другой человек из ее окружения, который запросто мог бы воспользоваться Сенькиной уязвимостью. Я ревновал ее до красной пелены перед глазами! Чтобы не сдуреть, мне жизненно важно было знать, как она живет. А еще… я смертельно хотел остаться ее единственным. Эгоистично? Да я ж, блядь, даже не спорю!

Повезло. Дверь в подъезд открыла старушка-собачница.

— Лифт там, — подсказала она. В ответ я благодарно кивнул и даже выдавил кривую улыбку, но все же решил пройтись. Смешно. Так хотел к ней, а теперь трусливо откладывал встречу, которая была нужна мне прямо сейчас, как инъекция обезболивающего — умирающему. Впрочем, за это время я успел до того свыкнуться с болью, что она стала почти родной. Тогда как Есения… Славка говорил, что моя девочка очень изменилась.

Я как раз поднимался по лестнице между пятым этажом и шестым, когда чуть выше послышался звук открываемой двери. Между прутьев перил, аккурат на уровне моих глаз, мелькнули тонкие ножки в тапках и высоких вязаных гетрах. Показались голые бедра, край безразмерного худи и ярко-голубой мусорный пакет. Видно, девочка выбежала выкинуть мусор. Я помедлил, чтобы отдышаться, и рванул вверх, выбрасывая в него же мою прошлую жизнь без нее. Не ожидая подвоха, Сеня повернулась к мусоропроводу, дернула плечиком, будто отмахиваясь от моего взгляда, замерла напряженно и… медленно оглянулась.

— Артур…

— Угу. Это я. Год прошел.

— Год. Три недели и еще два дня.

Мой взгляд метался по ее лицу и не находил ни единой эмоции. Затылок сковало холодом, холод стек вниз по позвоночнику и просочился в вены.

— Что ты хочешь сказать? Я опоздал? Арру только сегодня исполнилось полгодика. Уговор был…

— Я помню, какой был уговор. — Губы Есении дрогнули — вот и все, что мне удалось рассмотреть в тусклом свете подъездной лампочки. — Я просто не была уверена, что он в силе… — всхлипнула. И я не знаю, кто первый из нас дернулся — я, или она, да и неважно это стало, когда мы, столкнувшись, переплелись с ней конечностями, как два осьминога.

— Совсем, что ли? Совсем, да? Столько лет меня знаешь, а главного не вкурила? Я не могу без тебя. Слышишь?! Я не могу…

Сенька часто-часто закивала, злым каким-то движением стерла слезы. Задрала нос, видно, демонстрируя мне, какой несгибаемой женщиной стала. А потом все же не смогла, не выдержала и зарыдала:

— Это хорошо! Это так хорошо, потому что… я не знаю, что бы со мной было, если бы ты не вернулся. Я просто не знаю… Ты мое все, Артур.

От автора: друзья, скидки сегодня на "На ощупь" "Только не отпускай"

Будильник орал не прекращая. Застонав, я вытащила руку из-под подушки и нашарила лежащий на прикроватной тумбочке телефон. Тело отозвалось болью в мышцах. Не в тех мышцах, к боли в которых я привыкла. О… Боже!

— Проснулась? Вставай, лентяйка, не то не успеешь позавтракать.

Я резко перевернулась на спину и тут же села, подтянув ноги к груди. Нет. Не почудилось… Это и правда был он. В одной руке — тарелка с напиленными кое-как бутербродами, в другой — чашка с кофе, аромат которого как раз щекотал в носу. Или это все-таки слезы? Я вчера весь вечер от себя их отгоняла, а они накатывали в самый неподходящий момент. Снова и снова накатывали… Боже мой, как я его люблю!

— Вообще-то это хотела сделать я.

— Что? — широко улыбнулся Вершинин.

— За тобой поухаживать.

