По лицу что-то ползло. В пузо что-то кололо. Жутко чесалась нога. А еще трещала голова и дико хотелось чихнуть. С этого я и начал. Звук получился звонкий. Он взорвался в недрах мозга, прострелил затылок, застучал в висках. Больно, черт возьми!

Я поморщился, приподнялся, приоткрыл один глаз и остолбенел на долгих пять минут. Первый вопрос, который пришел в голову после ступора, был вполне резонным:

— Где я?

Откровенно говоря, было с чего недоумевать — перед мордой маячил густой мох, под пузом расстилался ковер из опавшей хвои, над головой неопрятными клочьями висела паутина. Ее хозяин полз по моему плечу. Спокойно, деловито, не спеша, так, словно всю жизнь только и делал, что ползал по голым мужикам.

Пришлось скинуть его прицельным щелчком. Следом пришло осознание промелькнувшей мысли. Голый! Мать вашу! Я же там в спальне даже не успел раздеться? Или успел? Черт, ничего не помню. Тело мое приняло вертикальное положение. Я осмотрел себя и заорал в голос:

— Да вашу ж мать!

На мне были чужие трусы. Я таких отродясь не носил. Самые натуральные семейники. Длинные, почти до колена. Синие в белый горох. Помнится, иногда что-то похожее бабуля выдавала деду на даче. И он так рассекал по двору — принимал солнечные ванны. Но в моем гардеробе подобных нарядов точно не водилось. Поймаю того, кто это на меня напялил — прибью!

Видимо, с башкой у меня было совсем хреново. Трусы трусами, а остальное? Следующий этап прозрения поверг в долгий ступор. Из трусов выглядывали чужие ноги, мосластые, с босыми ступнями, одетыми в линялые носки, от паха до щиколоток покрытые густой кудрявой шерстью. На левом колене белел треугольный шрам. Я честно попробовал переварить происходящее, но вместо этого родил второй вопрос:

— Что здесь вообще происходит?

Руки поспешно ощупали тулово. Стало до жути обидно. Куда подевалась бицуха? А кубики? Где мои кубики? Я угрохал на них целый год! И что? Все коту под хвост? Да?

Я закрыл глаза, прислонил кончики пальцев к вискам, втянул живот и задержал дыхание в надежде, что наваждение рассосется само. Не рассосалось. Стало только хуже. Опять засвербело в носу, и я чихнул еще раз.

— Так, спокойно, Миха, спокойно. Все хорошо. Это просто глюки. Говорил я Натахе, нефиг по всей спальне распихивать эти идиотские свечи с благовониями. Романтику ей подавай! И что? Довонялась? Кто его знает, чего туда намешали? Интересно, а где она сама?

Я огляделся — лес как лес. Дикий, нехоженый. Это вам не привычный городской парк. Тут ни одной живой души вокруг. Наташки тоже не видать. Небось, бросила меня, а сама умотала. Ну ничего. Вынырну из этой дряни и пошлю ее ко всем чертям вместе со свечами. Пусть благовоняет в одиночестве идиотка. Только надо дождаться, когда дурман развеется. Я уселся на ковер, который активно прикидывался мхом и хвоей, подтянул колени к груди, обхватил их руками и принялся ждать.

Стоило замереть, как на ляжку приземлился комар. Прошелся туда-сюда, пытаясь сквозь волосню дотянуться до кровушки, бесповоротно запутался в кудрях. Его я припечатал ладонью. И удивился: «Надо же, какие натуральные глюки приключаются от Наташкиных свечей!» А еще с них башка трещит. Сил нет, как ломит.

Рука машинально потянулась к затылку, провела по волосам. Дернулась, пошарила туда-сюда, пытаясь обнаружить мой любимый «ежик». Но нет, волосы были густыми, давно нестриженными, мокрыми на макушке. Болело именно здесь. Я попытался определить причину, едва не взвыл, отдернул руку и вдруг увидел свои пальцы.

На пальцах была кровь. Натуральная такая, хоть и глючная. Ее я понюхал, потом лизнул и охренел окончательно — натуральной она была и на запах, и на вкус.

— Забористая дрянь, однако.

Я отер пальцы о траву и вдруг почувствовал, меж лопаток пристальный взгляд. Ощущение оказалось жуть каким неприятным и тревожным. Нервы у меня и так были не к черту. Тулово само взвилось вверх, повернулось на сто восемьдесят градусов и приняло боевую стойку.

За спиной стояла незнакомая девушка. Странная такая девушка, непонятная, одетая в шмотье времен СССР. На лице ее было написано безграничное удивление.

— Мишань, ты чего? — спросила она.

Смотрите-ка, еще и имя мое откуда-то знает. Я снова глянул на свои труселя, напрочь проигнорировал наличие чужих ног. Семейники прекрасно сочетались с прикидом моей новой знакомой. Были из той же эпохи. Меня осенило прозрение. Из груди вырвался облегченный вдох.

— Это розыгрыш? Да? — выпалил я. — Ну признайся, розыгрыш?

Незнакомка слегка попятилась. В глазах ее к удивлению примешалась тревога.

— Миш, какой розыгрыш? Ты о чем?

— О том!

Я сделал шаг вперед и схватил ее за запястье. Удивительно, но она даже не пыталась сопротивляться.

— Думала, я дурак? Думала, ничего не пойму? Не угадала. И трусы эти, и лес, и одежда твоя, и кровь бутафорская на затылке — это все розыгрыш. Ну же, колись, кто его заказал?

Я чуть крепче сдавил ее запястье, тряхнул девчонку и, похоже, перестарался.

— Миш, — испугалась она, — отпусти, мне больно.

Пришлось разжать пальцы. Папа с мамой слишком хорошо научили, что девочек обижать нельзя. Никогда. Хоть иногда так хочется.

Незнакомка потерла запястье, поморщилась. Пробурчала:

— Какая кровь? Какой розыгрыш? Ничего не понимаю. Ты о чем вообще?

— О чем? — я нагнул голову, демонстрируя затылок. — Вот об этом.

И не успел распрямиться. Девушка тихо охнула, пробежалась пальцами по моей шевелюре, выдохнула:

— Кто тебя так?

Я возмущенно засопел. Мне хотелось выпалить ей в лицо, все что я думаю об этой идиотской затее. Объяснить, где таким розыгрышам самое место. Сдержался с трудом. Ответил вопросом на вопрос:

— Это я хотел от тебя узнать. Кто?

— Я не знаю, — сказала она беспомощно. — У тебя там рана, Мишань, большая рана. Ты упал? Ударился? Где?

Я возмущенно вырвался из ее рук. Совсем оборзели. Вывезли в лес, раздели догола, натянули чужие трусы. Девку эту подсунули. Сволочи!

От возмущения опять заломило башку. Я потер затылок ладонью и вновь опешил — рана болела, как самая натуральная. Как они это делают, гады? Почему все так правдоподобно получается?

— Не три, — возмутилась незнакомка, — грязь занесешь!

Сыграно было на высшем уровне. Вон какие глазищи! И выражение на лице как раз под стать моменту, ни намека на улыбку. И сама так вполне… Надо будет к этой артисточке присмотреться повнимательнее. Потом, когда отсюда выберемся. Пока же я только фыркнул, сказал ехидно:

— Не притворяйся, что тебе меня жалко. То же мне, мать Тереза.

Она опять удивилась:

— Кто? Я не Тереза, я Наташа! Твоя Наташа!

Наташа? Вот еще. Что я свою Наташку не помню? Она совсем другая. И грудь, и задница, и… Я мысленно представил контуры моей Натахи. Нет, точно не она. Эта по сравнению с моей какая-то плоскодонка. Хотя тоже вполне себе аппетитная. Снять с нее эту дурацкую косынку, сапоги, зеленые штаны. Стянуть идиотскую куртейку. Приодеть в модные шмотки, подкрасить, причесать и будет не стыдно людям показать.

А пока…

— Мне надоело это шоу, — тон у меня вышел внушительный, не терпящий возражений. — Пора закругляться. Все, баста телепузики, игра окончена. Я хочу домой. Где моя одежда? Где вещи?

— Там, — девушка совсем растеряно махнула рукой. — Миш, ты не шутишь? Ты правда ничего не помнишь?

— Какие уж тут шутки. — Я даже не стал с ней спорить. Что толку? Ей сказали играть роль, вот она и старается. Деньги ей за это платят. Просто велел: — Веди.

И она повела.

Идти пришлось совсем недолго. За это время я раз десять успел наколоть непривычные ступни. Разгуливать по лесу в одних носках — тот еще квест. Но некстати проснувшееся упрямство не позволило просить принести кроссовки. А здешняя Наташа сама не предложила. Обувь не была предусмотрена ее сценарием.

Мы почти сразу вышли на вполне себе обжитую поляну. С трех сторон ее окаймлял лес. Последняя широкая сторона упиралась в берег озера. Я напряг мозг, но подобного пейзажа в наших местах вспомнить не смог. Значит увезли черти подальше от дома. И не лень же им было?

Наташа остановилась, сказала:

— Пришли.

Тут я разозлился. Пришли — это классно, здорово, превосходно. И что с того, если я понятия не имею, где тут и чего лежит. А на поляне, я даже пересчитал, стояло четыре доисторических палатки. Раньше я такие видел только в кино. Ну и у еще деда на фотографиях времен бурной молодости. Не палатки, а страшенные брезентовые монстры. То ли дело современные…

Я осмотрелся. Нет, все-таки реквизитор у них настоящий ас. Надо же, как четко воссоздал обстановку. И палатки где-то раздобыл. И для кухни брезентовый навес соорудил вполне натуральный. Правда, кривой на один бок. Я пригляделся и тихонько присвистнул. В глубине стояла антикварная штука для готовки. Черт, как же ее называют? Забыл… Примус? Керогаз? Какая разница! Главное, что все, как взаправду. Ни одной современной шмотки. Даже донки на берегу торчат самодельные. А рядом на траве старинная надувная лодка.

Волей-неволей, но мысленно я проникся уважением к этой конторе. Столько усилий из-за одного меня. Сколько же им заплатили? Сколько может стоит подобный спектакль? Дохрена! Я уважительно присвистнул.

Только антураж здесь какой-то странный. Возле навеса валялась большая алюминиевая кастрюля. Вокруг нее серыми кучками лежала рассыпанная гречка. Валялась потрошенная рыба. Одна из опор навеса была надломлена по середине. Удивительно, как вообще не разлетелась на две половины. Народ вокруг стоял озадаченный, очумелый. Что парни, что девка. Интересно, а почему парней четверо, а девка, если не считать «Наташу», одна? Не смогли поровну подобрать? Не нашлось подходящих актрис? Чушь! Среди этой братии всегда уйма желающих подзаработать. Здесь какая-то другая причина. Или сценарий… Что я знаю об их сценарии? Ровным счетом ничего. И знать не хочу.

В этот момент меня увидели. Один из парней белобрысый, долговязый, в нелепой майке на выпуск осклабился и протянул:

— О, Мишка нашелся! Красавец, нечего сказать! К русалкам что ли ходил? И как? Понравилось? Им тут тыщу лет голого мужика не показывали.

Он довольно заржал. Остальные его не поддержали.

— Пошел в жопу! — огрызнулся я. — Не смешно.

Незнакомая девчонка приструнила шутника:

— Юр, прекрати. Не до шуток.

— Чего это не до шуток? — Взъерепенился тот. — Плакать что ли прикажешь?

Я сделал морду кирпичом и гордо прошествовал к озеру. Вникать в их разборки не было ни малейшего желания. Зато ужасно хотелось смыть с головы бутафорскую кровь, ополоснуть лицо и понять наконец, что же там так болит.

— Миш, ты куда? — Пролепетала «Наташа».

— На муда, — ответил я совсем невежливо.

— Куда? — Она сделала вид, что не поняла, махнула рукой в сторону лагеря. — Вот наша палатка. Пойдем. Хоть оденешься.

Я только плюнул на весь этот провинциальный театр, отвечать не стал. Дошел до воды, хотел присесть на корточки, да так и застыл. Из недр озера смотрело не мое отражение.

Парень в отражении был прилично младше меня — чуть-чуть за двадцать. Темноволосый, коренастый, широкоплечий, не очень высокий. Здоровяк, но совершенно ненакачанный. Ему бы потягать слегка железа или… Я аж потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Нашел, о чем думать! Дебил. Тут такое творится! Получается, все это — не розыгрыш? А что тогда? Глюки? А Наташа настоящая?

Я украдкой оглянулся. Девушка смотрела с состраданием. На мою Наташу по-прежнему не походила ни капельки. Ладонь сама зачерпнула воды, плеснула в лицо. Потом еще раз и еще.

Да ну, какие же это глюки? С комарами? С водой? Да я, пока по лесу шел, все ноги исколол! Не-е-ет, на глюки это не тянет. Так что же тут творится?

Я невольно застонал, обхватил руками голову и опустился на борт лодки. Черт, кто бы мне объяснил?

Тот из парней, что шутил про русалок, подошел ближе, встал возле Наташи. Спросил громким шепотом. Серьезно, без подковырок:

— Натаха, что здесь происходит? Что с ним?

Девушка шмыгнула носом. Сказала расстроено:

— Не знаю. Но мне кажется, что он ничего не помнит. Видишь, он головой ударился. Может, сотрясение? Может, пройдет?

Какое, к чертям собачьим, сотрясение? Башка у меня, конечно, трещала знатно. Но это совсем ничего не объясняло. Хотя…

У меня мелькнула совсем абсурдная мысль. Я резко обернулся, едва не свалился в воду и почти выкрикнул:

— Ребят, а какой сейчас год?

Мои новые знакомцы переглянулись, белобрысый парень пожал плечами и ответил:

— С утра был семьдесят третий.

— А где мы?

Тот, кого звали Юркой, заржал, окончательно убедился, что я шучу, что последний вопрос просто не может быть правдой, и припечатал:

— В тайге.

Изнутри палатка была такой же убогой, как и снаружи. Точнее, убогой для меня человека, избалованного технологиями двадцать первого века, привыкшего совсем к другим материалам, выросшего в комфорте. Наташу все это, вероятно, устраивало абсолютно.

Я опустился на спальный мешок, огляделся. У входа стояли две пары резиновых сапог — мужские и женские, зачуханные кеды. Один на другом громоздились два брезентовых рюкзака. За ними притулилась гитара с красным бантом на грифе. В изголовье меж двух спальных мест лежал китайский фонарик на батарейках поверх завернутой в газету книги. Рядом — командирские часы. Стрелки показывали начало девятого. Почему-то я решил для себя, что утра.

Рука потянулась, открыла обложку. Там было написано — «Пармская обитель» Стендаль. Ни автор, ни название не говорили мне ровным счетом ничего. Я перелистнул десяток страниц и наткнулся на блеклую картинку, где дама в высоком парике и кринолине садилась в нарядную карету. Стало понятно, что книга эта вовсе не Мишанина. Скорее, вообще не мужская. И, значит, мне вряд ли будет интересна.

За бортом моего убежища послышались шепотки, шорох. Я захлопнул книгу, уселся прямо и стал ждать гостей.

Наташа возникла в проеме палатки почти сразу. Встала на четвереньках, глянула на меня подозрительно, потянулась к рюкзакам, вытащила нижний, пихнула ко мне. Сказала:

— Миш, хватит сидеть, одевайся, здесь твои вещи.

Я у нее спросил, чисто чтобы поддержать разговор:

— А гитара чья? Тоже моя?

— Гитара? — она аж фыркнула. — С чего бы это? Ты в жизни не играл. Это моя.

Я посмотрел на ее руки с коротко остриженными ногтями, на длинные пальцы и вдруг поверил, что девушка мне не врет. Что говорит одну лишь правду. С самого начала. С первой встречи. С первого взгляда. Что все это не мираж, не морок, не глюк. И уж совершенно точно не розыгрыш.

Стало тошно. Стало так хреново, хоть волком вой. Неужели вся прошлая жизнь: учеба, родители, работа, квартира, пусть и в ипотеку, но все же… Наташа… Неужели, все что было со мной до этого, осталось где-то далеко? И тут меня прошибло, точно током. Осталось? Да оно еще не началось! У меня мать семьдесят второго! До рождения того Мишани, которым я был в прошлой жизни ни много, ни мало двадцать лет. К тому времени, когда туда доползу в этом теле, я стану натуральным старпером. Ох, блин! За что?

Не знаю, что случилось с моим лицом, только Наташа всерьез встревожилась:

— Миш, ты что? Совсем плохо? Голова болит? Давай попросим Эдика, пусть посмотрит?

— Эдик? — проронил я не сильно задумываясь. — А он врач?

— Нет, — она помотала головой, — ну, то есть не совсем, ветеринар он, будущий. Но это не важно. Он очень умный. Он все знает. Правда-правда!

Она обернулась к выходу, чтобы бежать за подмогой. Но я не дал, схватил за запястье. Почти простонал:

— Погоди. Сейчас точно семьдесят третий? Не врешь?

— Миш! — Наташа охнула, осела на пол, прижала руки к груди. — Ты, правда, ничего не помнишь?

Я покачал головой, сморщился от боли, приложил вновь руку к затылку.

— Не помню.

Мне не нужно было даже врать. Я не помнил ничего из жизни этого чужого мне Михи, в чье тело меня занесло. Не знал, и знать не мог.

Вид у Наташи стал совсем беспомощный.

— Миша, как же так? А что теперь делать-то?

Я пожал плечами, честно сказал:

— Не знаю.

Вещи в рюкзаке были чужие, но вполне понятные: две футболки, байковая рубашка в клетку, спортивные штаны, синяя кофта с воротом на молнии. В памяти всплыло диковинное слово «Олимпийка», слышанное когда-то в разговоре предков. А еще там были зелено-коричневые брюки из грубой ткани, майка, смена белья и шерстяные носки ручной вязки. На носках под резинкой кто-то любовно вывязал имя — Миша.

Вещи, кроме белья, были надеванные. Я вздохнул, засунул лишнее обратно в рюкзак, себе оставил футболку, штаны и теплую рубашку. Не ходить же голяком?

Наташа ждала снаружи. Удивительно деликатная оказалась девушка. Мешать не стала. Навязывать свое общество тоже. Я натянул шмотье, поправил, чтоб не было вкривь и вкось, из обуви выбрал кеды. Все равно ничего другого не предложили.

Удивительно, но на этом тулове вещи сидели, как родные. Хотя, почему удивительно? Для него они родными и были. Это мне все вокруг казалось чужим. А тому Мише, что жил в этой оболочке до меня… Я вздохнул, выполз наружу, поднялся на ноги. Наташа тут же схватила меня за ладонь, потянула за собой. Зашептала:

— Миш, идем. Я с Эдиком договорилась. Он твою голову посмотрит.

Я не стал сопротивляться. Если на затылке рана, то ее на самом деле нужно обработать и поскорее.

Народ на поляне рассосался, растворился в неизвестности. Грустная незнакомка подбирала разбросанный скарб. В серебристом тазике горкой лежала рыба, уже обмытая от грязи.

Эдик ждал меня возле навеса. Сидел на чурбаке. В руках у него была аптечка. Коричневая и защелкой на боку. Мы с дедом в такую прятали разную секретную мелочевку. Я вспомнил про деда и расстроился, доведется ли еще увидеться? И тут же расстроился еще сильнее. Даже если доведется, что я скажу ему при встрече? Здравствуй, я твой внук? Тьфу…

Рыжий парень не отрываясь следил за незнакомкой. Глаза у него были мечтательными, счастливыми. Нас он не замечал в упор. Наташе даже пришлось его одернуть, крикнуть в самое ухо:

— Эдик, очнись, я Мишу привела.

Парень встрепенулся, перевел взгляд, сначала смутился, потом нахмурился. Был он какой-то неуклюжий, несуразный. Долговязый, с длинными руками, светло-рыжий, весь покрытый конопушками. Его почти прозрачные голубые глаза обрамляли пушистые бесцветные ресницы.

Наташа подвела меня почти вплотную, но руку мою не выпустила, точно не верила, что я не сбегу. Повторила еще раз:

— Эдик, Мише надо помочь. У него рана на голове.

Рыжий вскочил, едва не уронил аптечку, смутился, быстро проговорил:

— Да-да, садись, конечно, сейчас гляну.

Мне почему-то показалось, что с этим недотепой каши не сваришь. Но если все считают его медиком, то хрен с ним, пусть смотрит. Короче, я уселся к Эдику спиной.

Тут же ко мне притиснулась Наташа, спросила:

— Ну, что там?

Эдик чуть отодвинул ее в сторону.

— Наташ, погоди, мешаешь. На, лучше аптечку подержи.

Голову мою наклонили, прижали подбородком к груди. Потом я только чувствовал, как разлепляют волосы, прикладывают что-то мокрое. Как что-то холодное течет за шиворот. Передернул лопатками, спросил:

— Ну, что там?

Эдик немного попыхтел над ухом, кинул на землю кровавую вату, сказал:

— Пока не пойму, но приложился ты знатно. По-хорошему надо шить, только нечем. Можно попробовать пластырем стянуть, но…

Он замолк, покачал мою голову тихонько взад-вперед.

— Что, но? — не сдержалась Наташа.

— Придется выбривать. На волосах пластырь держаться не будет.

Всего-то? Ерунда какая. Бегать с не заделанной дырой в голове в мои планы отнюдь не входило. А если вспомнить, какие лохмы у этого тела, то и вообще их не жалко.

— Брей, — разрешил я. — Хоть всю голову, хоть на лысо, лишь бы не плешинами.

— Как это брей? — от возмущения Наташа перешла на фальцет. — Как это брей. Такая шикарная шевелюра! Такие красивые волосы! Я против.

Я усмехнулся. Против она.

— Вот можешь и не бриться. Тебя никто не заставляет. А это мои волосы. Что хочу, то и делаю!

Наташа фыркнула, всучила мне аптечку и ушла. Мы с Эдиком проводили ее взглядами. Я вдруг подумал, что фигурка у девчонки то, что надо, хоть грудь на мой вкус маловата, но вполне-вполне. Моему предшественнику повезло. Правда, характер говнистый. И это — большой минус.

Эдик вывел меня из задумчивости.

— Мих, так что? Бреем?

Я поразмыслил и велел:

— Брей сколько нужно, остальное оставим Натахе. Пусть радуется, раз уж ей так лохматые мужики нравятся.

Он усмехнулся и прокричал:

— Зиночка, принеси мне бритвенный станок.

— Сейчас! — отозвалась вторая девушка.

Голос ее мне показался расстроенным. Но выяснять из-за чего, не хотелось. Какое мне дело до незнакомых девиц? У них тут и без меня защитников хватает.