Это правда. Засыпая в его руках, я придумала целый план. В холодильнике у меня были слабосоленая семга и сливочный сыр. Я могла подсушить хлеб в тостере, щедро его перемазать, выложить кусочки рыбки, присыпать рукколой и побаловать его завтраком в постель. Этот год не прошел даром — кроме прочего я научилась готовить, чтобы не ударить лицом в грязь, когда Артур вернется. Чтобы, если вдруг ему взбредет в голову сравнивать нас с бывшей, это сравнение было в мою пользу. Даже вот в таких мелочах. И здесь не было эгоизма, хотя, конечно, я привыкла быть во многих вещах лучшей, но в случае с Артуром… Не знаю, мне просто было важно, чтобы ему было хорошо и комфортно рядом со мной. Вот и все. Ничего для себя.

— Я никуда не ухожу. У тебя еще будет такая возможность.

Я счастливо улыбнулась в ответ, наблюдая за тем, как он приближается, и каждая жилочка, каждый нерв во мне откликаются на это и трепещут от предвкушения. Но все равно не верилось, что он рядом.

Артур осторожно поставил посуду на тумбочку и присел на край кровати. Я со скоростью цирковой макаки перебралась ему на колени. Поцеловала. Сначала в висок, прикрытые веки, а потом и вовсе отпустила себя, зацеловывая крупный нос, колючие щеки, скулы… Надо отдать должное Артуру. Он стоически это терпел, глядя на меня из-под отяжелевших век, и время от времени чуть посмеивался. И только когда мои губы коснулись его, а язык нагло скользнул в рот, перехватил инициативу, с силой сжав в ладонях задницу, на которую я, похоже, нашла приключения. Прошелся чередой легких укусов по шее, прикусил острый подбородок, неторопливо мазнул по скуле, оставляя влажный след и хрипло постанывая.

И тут опять чертов будильник!

— Прости, — прошептала я, тяжело дыша. — Прости, чертова репетиция! — хохотнула, задыхаясь в его объятиях, не желая их покидать…

— Тебе что, на работу надо?

Я закусила губу и виновато кивнула.

— Я же не знала, что ты вернешься, а так бы взяла выходной. Не обижайся, пожалуйста.

— Ну что ты. Я же понимал, с какой женщиной собираюсь связать судьбу.

— М-м-м, — протянула я, тайком улыбаясь. — И с какой?

— С настоящей звездой? С мировой знаменитостью? — Вершинин скосил на меня взгляд. И знаете, если потом, когда я стану дряхлой и немощной старухой, меня кто-то спросит, когда я почувствовала, что ко мне пришла настоящая слава, я вспомню этот момент… Крохотная однушка, разворошенная постель и он… единственный мой мужчина.

Губы предательски дрогнули. Я уткнулась в телефон, набрала в чат короткое сообщение и демонстративно отключилась. Вершинин за этим всем наблюдал, вызывающе вздернув бровь.

— Знаешь, чем хорошо быть мировой знаменитостью? — на полном серьезе спросила я, поерзав на его бедрах.

— Нет. И чем же?

— Я могу диктовать условия. И брать выходной тогда, когда мне захочется.

— Сенька…

— Иди ко мне. Я так по тебе соскучилась…

— Правда?

— Угу. Без тебя это все, — я махнула рукой в сторону айфона, — не имеет значения. Вообще ничего не имеет… Я люблю тебя до смерти. Прости, что так поздно это осознала…

— Ну что ты? Ты ж малявка совсем. Сам виноват — влюбился в малолетку, — посмеивался над собой Вершинин, качая меня в руках.

— Я выросла, Артур. Я состарилась за этот год на миллион лет. — Просто так. Глаза в глаза… Соприкоснулись пальцами. — Время — такая странная штука, Артур, ты замечал? Когда ты несчастлив, секунды растягиваются на дни и месяцы, а когда счастлив, месяцы — будто секунды…

Дрожащими пальцами прошлась по его колючим щекам. Поцеловала. К счастью, я уже была голой. Да и его долго раздевать не пришлось. Артур даже ширинку не посчитал нужным застегнуть. Все, что мне надо было, просто стащить джинсы с его обалденно поджарой задницы и резко сесть.