Станок нам принесли почти сразу. Эдик вновь нагнул мне голову, сказал:

— Потерпи, на сухую брить неприятно.

Можно подумать, я не знал. Правда, не ожидал, что будет еще и больно. Лезвие шкрябало по коже. Эдик скидывал на землю прядки волос, тянул скальп, расчищал себе поле деятельности. Я молчал. Зина не уходила, оставаясь на подхвате. Мне ее было видно краем глаза. Девушка оказалась весьма миловидная. Чуть полноватая, на фоне худющей Наташи, светленькая, с длинными волосами, заплетенными в толстенную косу, огромными глазищами, и россыпью мелких веснушек на носу. Лицо у нее было заплакано. На этот раз мне захотелось узнать, что же все-таки произошло. Правда, спросить не успел. Зина начала разговор сама:

— Хорошо, что тебя нашли, — сказала она.

С этим я был согласен. Конечно, хорошо. Мало приятного остаться одному, без вещей, в трусах в незнакомой тайге.

Девушка всхлипнула и добавила:

— А Гену так и не могут разыскать. Тоха с Колей опять отправились в тайгу. — Зиночка вновь хлюпнула носом.

Эдик пришлепнул мне на затылок последний кусь пластыря, приобнял девушку за плечи, принялся успокаивать.

— Зиночка, ты не плачь, он обязательно найдется.

Из крайней палатки вынырнул давешний белобрысый Юрка, услышал последнюю фразу, скривил губы в многозначительной улыбке, изрек:

— Хрен они его найдут!

— Почему? — опешила девушка.

Юрка хмыкнул:

— Какой смысл искать того, кто сам решил уйти? И идолу вчерашнему того…

Эдик нахмурил брови и сжал кулаки. Мне показалось, он вот-вот и бросится в драку.

— Чего того? — его вопрос прозвучал с угрозой.

— Ножки приделал! — закончил Юрка. — Сам же видел, нет нигде идола. И Генки нет! А это что значит?

— Ничего! — Практически закричала Зина и бросилась под навес.

Эдик сжал кулак, подсунул Юрке под нос.

— Врезать бы тебе!

Кулак у него был большой, мосластый. Юрка выкатил тощую грудь вперед, завопил:

— Попробуй, врежь! Только это ничего не изменит. Только я прав!

Назревала драка. Но мне вмешиваться в нее не хотелось. Я пока не разобрался, кто тут прав, а кто виноват. На шум прибежала Наташа, втиснулась между задирами, положила Юрке ладони на грудь, произнесла примирительно:

— Мальчики, ну не надо. Вот увидите, Гена найдется. И онгон найдется. Куда ему деваться?

Юрка даже отстранился:

— Размечталась, дура наивная.

Наташа, к моему удивлению ничуть не обиделась. Эдик досадливо сплюнул, процедил сквозь зубы:

— Идите вы…

И сам ушел утешать рыдающую Зиночку. Я наконец-то задал вопрос:

— А что такое онгон?

Повисла пауза. Мне она не понравилась совсем. Ната и Юрка переглянулись. Наконец, парень не сдержался:

— Миха, хватит дурочку валять. Ни в жизнь не поверю, что тебе память отшибло. Это опять твои идиотские шуточки?

Какие уж тут шуточки. Я вздохнул и добил его:

— А Генка кто?

Мои вопросы так и остались без ответа. Юрка психанул, послал меня нахрен и уплыл проверять донки. Ната немного помялась, не зная, как себя вести, а после прошептала: «Прости». И тоже слиняла к Зиночке. Я же, как дурак, остался сидеть на чурбаке, напрочь не понимая, что делать дальше.

Это только в книжках у попаданцев все гладко. Все им выкладывают нужную информацию. Все у них получается с первой попытки. В жизни все пошло как-то не так. Я уже собрался залезть обратно в палатку, полежать там, подумать. Но не успел. Из-под навеса появился Эдик. Сходу протянул мне пачку сигарет, спросил:

— Ты, правда, ничего не помнишь?

Я покосился на пачку с осторожностью. Прима. Такое мне ни разу не доводилось курить. А с аборигенами нужно было наводить мосты дружбы. Поэтому папиросу я взял, позволил Эдику ее прикурить, даже затянулся. Только потом ответил.

— Ничего.

Эдик выпустил в небо дымную струю, произнес задумчиво:

— Забавно.

Потом как-то резко обернулся, схватил меня узловатыми пальцами за пуговицу на рубашке. Я хотел откинуть его руку, но следующая фраза повергла меня в шок:

— Знаешь, что я думаю, — сказал он тихо. — Нихрена ты не сам ударился. Кто-то приложил тебя по затылку.

Он сам отпустил пуговицу, подставил мне под нос ладонь с двумя растопыренными пальцами.

— Два раза.

Я невольно потер затылок ладонью. Нащупал пластырь, бритую кожу. Спросил:

— Ты уверен?

Он кивнул.

— Абсолютно. Рана там такая странная. Двойная. Словно старались ударить в одно место, но слегка промазали. Ты вспомни, когда очнулся, на спине лежал?

И тут до меня дошло. Когда я очухался в этом теле, то видел перед носом мох, ветки и осыпавшуюся хвою. А это значит… Я отбросил недокуренный бычок. Вкус местного табака мне не понравился категорически. Не привык я такому.

— Так что? — напомнил о себе Эдик.

— Нет, — ответил я, — на животе.

Он поднял вверх палец, многозначительно протянул:

— Во-о-от! Вообще здесь что-то пакостное творится. И ночь эта…

— Что ночь? — не понял я.

— Всех точно одурманили. И могила…

Тут я вообще потерял нить повествования. А Эдик словно решил меня добить:

— И онгон. А Колька говорил — нельзя шаманские захоронения трогать! Прав был. Ох, как прав. И Генка пропал.

— А Юрка? — спросил я, боясь спугнуть его откровенность.

— А что Юрка? Он неплохой. Просто расстроен после вчерашнего. Онгон ему жалко. И с Генкой они всегда друг друга терпеть не могли.

Я вздохнул, попытался хоть как-то расставить новую информацию по местам, и понял, что ничерта не врубаюсь. Ну как здесь разобраться? Эдик бросил взгляд на навес. Рыдания оттуда утихли. Послышались шепотки. Я схватил его за рукав, чтобы не дать сбежать. Попросил:

— Погоди. Расскажи мне по порядку, что здесь происходит. Я не понимаю ничего. Я даже имени своего не помню.

— Не помнишь? — рыжая бровь поползла вверх. Эдик покачал головой. — Тогда давай знакомиться. Меня зовут Эдуард Штефан.

— Штефан? Какая интересная фамилия. Совсем, как немецкая.

— Она и есть немецкая. Здесь, — он обвел тайгу вокруг рукой, — вообще уйма немцев. Нас сюда во время войны переселяли. У нас вообще забавная компания подобралась. Колька, к примеру, у нас бурят…

Слева из тайги послышались голоса, и Эдик замолк. Напряженно замер, всматриваясь в просвет меж деревьев.

Я посмотрел туда же. Очень скоро увидел двух парней. Колю бурята узнал сразу. Слишком уж характерная была у него внешность. Глаз мой сразу определил в нем чрезвычайно сильного человека. Невысокий, коренастый, почти квадратный. Стриженные ежиком черные волосы, раскосые восточные глаза. Спокойный размеренный шаг. Коля был смурным. Весь вид его выражал озабоченность, непонимание.

Второй, тот, что шел рядом, был полной противоположностью: худощавый, среднего роста, жилистый, подвижный, как ртутный шарик. Черноволосый, кудрявый, смуглый. Его я про себя окрестил цыганом. Как его назвал Эдик? Тоха? Значит Антон.

Этот Антон беспрестанно что-то говорил, жестикулировал руками. Потом вдруг заметил меня, ожег мгновенным цепким взглядом и тут же вновь переключился на бурята. Но в этот миг я ощутил себя, как под прицелом снайперской винтовки. По спине пробежал холодок. Тоха меня напугал.

— Не нашли? — зачем-то прокричал навстречу им Эдик.

Хотя и так было понятно, что неведомого мне Генки с ними нет.

Коля притормозил, покачал головой. Из-под навеса вынырнула Зиночка, глянула с надеждой и погасла. Ната обняла ее за плечи. Горячо зашептала:

— Не плачь, найдется. Видишь, что ночью случилось. Наверное, потерялся.

— А если не потерялся? — девушка подняла заплаканные глаза, посмотрела на меня. — Если ему как Мишане…

— Что Мишане? — не поняла Ната. — Мишаня сам виноват. Нечего было в темноте шариться. Сам упал и ударился.

Зина хлюпнула, обратилась за поддержкой к немцу:

— Эдик, скажи ей. Скажи, что Мишу кто-то по затылку ударил. Что он не сам.

— Ударили? — это уже был голос Тохи.

Вопреки внешности он оказался низкий, подрыкивающий на «р».

— С чего ты взял?

Эдик поежился. Общение с «цыганом» не доставляло ему удовольствия тоже. Поэтому парень поспешно ответил:

— Рана на затылке, сдвоенная. А очнулся он на земле ничком. Лицом вниз.

— Та-а-а-ак…

Тоха потер кончик носа.

— Ударили, значит. И Генка пропал. И идол этот чертов.

— А карта? — спросил вдруг Коля. — Карта есть?

Все, как по команде, уставились на меня.

Что я мог им сказать? Ничего. Я вообще не знал, какое отношение эта карта имеет ко мне. Поэтому просто пожал плечами.

— Ты чего молчишь? — спросил Тоха. — Язык проглотил?

Эдик его прервал:

— Отстань от него. Не помнит он ничего. Сильно по башке получил. Даже имени своего не знает.

— Че… Чего не знает? — не поверил Тоха.

— Ничего. Отстань, говорю. Амнезия у нашего Михи. Самим надо карту искать.

Это известие повергло все благородное собрание в стопор. Я вновь потихоньку опустился на чурбак. Опять разболелась голова, перед глазами поплыло. На лбу выступила испарина. Как-то незаметно тьма затопила сознание, и я скользнул в небытие.

Очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Тряс и приговаривал:

— Миш, очнись! Миша, очнись, тебе говорят. Хватит меня пугать!

Голос показался мне женским. В ушах так шумело, что я не смог разобрать, кто именно говорит. Зато на автомате выдал:

— Натулик, это ты?

Что-то упало. Кто-то чертыхнулся. Совсем другой голос выпалил радостно:

— Вспомнил-таки!

Я открыл глаза. Лицо надо мной было совсем не женским. Резким, костистым, слегка порченным оспинками от прыщей. Юркино лицо. Я даже сморщился он обиды. Судьба оставила меня все там же — в тайге, с незнакомыми людьми, в далеком прошлом. А я-то обрадовался!

Здешняя Наташа стояла чуть поодаль. Выглядела встревоженной.

— Ну, вспомнил? — настойчиво повторил Юрка.

Я помотал головой, и тут же пожалел о содеянном. Мерзкой волной накатила тошнота. Накрыла, сдавила горло спазмом. Желудок подскочил до самых гланд, изверг содержимое прямо под ноги Юрке.

Сразу стало легче.

Юрка попятился, выдал традиционное народное:

— *б вашу мать! Эдик, что это он?

— Что-что, — рыжий немец раздвинул благородную публику, выбрался вперед, — у него сотрясение мозга! Самое натуральное.

— Откуда? — Юркин вопрос прозвучал довольно глупо.

За Эдика ответил Тоха:

— От верблюда! Тебя бы так шарахнули по балде.

— Ребята, — послышалось негромкое, — его бы до палатки довести и уложить. Отлежаться ему надо.

Это вступила моя Наташа. Моя? Я даже фыркнул от собственных мыслей. С каких это пор? Я совершенно не воспринимал эту девушку, как свою. Между Тохой и Юркой протиснулась серьезная Зиночка. Глянула на меня сочувственно. Попросила:

— А действительно, ребят, оттащите вы его в палатку. Ну сколько можно мучать человека?

Тоха возмутился:

— Зинуля, солнце наше, кто его мучает?

Юрка же скомандовал Эдику:

— Помогай.

Они дружно склонились надо мной, подхватили подмышки. Тихонько потащили прочь от навеса. Я вполне сносно перебирал ногами. Почти шел. Ругал себя мысленно, что так неприлично раскис. Правда, ничего с организмом поделать не мог.

От тряски меня мутило. За те пятнадцать метров, что отделяли навес от палаток, вывернуло еще дважды. Желудок был совсем пустой. На выходе получалась одна лишь желтая пена. От этого было только мучительнее.

В конце концов, этот бесконечный путь завершился. Юрка оттеснил рыжего, сам усадил меня на спальный мешок. Эдик притащил откуда-то надувную подушку. Сказал:

— Ложись, аккуратнее.

Ната молча стянула кеды. От их заботы мне стало не по себе. Эти люди переживали обо мне, старались помочь. А я… Я их попросту дурил, выдавая себя за другого человека. Но что я мог с этим поделать? Ничего.

С этой мыслью и заснул.

Проснулся от того, что пересохло во рту. Не открывая глаз, поворочал языком, облизнул губы. В полной мере осознал, что дико хочу пить. И приоткрыл глаза.

Напротив, скрестив по-турецки ноги, сидела Наташа. Она читала. Внимательно, увлеченно. На этот раз на голове у нее косынки не было. И я увидел, что волосы ее острижены коротко, почти под мальчика. Были они необычного каштанового цвета, отливающего густой краснотой. Длинные ресницы отбрасывали на щеки тени.

Почему-то она напомнила мне взъерошенного воробья. Худого, смешного мальчишку. И я невольно поразился, насколько вкусы прежнего Мишани не совпадали с моими собственными. По мне даже в пухленькой Зиночке женского очарования было несоразмеримо больше. От этих мыслей стало совсем тошно, и я вздохнул.

Девушка встрепенулась, захлопнула книжку, не слишком уверенно улыбнулась:

— Миша, ты проснулся!

Я осторожно повернулся, протянул руку к часам.

— Погоди, — затараторила она, — я помогу.

Наши пальцы встретились у самой подушки. Наташа руку задержала, я же внезапно отдернул. На лице ее мелькнула обида. Губы дрогнули. Мне показалось, что еще чуть, и девушка расплачется. Это было откровенно лишним. Только женских слез не хватало сейчас для полной радости. Я поспешил ее опередить, спросил:

— Сколько времени?

— Пятнадцать минут девятого, — ответила она послушно.

Я глянул наружу сквозь окошечко в пологе. На улице было светло. Понять, что там, снаружи, не получилось.

— Утра или вечера?

Наташа улыбнулась. Рыдать передумала.

— Вечера. Ты почти двенадцать часов проспал.

Я оперся ладонями и сел. Довольно легко, почти без усилия. Наташа вытаращила изумленные глаза:

— Ты чего? Эдик сказал, что тебе нужно лежать!

Мне много чего нужно. Не рассказывать же каждой встречной девице о своих потребностях? Я и не стал. Осторожно поднялся, убедился, что земля ведет себя вполне прилично, не убегает из-под ног. Потом вдел лапы в кеды и выбрался наружу.

Там было немноголюдно. У навеса догорал костер. Над углями висел большой котелок. Даже отсюда я смог уловить, как вкусно пахло ухой. У огня сидел Эдик, отгонял комаров еловой лапой.

Я решил оставить нашего лекаря на потом и потопал между палаток в кусты. У моего организма там были неотложные дела. Ната все поняла, следом соваться не стала. Осталась тихонько бдить в стороне.

После кустиков стало куда легче. Головная боль почти утихла. Даже желудок вел себя вполне прилично — не просился наружу. Я подхватил Наташу под поставленный локоток и пошел к огню.

По другую сторону от котелка стояла пара раскладных брезентовых стульев. От палаток их заметно не было. Эдик поднялся, стал мешать черпаком варево, кивнул мне. Спросил между делом:

— Ты как? Лучше?

— Угу, — я кивнул. Совершенно не хотелось говорить.

Ната поддержала меня со спины, помогая сесть. Потом уселась сама. Эдик сходил под навес принес обливную кружку. Велел:

— Пей.

Жидкость в сосуде была горячей. По виду напоминала чай. Только пахла иначе — остро, пряно, непривычно, одуряюще вкусно.

— Что здесь? — спросил я.

Эдик заржал.

— Точно не яд. Только самое полезное. Пей, не бойся, не отравлю.

— Пей, Миш, — подключилась к беседе Наташа. — Эдик он, знаешь, как здорово чай делает. Он все-все травы знает, что от чего.

Рыжий смутился.

— Так уж и все.

Я обхватил кружку обеими ладонями, потянул носом одуряющий аромат, зажмурился от удовольствия и сделал большой глоток. На вкус отвар был ничуть не хуже, чем на запах. Ощущались в нем и тепло лета, и аромат цветов, и ягодная кислинка.

На лице у меня разлилось блаженство. Эдик довольно захмыкал. Поинтересовался ехидно:

— Вкусно?

— Вкусно, — согласился я. Потом открыл глаза и заново осмотрелся.

На этом кусочке тайги никого, кроме нас троих не было. Эдик прочел мои мысли, поспешил объяснить:

— Ребята опять пошли на поиски Гены. — Чуть помолчал и добавил: — Зиночка плачет.

— А кто ей Генка? — спросил я.

— Брат, — ответила Наташа, — старший. Он с нами, как эксперт пошел.

Ее слова все еще больше запутали. Я изумился:

— Зачем вам в тайге эксперт?

Теперь уже изумилась Наташа:

— Ну как же? А как мы сможем определить, что ценно, а что нет? Мы же в этом совсем ничего не понимаем. Только Зина немного.

Я нахмурился. Вроде бы она сказала кучу слов. И все знакомые. Только картину совсем не прояснила.

— Зина у нас учится в пединституте, — задумчиво произнес Эдик, — учителем истории будет. Или, если надумает, пойдет работать к брату в музей.

Так. Стоп. Надо все выяснить, пока они разговорились. Я отставил чашку и спросил:

— Ребята, а зачем вы… — на этом месте сбился и поправил сам себя, — мы вообще в тайгу пришли?

— Как зачем? — удивилась Наташа. — Ты же сам предложил.

— Я? — Палец для наглядности уткнулся мне в грудь.

— Ты. И карту принес. И проводить пообещал.

— Какую карту, — спросил я с нажимом.

— Старинную, — хмыкнул Эдик. — С кладом, с крестиком. Как в книжках.

Я обалдело вытаращился. Они сейчас серьезно? Или шутят? По кислым лицам осознал, что не шутят. Мысли мои подтвердил Эдик:

— И вот ведь что интересно, не врала карта! Нашелся клад. Чтоб ему пусто было.

Договорить мы не успели. Вернулся поисковый отряд. Привел окончательно поникшую Зиночку. Она не поднимала глаз, говорила, обращаясь исключительно к Юрке:

— Зря ты так, ничего он не сбежал! Сам же видел — все вещи на месте. Только штормовки нет…

Она хотела сказать что-то еще, но беспардонный Юрка перебил:

— Не только. Золото тоже пропало.

Зина остановилась, в сердцах притопнула ногой.

— Зачем ему золото в тайге? Золотом сыт не будешь.

Юрка уперся:

— Зато в городе очень даже. Возьмет золотишко и махнет с ним в Москву. Там дельцов, что грязи. Такого бабла срубит, нам и не снилось.

— Уж лучше в Китай, — проворчал себе под нос Коля. — Всяко ближе.

Юрка поднял показательно палец, кивнул.

— И в Китай тоже можно.

— Нельзя! — Девушка уже кричала. — Нельзя! Вы же знаете Гену. Он не такой!

— Все не такие, — Юра старался на нее не смотреть, — пока золотишко в руки не приплыло.

Зиночка махнула рукой, обернулась к Тохе:

— Антон, ну скажи ты им!

Тот опустил глаза. Повисла тяжелая пауза. Ребятам было неловко. Я чувствовал это буквально кожей.

Зиночка поняла, разрыдалась:

— Неправда! Это все неправда! Гена не мог так со мной, с нами… Он комсомолец! Он ученый!

Эдик поднялся со своего места, нежно обнял ее за плечи. Сказал:

— Пойдем, я тебя в палатку провожу. Тебе надо поспать, отдохнуть. А утром, глядишь, все и наладится.

— Правда?

Мне показалось, девушка понимает, что влюбленный в нее парень врет, пытается утешить. Понимает, но не хочет себе в этом сознаваться. Ей очень хотелось ухватиться за последнюю соломинку.

— Правда, — Эдик подтолкнул Зиночку к лагерю. — Пойдем.

Когда они отошли, Тоха сжал зубы, нахмурился. А потом прошептал:

— Я думаю, Генка не вернется.

— Вот! — Непонятно чему обрадовался Юрка. — И я говорю. И золотишко наше тю-тю!

— Да заткнись ты, — вспылил Коля. — Еще раз про золото вякнешь, я тебе, право слово, сам в рожу дам, не посмотрю, что ты мой друг!

Юрка надулся, но замолчал. Наташа недоуменно переводила взгляд с одного парня на другого.

Коля слегка выпустил пар, решил уточнить:

— Тоха другое имел ввиду. Мы думаем, что Генка погиб. Кто-то же пытался убить Мишу.

От его слов у меня сразу заныл затылок. Напомнила о себе тошнота. Я ощутил на щеке жжение, не задумываясь шмякнул рукой. На ладони остался кровавый след. Антон проследил за мной взглядом, потом посмотрел на Колю:

— Санжай, принес бы свою вонючку. А то кровососы того и гляди полжопы откусят. — И тут же извинился перед Наташей: — Натали, пардон. Был неправ.

Коля быстро ушел. Наташа рассмеялась. Я в первый раз за все это время услышал чей-то смех. Пристукнул себя по ноге, потом по ладони. Подумал, что кусачие твари в этих местах такие лютые, и целой жопой не побрезгают.

Над озером тихонько спускались сумерки. Возле костра было тепло. От воды тянуло сквозняком. Откуда-то из-за озера заухало. Юрка прислушался.

— Кто это? — Спросила Наташа.

— Рыбный филин. На охоту вылетел.

Неслышно появился Коля, протянул коричневую склянку с притертой пробкой и аптечной этикеткой. Все так же тихо сел. Мне подумалось, что из всей компании он самый немногословный. Себе на уме. Я никак не мог составить о нем хоть какое-то мнение. Эдик и Юрка были мне понятны. По крайней мере, более других. Тоха так — серединка на половинку. Коля же оставался темной лошадкой.

И я решил слегка расшевелить компанию. Задал вопрос:

— Тох, а почему ты его назвал Санжаем?

Ответил сам Коля:

— Фамилия у меня Санжиев. А ребята в детстве сократили для удобства.

Антон забрал у него вонючку, открыл пробку, нюхнул, скорчил не передаваемую рожу. Наташа снова рассмеялась.

— Что сказать, — Тоха вытряс на ладонь немного полупрозрачной мази, передал флакон девушке, — не розами пахнет сей дивный эликсир. Отнюдь, не розами.

И принялся тонким слоем наносить «волшебное» снадобье на руки, шею, лицо. Ната последовала его примеру. Следом пузырек перехватил Юрка. Зелье он экономить не стал, навалил на ладонь щедро, с размахом. Протянул мне пузырек. От рук его шибануло в нос дегтем и еще чем-то растительным.

Я чихнул. Возможно, каждый из ингредиентов мази имел неплохой аромат. По отдельности. Сам по себе. Но вместе они образовывали непередаваемое амбре.

Я взял пузырек осторожно, принюхался, попытался прочитать этикетку, но не смог. Склянка была основательно подмочена. Он воды чернила поплыли, превратились в невнятные закорючки.

— Что там? — спросил я.

Юрка усмехнулся:

— Мажь, не бойся. Это наша местная аптека готовит.

— Там деготь, анис и масло гвоздики, — пояснил Коля.

Я понимающе кивнул, решил запомнить, вдруг пригодится. Вряд ли в эти годы есть спреи от комаров. Потом зачерпнул совсем немного мази и морщась принялся наносить на лицо. Сразу вспомнилась Наташа из моей совсем недавней жизни и ее обожаемые свечи с благовониями. Стало тоскливо. Чтобы хоть чуть развеять грусть, я спросил:

— Ребят, расскажите мне, что тут у вас… у нас случилось. Я же ничего не понимаю.

Эдик открыл было рот, но под взглядом Тохи осекся. А то сказал примирительно-спокойно:

— Миш, давай договоримся, если ты к завтрашнему утру не вспомнишь, я тебе сам все расскажу и покажу. Честное слово.

Я хотел было сказать, что уверен — не вспомню. Как можно вспомнить то, что происходило не с тобой. Но, по понятным причинам, смолчал. Тоха воспринял мое молчание, как согласие. Улыбнулся, обернулся к Наташе.

— Наташ, спела бы ты нам. А то на душе тоскливо, хоть вой.

Та оживилась:

— Сейчас!

И буквально убежала. Стало тихо-тихо. В воздухе над самыми головами звенело комарье. Пыталось спуститься ниже, но в ужасе шарахалось прочь. Колина вонючка работала на пять с плюсом. Эдик пересел с чурбака на раскладной стульчик, освобождая Наташе место.

Не успел я загрустить, окунувшись в воспоминания, как девушка вернулась. Гитара висела у нее на шее. Банта на грифе не было. Уверенные пальцы уже по пути теребили струны, крутили колки, настраивая звук.

Ната уселась на пень, почти как на трон. Сверкнула глазами, спросила:

— Что изволите?

— Глорию, — опередил всех молчун Санжай.

Остальные не возражали. Наташа откашлялась, взяла вступительные аккорды и запела. Тайга замерла. И я замер вместе с ней.

Голос у девушки был чудесный — низкий, бархатный, чуть с хрипотцой. Сейчас она невероятным образом преобразилась и из забавного сорванца превратилась в совершенно замечательную красавицу. Я даже залюбовался и понял неизвестного мне Миху. В такую невозможно было не влюбиться.

А песня лилась. Над землей, над водой, разлеталась по тайге хрустальным эхом.

Я ее знал. В наше время, спустя пятьдесят лет ее тоже пели. От нее все так же щемило сердце, и слезы наворачивались на глаза.

Песня пришлась как нельзя кстати. Сейчас я, как те придуманные лошади, ощущал себя щепкой, попавшей в океан времени. И у меня тоже не было выбора. Пока. После я надеялся хоть что-то изменить.

Голос Наташи затих, отзвучал последний аккорд. А магия — магия вечности все еще витала над тайгой. Я неожиданно сказал в слух:

— Sic transit gloria mundi.

— Так и проходит слава земная, — машинально перевел Эдик.

Ната положила на струны ладонь, спросила у меня изумленно:

— Ты знаешь латынь?

Я осторожно кивнул. Юрка аж приподнялся на своем стуле.

— С каких это пор? Ты ж никогда не знал!

Мне осталось только хлопать глазами. Черт, так по-идиотски прокололся. А сколько еще таких проколов впереди? От нехорошего предчувствия аж зубы свело. Почему-то вспомнились туманные рассказы, как люди после удара молнией, автокатастрофы или тяжелой травмы головы вдруг начинали говорить на других языках, играть в шахматы, а то и вообще сочинять музыку.

Сразу пришла мысль, что в каждый такой случай можно с легкостью объяснить, если представить, что в старом теле попросту появился новый пассажир. Как удобно все странности без напряга списать на шок, амнезию и плохо изученные способности мозга. Мда…

Юрка настаивал:

— Нет, ты скажи!

— Не помню, ответил я наконец.

— Не помнит он, — парень хмыкнул.

И сразу на защиту встал Эдик:

— Юр, отстань от него. Может, раньше прочел где-то, а сейчас всплыло.

Тот ухмыльнулся, сказал уже совсем беззлобно:

— Всплыло… Знаешь, что обычно всплывает?

— Ребята, — тихонько попросила Ната, — не спорьте. Давайте поужинаем и пойдем спать.

— И правда, — Тоха положил ладони на колени, пружинисто поднялся, — нам еще с рассветом на поиски выходить.

— Опять пойдете искать Генку? — Спросил Эдик. — Возьмите меня с собой.

— Посмотрим.

Эдик с кухни притащил алюминиевые походные миски. Разлил на порции варево из котелка. Выдал каждому по толстому ломтю серого хлеба. Ната повесила над огнем прокопченный чайник.

Поели молча. Почему-то никому не хотелось говорить. После парни прихватили добавки. Я же налил себе полчашки ароматного отвара, разбавил кипятком. С огромным трудом задавил желание попросить Наташу спеть на бис. Мне хотелось снова услышать ее голос.

После ужина Коля поставил миски в котелок, сходил к озеру, зачерпнул воды, отнес под навес. Сказал:

— Помоем завтра. Сейчас сил нет, как хочется спать.

Все с ним были солидарны. Добровольцев на помывочные работы не нашлось. Тоха от души потянулся и не прощаясь пошел. Коля прихватил свою склянку и отправился следом.

— Эдик, пойдем и мы, — сказал Юрка. Потом обернулся к Наташе, хохотнул: — Натали, ты этой ночью сильно Миху не напрягай. Он у нас теперь раненый. Загнется, не ровен час.

Прозвучало это до жути пошло. Эдик неодобрительно покачал головой и отвернулся. Ната выпалила:

— Дурак ты, Юра. — Дальше уже сказала мне: — Миш, пойдем. Ну его.

Потом вдруг словно опомнилась, затормозила, воскликнула:

— Погодите, а карту мы что, искать не будем? Про карту-то совсем забыли!

Все очарование от песни, от вечера оказалось безвозвратно разрушено. Я вспылил:

— Далась тебе эта карта. Клад ведь вы уже нашли.

Тоха остановился у самой палатки, услышал наш разговор. Хмыкнул, не хуже язвительного Юрки:

— Клад, Миш, здесь не при чем.

— А что тогда?

— Ничего. Просто, дорогу в эти места знал только ты. Ну еще она частично была на карте. А теперь…

Он весьма красноречиво развел руками. И я наконец-то до конца осознал, в какую ловушку угодил.

И все-таки в ночи карту искать никто не пошел. Все устали. Всем хотелось спать. Наташа пообещала сама проверить мои вещи.

— Если там нет, — кисло сказала она, и стало понятно, что ей такой вариант жутко не нравится, — то мы с Зиной утром посмотрим во всех палатках. Кто его знает, где ее могли оставить. Раньше, пока Миша не потерял память, она особо никому не была нужна. Ведь клад мы, и правда, нашли.

На том и расстались.

В палатке я задернул полог, сел на спальный мешок и включил фонарь. Наташа придвинула к себе мой рюкзак, начала методично проверяться его, выкладывая содержимое на свою постель.

Я протянул руку:

— Давай, помогу.

— Сиди уж, — отмахнулась она. — Ты все равно толком не помнишь, где что лежит. Лучше в штормовке посмотри.

Это была разумная мысль.

Я принялся ощупывать карманы брезентовой куртки, попутно заглянул в сапоги. Кто знает этого Миху? Куда он запрятать такую нужную вещь. Ни в сапогах, ни в куртке на карту не было и намека.

Я поднял подушку, расстегнул спальник, обшарил изнутри ладонями, заглянул под него. Пусто. Везде пусто.

Тогда просто лег поверх, закинул под голову руки, попутно удивился, что затылок почти перестал болеть, глянул на Наташу и сказал:

— Юрка дрянной человек.

Она почему-то вздрогнула, замерла, потом достал очередную шмотку, ощупала и произнесла, не поднимая глаз:

— Зря ты так. Он неплохой. А грубит и глупости говорит от растерянности. Вы же с ним всегда не разлей вода, с самого детства. А ты сейчас словно чужой стал. Сам на себя не похож. Вот Юра и не знает, как себя вести. Не понимает, что теперь делать? Что дальше? Как с тобой говорить?

Она опорожнила рюкзак до конца, залезла в последний кармашек, достала оттуда половинку школьной тетради и карандаш, вздохнула и стала складывать вещи назад. Сказав перед этим:

— Здесь тоже пусто.

Пальцы у нее были красивые, ловкие. Наблюдать за ее движениями было приятно. Только меня не покидало чувство, что она напугана. И страх этот как-то связан со мной. Захотелось ее успокоить, сказать приятное. Я не придумал ничего лучше и похвалил:

— Ты очень красиво поешь.

Наташа улыбнулась одним уголком рта. Сказала почти равнодушно:

— Спасибо, я знаю. Меня этому учат.

Я удивился:

— Как учат? Ты учишься в музыкальном? Певицей хочешь стать?

Подобное предположение даже мне самому показалось странным. Ну, какая из этой пигалицы певица? Тощая, угловатая, долговязая, забавная. Певицы они совсем не такие. Наташа мою мысль подтвердила.

— Нет, куда мне. Я на актерском учусь. У меня с детства была мечта сыграть в кино.

На актерском? Нет, правда? Удивление не стало слабее. Я едва подавил усмешку. Побоялся обидеть. Сказал, как можно серьезнее:

— Это круто.

— Что? — не поняла девушка.

Я мысленно чертыхнулся, отругал себя за болтливый язык. Вряд ли это слово сейчас в ходу. В значении «замечательно» его стали употреблять куда позже.

— Это хорошо, говорю. Молодец. Умница. Прекрасно, когда у человека есть мечта.

— А-а-а-а, — она отставила рюкзак, задумалась.

Потом привстала и принялась ощупывать свою постель. Благо, много времени это не заняло. Я молча ждал. Карта не обнаружилась и там. Наташа расстроилась. Глянула на меня огромными глазищами, а я вдруг понял, что они нереального зеленого цвета. Яркие ведьминские глаза. Да еще волосы эти рыжие. Эх, Наташка, в средние века гореть бы тебе на костре.

— Миш, — сказала она испуганно, — не смотри на меня так, пожалуйста.

Я от неожиданности растерялся:

— Как?

— Не знаю, — Наташа запнулась, — не могу объяснить. Но раньше ты так не смотрел. Мне от твоего взгляда страшно становится.

Она зябко передернула плечами. Я опустил глаза.

— Не буду.

— Спасибо.

Разговор стал напряженным. Из него словно испарилась теплота.

— Мне бы переодеться, — попросила она.

И я все понял. Залез в спальник, отвернулся к стене, даже глаза закрыл. Сказал:

— Доброй ночи.

В ответ послышалось совсем уж тихое:

— Спасибо.

Свет скоро погас. Наташа немного повозилась на своей половине, уснула почти сразу, засопела. Я же лежал и слушал тишину.

Полпервого, в конец извертевшись, и ошалев от внезапной бессонницы, я решил выйти на улицу.

Прихватил с собой фонарик, Михину штормовку, нашарил наощупь в кармане рюкзака тетрадку с карандашом, тихонько выбрался из палатки, распрямился и ошалел от нереальной красоты. Тайга самыми своими верхушками упиралась бездонное небо. Точно держала на вековых стволах темно-синий хрустальный свод. Подпирала его, не давала обрушиться под тяжестью бесчисленных звезд.

Вся эта красота сияла и мерцала. Я бы стоял и стоял вот так, пытаясь поглотить душой самое прекрасное творение вселенной. Прервал любование нежданный протест моего организма — закружилась голова, к горлу подкатил тошнотный ком.

Чертыхаясь и проклиная все на свете, я добрался до почти потухшего костровища. Закинул в него чуть хвороста, помахал тетрадкой, раздувая огонь. Устроился на чурбаке.

Над головой тут же зазвенели кровососы. И я натурально пожалел, что не вымазался Колькиной мазью от души. Чтобы отогнать прожорливую братию, пришлось закинуть в огонь лапник, оставленный вечером Эдиком. Потом я уселся спиной к дымку, открыл тетрадку.

Там было пусто. Миха не успел сделать ни единой записи. Мне это было на руку. Все то, что довелось узнать за этот сумбурный день, просилось на бумагу. Мне нужно было упорядочить информацию.

Я поставил цифру один и написал, в скобках для краткости присваивая прозвища:

Застыл над написанным, подумал, что черт его знает, что еще пишут в таких случаях. Решил пока на этом остановиться. Просто перешел ко второму пункту:

Почесал затылок по периметру заплатки из пластыря, посчитал, что с друга детства предыдущего Мишани хватит и взялся за Колю.

Здесь писать было особо нечего, впрочем, и Тоха обилием информации не порадовал.

На этом месте я едва не заржал. Да, с такими вводными, какая к черту аналитика? Поэтому дописал: «Умный». Немного замешкался и добавил: «Заслуживает доверия».

Пятым пунктом стал пропавший Генка.

Слово «убил» я писать не рискнул. Хотя, как бы иначе я попал в это тело?

Записи, связанные с мужской частью нашей компании, можно было считать законченными. Я перечитал их заново и приступил к прекрасной половине человечества.

Шестым пунктом у меня пошла Зиночка.

Наташу я оставил на закуску.

Здесь я окончательно застопорился. В своих мыслях и чувствах по отношению к этой девушке я никак не мог определиться. Я не испытывал к ней любви. Нет. Хоть от нее и исходило притягательное очарование. Скорее во мне жили чувства вины и неловкости. И чувства эти мне были неприятны.

Поэтому я больше не стал дописывать про Наташу ничего. А накарябал внизу под списком слова, которые казались мне важными: «Онгон, клад, золото». Ниже приписал: «Карта». Последнее обвел в кружок, поставил сбоку три восклицательных знака. Полюбовался полученным, закрыл тетрадку и задался вопросом: «Что делать?» Вопрос этот по старой русской традиции ответа у меня не нашел.

Стало обидно, что в этом прошлом нет ни гаджетов, ни интернета. Вот бы сейчас набрать в поисковике слово «Онгон» и прочитать, о чем вообще идет речь. Мда… Правда, какой смысл думать о том, что появится в этой стране спустя десятилетия? Сам себе ответил: «Никакого».

Я неизвестно зачем докинул в огонь последнюю еловую ветку, чуть посидел, любуясь на озеро, полное звезд. И пошел спать.

Утром меня никто не потревожил: ни ребята, ушедшие на поиски Генки, ни Наташа. Я благополучно проспал почти до десяти. Когда, наконец, открыл глаза, с удивлением осознал, что голова совсем не болит. Если, конечно, не пытаться давить на повязку.

Эта новость была прекрасной. Я потихоньку окинул полог, выглянул наружу. Над озером сияло солнце. По воде во все стороны разбегались блики. Мир, благодать, идиллия.

Девчонки хлопотали под навесом. Лица у них были кислые, словно обе ненароком откусили по здоровому куску лимона. Я не стал привлекать внимание, тихонько обулся, шмыгнул в кусты. Вчерашний отвар настойчиво рвался на волю. После кустиков залез в рюкзак, отыскал там полотенце, обшарил все кармашки, но ничего для насущной гигиены не нашел. Поэтому решил привлечь на помощь дам. Позвал из палатки:

— Наташ, а чем у нас зубы почистить можно?

Девушка не стала даже поворачиваться, бросила из-за спины:

— Миха, мне твои идиотские шуточки надоели! Прекращай дурить!

Вынесла наружу ведро, щедро плеснула в траву. Я возразил:

— И не думал шутить. Я совершенно серьезен.

Наташа с ведром на перевес обернулась:

— Ага, так я тебе и поверила.

Солнце сейчас светило ей в спину. Волосы в его лучах полыхали алым. Не Наташа, а солнечный зайчик. Я своим мыслям невольно заулыбался.

— Ну вот, — сказала она с обидой, говоришь, не шутишь, а сам смеешься.

— Да не смеюсь я!

— А что тогда?

Наташа поставила ведро, уперла руки в боки. Я сказал, как есть:

— Ты похожа на солнечный зайчик. У тебя волосы светятся.

Девушка смутилась, проговорила:

— Да ну тебя, — и юркнула под навес.

Впрочем, почти сразу вынырнула обратно.

— Вот тебе щетка, мыло и зубной порошок. Полотенце ты взял. Иди, умывайся. Потом завтракать будешь.

Мне захотелось отсалютовать, сказать: «Есть, товарищ командир!» Но я не рискнул, побоялся, что прежний Миха так никогда не делал. Просто попытался приобнять девушку, поцеловать ее в щеку.

Она неожиданно шарахнулась, сказала умоляюще:

— Не нужно, Миш. Не надо делать мне одолжение.

У меня вырвалось:

— Так заметно?

Она словно заледенела, кивнула и ушла.

А мне захотелось вырвать себе язык. Кто мешал сказать, что никакого одолжения нет? Что я, как прежде ее обожаю. Кто мешал просто промолчать? Нет, высказался, правдолюб хренов. Наташа в глубине импровизированной кухни шмыгала носом. Зиночка ее утешала шепотом.

Я сплюнул в сердцах и пошел к озеру. Ну что теперь можно сделать? Ничего. Поезд тю-тю, в смысле ушел. Если только утопиться от досады?

— Не дождетесь! — Это уже было сказано вслух.

Я склонился над водой, зачерпнул целую пригоршню прохлады и плеснул в лицо.

Вода была чистой-чистой, прозрачной, как стеклышко, как слеза. У самого берега на прогретом мелководье резвились мальки. На дне в песке белела мелкая галька. От лесного озера, пусть и большого, я такого подарка не ожидал. Не море, чай. А тут и песочек, и чистое дно. Не жизнь, а сказка!

До жути, до кожного зуда захотелось искупаться. Я быстро стянул носки, брюки, футболку. Влетел в воду, высоко поднимая колени и молодецки кхекая на каждом шагу.

Потом, когда бежать уже стало сложно, оттолкнулся, полетел вперед, плюхнулся в воду и содрогнулся. Под маской прекрасной сказки скрывался ледяной ад. Его безжалостные щупальца обвили мое тело, сдавили. От обжигающего холода перехватило дыхание. Я на автопилоте развернулся и ринулся обратно, к берегу. Из груди вырвался вопль, больше всего похожий на брачный зов марала. Сработал он совершенно неожиданным образом.

На берегу появилась встревоженная Наташа. Ее появление застало меня по пояс в воде. Девушка с ходу закричала:

— Спятил? Нафига ты туда полез? Мало тебе по башке настучали? Самоубиться решил? Тут же ключи везде бьют!

— Что там у вас случилось? — раздался Зиночкин голос.

Наташа фыркнула, припечатала:

— Да тут Мишаня, как настоящий придурок, купаться полез!

Считанные секунды, и на берегу уже стояло две встревоженные няньки. Зиночка спешно вытирала руки полотенцем, хотя, непонятно, чем это ей могло помочь.

Я стоял по пояс в воде, поджимал от холода пальцы, обратно не шел из чистого упрянства.

— Миш, — сказала просительно Зиночка, — вылезай. Простынешь же. Там вода ледяная. Тут вообще только Санжай купаться может. Он привычный.

— Вылезай Миха, — присоединилась к ней Наташа.

Выражения лиц у них сделались до невозможности одинаковыми — мины чрезмерно заботливых мамочек. Только, странное дело, я поймал себя на том, что забота Наташи меня бесит, а забота Зиночки, совсем наоборот, приятна. В этом было что-то неправильное. Я разозлился и включил барана.

— Отстаньте от меня обе. Я что вам, ребенок? Идите нянчить других!

Девчонки непонимающе переглянулись.

— Простудишься, Миш, заболеешь, — пролепетала девушка бывшего Михи. — Чем тогда лечить?

— Не заболею.

Мысленно добавил: «Мертвецы не простужаются!» Я демонстративно раскинул руки, собираясь плюхнуться на спину и поплыть. Зиночка вскинулась. У нее прорезался командный голос:

— Михаил, не смей! Затылок намочишь! А там повязка, рана, — она поникла и добавила убито, — зря что ли Эдик старался?

К Эдику я испытал чувство необъяснимой ревности. Дурь какая-то. В голове царил полный сумбур. Что случилось со мной после переезда в новое тело? Веду себя, как глупый пацан. Куда подевались хваленая рассудительность и логика? Что со мной вообще произошло?

Этот вопрос ввел меня в полную прострацию. И правда, что? Почему я попал сюда? Неужели там, в будущем, я тоже умер? Почему тогда ничего не помню?

— Миш, выходи уже, хватит!

Голос Наташи вывел меня из стопора. И я неожиданно понял, что промерз до костей. Вода действительно была холодной. У самого дна вихрями закручивались ледяные потоки.

— Да, сейчас…

И пошел к берегу на непослушных ногах.

Зубы отбивали дробь. Кожа покрылась зябкими мурашками. Я бы не удивился, что губы мои сейчас, как в детстве, стали синие. Две заботливые «мамочки» усадили меня на стул, принялись хлопотать вокруг.

— Что за дурь? Что за блажь такая все делать назло? — приговаривала Наташа.

Она обтерла меня со спины полотенцем, набросила на плечи куртку. Зина сунула в руки чашку горячего какао.

Напиток был душистым. Пах шоколадом и молоком. Молоком? Стало интересно, как им удалось протащить в тайгу молоко. Неужели перли на себе такую тяжесть. Я спросил:

— А молоко здесь откуда?

Зиночка вздохнула, ушла под навес, вернулась с консервной банкой в руках. На банке была желтая с синим этикетка. Со своего места, надписи на ней я не видел. Девушка подошла ко мне, проворчала:

— Здорово тебе по башке настучали, если ты элементарные вещи забыл.