— Да…

— Боже, я там — в мясо… — застонала сквозь смех. — С непривычки, — добавила, чтобы он и не думал остановиться. — Ты просто зверь.

— Год никого, Сень… Прости, малыш. Я чуть отведу душу и поумерю аппетит. Наверное…

Ну, если судить по его голосу, если честно, надежды на это не было. И слава богу! Потому что…

— Мне все нравится.

— Да?

— Особенно, что год никого. Я тоже ни с кем…

— Я знаю.

Хотелось расплакаться. Но еще больше — себя ущипнуть. Потому что это все казалось мне таким нереальным. То, что мы все-таки друг друга дождались. То, что смогли, несмотря на все испытания, сжирающую душу ревность. Я ведь знаю, что с его стороны это тоже было… Не могло не быть, учитывая высосанные из пальца статейки о нас с Русланом.

Я зажмурилась, отгоняя прочь все ненужные мысли, и практически тут же кончила, чувствуя, что и он догоняет меня серией коротких горячих залпов.

— Ты никогда не пожалеешь, — прошептала я, может быть, излишне самоуверенно, учитывая, что ради меня он пошел против своих принципов, оставив сына, и так далее… Меня оправдывало только то, что я действительно готова была отдать ему всю себя. Да и по поводу маленького Артурчика у меня имелись некоторые мысли…

— Я знаю, Сень. Я знаю… Давай все ж поешь. Потому что на вторую половину дня у меня на тебя имеются кое-какие планы.

И ведь сколько я ни выпытывала потом, Артур так и не сознался, что же это за планы такие. Мы поели, оделись (он велел надеть что-нибудь потеплей) и поехали куда-то в сторону выезда из города. Погода была паршивой. Казалось, залив закипал. Только вместо пузырьков поднимались белые барашки волн. И ветер стонал во весь голос.

— Уже скоро начинается территория заповедника, — зачем-то предупредила я.

— Ага, — усмехнулся Вершинин. — Мы почти приехали. Вот…

Огромный забор из двух рядов профлиста. Ворота. Понятно, все временное. Вряд ли тот, кто может купить себе землю, примыкающую к заповеднику, планировал это вот так оставить.

— Что это, Артур? Что это? — волновалась я, хотя уже, кажется, догадалась. Это был дом… Шикарный нависающий над океаном дом в современном стиле, который можно было увидеть только с воды, и, может, поэтому здесь обязательно останавливались проходящие мимо экскурсии.

— Мой тебе подарок. Хотел вручить после развода… — он усмехнулся, — но, малыш, в твоей однушке жутко неудобно.

Горло перехватил спазм. Я покачнулась на выстеленной деревом дорожке. Артур подхватил… Как всегда, подхватил, да… Совершенно невероятный мужчина.

— Хочешь жить здесь? — прошептала я.

— Хочу жить с тобой. Здесь просто будет удобнее. Только предупреждаю, работы еще не закончены. Во дворе, видишь, конь не валялся. Да и в доме есть только кухня и кровать. Пойдем, сейчас сама все увидишь.

Дом находился на уходящем в море утесе. И именно из-за такого расположения буквально из каждого окна открывался удивительный, совершенно открыточный вид на океан. Перед глазами пронеслись все четыре времени года. Я так явно представила, как будет меняться эта картинка от зимы к весне, от весны к лету, от лета к осени… И так год за годом. А мы с Вершининым, все так же обнявшись, будем снова и снова за этим, как и в первый раз, наблюдать. Проживая свою лучшую жизнь вместе.

— Почему именно дом? — прошептала я.

— Думал, он уж точно тебя здесь удержит.