Я взял банку, прочитал на этикетке: «Молоко коровье цельное сухое». Мысленно отругал себя, что не допетрил сам. Потом подумал, что и хрен с ним. Кто знает, как обычно бывает при амнезии? Что остается в голове, а что нет? Не помню и все! Проронил:

— Понятно.

Вернул банку обратно.

Наташа, оставившая сей конфуз без комментариев, сказала:

— Переодеть тебя надо. Давай, я трусы сухие принесу.

Я вдруг представил, как натягиваю сухие труселя прямо здесь, под присмотром двух девушек. Эта идея мне не понравилась. Не то что бы я страдал излишней стеснительностью. Но как-то не комильфо…

Я поднялся, остановил Наташу:

— Не надо, я сам.

Она пожала плечами:

— Сам, так сам.

Отняла у меня чашку и отхлебнула.

— Только не застревай там. Еда остынет. А греть десять раз я не собираюсь. Тут тебе не ресторан!

Не ресторан, не ресторан, не ресторан…

Почему эти два слова застряли в моей памяти? Я шел и бесконечно повторял их про себя. Было в них что-то важное, что-то значимое. Они хранили разгадку какой-то тайны. Жаль, я не мог вспомнить, какой.

Смена белья лежала в рюкзаке. Сколько нужно человеку, чтобы снять мокрые труселя и натянуть сухие? Секунд двадцать? Вон, в армии раньше учили одеваться за сорок секунд. Или за пятьдесят? Я попытался вспомнить этот факт из рассказав отца. Задумался и нарвался на очередной возмущенный вопль.

— Миха, ты где опять застрял?

Кричала Ната.

Я повертел в руках сырые семейники. Куда их девать? Накинул их сверху на рюкзак, решил, что сушиться повешу потом. Напялил носки, штаны, футболку и вышел в люди уже в человеческом виде.

При взгляде на озеро меня невольно передернуло. Никогда, ни за что не полезу я здесь больше в воду. Хватит.

— Миш! — Наташа уже откровенно злилась.

— Иду!

И припустил к навесу трусцой.

На завтрак был омлет. Я хотел было спросить про яйца, но не стал. Наташа все же поймала мой удивленный взгляд, предъявила бумажную коробку, усмехнулась:

— Не мучайся. Яйца мы сюда тоже не тащили. Обычный яичный порошок.

Мне долили в чашку какао, вручили вилку, серую горбушку.

— Хлеб кончился, — тихо сказала Зиночка. — Хорошо, что есть два мешка сухарей. Но надолго их не хватит.

— Там еще мука, — Наташа придвинула вещмешок, — лепешек напечем.

— А потом? — Голос Зиночки дрогнул. — Когда все закончится?

Мне захотелось ее утешить:

— Рыба в озере не закончится, — сказал я с умным видом. — И Эдик травы знает, корешки разные. С голоду не умрем.

На слове рыба встрепенулась Наташа.

— Кстати, — сказала она, — по поводу рыбы. Здесь речка есть неподалеку, ты обещал нам омуля наловить. Или теперь… — Она беспомощно махнула рукой.

Я даже приосанился. Что-что, а рыбалку в нашем семействе уважали. Сказал, как можно внушительнее:

— Ну, омуля я, конечно, не ловил никогда…

И осекся. Что за бес меня сегодня тянет за язык? Наташа вздохнула совсем уж безнадежно, почти простонала:

— Ну вот, опять. Омуля он не ловил! А кто тогда ловил?

Я поспешил ее успокоить:

— Ната, не злись.

Она внезапно взбеленилась, пошла красными пятнами, наставила на меня палец:

— Не называй меня Натой. Никогда! Слышишь? Меня так только Юрка звал с детства. А ты…

Она махнула рукой, продолжать не стала.

— А я как?

Наташа бросила на Зиночку беспомощный взгляд, сказала:

— Не важно.

Сказала таким тоном, что я не рискнул уточнять. Зина глянула на меня с укоризной. Пришлось пожать плечами, мол, что я могу? Я же не виноват! Наташа выбежала и скрылась в нашей палатке.

Аппетит отшибло начисто. Я наскоро заглотил омлет, допил какао, прихватил горбушку с собой и спустился к озеру. Надо было вымыть посуду и подумать, что делать дальше. В голове был вакуум — ни одной умной мысли. Только в книжках попаданцы сразу знают, что и как делать. Только там они не ошибаются. В жизни все оказалось не так.

Ну и хрен с ним. Не может же так случиться, что мы все останемся здесь навсегда? Нас найдут. Должны найти. Я оставил чистую посуду у воды, сел на траву, откинулся на спину, уставился в небо. Не хотелось ничего, только лежать и пялиться в никуда.

Наверное, я задремал. Поэтому не сразу сообразил, когда услышал крик.

— Ау-у-у! — раздалось с другого берега.

Я резко поднялся, оперся рукой, чтобы не завалиться, чтобы унять неожиданное головокружение. Вгляделся вдаль — у воды по другую сторону озера стоял Тоха.

— Зин, — прокричал я, — быстрее сюда!

Она выскочила, испуганно спросила:

— Что? Что случилось?

Я молча ткнул пальцем. За это время рядом с Тохой появились Юрка и рыжий Эдик. Коля держался чуть поодаль, вперед не высовывался. Все.

— А Гена? — Зиночка шептала, словно молилась. — Гены не видно?

Тоха скрестил перед собой руки, покачал головой. Жест его в расшифровке не нуждался. Но он все-таки прокричал:

— Пусто!

Зиночка прижала к губам ладонь, по щекам ее потекли слезы.

— Гена не мог меня бросить!

Потом она тоже убежала, спряталась в палатке. Я четко представил, как она сейчас рыдает там за опущенным пологом. И мне стало ее жаль. Я пока плохо понимал, что тут случилось. Не знал ее брата. Но почему-то не верил, что он мог обокрасть ребят и уйти. Что мог бросить сестру на произвол судьбы. Скорее всего с ним приключилась беда. Возможно он даже погиб. Только не сбежал, не предал.

Ждать ребят пришлось минут сорок. Зиночка за это время взяла себя в руки, умылась холодной водой, почти не хлюпала носом и даже пыталась улыбалась. Ее самообладание меня поражало и восхищало одновременно. Не знаю, как бы я сам реагировал, окажись на ее месте. Смог бы держать себя в руках?

Наташа из палатки не казала и носа. То ли дулась, то ли попросту уснула. Проверять я не пошел. Вместо этого набрал воды, развел костер, повесил котелок над огнем, открыл две банки тушенки.

Огонь вышел жаркий, и вода закипела быстро. Зина принесла кастрюльку, вычерпала половником примерно треть, оставшееся посолила, засыпала макароны, всучила мне деревянную поварешку и велела мешать. Благо процесс не требовал особых усилий и умственного напряжения.

Я шерудил поварешкой в котелке, и думал о том, что наконец-то скоро пойму происходящее в этом лагере. Придет добрый Тоха, выполнит свое обещание, все объяснит. Я перестану чувствовать полным идиотом. От этой мысли я заржал, пробурчал себе под нос:

— Стану идиотом половинным. Буду в курсе событий, но без намека на воспоминания. Тоже не сахар, если здраво рассудить.

Но такой вариант был куда лучше, чем ничего.

Вернулась Зиночка, отняла у меня ложку, щедро сыпанула в макароны какой-то зелени. Варево на миг притихло, потом забулькало с новой силой. Над костром понесся изумительный пряный ореховый аромат. Я повел носом — запах был новый незнакомый.

— Вкусно пахнет. Что это?

Зиночка пожала плечами.

— Не знаю. Не помню. Надо у Эдика спросить. Это он собирал.

Я ожидал, что воду будут сливать, но нет — Зиночка выложила тушенку прямо в жижу. Размешала прикрыла крышкой. Поймала мой взгляд, поспешила объяснить:

— Так сытнее будет. У нас с продуктами проблема.

Что ж, против такого ароматного супца я ничего не имел.

Ребята пришли голодные, уставшие и расстроенные. Все поиски не дали результата. Тоха понес в палатку вещмешок. Эдик сразу придвинулся к Зиночке. Вид у него стал дурацким, счастливым, как у всех влюбленных. Санжай хранил стоическую невозмутимость.

Юрка обозрел место стоянки, спросил удивленно:

— А где Наташка?

Я кивнул в сторону палатки, сделал кислое лицо. Парню сразу стало любопытно.

— Колись, что тут у вас случилось.

Я пожал плечами. Зиночка не стала молчать:

— Он назвал Наташу Натой.

Вероятно, в этом был какой-то сакральный смысл. Юркины глаза на миг стали круглыми, а потом он заржал, но быстро заткнулся.

— Ну ты даешь, камикадзе. Радуйся, что не убила. Кто ж так делает?

Ответа на вопрос он ждать не стал, направился к палаткам. Мне пришлось узнавать у Зины:

— А что не так? Имя, как имя.

— Только Наташа его терпеть не может. Прощает исключительно Юрке по старой памяти. Они друг друга с пеленок знают. А он ее так зовет, когда хочет позлить.

Вот те на. Кто бы мог подумать. Чтобы в другой раз не промахнуться, я решил уточнить:

— А я ее как зову?

Зиночка ответила без запинки:

— Тата, Татуля, — чуть задумалась, добавила, — Таточка.

Чудны дела твои, Господи. Кто их вообще разберет этих женщин. Какая хрень им может нравится.

Обратно Юрка вернулся с Наташей. Сразу стало понятно, что она спала, и у меня отлегло от сердца. Девушки быстро притащили большую клеенку, расстелили на земле. Расставили миски, принесли ложки, сухари.

Коля снял с огня котелок, на его место повесил чайник. Эдик вдруг хлопнул себя по лбу. Воскликнул:

— Совсем забыл.

Метнулся к Тохиной палатке. Обратно вернулся с большим газетным кульком.

— Что там? — Зиночка не удержалась от вопроса.

Эдик загадочно усмехнулся:

— Деликатес.

Деликатесом оказалась обычная кислица.

Импровизированный суп разлили по мискам. Зиночка раздала сухари, строго выделяя по одной штуке. Себя и Наташу обошла стороной.

Я наворачивал ложку за ложкой, закусывал кислицей, хрустел сухариком и думал, что мне, человеку двадцать первого века, испорченному глутаматом и прочей химией, не доводилось есть ничего вкуснее.

Когда котелок почти опустел, Зина спросила про приправу:

— Эдик, а травка, что ты нарвал, как называется?

Рыжий расплылся в довольной улыбке.

— Пажитник. Совсем молоденькие росточки нашел. Нравится?

— Офигенно!

Юрка пытался говорить с набитым ртом и потому едва не подавился.

А я вдруг осознал, что все старательно обходят стороной тему пропавшего Зиночкиного брата. Словно это может помочь. Может хоть что-то изменить. Моих вопросов тоже боятся. И глянул Тоху. Пристально, вопросительно, только сказать ничего не успел. Он выдал первым:

— Мишань, я помню. И слово свое сдержу сразу после обеда.

Я кивнул. Такой расклад меня вполне устраивал.

Только сразу после еды меня взял в оборот безжалостный Эдик. Поставил стул на ровное место. Велел:

— Садись сюда. Будем менять повязку.

Я послушно сел. В душе моей не было никаких сомнений. Этот рыжий лекарь, хоть и не человеческий врач, но точно желает мне добра.

Эдик принес аптечку, поставил ее на второй стул. Вымыл руки с мылом. Все следили за ним с серьезными лицами, словно были не в тайге, а в самой настоящей операционной.

А потом началась пытка. Эдик принялся отдирать нашлепку. Пластырь лип к волосам, больно дергал. Вам никогда не делали депиляцию головы? Нет? И не пытайтесь пробовать. Я тихо шипел сквозь стиснутые зубы. Мой мучитель приговаривал:

— Ну, потерпи, чуть-чуть осталось.

Это чуть-чуть растянулось для меня до бесконечности. Когда же повязку удалось одолеть, над моим затылком раздалось дружное оханье. Эдик восхищенно прицокнул языком:

— Если бы вчера не видел своими глазами, то ни за что бы не поверил, какая рана здесь была.

— Во-во, — поддержал его Тоха, — я только хотел спросить, куда дели дыру?

— Была, — бросилась на защиту Эдика Зиночка, — правда, была. Я тоже видела.

— Ну, не знаю.

Голос Антона преисполнился скепсисом. Я выпалил первое, что пришло в голову:

— У меня вообще хорошая регенерация тканей!

— Мда? — Юрка приподнял одну бровь, усмехнулся. — Раньше не наблюдалось. И вообще, ты где таких слов набрался?

— Прочитал где-то, — ответил я не совсем уверено.

Юрка заржал:

— И опять всплыло?

— Юр, да хватит уже! — Вспылила Наташа.

От нее я такой защиты не ожидал. Особенно после утреннего разговора.

— Что ты к нему цепляешься.

Юрка глянул на девушку быстро, непонятно. Сказал уже без задора:

— Я не цепляюсь. Только никак его не пойму. Он после этой травмы то ли издевается над нами, то ли реально, — и покрутил для наглядности пальцем у виска.

— Сам ты! — Наташа отзеркалила его жест. — Умник нашелся.

Юрка зыркнул по сторонам волчонком, не встретил понимая. Выпалил:

— И хрен с вами.

Ушел, уселся у самой воды на травяную кочку. Принялся бросать в озеро камешки. Я в глубине души понимал, что он прав. Сейчас его друг совсем другой человек. Ведет себя странно, говорит странные вещи. И что? Не объяснять же, что произошло? Решат, и правда рехнулся. Точно решат. Поэтому я спросил:

— Эдик, совсем что ли зажило?

— Нет, сказал тот. Но очень здорово подсохло и начало затягиваться. Учитывая, какая вчера была дырища, — натуральный феномен. Я такого точно не видел.

— А где ты мог видеть? — подал вдруг голос Санжай. — Ты же людей не лечишь.

— И что с того? — голос Эдика кипел возмущением. — Думаешь, я никогда не видел человеческих ран?

— Видел, — сказал примирительно Тоха, — конечно, видел. Не ссорьтесь ребята. Мы все на взводе. Не хватало еще переругаться.

Он тоскливо огляделся. Сразу стал похож на черного ворона, запертого пусть в просторную, но клетку.

Я проследил за его взглядом, закрыл глаза, подумал, что все мы тут словно мыши в мышеловке. Все на взводе. Того и гляди перегрыземся.

— Рекетница у меня есть, — протянул задумчиво Тоха. — Вечером попробуем пальнуть. Вдруг Генка заметит. Или еще кто…

— Генка, может, и заметит, — Юрка в нашу сторону принципиально не смотрел. — А вот еще кто, это вряд ли. Здесь до ближайшего населенного пункта почти восемьдесят километров.

— Ого!

Я повернулся, случайно выбил пластырь из рук Эдика.

— Ты чего крутишься! — возмутился тот. — Сиди смирно. Из-за тебя все заново начинать. А у меня пластыря не так уж много. Хочешь с лопухом на затылке ходить?

— Прости, — попросил я. — Тох, а как вы, то есть мы, сюда добрались за восемьдесят-то километров с таким грузом?

— Никак. Нам Вадик помог. Он нас на своем Белорусе почти треть пути провез. Две ходки делал.

— По тайге? — я окончательно обалдел.

— Зачем по тайге? Ну, то есть, не совсем. По тайге мы шли пешком. Тут раньше недалеко рудник молибденовый был. Заводы в войну снабжал. Потом тоже работал. Лет десять, как забросили.

— И что?

— Дорога к нему была. Грунтовка. Грейдер трамбовал. Сейчас она, конечно, в совсем паршивом состоянии. Но Вадькиному зверю…

Тоха сделал весьма красноречивый жест. Слов не потребовалось. Остался только последний вопрос.

— А обратно-то вы как собирались выбираться?

По напряженному молчанию, по тому, как хмыкнул благоразумный Санжай, стало понятно, что об этом они думали меньше всего.

— Ну-у-у, — протянула Зиночка, — обратно у нас будет не столько вещей…

— Сюда вы сколько времени шли? — Спросил я.

Коля ответил сразу:

— Два дня.

— Сколько? — Для меня это показалось чем-то запредельным.

Зиночка поспешила заверить:

— Правда, Миш, два.

— Без девушек добрались бы за полтора.

Я только присвистнул. Мда… Даже я со своими постоянными тренировками в прежнем теле не был уверен, что смогу пройти за день по тайге тридцать километров. А тут Наташа, Зиночка… Я основательно подвис.

— Миш, — сказала девушка, — ты чего? Мы же с детства в походы ходили.

Эдик доклеил повязку, легонько пришлепнул сверху ладонью, сказал:

— Готово, больной.

Я потрогал рукой затылок, поморщился и поднялся. Обернулся к Тохе.

— Ты обещал.

— Я и не спорю. Но лучше показать, чем пытаться объяснить. Здесь недалеко около километра. Дойдешь?

Я прислушался к себе. Не было ни слабости, ни вчерашней тошноты, ни головокружения. В пору бы удивиться, но я же не тот первый Миха. Вдруг так и должно быть? Сказал уверенно:

— Дойду.

— Кто с нами? — Тоха огляделся.

— Я, — сказала Наташа.

— Я никуда не пойду! — тут же заявил Юрка.

Наташа удивилась:

— Почему?

— Я сегодня ногу стер. Черт его знает, как.

Он в задумчивости почесал затылок. А я впервые увидел не циничного парня и неуместными шутками, а обычного, нормального человека. Юрка снял левый башмак, стянул носок, поднял вверх босую ступню. Сказал внушительно:

— Вот!

Под пальцами у него образовался здоровенный волдырь.

— Ого! — восхитился Эдик. — У меня новый пациент. Ползи сюда, инвалид, будем лечиться.

— Дяденька, — притворно завыл Юрка, — может не надо?

— Надо, Юра, надо.

Эдик едва-едва сдерживал смех. Юрка жалобно застонал. Поднялся, захромал к огню, опираясь на босую пятку.

Коля рассмеялся, сказал:

— Я с вами.

— Я с Эдиком останусь, — глаза у Зиночки стали просительными. — Можно?

Тоха кивнул, сказал:

— Коль, тащи свою вонючку, я не собираюсь кормить комаров.

Тайга оказалась совсем не такой страшной, как мне думалось. Мы шли по редколесью. За последние дни ребята успели протоптать заметную дорожку. Тоха умело обходил стороной буреломы. Нам не попалось ни одного оврага.

Примерно в середине пути тропу пересек ручей. Он весело бежал по разноцветным камешкам и был совсем мелким. От ручья веяло прохладой. Над головой звенели кровососы, спускались чуть ниже, шарахались в стороны. В этот раз я Колиной вонючки жалеть не стал, намазался от души.

Под кедами хрустели сухие ветки. На нас троих были надеты практичные штормовки. На Наташе легкая голубая курточка с накладными карманами. На голову она повязала косынку, спрятала под нее свои яркие волосы почти целиком.

В тайге было удивительно красиво. Здесь было спокойно. Подспудно я знал, что тайга — это непролазные чащобы и дикие звери, но мой мозг отказывался в это верить. Глаза видели совершенно иную картину — трепещущие листья осин, голубую хвою елей, почти прозрачные лиственницы. Я неожиданно для самого себя расслабился и успокоился. Видимо, не я один.

Наташа принялась тихонько напевать. Я не знал эту песню, почти не слышал слов, просто, наслаждался мелодией и красивым голосом. Коля вдруг свернул с тропы в лес, исчез за кустами.

Я притормозил.

— Идем, — подстегнул меня Тоха, — идем, не жди. Он догонит.

Действительно, догнал. И очень скоро. В руках у него был желтый цветок, похожий на миниатюрную анютину глазку. Коля протянул его Наташе, сказал с выражением:

— Фиалка для Наталки!

Девушка изобразила неумелый реверанс и подношение приняла. Как все девчонки на свете, поднесла к носу, принюхалась и глянула на меня. Вскользь, искоса. Я не придумал ничего умного, сказал:

— Вы похожи с этой фиалкой. Она, как солнечный зайчик, и ты тоже.

Неожиданно попал в цель. Наташа оттаяла, заулыбалась, даже подхватила меня под руку.

Тоха громко фыркнул, предложил:

— Задавай вопросы, Миш. Пока идем хоть часть узнаешь.

Я задумался. Что спросить? С чего начать? Может быть, с самого начала? Так будет логичнее. Первый вопрос родился сам.

— Кто предложил этот поход.

— Ты. — сказал Тоха. — Идея с экспедицией — это твоя идея. И карта тоже твоя.

Его перебила Наташа:

— Точнее, твоего дедушки.

— А кто у нас дедушка?

Я поспешно заткнулся, но ребята уже даже не удивились.

— Дедушка у тебя известный этнограф. Профессор. Он после войны изучал здешние места.

Неожиданно слово взял Коля:

— Карту Михаилу Евсеичу подарил один из здешних последних шаманов. Он мне сам рассказывал.

— Ты знаешь моего деда? — удивился я.

Коля кивнул, Наташа поспешила уточнить:

— Знал. Дед Миша умер весной. Тебе оставил библиотеку, дневники. Там ты и обнаружил карту.

Все это было, конечно, интересно, жаль только, что касалось того Михи. Ко мне не имело отношения и помочь решительно не могло.

Поэтому я опять спросил:

— Как выглядела карта?

— Лист миллиметровки, примерно такой. — Тоха развел ладони в стороны.

Я прикинул, что размер карты был примерно с альбомный лист, напомнил:

— А что было дальше?

— Дальше. — Тоха задумался.

Заговорила Наташа:

— Ты поделился идеей с нами.

Я ее перебил:

— С вами это с кем? С тобой и Юркой?

— Не только. Со мной, Юркой, Зиной, Эдиком и Колей.

Такой состав меня удивил. До этого мне казалось, что Эдик с Колей из другой компании. Держались они в основном Антона. А тут сюрприз!

— Тогда Гена с Тохой откуда взялись?

Сам Антон отвечать не спешил, вновь вступила Наташа. Пояснила:

— Гена брат Зины. Антон его друг.

— Кстати, — усмехнулся вышеупомянутый друг, — чтоб ты знал, моему обществу здесь не все были рады.

Коля вдруг хохотнул. А я подумал, что никогда раньше не видел его смеющимся.

— Кто был против? — спросил я его.

— Юрка. В первый же день путь они с Антоном переругались вусмерть. А перед исчезновением Гены сцепились второй раз.

— Думаешь, почему Коля с Эдиком не в одной палатке живут? — с усмешкой спросила Наташа.

Я об этом не думал вообще. То, что немец с бурятом должны обитать непременно вместе, оказалось для меня сюрпризом. Но девушка ждала ответа, а я не мог обмануть ее ожиданий.

— И почему? — спросил я.

— Именно поэтому. Так-то они у нас не разлей вода. Но тогда Тоху пришлось бы поселить с Юркой. Соображаешь, к чему бы это привело?

Я соображал. Я теперь вообще лучше стал понимать расклад. В этой колоде только Генка оставался для меня настоящим джокером. Про него я и спросил:

— А Гена?

Наташа громко фыркнула, рассмеялась.

— Геночка у нас охраняет Зину. Он у нее вообще цербер. Ведет себя как папаша, даром, что старший брат.

Здесь я Генку, пожалуй, понимал. Взгляды, которые Эдик бросал на девушку, были слишком откровенными. На всякий случай, эту тему я решил закруглить. Сказал:

— Хорошо. Вот мы пришли к озеру. Разбили лагерь. Расселились. Что дальше.

— Переночевали, — зачем-то сказал Коля.

Я подумал, что его высказывание совершенно излишне.

— Это понятно. А потом что?

Меня вдруг осенило, что я не имею ни малейшего понятия, сколько времени они вообще живут в тайге.

— Кстати, а сколько дней вы уже здесь?

— Сам считай, — сказал Тоха, — в воскресенье вечером мы сюда добрались. Сегодня суббота.

— Ого!

Я даже присвистнул. Получалось, шесть дней.

— А золото свое, когда нашли?

— Онгон! — серьезно поправил Коля. — Это — онгон. В нем дух шамана живет. И души его предков. Это — покровитель рода, хозяин здешних мест. Неважно из какого металла он сделан. Ценность его в другом.

Парень говорил так серьезно, что стало понятно — он верит во все это до последнего слова.

Наташа вновь фыркнула:

— Опять Коля свою пластинку завел. Ты же комсомолец, какой тебе онгон? Какие духи? Какие шаманы?

— Не знаешь, — возмутился тот, — не говори. Генка забрал онгон. Где теперь Генка?

Мне показалось, что девушка хотела сказать: «Сбежал», но вовремя проглотила последнее слово.

— Не знаю, — сказала она.

На губах Тохи мелькнула усмешка. Горькая. Всепонимающая. Он увидел, что я это заметил, и быстро отвернулся.

— А он знает! — Санжай поднял палец вверх.

Здесь бы Наташе смолчать, но она не сдержалась:

— Кто знает?

— Хозяин.

Последнее слово было произнесено так, что стало жутко. В спину словно дохнуло холодом. Где-то вдалеке заорала кукушка. Я вздрогнул, точно узрел перед собой ворота ада.

— Чуешь?

Коля мимоходом тронул меня за локоть, потом обогнал всю компанию и пошел первым.

Место, куда нас вела тропа, я заметил издалека. Между стволов деревьев виднелись странные сооружения — плоские камни, уложенные один на другой, возвышались колоннами.

Мы поршли еще десяток шагов и оказались в центре совсем небольшой округлой поляны. Сверху ее словно шатром укрывали кроны деревьев. Сквозь них пробивался свет, ложился на землю неясными бликами.

Я огляделся. В самом центре, меж колонн, возвышалась груда камней, высотой в полтора моих роста. На первый взгляд она казалась хаотичной. Но было в ней что-то неправильное для приличных творений природы. Я обошел ее по кругу и понял, что — камни уложены ступенями. Они образовывали почти правильный крест. Это впечатляло. С трех сторон земля вокруг была нетронутой. С четвертой — доморощенные археологи вырыли внушительную нору.

Под слоем грунта виднелся лаз, сверху на половину прикрытый целехонькими бревнами. Не слишком толстыми, сантиметров десять в диаметре. Удивительно, но «клад», сверху заложенный камнями, изнутри был помещен в бревенчатый сруб. И бревна эти совершенно не пострадали от времени.

Мне вдруг вспомнилась Венеция и ее не гниющие сваи. Я присел на корточки, провел по древесине ладонью и спросил:

— Лиственница?

— Точно, — подтвердил Тоха. — Два бревна пришлось разрубить.

Он махнул рукой в сторону. Я пригляделся. Там действительно лежали обломки бревен.

Тохе усмехнулся:

— Ну как, нравится?

— Охренеть, — ответил я честно. — Мощное сооружение. Это захоронение?

— Да, — сказал Коля. — До покойника, к счастью, эти неразумные пока не добрались. Там в стене водой пробило брешь, намыло грунта. Копать и копать. Хотя, будь моя воля, я бы не стал тут ничего трогать. Опасно.

— Кому опасно? — На этот раз Наташа сдерживаться не стала. — Что тут опасного?

— Шаман там лежит, — Колин голос перешел на хриплый шепот. — Спит. Ждет своего часа. Духи ждут. Я чую хозяина. Он тоже чует.

И Коля ткнул в меня пальцем. От неожиданности я шарахнулся, едва не завалился в раскоп.

Санжай только кивнул и добавил страсти:

— Если потревожить кости, он всех к себе заберет.

Наташа, как истинная комсомолка, только фыркнула.

— Спятил? Как он нас заберет? Он же мертвец!

Коля загадочно улыбнулся, хотел ей ответить, но Тоха отодвинул его в сторону.

— Все, хватит, — сказал он. — Религиозные споры оставим на потом. Мы сюда не для этого пришли.

Улыбка сползла с лица Санжая. Он сокрушенно покачал головой и вышел из круга. Только послышалось тихое:

— …пошли им разума…

К кому была обращена молитва, я не знал. Антон вздохнул, проводил парня взглядом, потом сказал:

— Ты спрашивал, когда мы нашли онгон? Так вот, как раз вечером перед тем, как ты по кумполу получил.

Я отошел подальше от раскопа, встал так, чтобы видеть его хоть краем глаза. Точно боялся упустить момент, когда покойник полезет из-под земли. Стыдно признаться, но слова Санжая о хозяине произвели на меня сильное впечатление.

— На что он похож, этот онгон?

Ответила Наташа, помогая себе жестами:

— Золотая фигурка. Очень грубо сделана. Напоминает оскаленную морду медведя. Чуть-чуть.

Она бросила быстрый взгляд на Колю. Тот подтвердил убежденно:

— Медведь это. Хозяин.

Тоха снова хмыкнул:

— Я тоже там особого сходства не заметил. Но Санжаю виднее.

— Нельзя было его доставать.

— Да хватит уже! — взорвалась Наташа. — Откуда это мракобесие? Мы же вместе в школе учились! Как можно? Ладно бабки старые, но ты…

Коля молча поджал губы. Было видно, что мнения своего он не изменит. Антон остановил бурю:

— Наташ, погоди, не спорь. У каждого народа свои обычаи.

Девушка распахнула глаза:

— Скажи еще, что ты в это все веришь?

Во мне шевельнулось сомнение. Слишком пламенные речи, слишком сильное возмущение, слишком… Все слишком! А, между тем, Наташа учится на актерском. Для чего это выступление? На кого рассчитано? Но тут же сам себя остановил. Я же не знаю, как она себя ведет обычно. Вдруг это — привычная норма?

— Нет, не верю, — ответил Тоха. — Но много ты знаешь о шаманах?

Наташа покачала головой. В этом она была честна. И Тоха продолжил:

— Может, и нельзя. Про шаманов нам с тобой известно не больше, чем про марсиан. Кто их знает, может в могилу добавляли какие яды? Или ловушки там какие? Отсюда и слухи, что любой вскрывший шаманское захоронение, скоро погибнет.

А это была мысль.

— Как с египетскими гробницами, — сказал я, — о них каких только ужасов не писали.

— Вот! — Тоха поднял вверх палец. — Слушай, Наталочка, умных людей хоть иногда.

— Нет тут никаких ядов, — проворчал Коля, из-за границы круга, — и ловушек нет. Тут другое. А вы слепцы.

Для Наташи его фраза стала чем-то вроде красной тряпки для быка. Она раздула ноздри, воткнула руки в боки. Вот-вот была готова взорваться речью. Я поспешил ее перебить:

— Вы только онгон нашли?

— А? — девушка сбилась, потеряла настрой. Посмотрела на меня. — Нет, не только.

Коля вздрогнул. Быстро вошел в круг. На лице его отразилась неподдельная тревога. Над поляной разлилось волнение. Мне стало жутко. Захотелось уйти отсюда, как можно дальше. Тоже самое ощутил и Антон. Я заметил, как зябко он поежился. Лес неожиданно затих. Исчезли привычные звуки. Вновь закричала кукушка.

Санжай схватил Наташу за запястье. Спросил тревожно:

— Что? Что еще нашла?

— Отстань!

Девушка вырвала руку из его хватки, отошла на шаг. Сказала:

— Совсем помешался на своих шаманах. Ничего особенного не нашла. Ерунду.

Она просунула пальцы за ворот кофты, вытянула наружу шерстяную нитку. На нитке висели четыре бусины. Три — овальные, не очень большие. Сплошь покрытые непонятной резьбой. Четвертая была похожа на голову медведя.

Коля сплюнул от досады, но промолчал. Просто отодвинулся от девушки, отвернулся. Мне подумалось, что он сейчас боится наговорить ей лишнего. Такого, о чем потом придется сожалеть.

Наташа хотела спрятать нитку обратно за ворот, но я не дал. Перехватил бусины. Попросил:

— Дай, пожалуйста, я верну.

Она глянула с сомнением. Пришлось пообещать:

— Честно, верну.

Скоро это странное ожерелье оказалось в моих руках. И с ним я повернулся к Коле. Протянул, спросил:

— Это что-то значит?

Рядом тут же встал Тоха. Ему тоже было интересно. Наташа с любопытством прислушивалась, но сама не подходила.

Санжай брать нитку не стал. Ткнул пальцем на расстоянии в медвежью голову, ответил:

— Хозяин.

Мог бы и не говорить, об этом я уже догадался сам. Впрочем, Коле удалось меня удивить:

— Онгон бывает разный, — сказал он. — Это тоже онгоны. В них живут духи.

Палец его поочередно тыкал в каждую бусину, Коля перечислял:

— Медведь, дождь, ветер, тайга. С духами можно говорить. Они выполняют просьбы шаманов. Наташа — не шаманка.

Мне показалось, что он сейчас скажет: «Наташа дура!» И точно вызовет бурю. Но Коля сдержался, произнес нейтральное:

— Опасный набор в неумелых руках.

Он бросил на Наташу выразительный взгляд. А она ожидаемо возмутилась:

— Скажи еще, что это все работает!

Я думал, что парень сейчас отступит, но он неожиданно предложил:

— Хочешь, докажу?

Это было сильно. Я аж затаил дыхание.

— Хочу, — прищурилась девушка. — Ну?

Коля расплылся в улыбке. Куда-то исчез недавний молчун и тихоня. В нем появилось что-то от хищника.

— Сама напросилась, — сказал он и коснулся пальцем одной из бусин. Прикрыл глаза. Напевно что-то произнес на своем языке.

Получилось красиво, загадочно, но непонятно.

— И что я должна понять? — ехидно спросила Наташа.

Коля открыл глаза.

— Я сказал, — перевел он, — что зову дождь.

Мы втроем, как по команде, задрали головы к небесам. Солнце светило ярко. В голубой бездне не было ни облачка. Наташа даже рассмеялась.

— Щас! — сказала она. — Размечтался. Прям вот тут, не сходя с места, прольется дождь. Жди!

— Посмотрим.

Санжай опять надел маску холодного равнодушия. Только в глазах его читался триумф. А я абсолютно уверился, что дождь будет.

Тоха хмыкнул, и попросил:

— Только медведя не вызывай.

Коля нахмурился.

— Не буду. Но это ничего не значит. Он сам придет, когда захочет.

Бусы я вернул Наташе, как и обещал. Перед самым уходом с шаманской поляны, девушка вдруг попросила:

— Ребята мне очень надо отойти…

— Куда? — не сразу понял я.

Ната пошла пунцовыми пятнами. Покрутила пальцем у виска. Тоха дернул меня за рукав:

— Мих, не тупи. — А после сказал уже ей: — Натуль, иди, мы отвернемся.

Наташа кивнула, скрылась в кустах. Мы все трое честно отвернулись. Антон откровенно угорал. Коля делал вид, что ничего не произошло. По его лицу вообще было сложно понять эмоции. Эдакий невозмутимый сфинкс.

Я же себя костерил последними словами. Что со мной произошло? Веду себя, как последний дурак. Не догоняю элементарных вещей. Хотя, если подумать, удар по башке еще никому не пошел на пользу. Углубиться в самобичевание мне было не суждено.

— Мальчики! — голос Наташи показался встревоженным. — Идите сюда. Я тут кое-что нашла.

Кое-что… Это прозвучало пугающе. Сработало, как выстрел стартового пистолета. Мы рванули к ней. В моей голове в такт каждому шагу стучало: «Труп, неужели труп?»

Тоха еле слышно прошептал:

— Только бы не Генка…

Санжай, как быстроногий сайгак, стремительно пересек поляну, сиганул сквозь кусты и оказался возле Наташи первым.

Мы с Антоном понеслись в обход.

— Что там? — сдавленно прокричал я.

Коля криво усмехнулся:

— Совсем не то, о чем вы подумали. Можете не спешить.

Тоха гулко выдохнул и сбавил шаг. Я тоже притормозил, обошел кусты с Наташиной стороны, практически уткнулся ей в спину. Уже на месте понял, что находка лежит перед девушкой, и вряд ли это что-то большое. Тоха достиг финишной прямой одновременно со мной.

— А вы чего такие испуганные? — совершенно искренне удивилась она.

Я до жути, до зуда захотел ей ответить. Сказать, что так нельзя. Но вновь был остановлен Антоном.

— Ничего, Натуля, ничего. Все хорошо.

— А-а-а, — она оглядела нас недоверчиво и отодвинулась в сторону.

Мы дружно глянули вниз. На земле, прикрытый можжевельником прятался мужской носовой платок. Белый в синюю клетку. Из-под него выглядывало горлышко коричневого пузырька.

Санжай нагнулся было, чтобы поднять, но Тоха остановил его окликом:

— Погоди, не тронь, вдруг там отпечатки!

— Ой! — Наташа воскликнула и виновато прижала ладонь к губам. — А я уже потрогала. Это плохо?

Я невольно подумал, что в двадцать первом веке — веке бесконечных детективных сериалов — такое вряд ли было бы возможно. Все знают про отпечатки. Никто не станет лапать улики. Хотя, с чего я взял, что это улика? Мало ли кто и чего тут потерял? И все же…

Тоха поджал губы, послал мне красноречивый взгляд. Я понимающе усмехнулся. Обстановку разрядил Санжай:

— Ну все, — он дурашливо всплеснул руками, сказал с совершенно серьезным лицом, — готовься.

— К чему? — Наташа растерялась.

— Теперь ты стала самой главной подозреваемой.

Девушка покосилась на меня, спросила еще тише:

— Подозреваемой в чем?

Коля выдал важно:

— Пока не знаю.

Антон пнул его в бок. Сильно. Не церемонясь.

— Прекрати, нашел с чем шутить.

Обратился к Наташе:

— Ты только платок трогала?

Она немного успокоилась, поэтому отвечала с готовностью:

— Нет, не только. Но я все положила обратно. Почти так же, как было.

Я заметил, что Тоха едва сдерживается, чтобы не сказать колкость. Коля это тоже видел. Одна Наташа пребывала в счастливом неведении. Она была уверена, что не сделала ничего страшного.

Я наклонился и поднял платок. Какие на платке отпечатки? Никаких. А ДНК здесь пока что не научились определять. Никто не стал меня останавливать.

Платок оказался чистый, наглаженный, накрамахленый. В одном из его уголков темно-синей ниткой была вышита монограмма — затейливый вензель «Г. Б.»

— Генкин, — голос Антона совсем потух. — Я у него такие видел.

Наташа подтвердила:

— Ему Зиночка всегда инициалы вышивает. Видите: «Геннадий Белов».

Я видел. Я верил. Я даже понимал. Но куда больше платка меня интересовал пузырек, который лежал в траве этикеткой вниз. Стало интересно, что же там внутри такое, если Генка сбежал, оставив почти все вещи. А пузырек забрал с собой.

Тоху занимал тот же вопрос. Он отнял у меня тряпицу, и поднял пузырек, не касаясь стекла голыми руками. Потряс, посмотрел на просвет. Сказал:

— На дне что-то осталось, совсем капельку.

— И что нам это даст? — спросил я. — Лаборатории в тайге все равно нет.

— Это да.

Он кивнул и перевернул флакон этикеткой вверх.

Нам повезло. Все эти дни не было дождя. А теплые ночи совсем не давали росы. Бумажка на склянке осталась целой. Буквы на ней, конечно, поплыли, самую малость, едва-едва, но надпись прекрасно читалась. Название лекарства мне удалось разобрать без труда. Я знал латынь. И название это тоже знал. Оно меня изрядно озадачило. Потому как не вязалось с этой компанией совершенно.

— Клофелин, — перевел вслух Тоха, вздохнул и добавил, — теперь понятно, что ночью произошло.

Я взорвался:

— Понятно? Кому понятно? Вы мне до сих пор толком ничего не объяснили. Я, например, не понимаю ничего. И у меня уйма вопросов! Что стало с онгоном? Куда делся ваш Генка? Как я оказался в трусах в тайге? Кто мне по башке надавал? Где карта? Я могу придумать еще десяток. Но ответьте хотя бы на эти!

Антон опустил глаза, тщательно завернул флакон в ткань, спрятал в карман. Наташа с Колей молчали. Замолкла тайга. Как-будто ответы на мои вопросы были самой страшной тайной мироздания. Никто не спешил ее раскрывать.

Холодная капля прорвалась сквозь листву, упала мне на макушку.

— Дождь начинается, — сказал Коля. — Надо идти.

Над тайгой, подтверждая его слова, взорвалась молния. По верхушкам деревьев прокатился гром. Наташа вытащила из-за ворота нитку с шаманскими бусинами, уставилась на них недоверчиво.

— Оно сработало? — спросила она.

Санжай улыбнулся самодовольно. Протянул:

— А ты не верила, Ната.

Девушка даже забыла, что нужно возмутиться. По лицу ее было видно — не верит она и сейчас. Хочет, но не может.

— Никуда не пойду, — уперся я. — Сколько можно? Я хочу знать все.

— Пойдешь, если не дурак. — Тоха подхватил меня под локоть. — Гроза в тайге — не самое приятное развлечение. Я все объясню по пути, прямо сейчас.

— Хорошо, — мой палец ткнулся в него, — но имей ввиду, я с тебя живого не слезу.

— Даю слово.

Гроза надвигалась неспешно. Пугала, подгоняла, громыхала где-то вдали, резала небо острыми зигзагами молний, роняла в тайгу одинокие капли. Мы шли быстрым шагом. Куда быстрее чем по пути к шаманскому могильнику.

Тоха свое обещание держал.

— По порядку, так по порядку, — говорил он. — Тогда и начнем с понедельника.

Я заметил, что парень время от времени оглаживает карман с пузырьком, словно боится потерять находку.

— Знаешь, карта твоего деда оказалась весьма примерной. — Антон усмехнулся, — плюс-минус километр. На поиски этой поляны мы угробили добрых полтора дня. Нашли по чистой случайности и совсем не там, где стоял крестик. Но все-таки нашли.

Он прошел вдоль поваленного дерева, перелез через ствол в самом низком месте, подождал, пока переберутся остальные, пока я подам руку Наташе. После продолжил.

— Сначала пришлось все очистить от кустарника, от сухих веток, от камней. Там такие дебри были. На это ушел еще почти день. К раскопкам смогли приступить только в среду после обеда. И то случился скандал.

Он вздохнул, замолчал. Обогнул заросли чего-то колючего, повернулся ко мне.

— Эта экспедиция вообще с самого начала не задалась. Все постоянно ругались.

— Не все, — возмутилась Наташа. — Я не ругалась, Зиночка тоже.

— Хорошо, — согласился Тоха, — не все. Сначала Юрка всех достал, перессорился с Генкой и со мной. Потом вроде бы притих. Но в среду…

Его перебил Коля:

— В среду Гена поступил разумно, он запретил разбирать пирамиду на могиле. Сказал, что это культурное наследие и историческая ценность. Ты же видел, как они уложены?

— То же мне, разумно, — буркнула Наташа. — А как попасть внутрь, скажите на милость? Там же эти камни кругом! И ты тоже, — она уставилась на меня с упреком, — предатель. Поддержал не меня, а Генку.

— Тоже? — Это подразумевало, что не я один. — А кто еще?

— Мы решили голосовать. — пояснила девушка. — За разбор этой рухляди были я, Юра, Зина и Эдик. Против все остальные. Правда, потом Гена надавил на сестру, она сдалась, а следом за ней переметнулся и Эдик. Он вообще все делает, как она захочет.

— И вы с Юркой остались вдвоем?

Наташа сощурила глаза, неожиданно сделалась раздраженной:

— Нет, вдесятером!

— Не злись, — сказал я, — это глупо.

И понял, что сейчас начнется скандал. Наташа моментально возмутилась:

— Вот тоже мне нашелся умник хренов! Сначала, припер эту гадскую карту, потом наобещал с три короба, притащил нас сюда. А здесь вдруг решил, что трогать ничего нельзя. Ибо, видите ли, это все — историческая ценность. Так объясни мне неразумной, какого лешего мы сюда вообще приперлись? Нафига все это было затевать? Отдал бы карту в музей и все! Пусть бы сами топали сюда и берегли свои реликвии. Так нет!

Последнюю фразу она почти проорала. Небо было с ней солидарно. Сверху над нами бабахнуло молнией. Землю накрыло звуковой волной. От неожиданности я аж присел, заложило уши, в носу появился запах озона.

— Твою же мать! — воскликнул Тоха. — Во влипли!

— Ой! — Наташка сразу присмирела, забыла про ссору, прижалась ко мне, как ребенок, вцепившись обеими руками в локоть. Прошептала: — Миш, ну его, этот клад вместе с шаманами. Пропади они пропадом. Пойдем отсюда, пойдем. А то страшно.

— Пойдем, — согласился я.

И в первый раз за все это время обнял ее за плечи. Обнял и подумал, какая же она все-таки на самом деле эта Михина любовь? Шумная вредина и скандалистка или тихая милая девочка?

Наташа смотрела на меня несчастным взглядом и просительно улыбалась. В глазах у нее стояли слезы.