— Артур… — Боже, я не знала, что сказать! Просто не знала. Я уехала за мечтой. И вроде не должна была извиняться за это, но… — Меня здесь держит любовь к тебе.

Он отстранил меня за локти, помолчал некоторое время, меня разглядывая, а потом прижал к себе, так что косточки затрещали, и прошептал, обдавая обжигающе-горячим дыханием висок:

— Ну, значит, дом будет приятным дополнением.

— Очень приятным, — согласилась я. — Давай в этой комнате сделаем детскую для Артура?

Мне показалось, или нет, но на миг Вершинин как будто застыл.

— Ага.

— Что-то не так?

— Нет, все нормально. Сделаем все, как ты хочешь.

На то, чтобы довести наш новый дом до ума, ушел еще где-то год. Впрочем, мне и пары месяцев хватило, чтобы осознать — никаких детей в нашем доме не будет. Катя… Катя просто не отпускала сына к нам. Артур разрывался между нами. Я знала это, я чувствовала, как ему тяжело, хотя он ни разу за время нашей совместной жизни ни в чем меня не упрекнул. Я улетала на гастроли, он возвращался на остров к сыну. Я возвращалась — Артур перекочёвывал на материк. И все это не прекращая работать в режиме двадцать четыре на семь. Это все было очень нелегко, но я бы не променяла эту свою жизнь ни на какую другую.

Летели месяцы. Ноябрь слизал декабрь, промчалась зима. Март ознаменовался большим событием — Артур, наконец, развелся. Катя… она вроде бы и не мешала этому, но и не способствовала. Вершинин, конечно, мог воспользоваться своими связями и решить вопрос одним махом, но не стал, отшутившись, что это вполне соразмерная плата за свободу. Мы все чем-то платили… Я — тем, что еще очень долго не могла назвать этого мужчину своим. Впервые мы вышли в свет как пара только через год совместной жизни. Мне стукнуло двадцать пять. Артур устроил грандиозный праздник на несколько сот гостей… Так и рассекретились. Думали, полгода после его развода хватит, чтобы все прошло тихо-мирно. Но нет, кости все равно мыли. Зато, как написал один скандальный канал в Телеграме, «стало понятно, что держит звезду первой величины в захудалом провинциальном театре». А мне было плевать. Случилось то, что и предрекала Даночка. Мои труды окупились. Я достигла той высоты, когда все равно стало, где я танцую. В любом случае зал был до отказа полон. Теперь искушенная публика шла не в театр — столичный, или какой угодно. Она шла на меня. Есению Вавилову. Мой импресарио под страхом смертной казни запретил мне менять фамилию, даже когда мы с Артуром тихо поженились. Ну, как тихо? Торжество было. Была арка из цветов — белоснежной глицинии, было платье — наглухо закрытое и простое, но вполне свадебное, была длинная фата, ветер ее трепал, и на фоне этой арки и моря у нас получились очень красивые фотографии, одну из которых я выложила у себя в профиле, тем самым окончательно Вершинина застолбив. А потом был вкусный ужин, накрытый на террасе нашего дома, и были гости — Славка, Руслан со своей девушкой, Шведовы, Даночка, само собой, родители… И все было хорошо, но так остро ощущалось отсутствие Арра…

— Ну что, жена? Как тебе в новом статусе? — спросил Артур, когда мы танцевали среди тысяч зажженных свечей.

— М-м-м, отлично. Только вот ведь какая смешная штука…

— Какая?

— Получив один статус, как-то сразу начинаешь оглядываться по сторонам на предмет следующего.

Артур оскалился. Крутанул меня и, как в танго, наклонил. Для простого смертного танцевал он вполне неплохо.

— И на какой же статус ты теперь покушаешься, женщина?

— Я хочу стать мамой, Артур. Как думаешь, мы могли бы попробовать?

— Сеня! Сеня! — даже извечный галдеж в зале прилета аэропорта не смог заглушить звонкий, как хрусталь, голосок. Я облегченно выдохнула и обернулась к своим встречающим. Арр налетел на меня тут же, едва не сбив с ног. В последний момент только успела раскрыть объятия и подхватить маленький ураган на руки.

— Ну, привет-привет! Ты давно к нам прилетел? Где папа? — я чмокнула пасынка в сахарную щечку и завертела головой, выискивая в толпе родные глаза. Мы с Артуром не виделись неделю, не такой уж и большой срок, но я соскучилась просто смертельно.

— Вот и я хотела бы это знать, — послышался за спиной ироничный женский голос. Я обернулась к… Кате.

— А?

— Говорю, я тоже хотела бы знать, где Артур. Мы договаривались, что он подхватит сына по прилету.

Царапнуло… Не ревностью, нет. Тревогой. Острой, как лезвие. И улыбка в одно мгновение увяла на губах.

— А ты пробовала до него дозвониться?

Я опустила Арра на пол и суетливо пробежалась ладонями по карманам, вспоминая, куда сунула телефон.

— Три раза, — заразилась моей паникой Катя. — Думаешь, что-то случилось?

— Не знаю, — дернулась я. — Обычно он меня встречает. А тут еще Арр… И…

Телефон выпал из моих трясущихся рук и отлетел под ноги торопящимся кто куда людям. Я сунулась в толпу, чтобы его спасти. И тут же попала в лапы фанатов:

— Добрый день. Извините, пожалуйста, за беспокойство. Вы не могли бы подписать открытку для моей дочери? Она ваша преданная поклонница — просяще улыбнулась симпатичная женщина в красном праздничном пуховике.

— В другой раз, — отмахнулась я, прикладывая телефон к уху, хотя обычно редко когда отказывала фанатам в таких вот небольших просьбах. — Ну, давай же. Давай! — подгоняла я гудки в трубке. Катя с беспокойством на лице наблюдала за моими метаниями. А мне было пофиг, как оно выглядит. За почти пять лет нашей совместной жизни это был первый раз, когда мой муж не приехал меня встречать. И даже не позвонил предупредить, что у него поменялись планы. Что было совершенно на него не похоже. Совершенно…

— Фух, вот вы где! А я вас возле VIP-зала искал!

— Слава! — от облегчения у меня подкосились ноги. Я шагнула к другу и, едва не плача от счастья, ухватила друга за полы распахнутой куртки. — Где Артур? Что с ним? Как девочки?

Да, наверное, это не делает меня хорошей матерью, но о своих детях я вспомнила лишь теперь. А до этого только об их отце думала.

— Зубы в три ряда лезут у твоих девочек, прямо как у акул. Замучили они папку. О, Артурчик, привет. Дай-ка крестный на тебя поглядит! Ничего себе, как ты вымахал…

Славка отвлекся, чтобы дать «пять» Арру, и кивком поздоровался с Катей. Судя по его расслабленной физиономии, никакого конца света не случилось. Но я все равно не могла отделаться от беспокойства.

— Так он в порядке?

— Кто?

— Слав, блин! — зашипела я. — Мой муж! С ним все хорошо?

— Да спит он без задних ног. Девки хором два дня голосили, а тут замолчали что-то, его и вырубило. Сейчас сама все увидишь.

— Спит?

— Спит-спит. Велел няньке разбудить его к семи, но так сладко задрых, что рука будить не поднялась. Думаю, что, я тебя не встречу?

— Да-да, все правильно. Пусть отдыхает. Кать, — обратилась я к мнущейся в стороне женщине. — Ты не против, если мы Арра заберем? Артур не смог. Ты же слышала…

— Мам! — завопил малой, подпрыгивая на одной ноге. — Я поеду с Сеней и кр-р-рестным!

Катя фыркнула и вяло махнула рукой, мол, делайте что хотите. Чмокнула сына в висок, потрепала по макушке, вручая маленький чемоданчик. Он каждый раз приезжал к нам с таким, хотя у нас дома было полно вещей, купленных специально для Арра, и это совершенно не требовалось.