А я вдруг вспомнил, где учится это хрупкое создание и вопрос с характером отпал едва появившись. Лицедеи редко бывают собой. Всю жизнь играют роли. Жалось и нежность куда-то улетучились.

— Ты на каком курсе? — вырвалось у меня.

— На третьем, — ответила она, не раздумывая.

Впрочем, тут же удивилась:

— Зачем тебе это? Нашел тоже время о такой ерунде спрашивать! Лучше побежали.

Она отцепилась от моей руки и припустила со всех ног. До нас донеслось задорное:

— Кто последний, тот дурак! — Наташа довольно расхохоталась.

Я только усмехнулся — вот тебе и несчастная нимфа. Артистка, притворщица.

— Что-о-о-о-о? — Взревел Тоха. — Ну держись, я тебе покажу, кто тут дурак!

Это вопль послужил сигналом остальным.

Наташа неслась легко, почти не касаясь земли. Мне казалось, что она вот-вот расправит крылья и воспарит над землей. Я за ней категорически не поспевал.

Рядом почти бесшумно скользил Санжай. Сзади неожиданно громко топал Тоха. Топал и пыхтел мне в затылок, как паровоз. Весь свой задор он довольно быстро растерял по пути.

Мне бег давался без труда. Михино тело, на первый взгляд совсем непривычное к физкультуре, неожиданно оказалось пусть небыстрым, зато выносливым. Даже подумалось, если привести его в порядок, потаскать железо, подкачать, то месяцев через шесть будет оно хоть куда. Не Шварценеггер, конечно, но тоже вполне себе. Только спринтером стать мне не светило точно.

Дождь потихоньку набирал обороты. Был еще слабенький, но уже не робкий. В вышине, в кронах поднялся ветер. Он рвал листву, ломал ветви, бросал за шиворот мокрый мусор. Выл, бесновался, как живой, и угасал, опускаясь к земле. Деревья гнулись, скрипели, стонали. Мне стало страшно. Захотелось выбраться из этих мест, оказаться под открытым небом или спрятаться куда-нибудь. Жаль, это были несбыточные мечты.

Сверху что-то затрещало, заскрипело. Коля резко выбросил руку вбок, выставил ее, как шлагбаум, приказал:

— Стоять!

Я уткнулся в него, едва не завалился. Сзади в мою спину влетел Тоха, одарил лихим матерком, хотел было что-то спросить, но заткнулся. На тропу прямо нам под ноги свалился сук. Огромный толщиною с ногу. Бухнул о землю, подпрыгнул, шевеля ободранной листвой, и затих.

— Твою дивизию…

Я с Тохой был солидарен. Счастье, что Коля успел среагировать. Если бы такой приземлился на маковку! Да даже на плечо! Бррр…

— Вперед, — сказал Коля. — Шевелите лапками! То ли еще будет.

— Что будет? — Антон не сдержался. — Ты меня пугаешь. Будет еще хуже?

Мог бы и не спрашивать — природа ответила сама. Жахнул ливень. Нет, не так — ЛИВЕНЬ! Резкий, холодный. Вдарил так, словно небесах прорвало трубу. Словно с невидимого утеса пустили на землю водопад.

Тоха охнул, выпалил:

— Ё-моё! Вот это дождина. Ниагара отдыхает.

Я моментально промок от ушей до хвоста. В кедах жалобно захлюпало. Утоптанная тропа в один миг превратилась в болото. Под ногами неслись мутные потоки. На ресницах повисли капли. Струи были такими густыми, хоть подставляй стакан. Казалось, еще немного и всю реальность нафиг смоет. А нас смоет вместе с ней к едрене Фене. Не будет никакой тайги, никаких людишек. Останутся дождь, гроза и шаманский могильник.

— Мальчики, все нормально? — Откуда-то из-за водяной стены раздался Наташин голос.

По звуку стало понятно, что она совсем рядом. Но ее саму видно было плохо. Не слишком четкий силуэт, расплывчатые очертание в водяном зеркале.

— Да! — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал уверено.

Сверху вновь бахнуло. Земля содрогнулась.

— Ой, мамочки! — воскликнула Наташа и без слов поддала жару.

Мы бросились следом. Девчонка неслась, как быстроногая лань. Вскидывала высоко пятки, перелетала через преграды. Сзади, как стадо откормленных тюленей, бултыхались три посрамленных мужика.

Что она там говорила? Кто последний, тот дурак? Кажется, в этот раз дураков будет трое.

Нагнать девушку попытался один Санжай. Правда, хватило его ненадолго. Он рванул вперед, неловко ступил, попал пяткой в ямку, взмахнул руками, проехался по сколькой земле на кедах, как на коньках, и грохнулся навзничь в грязевой поток. Молча. Без мата. Мы подхватили его с двух сторон, подняли и потащили за собой.

Коля сразу вырвался, захромал самостоятельно, проговорил с досадой:

— Черт, знатно припечатался. Вывозился весь. Полжопы отбил.

— Радуйся, что не всю! — приободрил циничный Тоха. Потом добавил: — Мужики, давайте быстрей. Дамы нашей уже не видать. Как бы не заблудилась.

Наты впереди и правда видно не было. Впрочем, в водяной стене не было видно уже ничего. Даже в метре пейзаж расплывался, исчезал, менял очертания до неузнаваемости. Вода текла по волосам, попадала в глаза, в нос. Чтобы разглядеть землю под ногами, приходилось прищуриваться, смаргивать капли с ресниц.

Неожиданно мы выскочили на открытое пространство. Я приставил ладонь ко лбу козырьком, отсек воду — стало немного легче. Тоха восхищенно присвистнул:

— Вот же дрянь какая! Санжай, мощная у твоего шамана бусина оказалась. Во, как шпарит.

Стихия опять решила ответить. Сзади мощно жахнуло. Дрогнула земля. В спину ударил порыв ветра, толкнул потащил, лишая равновесия. Ноги мои поехали, заскользили вперед. Я врезался в ребят, как мяч в кегельбане, сначала в Антона, потом в Колю. Подшиб, завалил в грязь, устроил кучу малу. Едва не захлебнулся, придавленный телами. Руками попытался отпихнуть того, кто ближе. Совсем потерялся. Забился, завопил:

— Да вашу ж мать! Слезьте с меня, придурки!

Кто-то откатился вбок. Сразу стало легче дышать. Глаза я открыть не мог — лицо было залеплено грязью. На зубах скрипел песок. Я оперся руками, сел, подставил физиономию под ливень. Попытался промыть глаза, набрал полный рот, побулькал и выплюнул. Стало легче.

— Что это было? — Справа также беспомощно плюхался Тоха. — Черт, нихрена не вижу. Вся морда в какой-то дряни.

Сзади донеслось:

— Твою дивизию!

В этой фразе восторг смешался с ужасом. Я с трудом открыл глаза. Разглядел силуэт Санжая, крикнул:

— Что там?

Тут же услышал ответ:

— Молния в дерево попала. Мы чудом успели проскочить.

Успели, так успели. У меня уже не было сил ни удивляться, ни ужасаться. Я только спросил:

— Долго еще идти?

— Нет, — Санжай был спокоен. — Считай пришли. Там озеро, тут палатки, впереди навес.

Я попытался оглядеться, правда, без толку. В этом апокалипсисе невозможно было разглядеть ни перечисленное, ни самого Санжая. Я даже не смог понять, в какую сторону он махал рукой.

— Ничерта не вижу, — пробурчал совсем рядом Тоха.

Я был с ним солидарен. Оперся на руки, поднялся с колен. С удивлением заметил, как дождь смывает с одежды грязь.

Рядом встал Антон. Провел по себе ладонями, словно пытался что-то стряхнуть, покачал головой:

— Одно радует, — в голосе его было восхищение, — стирать ничего не придется. Оно само все отмылось.

— И то верно.

Коля подошел вплотную, подхватил нас под руки.

— Пойдемте, герои, — сказал он, — я провожу вас к благам цивилизации.

— Веди, — разрешил Тоха и почти сразу завел, — врагу не сдается наш гордый Варяг!

Мы заржали поддержали его хором:

— Пощады никто не желает.

Навес, заменявший кладоискателям кухню, нашелся буквально шагах в двадцати. Это был приятный сюрприз. Я не смог разглядеть строение, пока не уткнулся буквально носом, а потому с уважением посмотрел на Санжая. Как тому удалось понять, где мы находимся? Магия, не иначе. Мертвый шаман нашептал.

Стихия не пощадила хлипкое сооружение. Одна подпорка, и без того поврежденная, сломалась окончательно. Угол полога трагически висел. С брезента рекой текла вода.

Коля зашел под полог первым. Я почти одновременно с ним. Тоха задержался на пороге, встряхнулся, как большой пес, выдал глубокомысленное:

— Повезло!

— С чем повезло? — Раздался Зиночкин голос.

— Одну стойку сломало. Иначе бы вода сложила эту конструкцию пополам. Хрен бы вы тут тогда сидели.

Коля кивнул, соглашаясь. Потом ехидно отметил:

— А Тоха-то последний, да, Натуля?

Наташа звонко рассмеялась.

— Так он же обещал показать, кто тут дурак! Вот!

И указала на обескураженного Антона двумя руками сразу.

Под навесом обнаружилась вся компания. Ребята жались друг к другу, стояли в дальнем от потока углу. Рядом пыхтел керогаз, нагревая чайник. Наташа старательно выжимала куртку.

Под ногами также бурлила дождевая река, несла свои воды к озеру, булькала, пузырилась. Обувь у ребят была промочена насквозь. Никто не успел сменить кеды. Лишь Юрка щеголял в резиновых сапогах до колена. Заметив мой взгляд, он принялся смущенно оправдываться:

— Я донки хотел проверить. Только переобулся и вот… Не успел.

— А у нас находка!

Оповестила всех Наташа. Выглядела она довольной-довольной, как кот, объевшийся сметаны.

— Антон, покажи, что мы нашли!

Все уставились с любопытством, всем было интересно, что же мы такое отыскали.

— Небось, еще одного золотого истукана? — с недоверием спросил Юрка.

— Нет, другое, — прервал его фантазии Тоха, — только, боюсь, толку от этого не будет. Все отпечатки смыло. Я на этом боку метра три во воде проехал.

Он сунул руку в карман, извлек насквозь промокший платок с завернутым пузырьком, сказал:

— А жаль…

Зиночка сразу узнала, всплеснула руками:

— Это Генин платок! Где нашли?

— Возле шаманской поляны. Под кустом лежал. Ты только не переживай, но это еще не все.

Антон положил находку на ладонь, отогнул уголки ткани, показал флакон. Сразу стало понятно, что этикетка размокла, частично отклеилась. А надпись почти полностью смылась.

— Что это? — Зиночка не поняла ничего.

— Клофелин…

Эдик тут же обнял девушку. Что-то зашептал.

— Клофелин? — воскликнула она пораженно. — Неправда! Гена не мог! Где ему было взять эту пакость? Зачем?

— Затем! — обозлился Юрка. — Зато теперь понятно, почему нас всех так вырубило в ту ночь, когда мы находку онгона отмечали. Теперь все ясно.

— Ничего не ясно, — отрезал Тоха. — Почем ты знаешь, что пузырек Генкин? Его мог кто угодно подкинуть.

— А платок? — Юрка не хотел сдаваться. — Как быть с платком?

Коля молча уставился на Антона. Он тоже ждал ответа. Тоха только фыркнул:

— Велика сложность, взять чужой платок. Мы тут вещи на ключ не запираем.

Все притихли, переваривая эту мысль. Наконец Эдик словно ожил, отвернулся, пошарил на самопальном стеллаже. Когда он повернулся обратно, все увидели походную аптечку. Она была открыта.

— Клофелин пропал, — сказал Эдик. — Он вот тут лежал.

— Зачем? — удивилась Наташа.

— Что зачем? — парень не понял.

— Зачем тебе в тайге клофелин?

— Ну, — наш лекарь даже растерялся, — не знаю, вдруг пригодится. Я всегда с собой лекарства беру. Привычка такая.

Он поставил аптечку на стол, закрыл крышку.

Тоха победно поднял палец вверх.

— Тем более, — сказал он, — и клофелин мог взять кто угодно.

Юрка криво улыбнулся, опустил глаза, не решаясь встретиться с Зиночкой взглядом. И проговорил упрямо:

— Только сбежал не кто угодно, а Генка…

Дальше завязался спор. Юрка сцепился с Эдиком. Первый загибал пальцы, приводил аргументы. Второй никак не хотел соглашаться. Коля занял нейтралитет. Зиночка тихо плакала. Наташа ее утешала.

Тоха поманил меня пальцем в дальний уцелевший угол. Подхватил с раскладного столика пачку Примы и спички, предложил:

— Закурим?

Я не был любителем курева без фильтра, но отказываться не стал. Не до жиру. Коля тихонько прошмыгнул к нам.

Когда первый дымок взвился вверх, Тоха расслабился, горько улыбнулся и сказал почти шепотом:

— Ты уже все понял, но я обещал. Поэтому слушай — тем вечером мы решили обмыть находку. С собой у нас было две бутылки вина и водка. Водку оставили до лучших времен, а вино…

— Вино раскупорили, — сказал Коля. — Все были так счастливы! Юрка немного дулся, но это не в счет. Он всегда такой. Мы с детства дружим, привыкли.

Он махнул рукой. И посмотрел на Тоху, предлагая продолжить.

— Было весело. Наташа пела. Колька пытался всех пугать шаманскими проклятиями. Генка наглядеться не мог на свой артефакт. Кричал о научном открытии. Мечтал, что защитит диссертацию, что станет известным на весь Союз. А потом всех стало рубить. Как-то сразу, в момент. Мерзкое, доложу тебе ощущение. Я до сих пор не могу вспомнить, как оказался в палатке.

О замолчал, с сожалением откинул докуренный бычок, тут же начал новую сигарету.

— Я утром, когда выбрался из палатки, был еле живой — ноги ватные, в ушах звенело, голова раскалывалась, во рту словно кошки нассали. Огляделся и ох… — он осекся и выразился прилично, не так, как хотел изначально, — охренел. На поляне был форменный погром. Котелок валялся, подпорка под навесом оказалась сломана. Кто-то распотрошил Генкин рюкзак и вытряс содержимое на траву.

— Кто-то еще на поляне был? — спросил я, не сильно понимая зачем.

— Я и Зина, — сказал Санжай. — Мы первыми проснулись. Так уж вышло. Потом поднялась Ната, потом Тоха, Эдик. Последним Юрка. Потом уже сообразили, что нет ни тебя, ни Генки.

Антон перехватил эстафету.

— Проверили палатки. Все твои вещи лежали на месте. Генкины тоже. Пропала только та одежда, в которой он был вечером. Идол этот чертов тоже пропал да кое-что по мелочи: фляга, нож, фонарик и две банки тушенки. Потом уже выяснилось, что карты тоже нет.

— В том-то и странность, — Коля покачал головой. — Маловато как-то для двухдневного перехода. Не находите? И, потом, одному в тайге… Генка не охотник, не следопыт, он обычный ученый — историк. Ну не дурак же он, в самом деле, тащиться в тайгу с золотой гирей без вещей и проводника? Он же в картах, как свинья в апельсинах.

— Это да, — Тоха совсем посмурнел, — или мы чего-то о нем не знаем, или тут все не так просто.

Все замолчали, запыхтели табаком. На миг я даже забыл, что в руках моих не дорогие сигареты, а дешевая дрянь из прошлого. Потом вдруг вспомнил, что не узнал главного.

— А меня-то, как нашли?

— А это не мы, это Наташа! — Антон хохотнул. — Она решила, что ты спьяну в одних носках мог пойти отлить, а там свалился и уснул. У нас в той стороне нужник.

— И не ошиблась, — поддержал его Коля, — правда, какое тут спьяну, если было всего две бутылки на такую-то ораву?

— Теперь понятно, какое.

Тоха загасил окурок о подошву.

— Ладно, пойдемте, а то Эдик с Юркой друг друга поубивают. Вон сцепились, как два петуха. Объяснил бы кто этому белобрысому дураку, что при Зиночке обвинять Генку не стоит. Не ровен час, Эдик ему за это по бубну настучит!

Дождь закончился также неожиданно, как и начался. Раз — и закрыли кран. Сразу стало тихо. Из прорехи в облаках выглянуло солнце. Под ногами еще бурлила вода, а над озером уже раскинулась семицветная радуга. Яркая, сочная, просто волшебная. Ближний край ее почти упирался в центр водоема, дальний терялся в тайге.

— Все? — спросила Санжая Наташа. — Больше дождя не будет?

Тот притворно удивился:

— А тебе мало?

— Мне, — поспешила откреститься девушка, — мне вполне хватило.

Между делом она мешала в кастрюле ароматное варево.

Зиночка решила нас побаловать. Она раздербанила два пакета сухого киселя, заварила кипятком, поставила на керогаз. Правда, сначала ей пришлось выгнать страдающего Юрку, норовящего откусить от брикетов самую капельку.

Кисель странным образом всех примирил. Потом, когда его разлили по чашкам, когда Зина выдала всем по спасенному от дождя сухарю, когда Юрка пообещал, что после ливня непременно добудет нам во-о-о-от такую рыбину, Эдик вновь озвучил очевидное:

— Значит нас всех одурманили, а потом ограбили?

Юра раскрыл уже рот, чтобы вылить очередную порцию яда, но получил от Наташи подзатыльник и захлопнул пасть. Только принялся возмущенно зыркать, ожидая поддержки. Не дождался.

Долго прозябать в безделье нам не дали.

— Так, — скомандовал Тоха, — хватит трепаться, у нас куча дел. Допивайте кисель. Шибче, шибче!

— Ты с чего это раскомандовался? — спросила Наташа.

— С того, что я, во-первых, самый старший, а во-вторых, — он хитро прищурился, — самый умный.

Наташа со смаком облизала ложку из-под киселя. Сказала серьезно:

— Это еще спорный вопрос. У нас тут умников, что грязи, вон, взять хотя бы Юрку.

— Не надо меня брать, — возмутился тот. — Лучше скажи, Наташенька, киселя там больше нет?

Голос у него стал елейный до приторности. А морда хитрая-хитрая. Я не сдержался и заржал.

— Нет! — Ехидно протянула Наташа. — А некоторым сладкое вообще вредно, у них скоро жопа слипнется!

Юрка с совершенно непроницаемым видом изогнулся, оглядел себя со спины, ощупал костлявый зад. Заявил уверенно:

— Не слипнется.

А потом сделал быстрый шаг вперед, выкрикнул:

— Тогда это чур мое! — Схвати кастрюлю и ломанулся к озеру.

— Детский сад, — беззлобно произнес Эдик. — Здоровый лоб, а все никак не успокоится.

Коля заметил мой удивленный взгляд.

— Это ты тоже не помнишь?

Я старательно помотал головой. Подумал, что амнезия — классная штука. На нее можно списать все, что угодно. Для меня она практически дар небес. Вот и сейчас Коля поспешил мне несчастному пояснить:

— Юрка у нас с детства кисель обожает. Маленьким всегда с Наташей дрался за право вылизать кастрюлю. Вот и сейчас…

— Пусть радуется, — девушка махнула рукой. — Мне не жалко. Все лучше, чем с Эдиком ругаться.

С берега донеслось довольное урчание и чавканье. Я выглянул из-под навеса — Юрка сидел на борту лодки, с азартом добывал одним пальцем со стенок кастрюли останки киселя. Лицо у него было блаженное.

— Видал! — Тоха по-дружески пихнул меня в плечо. — А еще серьезный человек. Целый биохимик! Будущее светило науки.

— А все слышу! — выпалил Юрка, не отрываясь от процесса.

— Как доешь, — Антон повысил голос, — присоединяйся к нам. Для тебя есть важная миссия. А пока…

Он обернулся и выпалил грозно:

— Орлы! Шагом марш наводить в лагере порядок. Или вы спать на улице собираетесь?

— Не дождешься! — хохотнул Коля и первым ломанулся из-под навеса.

Эдик меня нахваливал. Точнее, не меня, а того Миху, что жил в этом теле раньше. Но мне было приятно за нас обоих.

— Ай да, Мишаня, — говорил парень с восхищением. — Ай да, молоток! Какое удачное место для палаток выбрал. А вы все, к озеру давай поставим, к озеру! Там просторнее! Я помню, — он распрямился назидательно поднял вверх палец и покачал им в воздухе.

— Чему ты так удивляешься? — проворчал Коля. — Он же с детства с дедом мотался по экспедициям. Даже меня пару раз брал с собой.

— И меня, — подтвердил Юрка.

Я смотрел на все это с плохо скрываемым удивлением. В отличии от того Михаила, мне было непонятно, чем это место так хорошо. И споров по поводу палаток я, ясное дело, не помнил. Не мог помнить. Я в них попросту никогда не участвовал.

Тоха уловил мои мысли, спросил:

— Не помнишь?

— Нет.

Чего тут скрывать?

— Ты сразу сказал, что если начнется дождь, то сюда вода не достанет. Возвышенность здесь. Самое сухое место.

— А-а-а.

Это было логично. Я открыл полог своей палатки и сам преисполнился благодарности. Там реально было сухо. Дождь стек с брезентовой крыши, собрался в ручьи и убежал с возвышенности в озеро.

— Молоток! — опять проговорил Эдик.

— Где молоток? — Рядом образовался Юрка.

Рыжий ткнул в меня пальцем.

— Он молоток!

— А я кто?

Коля фыркнул. Сказал беззлобно:

— Дурак ты.

Юрка сделал брови домиком и закричал:

— Наташ, чего они меня обижают?

Все дружно заржали. Этот вопль сработал, как громоотвод. Юрка же неожиданно глянул на меня и подмигнул.

Все мое неприятие этого несуразного нервного парня сразу развеялось как дым. Я увидел под ершистой маской растерянного, расстроенного пацана и вспомнил, что ничего о нем толком не знаю, а, значит, не имею права судить не разобравшись.

А Юрка тем временем натянул на физиономию трагическое выражение, прошествовал строевым шагом к Антону, приставил к виску ладонь, застыл по стойке смирно и отрапортовал:

— Товарищ командарм, курсант Егоров к выполнению важной миссии готов.

Видно, это был не первый его демарш. Тоха страдальчески скривился, игру не поддержал. Сказал по-простому:

— Возьми топор и сруби жердину для навеса. Отремонтировать его надо.

Юрка никак не мог остановиться. Он героически выпятил грудь, выкатил глаза. Опять проорал:

— Разрешите взять с собой того, — он указал на меня пальцем, — молотка. Боюсь, с одним топором не управлюсь.

Антом с трудом сдержался, чтобы не взорваться. Прошипел почти сквозь зубы:

— Бери кого хочешь, но, чтобы через час, навес был готов!