— Кать…

— М-м-м? — повела бровью та, утыкаясь в телефон.

— Спасибо за доверие.

Я знаю, как ей нелегко это далось. Знаю, что она правда любила Артура, и что мое появление разрушило все ее планы на жизнь. И потому моя благодарность была по-настоящему искренней. Не каждая женщина на ее месте, пусть и не сразу, смягчилась бы… И пофиг, что на это потребовались годы. И пофиг, что она разрешила Артуру привести Арра к нам, лишь когда я сама стала матерью. Главное, что это случилось, и мой мужчина, наконец, успокоился.

Наши взгляды встретились и задержались друг на друге, после чего Катя сухо кивнула, принимая мое «спасибо». Славка, наблюдающий за этой сценой, хмыкнул. И мне почудилось в том одобрение. Улыбнувшись краешком губ, я взяла Арра за маленькую ручку, но тут мое внимание переключилось на ту самую поклонницу в красном пуховике. Я себя знала, и знала, что буду переживать, если так оставлю эту ситуацию…

— Постойте здесь, — скомандовала я, направляясь к женщине. — Извините, если это еще актуально, я с радостью подпишу вам открытку.

Тетенька тут же расцвела! Стащила с плеча сумку, рассыпаясь в благодарностях, стала суетливо шарить по карманам, все не находя открытку. Почти до слез расстроилась — пришлось даже утешать. И тут я опять поймала взгляд Кати… Который, мне почему-то так показалось, самую малость потеплел. Она махнула рукой и скрылась в толпе, а я сосредоточилась на фанатах, которые уже потихонечку брали меня в кольцо.

В общем, освободилась я минут через пятнадцать, и то не без помощи Славки, который оттеснил меня к выходу. Город сжал в душных объятиях, ветер, приветствуя меня дома, прошелся пятерней по волосам. Я зажмурилась, подставляя лицо солнцу.

— Сень, поехали, Христа ради. Жара какая, я до трусов взмок, — нудил Славка. Я рассмеялась, нырнула в машину вместе с Арром. Компания из него была так себе — в машине он засыпал, стоило ей только тронуться, но я так соскучилась, что мне хватило бы просто посидеть с ним рядышком. В этого мальчика невозможно было не влюбиться — так сильно он напоминал отца. А вот наши близняшки больше от меня взяли. Волосы, губы, нос и форму лица. От Артура им достались глаза и ямочки на сахарных щечках. Ох, как мы обалдели, когда, после восьми месяцев неудачных попыток забеременеть, вдруг оказалось, что во мне бьется сразу два сердечка! Я до сих пор не понимаю, как Вершинин пережил мою беременность и не поехал крышей. Я же… балерина. И пусть мною было принято нелегкое, но вполне осознанное решение прервать карьеру на пике формы, чтобы стать матерью, я планировала во что бы то ни стало эту самую форму сохранить. У меня не было перерыва. Вообще. Никакого декрета. Никаких поблажек. Я была здорова, моя беременность протекала без осложнений. Так что я занималась у станка так долго, как это позволяли врачи. И в отличие от мужа, не считала, что чем-то рискую.

Я была, наверное, единственной балериной в истории, в контрактах с которой имелся пункт, предусматривающий возможность безсанкционной отмены гастролей по причине наступления беременности.

Честно говоря, если бы мне кто-то сказал, что я смогу вот так совмещать в своей жизни все: карьеру, материнство, отношения с самым любимым в мире мужчиной, друзей, я бы ни за что не поверила, но практика показала, что при должном желании возможно все. И конечно, при такой, как у меня, поддержке.

— Приехали.

— Ага, только Арра возьму, смотри, как отрубился…

— Он тяжелый, я сам. Иди уже к мужу, ясно же — не терпится. — Славка закатил глаза. Я улыбнулась и побежала по дорожке к дому, а потом остановилась и пошла назад.

— Чего? — удивился Славка.

— Спасибо тебе! — чмокнула друга в небритую щеку.

— За что это? — переполошился друг. — Чой-то ты исполняешь?

— За все, — хохотнула я, — ты самый лучший друг на свете.

— Скажи это своему Артурчику!

— Он в курсе, — крикнула, улыбаясь во весь рот, и взбежала вверх по ступенькам.

Лепет дочек разносился по всему первому этажу. Я заглянула в гостиную, где они расположились с няньками. Налетела с поцелуйчиками. Легла на пол, девчонки сразу на меня взобрались, хохоча и демонстрируя причину долгих-долгих бессонных ночей — маленькие беленькие бугорки на припухших деснах.

— Кто папе спать не давал? Кто не давал? М-м-м?

— Да они обе старались, Есения Сергеевна. Мы с Любой говорили Артуру Станиславовичу, что сами справимся, но вы же его знаете! — наябедничала еще одна из наших нянь — Светлана Георгиевна. А всего их, то есть нянь, у нас было аж три.

— Мамамама… Папапапа.

— Ах вы ж мои болтушки! — восхитилась я, тиская то одну дочь, то другую. — Они, кажется, даже легче стали.

— Так кушали плохо! Но вы не волнуйтесь, уже все в порядке…

— Ага… — кивнула я, прислушиваясь к топоту в глубине дома. — Сонь, Ариш, угадайте, кто к вам пришел? Ну?

— Ал!

— Да. Арр. Братик, — улыбнулась я как раз в тот момент, когда Артур ураганом ворвался в гостиную, и девчонки, забыв обо мне и думать, со всех ног рванули к нему. — Ну все, мать не нужна, — прокомментировала я с напускным сожалением. — Слав, поможешь тут, я…

— Поприветствуешь мужа, — хмыкнул друг.

— Аха, — пролепетала я, самую малость смутившись. — Через полчасика вернусь.

Славка еще что-то там говорил, явно насмехаясь над моим нетерпением, но я уже не слушала. Бегом по лестнице вверх поднялась, толкнула дверь в спальню и застыла, с жадностью глядя на мерно опускающуюся и поднимающуюся во сне широкую спину мужа. От любви — невыносимо острой, ни капельки не притупившейся за годы вместе, кольнуло в груди. Я на носочках подошла ближе. Села рядышком, не решаясь будить… Коснулась красивых перевитых канатами вен мышц на предплечьях. И Артур тут же вскочил, потирая лицо:

— Сень? Ты как здесь? Черт… Я что, проспал?

— Аха. Меня Слава встретил.

Пока муж с трудом, как и всегда, если надолго вырубится, приходил в себя, я подползла к нему поближе и уткнулась носом в грудь.

— Черт. Прости… Мне ж еще Арра надо было забрать…

— Мы забрали. Он играет внизу с сестрами. Не беспокойся и скажи уже, как соскучился, а то я начинаю сомневаться.

Вершинин моргнул, давая себе осознать все, что я сказала. Зыркнул так… уже вполне вменяемо и жадно. На меня сначала, потом на дверь. В голове обратный отсчет начался. С трех… Знала же, что фиг мой мужчина вытерпит больше.

Три, два, один…

— Соскучился. Очень. Сколько у нас есть времени? — просипел мой обожаемый муж, опрокидывая меня на кровать.

— А сколько надо? — шепнула ему в губы. Вершинин затаился, будто и впрямь прикидывая в уме какие-то цифры, а потом заявил без тени сомнения в голосе:

— Вечности будет достаточно.

От автора: друзья, вот и закончилась еще одна история) Спасибо, что были со мной. Должна сообщить, что это последняя история, которую я выкладываю на данном портале. Спасибо всем за поддержку. Люблю вас очень. До новых встреч.