— А если через два?

В глаз у Юрки плясали черти. Тоха бессильно махнул рукой, развернулся и ушел. Вступать в пререкания не стал. Юркина морда расплылась в довольной улыбке. Он окинул поляну победным взглядом и вдруг взвыл:

— Наташа, спаси! Они меня не только не любят, а еще и работать заставляют!

— Не развалишься! — раздалось с кухни синхронно, на два голоса.

Потом послышалось фырканье, и Зиночка добавила:

— На тебе вообще пахать можно.

Хорошо, когда вокруг хренова туча деревьев. За жердиной далеко идти не пришлось. Нужное деревце нашлось почти сразу за палатками. Юрка потер ладони, отобрал у меня топор, примерился и сказал:

— Отойди, не стой за спиной.

Я послушно отодвинулся на пару шагов. Дождался, когда лезвие сделает на стволе первую зарубку и спросил:

— Ты зачем его постоянно дразнишь?

— Кого? — Юрка рубнул второй раз.

Не смотря на кажущуюся неуклюжесть и разболтанность, движения у него были уверенные, четкие, руки сильные. Я решил не кочевряжиться и пояснил:

— Тоху. Кого же еще? Он неплохой парень.

— Это я неплохой парень, — сказал Юрка, — ты неплохой парень, Эдик, Колька. А Тоха гад.

— Почему? — Я был категорически не согласен. Антон показался мне нормальным человеком.

Юрка рубанул последний раз, толкнул стволик, проследил, как тот падает на землю. Потом начал сноровисто обрубать ветки. Говорить он при этом не переставал:

— С детства эту сволочь ненавижу. Вечно подглядывал за нами, командовал и бегал жаловаться Генкиным родителям. Гад, одним словом.

Я прикинул на глазок Тохин возраст, сообразил, что тот старше года на три-четыре. А значит, вряд ли играл с нами в одни игры. Спросил удивленно:

— С чего бы ему за нами таскаться? У него что, своих друзей не было.

— Были, — Юрка играючи отмахнул верхушку. — Генка и был. Но мать у них с Зиной больно строгая. Вечно Геночку отправляла за сестрой приглядывать. А где Геночка, там и эта сволочь. Вот он и мешался у нас под ногами. Жаль, что ты не помнишь. Раньше ты со мной был солидарен.

Он поставил жердь вертикально, наморщил лоб, осмотрел, прикинул высоту, махнул рукой:

— Сойдет.

И вручил мне топор. Сам же потащил к лагерю опору, определив ее на плечо, как ружье. Я шел за ним следом и думал, что мне не понять этой вражды. Даже если в детстве Юрка с Антом терпеть не могли не друга, то сейчас-то какой смысл вспоминать, кто и каким был черт знает когда. С тех пор прошло так много времени, что давно можно было бы повзрослеть и все забыть. Тем более, я почти не сомневался в этом, Юрка в детстве тоже был не подарок.

Ему и теперь взросление не светило. Ни сейчас, ни чуть позже. Возможно, даже никогда. Вел он себя, как обиженный избалованный ребенок. И высказывался так же. Благо, мне не нужно было объяснять ему, что он неправ.

С палкой на плече Юрка прошел недолго. Конец жердины цеплялся за ветки, сбивал обормота с шага. В какой-то момент Юрка едва не навернулся, обозначил русским матерным свое отношение к тайге, походу, шаманам и всем тем идиотам, что покупаются на обещание клада. Потом перекинул жердь в ладонь и потащил на манер удилища.

Я только посмеивался у него за спиной. В Юркином ворчании не было злобы, скорее привычка быть вечно всем недовольным. Уже у самого места стоянки он скинул подпорку на землю, обернулся и сказал:

— Колька брехал, что тут где-то в дерево попала молния. Пойдем поглядим? Никогда такого не видел.

Мне тоже стало любопытно, но я ответил:

— Пойдем, только сначала палку эту отнесем.

— Ну уж нет, — Юрка даже замотал головой, — там же Тоха!

Сказано это было так, словно Антон непременно нас съест, едва увидит.

— И что с того? — не понял я.

— Мда, тяжелый случай, — Юрка наклонил голову на бок, почесал затылок. — Ты себе точно все мозги отшиб. Тоха там! То-ха! — повторил он по словам. — Этот гад, пока мы все не доделаем, не отстанет. Душу вытрясет.

И сделал такие глаза, что мне вспомнился гениальный фильм времен СССР. Там у Василия Алибабаевича было точно такое же выражение лица. Я постарался скопировать голос актера и произнес:

— Доцент заставит!

Юрка сначала поперхнулся, согнулся, стукнул себя руками по коленям, потом заржал, зажимая ладонью рот. Получилось это у него так заразительно, что я тоже не сдержался. Скоро мы хохотали дуэтом, сидя на мокрой на траве. До икоты, до изнеможения, до слез.

Юрка периодически тыкал в меня пальцем, пытался что-то сказать, но взрывался новым приступом смеха. Когда успокоился, отдышался и проговорил с уважением:

— Ну ты даешь! Я теперь знаю, как Тоху называть. Он у меня теперь попляшет!

Он даже забыл про дерево, про грозу, подхватил палку, собрался бежать на поляну. Я его остановил:

— Погоди! А дерево-то пойдем смотреть?

— Ой, да. Тьфу, совсем забыл.

Юрка вновь отбросил жердь.

— Командуй, куда идти.

Дерево выглядело весьма сюрреалистично. В небо оно смотрело совершенно целой верхушкой. Даже листья не успели пожухнуть. Внизу же ствол расщепился, разошелся по швам, лопнул пополам, выворотил наружу нутро. Мы почуяли его издалека по запаху дыма и нестерпимому жару.

Лишь потом увидели воочию. Кора снаружи была обуглена на два человеческих роста вверх. Внутри, в вертикальных прорехах, жидким золотом переливался огонь. Снаружи языков пламени не было вовсе. Я подошел, насколько позволил жар, и пригляделся — в середине дерево было пустым. Пламя выело его до самых стенок.

— Красиво, — неожиданно мечтательно сказал Юрка. Протянул руку и тут же отдернул. — Черт, жжется.

— А ты не лезь, — заметил я.

Он засунул палец в рот совсем, как пацан. Сказал обижено:

— Интересно же. На жеоду похоже.

— На что? — Слово это мне было незнакомо.

Юрка вновь наклонил голову на бок, оглядел меня, проронил сочувственно:

— Да-а-а, тяжело тебе будет. Что из тебя за геолог, если ты элементарных вещей не помнишь?

Геолог? Это откровение меня поразило. Я даже взгрустнул, мысленно сказал своему предшественнику: «Да, Миха, сложно нам с тобой будет. Я в геологии ни бум-бум. Придется переучиваться». Потом переспросил вслух:

— Так что такое жеода?

— Как тебе объяснить? — Юрка потер подбородок. — Представь камень. — Он показал пальцами колечко. — Допустим вот такой, круглый, а внутри полый. А на стенках изнутри, как на скорлупе, растут кристаллы. Представил?

Я понял сравнение. Действительно, казалось, что внутри у дерева все усеяно огромными кристаллами алого и рыжего цветов. Поэтому кивнул.

Юрка вздохнул, сказал удрученно:

— Надо с тобой что-то делать. Так, брат, нельзя. Так ты нас тут уморишь без карты.

— А что делать-то? — спросил я.

— Не знаю, — он сверкнул глазами и заржал, — может, еще раз тебе по башне зарядить?

Ну, не дурак ли? Я психанул.

— Да пошел ты!

Развернулся и сам пошел к оставленной на опушке подпорке.

Ребята за это время почти успели навести порядок. Натянули меж деревьев веревки, развесили сушиться промокшую одежду. Тоха встречал нас в крайнем раздражении. Он упер руки в боки, выдал возмущенно:

— Вас только за смертью посылать!

— А что не так? — тут же взъерепенился Юрка. — Просил жердь, вот! Получай!

— Я тебе получу, я тебе сейчас так получу! — слова прозвучал громко, но с места парень не сдвинулся. — Марш ремонтировать навес!

Юрка довольно осклабился, поглядел на меня с триумфом. И выдал припасенную фразу, подражая герою фильма:

— Я же говорил? Доцент заставит!

Тоха булькнул, пошел алыми пятнами, открыл рот, но не нашелся, что ответить. Из-под навеса вышел Эдик, хлопнул его по плечу, заржал, сказал с притворным сочувствием:

— Ну ты попал…

Юрка выпятил колесом тощую грудь и победно задрал нос. Этот миг стал мигом его триумфа. На физиономии парня читалось: «Как я тебя уел? А?»

Тоха махнул рукой и попросту ушел в палатку. Эдик посмотрел на меня, притянул за рукав. Сказал:

— Сходи надень сапоги, мне помощь твоя нужна.

— Какая? — Мне совсем не хотелось еще куда-то идти. Скорее наоборот, мечталось присесть, а лучше сразу прилечь. Во всем теле была слабость.

Эдик это почувствовал, поспешил оправдаться:

— Правда, нужна. Рогоз хочу накопать. Только ты не переживай, я тебя наклоняться не заставлю, сам все сделаю. Ты только ведро подержишь.

Это звучало интригующе. Что такое рогоз, я прекрасно знал. Но не имел ни малейшего понятия, зачем его копать. Спросить тоже не успел. От навеса раздался возмущенный голос Юрки:

— Размечтался! Не отдам. Иди сам свой рогоз копай. А Мишка мне и тут нужен!

— Обойдешься. С навесом там делать нечего. Санжай уже яму вырыл. А установить и закопать ты и один сможешь. Помощники для этого не нужны. Юрка обиженно засопел, посмотрел на меня моляще. Я помотал головой — заниматься навесом хотелось еще меньше.

— Как знаешь, — буркнул парень и отвернулся.

Эдик только ухмыльнулся, отправился за ним следом, вернулся с ведром, лопаткой и необычным ножом, похожим на маленький мачете. Порадовал:

— Ну все, теперь до вечера будет дуться.

Мне подумалось, что пусть дуется. В конце концов я ему не нянька. Он давно уже взрослый человек. Вслух я спросил:

— Для чего копают рогоз?

Эдик не удивился, не стал спрашивать: «И это не помнишь?». Он просто ответил, за что я был ему благодарен.

— Ради корней. Они съедобные. И даже вкусные, если запечь на костре. Чем-то немного на картошку похожи. — Парень обернулся на лагерь, вновь вздохнул, почти прошептал: — Жрать у нас совсем нечего. Скоро будем одну рыбу жевать, благо ее тут ловить не переловить.

Камыш стоял неподвижно. Жирный, высокий. Над озером был полный штиль, не ветерка. Эдик вручил мне ведро, нож, скинул на берег куртку, остался в одной майке. Велел:

— Ты глубоко не заходи. Черт его знает, докуда тут. Промокнешь. Я на разведку.

Я хотел сказать, куда уж больше промокать? Пока бежал в грозу по лесу, вымок по самое не балуйся. А переодеться так и не успел. Да и не во что тут особо переодеваться. Но промолчал. Какой смысл озвучивать очевидное?

Первый камыш Эдик добыл сам. Вытащил его на берег, отмерил от корня примерно две ладони, велел:

— Руби здесь. Низ стебля тоже съедобный. Мы из него салат сделаем. Санжай как раз обещал отыскать черемшу.

Он задумался, добавил:

— Ей, конечно, уже не время, но есть можно.

Про черемшу я только слышал. Пробовать не доводилось. Но это я оставил при себе. Послушно рубанул по стеблю камыша. Нож прошел, как по маслу, развалил добычу на две половины, врубился в землю.

— Молодец, — похвалил Эдик и полез снова в воду.

Я выдернул лезвие, провел по нему пальцем. Шикарная штука. Мечта!

— Мих, ты чего застрял? Иди сюда.

— Иду. — И я полез в воду.

Дальше пришлось работать без остановки. Эдик копал. Я рубил, промывал, складировал. Рогоза было много, корни у него оказались большие, толстые, разляпистые. В ведро они не лезли принципиально. Часть удалось сложить, воткнув стеблем вниз. Для остатка я, почесав маковку, скинул мокрую куртку, решил, что хуже ей точно не станет. Зато, завернув, можно будет нести.

А потом… Потом случилось то, к чему я подспудно был готов.

— Мих, — голос Эдика сначала дрогнул, тут же стал глухим, сдавленным, — иди сюда.

Сердце у меня бухнуло и замерло. Я всеми фибрами души почувствовал, что ничего хорошего сейчас не увижу. Спросил:

— Что там?

И замер, боясь услышать ответ.

— Иди, — повторил Эдик. — Срочно.

Мне едва удалось подавить желание перекреститься, так стало страшно. Черт, я никогда не был особо верующим, а тут… Ноги сами зашли в воду. Глаза все видели в резком, почти контрастном свете. Я влез в камыши, раздвинул их руками, углядел чуть сбоку Эдика и пошел, прощупывая сапогами дно, чтобы не подвернуть лодыжку в ямке.

Чем ближе, тем сложнее было идти. Последний шаг дался с огромным трудом. Эдик мне молча кивнул, посторонился, сказал:

— Смотри.

Я отодвинул еще пяток камышей, наклонил и увидел. Тут уж не смог сдержать облегченного вздоха. На отмели, между растений лежал совсем не труп. Нет, эта вещь наверняка принадлежала пропавшему Генке. Только была не им самим.

— Штормовка, — подтвердил мои мысли Эдик, — Генкина. Точно.

— Ты трогал, — спросил я. И услышал, что голос мой от волнения тоже стал сиплым.

— Нет, — ответил он. — Я не стал без тебя.

— Надо вытаскивать.

Я сделал еще шаг, нагнулся, свернул промокшую ткань так, чтобы из нее ничего не выпало, поднял, удивился:

— Тяжелая. Интересно, что там?

— Тащи на берег, — сказал Эдик, — посмотрим.

Обратно мы шли куда быстрее. Не глядя на воду, льющуюся в сапоги, не замечая ям. Слишком хотелось выбраться из озера.

Куртку на землю я опускать не стал. Отнес чуть дальше, бережно положил на траву. Распрямился и отступил, давая Эдику возможность действовать самому.

Он принял правила игры и опустился на колени. Пальцы его подрагивали. В полной тишине парень ощупал штормовку, проверил карманы, выкладывая находки одну за другой: фонарик, нож, две банки тушенки… Здесь было все, что взял с собой Генка. Все, кроме онгона и карты.

Эдик судорожно сглотнул, оттянул ворот майки, словно тот мог его душить, бессильно уселся на пятки. После паузы проговорил:

— Сдается мне, что Гена давно кормит раков…

Я совершенно непоследовательно вспомнил про холодные ключи, зачем-то спросил:

— Здесь есть раки?

Эдик вздрогнул, уставился на меня совершенно бессмысленным взглядом. Проговорил:

— Что? — наморщил лоб. — Не знаю, вряд ли. Просто, так говорят.

Он мог бы этого и не объяснять. Я и сам думал о том же. Нет лучше места, чтобы спрятать чей-то труп.

— Концы в воду, — вырвалось у меня банальное.

Эдик кивнул, как завороженный, повторил:

— И концы в воду.

Все остальное было, как в тумане. Мы совсем забыли про рогоз, про ведро, про нож. Забыли про свои куртки. Все это напрочь выветрилось из головы. Эдик осторожно сложил в Генкину штормовку все найденные вещи, бережно завернул. Потом поднял и понес, как младенца.

Лицо у него было потерянным. Глаза жалобными, взгляд беспомощным. И я понимал в чем дело. Сейчас парню предстояло самое страшное объяснение — его ждала Зиночка. Ему предстояло решить, что и как ей сказать. Мысль об этом была невыносима.

Я ощущал душевную боль Эдика почти физически. Он прошел еще несколько шагов, потом словно споткнулся, обернулся. Сказал:

— Я не могу. Давай, просто выкинем обратно? Сделаем вид, что ничего не находили.

Это решение было самым простым. Самым легким. Самым неправильным. Имело оно самое банальное название — малодушие. Эдик это тоже понимал. Никак не мог решиться, искал у меня поддержки.

И не нашел.

— Нет, — отрезал я, — так нельзя. Любой человек имеет право знать правду. Мы должны показать ребятам это.

Я ткнул пальцем в куртку, почему-то не решаясь назвать ее.

— Разве лучше, что Генку считают предателем? Не известно, что для Зиночки больнее.

Он кивнул, опустил глаза и пошел вперед, как на эшафот.

Не знаю, как так вышло, то ли сработала коллективная интуиция. То ли совпали обстоятельства, но вся компания встречала нас возле костра. Пыхтел котелок. Рядом пускал пар разгоряченный чайник. Коля ворошил палкой уголья.

— Пришли, — обрадовалась было Зиночка.

Но тут же узнала, потухла, пошатнулась. Спросила еле слышно:

— Что это?

Эдик молча нагнулся, опустил свою ношу. Так же беззвучно ее развернул и отошел.

Наташа охнула:

— Миш, что это значит?

— Нашли в камышах, — ответил я.

Зиночка опустилась на землю. Пальцы ее поочередно брали нож, фонарик, ощупывали предметы.

— Здесь все? — спросил тихонько Тоха.

Эдик кивнул. Он не отрывал глаз от девушки. Каждое ее движение отдавалось на его лице болью.

— Кроме золота, — ответил я.

— А карта?

— Карты тоже нет.

И тут Зиночка зарыдала. Обреченно, без единого звука. Эдик ринулся к ней, подхватил подмышки, поднял на ноги. Приказал:

— Погоди рыдать, — он притянул девушку к себе, обнял, прижался щекой к макушке.

Зиночка в его руках оказалось совсем крохотной. Сам Эдик невероятным образом преобразился. Стал сильным, мудрым, уверенным. Куда-то девались и его растерянность, и неловкость.

— Кто знает, что там было? — продолжал он. — Сама же помнишь, в ту ночь всех опоили. А под клофелином, что только человеку не причудится! Ушел куда-то, а куртку выкинул по пути. Делов-то.

— Правда?

Зиночка вырвалась из объятий, уперла в грудь парню кулачки, распахнула глаза. В них был океан надежды.

— Правда? — переспросила она.

— Я тебе, как медик говорю. Такое случается сплошь и рядом.

Эдик врал. Врал ради Зиночки, он пытался объяснить находку относительно безобидными событиями. И девушка в это верила, просто, потому что хотела верить. Без надежды на счастливый исход ей было невыносимо жить.

Но остальные-то должны были понимать, что все это неправда. Я тихонько принялся осматривать всю компанию. Мне нужно было увидеть их лица, считать реакцию, чтобы понять, кто и что думает по этому поводу.

И тут же наткнулся на изучающий взгляд Антона. Он занимался тем же. Секундное замешательство, Тоха едва заметно развел руками, усмехнулся одним уголком рта и продолжил свое дело. Я тоже не стал отвлекаться.

Юрка изумленно таращил глаза, порывался что-то сказать, но никак не мог решиться. Коля стоял, прислонившись спиной к опоре. Глаза у него были прикрыты, руки сложены на груди. Происходящее ему откровенно не нравилось. Ната…

С ней было сложнее всего. Девушка замерла, втянув голову в плечи. Лицо ее было опущено. Пальцы нервно теребили низ футболки. Что это значило? Да что угодно от испуга до стыда за Эдиково вранье. Ясно было одно, ей сейчас ужасно некомфортно. Ей хотелось уйти, убежать, оказаться отсюда, как можно дальше.

Я вздохнул, сам себя обругал: «Да, Мишаня, детектив из тебя, как из слона балерина. Никакущий!» И тут же глянул на Тоху. Вдруг парень что-то приметил? Что-то важное, чего не увидел я.

Но тот тоже выглядел растерянным.

Санжай вдруг отлип от опоры, открыл глаза и сказал:

— Дорогу надо искать. Что толку сидеть без дела? Сколько мы так продержимся? До зимы? А дальше?

— Согласен, — кивнул Антон. — Завтра и пойдем. С утра. Часиков в шесть встанем и…

Он показал пальцами все известный знак, озвучил его вслух:

— Топ-топ-топ…

— Я не пойду, — тут же отказался Юрка.

— Пойдешь, — усмехнулся Тоха, — если хочешь отсюда выбраться, пойдешь, куда ты денешься? — И добавил, издеваясь: — Доцент заставит!

Потом перевел взгляд на меня:

— Ты тоже пойдешь. Вдруг вспомнишь?

— А я? — Эдик даже про Зиночку забыл.

— Нет, — Антон стал категоричен, — а ты останешься с нашими девушками.

— Я бы тоже пошла… — Зина была не слишком уверена в своих словах, но она, как могла, пыталась помочь.

— Зинуль, — вступил Санжай, — ты же умная. Ты все сама понимаешь.

— Ну да, понимаю. Хорошо, — девушка расстроилась. — Надо вам собрать поесть. Кто знает, сколько вы пройдете?

Я же смотрел все это время на Наташу. В глазах ее застыли тоска и разочарование. А еще там была странная опустошенность. Но я так и не смог понять, что все это значило.

В сумерках Тоха, как и обещал, выпустил ракету. Красный огонек улетел высоко к звездам. Мы долго стояли, смотрели, как яркая точка висит в небесах. Мы все на что-то надеялись, хоть понимали, что надежды нет.

Мы с Эдиком еще раз сходили к озеру. Принесли свою одежду, ведро, добытый рогоз. Я помог Наташе чистить корни. Эдик с Зиночкой резали салат из сердцевины камыша, кислицы и черемши. Вид у салата был странный. Вкус неожиданно оказался вполне ничего.

После пекли рогоз. Юрка взял удочки, Санжая и почему-то отправился за рыбой на реку. Почему-то… Я кисло усмехнулся. Мысль есть озерную живность, которая до этого ела неизвестного мне Генку, энтузиазма не вызывала ни у кого. Обстановка в лагере царила нервная. И когда готовили обед, и когда его ели, и когда мыли посуду.

К ночи напряжение достигло своего пика. Зина ходила с мокрыми глазами, старалась всех избегать. Ребята косились друг на друга. Взгляды были подозрительными. У всех на лице читался вопрос: «Кто? Кто мог все это сделать? Кто подлил в вино клофелин? Кто приложил руку к исчезновению Гены?» Мне же интереснее всего было узнать, кто вдарил по голове Михе, а, главное, за что?

Снизить накал страстей поспешил дальновидный Антон. Он отловил Наташу, взял за локоть, что-то зашептал на ушко. Она послушно кивнула, ушла в палатку. Вскоре вернулась с гитарой. Кто-то выдохнул облегченно. Музыка сейчас была нужна. Она была просто необходима, как лекарство для измученных душ.

Пламя костра бросало блики на лица. Ввысь взлетали искры. Эдиков отвар, разлитый по чашкам, грел руки. Наташины пальцы вели мелодичный перебор. Были они ловкими, умелыми.

— Что вам спеть? — спросила девушка. — Заказывайте, я сегодня добрая.

— Дельфинов, — выпалил первым Эдик.

— Будет сделано!

Наташа откашлялась и запела:

Эту песню я тоже знал. Правда, слышал ее в эстрадном исполнении. Бодром и бессмысленном. Наташин же голос, обрамленный одной только гитарой придал знакомой мелодии новое звучание. Наделил ее невероятным трагизмом и красотой. В эти минуты я был готов в нее даже влюбиться.

Песня промелькнула, как один миг. Наташа положила ладонь на струны, убивая музыку. Улыбнулась одним уголком рта, подмигнула мне, спросила:

— Чего еще изволите?

Я не нашелся, что ответить. Не знал я их песен. А мои песни не знали они.

— Мне можно? — Зиночка, как в школе вытянула руку, подалась вперед.

— Давай, — разрешила наша сирена.

— Хочу про любовь. Помнишь, ты один раз пела, про пустыню.

Наташа кивнула, окинула меня многозначительным взглядом. Мне показалась, что Зина, сама того не ведая, угодила в цель.

А потом полилась песня.

Мне она была незнакома. Я ее слышал впервые. И… мне она не понравилась. Лошади в океане были куда круче.

Наташа пела, обращаясь только ко мне. Губы ее призывно открывались. Грудь вздымалась под тканью футболки в такт словам.

Я смотрел на нее словно завороженный, до тех самых пор, пока вдруг не поймал неосторожный взгляд зеленых глаз. В нем не было ничего, кроме холодного интереса. Так кролик смотрит на удава. Влюбленные девушки так не умеют. Не было там ни капли любви. Сплошное чувство превосходства. Этот взгляд меня моментально отрезвил, лишил иллюзий.

Вот так. Наташа буквально напрашивалась.

Я дослушал песню уже спокойно. Появился новый вопрос: «Зачем? Для чего она все это время была с Михой? Ради выгоды? Ради деда-академика?» Я не знал. Я вообще ничего о них не знал. И не понимал, что ими всеми движет.

Правда, ночью в палатке от продолжения песни отказываться не стал. Зачем, если девушка хочет? И стыдно мне не было. Я отнюдь не чувствовал себя предателем. То, о чем никогда не узнает моя Наташа, оставшаяся в прошлой жизни, ей точно не сможет навредить.

Засыпал я с поцелуями на щеках, на губах, на плечах, на животе, везде. Эта Наташа оказалась на редкость неугомонной и умелой. Засыпал вполне удовлетворенный тем, что было, но ни капли не влюбленный.

В ухо сопела довольная дама. Адреналин еще будоражил кровь. Сон никак не хотел приходить. В голове крутились тревожные мысли. Одна другой краше. Я гнал от себя все, что связано с прошлой жизнью. Не хотел об этом думать. Что толку? Все равно никак не мог вспомнить, почему оказался здесь.

Я тупо разбирал здешний день по кусочкам, по кадрам. Пытался угадать, что думали все эти люди, когда мы принесли в лагерь Генкину куртку. Что значили их слова и взгляды. Хотя нет. Что это со мной? Я не подумал о самом важном — зачем Эдик позвал меня с собой? Знал ли он, где искать притопленные вещи? Или это все — случайность, простое совпадение?

Мне жутко хотелось верить во второе. И почему-то верилось в первое. Я никак не мог разобраться в своих чувствах. Подозрительными казались все, кроме Зины. Взять хотя бы Антона. Зачем он разглядывал остальных? Пытался вычислить убийцу? Или хотел увериться, что его самого никто не подозревает?

А Санжай. Слишком спокойный, слишком без эмоциональный, слишком уверенный в себе. Такой долбанет по башке и не будет мучиться угрызениями совести. Или будет? И все эти его разговоры о том, что шаманское золото трогать нельзя. Для чего они? Ни для того ли, чтобы заграбастать все себе?

Черт. А еще Юрка с фантастической инфантильностью, эгоизмом и цинизмом. И Наташа… Моя неискренняя Наташа.

Она словно услышала мои мысли, пошевелилась, открыла веки. Спросила сонно:

— Ты чего не спишь? Утром идти. Тоха всех в полшестого разбудит. Спи давай.

— Сплю, — заверил я и закрыл глаза.

Заботится. Тревожится. Сплошная показуха. Хотя, может, я все это себе придумал? Может, это самая обычная паранойя от удара по башке, от перемещения в другую жизнь?

Все, спать. Хватит. Хватит изводить себя пустыми мыслями. Все равно найти ответы ни на одну не получится. Утро вечера мудренее. Эта фраза сработала, как заклинание.

И я как-то незаметно уснул, прекрасно понимая, что до подъема осталось три часа.

— Отстань! — Я попытался натянуть спальный мешок на голову, зарыться него, как в нору. — Отвяжись!

— Не дождешься! — Тоха был неумолим. — Подъем, тебе говорят. Эдик жаждет сделать перевязку. Хватит вылеживаться.

— Отстань! Я никуда не пойду.

Мне дико хотелось спать. Какого черта! Кому это нужно подниматься в такую рань?

— Миш, — Тохин голос стал холодным, как кусок льда, — я тебя все равно подниму. Не заставляй прибегать к крайним мерам.

Мне стало любопытно. Я повернулся и открыл один глаз.

— Это к каким?

— К таким!

И мне на морду выплеснулась кружка холодной воды.

— Ах ты ж!

Тоху из палатки словно сдуло. Я спросонья запутался в мешке, с трудом разобрался в застежке, рванул наружу босиком, запутался в пологе и растянулся на пузе у самого выхода прямо под ноги ребятам.

Лица у всех были довольные.

— Сам виноват, — усмехнулся Юрка, взирая на меня сверху вниз. — Мы тебя всем колхозом почти полчаса пытались разбудить. Не обессудь.

Я сплюнул. Сказал сквозь зубы:

— Паразиты…

И уполз в палатку одеваться. По сути, они были правы. И обижаться не имело смысла.

— Будешь возиться, пойдешь без завтрака! — вдогонку крикнул Тоха.

— Хрен тебе!

Я задернул полог. Зачем? Скорее из вредности. Тоху я точно не стеснялся.

На Наташиной половине лежала моя одежда. Куртка была чуть влажной, штаны же успели просохнуть за ночь на веревке. Я быстро оделся. Потом чуть задумался, кеды надевать не стал, сразу влез в сапоги.

Пощупал затылок, представил, что вновь придется отдирать заплатку, и сморщился, как от зубной боли.

За сборами пришлось наблюдать, сидя на чурбаке и подставив затылок заботам Эдика. Рюкзаков с собой не брали. Девушки подготовили сухпаек. Тоха распределил груз по вещмешкам, так чтобы идти налегке. Я не вникал в подробности, все равно ничего в этом не смыслил.

За всю свою жизнь в двадцать первом веке мне никогда не доводилось ходить в пешие походы через лес. На рыбалку мы ездили с батей на машине, стараясь не забираться в глухие места. Там не нужно было экономить место, отбирая самые необходимые вещи. Железному коню не было никакой разницы, сколько на себе тащить.

Только раз мне довелось сплавлялся на байдарках по реке. И то организацией похода занимались профессионалы. Поэтому здесь для меня все было в новинку.

После сборов распределили оружие: мне с Санжаем достались походные ножи, Юрке — та штука, которой мы с Эдиком рубили рогоз. Тоха взял себе топорик.

Я повесил нож на ремень рядом с флягой и почувствовал себя недоделанным Рэмбо. Только смешного в этом ощущении было мало.

— Все взяли? — спросил Антон. — Думайте сейчас, возвращаться не будем.

— Аптечку! — всплеснул руками Эдик. — Я же ничего вам не собрал! Погодите, пять сек!

Он метнулся под навес, что-то упало, зазвенела посуда. Я вдруг сообразил, что не надел часы. Зря их что ли Мишка с собой принес? Вместе с часами в палатке прихватил и фонарик. Он-то уж точно не будет лишним.

Уже снаружи спросил:

— Коль, а ты вонючку свою взял?

Санжай снисходительно похлопал по своему мешку:

— Обижаешь.

Тут вернулся Эдик с дерматиновой аптечкой на длинном ремне. Протянул мне, только взять я ее на успел. Тоха перехватил медикаменты на полпути, протянул Санжаю. Тот крякнул возмущенно, но повесил на свободное плечо.

Настал момент прощания. Наташа не стала перегибать палку, не бросалась на шею, не пыталась рыдать — только вернись. Она была спокойной и сдержанной. Подошла, поцеловала в щеку.

— Все, — скомандовал Тоха, — пошли. Если чего забыли, без того уже точно обойдемся.

Для начала мы обогнули озеро слева, там уткнулись в свежий бурелом. Старая ель завалилась на бок, бесстыдно обнажив переплетение корней. Под себя она подмяла молодые деревца и заросли незнакомого мне кустарника. Ствол завис над землей на высоте чуть больше полметра. Он щетинился во все стороны обломанными сучьями. Отчего стал похож на гигантский ершик.

Из-под завала сочилась вода, собиралась в ручейки, бежала к озеру.

— Черт, — ругнулся Колька, — вчера этого не было.

— Так гроза… — Юрка не договорил, его перебили.

— Надо обходить.

Тоха повернул налево, пошел в обход. Вскоре стало понятно, что так просто бурелом нам не одолеть. Здесь словно полосой пронесся ураган. Часть деревьев, точно спички, была переломана пополам. Часть завалилась на бок, подняв корнями пласты земли. Нам приходилось забирать все левее и левее. Лезть напролом было бесполезно.

Только через час мы вышли к широкому ручью.

— Как и договаривались, идем вдоль русла? — спросил Санжай.

— Да, — Тоха махнул рукой, — прямо, до излучины. Оттуда на запад.

Он нахмурил лоб, словно засомневался.

— Заброшенный рудник должен быть где-то примерно там.

— Примерно! — фыркнул недовольный Юрка. — Тоже мне, Сусанин!

Тут неожиданно взорвался Коля. Выхватил у Антона компас, вручил белобрысой ехидине. Велел:

— Хватит зубоскалить. Если можешь лучше, веди!

Парень сразу смутился, растерял весь запал.

— Да я так, — сказал он, — я пошутил.

— Пошутил? — Санжай опасно прищурил восточные глаза. — Шут гороховый… Еще раз пошутишь, заклею рот! Понятно?

Я зачем-то глянул на часы — было десять минут девятого. Поправил на плече мешок и настроился на бесконечно долгий день.

— В путь! — выпалил Тоха и первым потопал вдоль ручья.

Если я и ожидал от тайги чего-то особенного, то ожидания мои не оправдались. Лес, как лес, разве что очень запущенный. Мало лиственных, много лиственниц. Да хвоя у елей не темно-зеленая, а голубовато-серая. В остальном, ничего особенного.

До излучины шли в полном молчании. Я все ждал, что она появится вот-вот. Но время шло. Ручей нырял под ветви деревьев, пересекал редкие полянки, разрезал овражками землю, изгибался ленивой змейкой, только поворотов не делал.

Солнце ползло к зениту. Юрка плелся в хвосте, что-то обиженно бурчал под нос. Тоха поглядывал на компас, хмурил брови.

Скоро я заметил, что Санжай обеспокоенно оглядывается. Наконец он остановился, обернулся:

— Тох, тебе не кажется, что мы слишком долгом идем?

— Кажется, ответил тот.

Юрка засопел, спросил встревоженно:

— Что это значит?

Мне тоже было интересно.

— Изгиб мы пропустить не могли. Значит…

Антон замолк. Договорил за него Санжай:

— Значит это другой ручей. Мы сбились с пути, пока обходили завал.

— И что теперь?

Стало заметно, что Юрка не на шутку испугался.

— Ничего.

Колька сбросил на землю мешок.

— Пора отдыхать. Объявляю привал.

Колька достал сухари, запеченный рогоз. Вскрыл банку тушенки. Я не стал даже интересоваться, та ли это тушенка, что мы с Эдиком отловили вчера в озере. Не хотелось услышать ответ. Просто взял то, что дали и принялся есть.

Корень был сытный, крахмалистый. Вполне съедобный. Картофель напоминал весьма отдаленно. Сухарь — совершенно дубовый. К счастью, Мишку природа наделила крепкими зубами. Вода во фляге вкусной. Тушенку сожрали в мгновение ока, честно распределив ложкой на равные порции. Пищи на четверых было откровенно маловато.

Тоха перехватил мой расстроенный взгляд, объяснил:

— Сейчас костер жечь не будем. Перекусим тем, что есть. Нам надо пройти, как можно больше засветло. Когда остановимся на ночевку, сварим кулеш.

Юрка усмехнулся, смачно хрупнул сухарем, чуть пожевал и выдал с полным ртом:

— С кулешом ты, конечно хватил. Для кулеша у нас почти ничего нет. Выйдет опять какая-нибудь бурда.

Прозвучало это обидно и несправедливо. Тоха не стал вступать в спор, отодвинулся, прислонился спиной к дереву, прикрыл глаза. Юрку одернул Санжай:

— Так уж и ничего? Пшено есть, рыба вяленая тоже, топленое масло. Трав в тайге рвать не перервать. Сделаем в лучшем виде. А ты, раз такой привереда, можешь не есть. Тебя никто не заставляет. Нам больше останется.

Юрка аж подавился сухарем, откашлялся, воскликнул с возмущением:

— Еще чего? Размечтались. Щаз!

Антону этот спор надоел. Я увидел, как сжались его губы. Он завинтил флягу, резко поднялся, сказал:

— Смотрю, все уже отдохнули и наелись? Тогда вперед. — На этом месте он усмехнулся, посмотрел на Юрку. — Точнее назад.

— Зачем назад? — не понял тот.

Тоха не стал отвечать, просто подхватил мешок и молча направился вброд через ручей. Санжай сразу же последовал за ним. Юрка тут же скорчил рожу, показал им в спины язык. Я ощутил жуткое желание самому пристукнуть этого поганца. Дать ему в рог. Не успел. Он вцепился в меня первым.

— Мих, зачем нам назад идти? Мы передумали искать дорогу?

Я вырвал руку из его хватки, обернулся. Сказал, стараясь сдержать раздражение:

— Ты ж, вроде, не дурак? Сам-то, как думаешь?

— Никак, — буркнул он. — Чего думать? Здесь и без меня мыслителей хватает.

— А жаль, что не думаешь.

Он не обиделся.

— Нет, я серьезно. Что тебе, жалко сказать?

Черт его знает, притворялся, играл дурака? Или действительно был серьезен. Но в глазах его появилось недоумение. У меня не осталось ни малейшего желания разгадывать Юркины выверты.

— Сам слышал, это — не тот ручей, — сказал я. — Отсюда ребята боятся не найти дороги. Они и так ее помнят плохо. Поэтому хотят дойти до известного ориентира.

— Всего-то? — Парень даже повеселел. — И стоило наводить тень на плетень? Могли бы и сразу сказать.

Юрка добыл в недрах мешка внеплановый сухарь, потом закинул поклажу на плечо, прокричал:

— Нас подождите!

И почти вприпрыжку бросился догонять.

Оказалось, что мы промахнулись не так уж и сильно. Да, пришлось вернуться вниз по ручью, по второму его берегу, после тяжело пробираться вдоль бурелома, потом еще немного назад. Зато удалось выйти точнехонько к искомой излучине.

Все сразу повеселели. Антон велел долить фляги, достал компас, сказал:

— На запад, как и собирались.

Я посмотрел на часы. Была почти половина первого.

— Хочешь найти заброшенный рудник? — спросил Санжай.

— Не обязательно. Можно просто старую дорогу. Пошли?

Здесь меня Юрка удивил.

— С Богом, — сказал он вполне серьезно. И возражений у остальной компании не вызвал.

Путь через тайгу — это вам не прогулка вдоль ручья. Я практически сразу потерял ориентир. Солнце пряталось высоко над кронами деревьев. Мох смотрел куда угодно, только не на север. Все здесь была не так. Особенно для меня — человека сугубо городского, к походной жизни непривычного. Как тут можно было найти дорогу? Секрет. Непостижимая тайна мироздания.

Санжай время от времени останавливался, наносил ножом на кору деревьев какие-то знаки. Отметины были разные, одна на другую непохожие. Но через какое-то время они начали повторяться. Потом еще и еще.

Я сначала молчал, не хотел выглядеть идиотом, но потом не сдержался, спросил:

— Коль, а что это значит? Почему они не одинаковые?

Он ответил спокойно, без раздражения:

— Ничего особенного. Мне так удобнее считать. Чтобы не пойти случайно по кругу. Так я знаю, какая должна быть следующей. Когда пойдем назад, будет проще искать.

Мне захотелось спросить: «С чего бы нам по кругу ходить, если у Антона компас. А компас не обманешь!» Я с трудом промолчал, но Колька пояснил сам:

— Места здесь нехорошие. Хозяин водит, с пути сбивает. Не любит он гостей.

— Медведь твой, что ли? — Заржал бесцеремонный Юрка. — Нашел тоже мне хозяина…

— Как знать, — Коля поджал губы и замолк. Но дела своего не бросил.

— Цыц вы там! — шикнул на всех Антон. — Не устали? Сейчас добавлю скорости, чтоб сил не осталось на болтовню.

— Доцент добавит! — ехидно выдал Юрка.

За что и был отмечен Санжаевым подзатыльником.

— Молчи уже, хорошо? Всех достал…

Колька выругался на своем. Я не понял ни слова, но это было ни к чему.

— Сам такой! — огрызнулся Юрка и после, действительно, замолк.

Доцент добавил. Поднажал, а потом добавил еще. Как ему удавалось так быстро скользить меж деревьев? Ладно Санжай. Ему такая способность положена от рождения. А здесь Антон. С виду обычный городской парень.

Но шел он так, словно был роботом. Будто совсем не умел уставать. Я же окончательно запыхался. Не осталось сил даже на то, чтобы просто возражать.

Время шло удивительно медленно. Оно ползло со скоростью больной улитки. Я без конца смотрел на часы, надеясь, что день этот скоро подойдет к финалу. Но нет. Полвторого, два, четверть третьего, три… Каждый шаг мне давался с трудом. Через силу. Через боль. Через не могу. Жутко хотелось упасть мешком, растянуться на земле, закрыть глаза и остаться так навсегда.

Юрка был со мной солидарен. Сначала он пытался стонать, клянчить, давить на жалость. Тоха с Санжаем его не слушали. Потом просто плелся в хвосте — то почти останавливался, то бросался догонять.

Я его понимал. От мысли остаться одному в этой глуши становилось жутко, почти нестерпимо.

К четырем часам наконец впереди появился просвет. Колька затормозил, принюхался. Ноздри его хищно раздулись.

— Что там? — спросил напряженно Тоха.

— Водой пахнет.

— Какой водой? — Юрка уткнулся мне меж лопаток, почти повис на плечах. — Откуда тут вода?

— Не знаю.

Колька двинулся вперед, оставив всех за спиной. Мы поспешили следом. Я как-то совсем позабыл про усталость, про бесконечный день, про долгий переход. Возможность выбраться из леса, побыть хоть чуть-чуть на открытом пространстве внезапно придала мне сил.

Там, за деревьями, оказалась довольно большая прогалина. Узкая. Длинная. Поросшая цветущими травами. Жужжали пчелы. В воздухе плыл терпкий сладкий аромат.

— А вода-то где?

Юрка прошел вперед, раздвигая сапогами цветочные головки. Недалеко. Шагов тридцать. Там замер. До меня донеслось:

— О, ё! Хорошо, что нам туда не надо.

— Что там? — крикнул Санжай.

— Овраг! Здоровенный, глубокий, почти отвесный. Иди, посмотри сам.

Я подумал, что овраг подождет, сколько лет здесь стоял и сейчас никуда не денется. Без сил опустился на траву, растянулся в душистом разноцветье. Уставился в небо.

По синей бездне плыли белые барашки облаков.

— Как бы воды набрать?

Это уже Антон. Вот кто занимается делом, а не любуется красотами природы. Мне стало стыдно, но не настолько, чтобы встать и отправиться на помощь. Ну их сами разберутся. Если в душе моей и шевельнулись угрызения совести, то я их качественно задавил. Только приподнялся на локте, глянул поверх травы.

Антон сидел на краю оврага. Колька с Юркой стояли рядом.

— Глубокий, зараза, — Санжай в задумчивости почесал голову, — можно попробовать поискать обход.

Юрка порыскал глазами, наткнулся на камень, поднял и с размаху бросил вниз. Откуда-то из оврага раздался шум, треск ломающихся веток. Ребята над обрывом замерли.

— Охренеть, — возглас у Тохи получился сиплым, глухим.

Юркин напротив взволнованно зазвенел:

— Видал, видал как попер?

— Кто там? — крикнул я.

— Не поняли, отсюда не видно было. Но кто-то большой.

Юрка всплеснул руками, сплюнул.

— Хорошо, что не сюда, не к нам. — Он отодвинулся от края, зачем-то оглянулся. — Черт, зря ружье не взяли.

По его голосу стало понятно, что он испуган. Чтобы скрыть испуг, тут же начал предъявлять претензии:

— Все вы, гуманисты, Эдику ружье решили оставить. А зачем оно ему? Он сейчас там сыт и доволен, а мы тут должны…

Юрка не договорил, его перебил Антон:

— Юр, не кипятись. Эдьке нужнее. Сам подумай, нас тут четыре мужика, мы справимся, а там он один и девушки. Кто-то же должен их защищать.

— Защищать? — Юркин голос взвинтился почти до визга. — Из вашего Эдика защитник, как из меня оперная певица.

Мне все это надоело до чертей. Ну сколько можно? Постоянно грызутся. Я опустился в траву, вновь улегся на спину. Пусть разбираются без меня. Сами. Не дети уже.

Колька не сдержался, выпалил раздраженно:

— Лучше!

— Что лучше? Что лучше?

— Из него даже певица выйдет лучше, чем из тебя. Ты только трепаться умеешь и нервы мотать.

— Я?

Юрка шумно засопел.

— Ты.

В ответ раздалось злобное:

— Да на что он годится твой любимый Эдичка? Только хвосты коровам крутить да Зинке под юбку заглядывать!

Колька вскипел:

— Ах ты гад!

Ругань стихла. По звукам стало понятно, что на краю оврага завязалась драка. Злая. Почти беззвучная.

— А ну прекратите! — взревел Антон. — Совсем рехнулись? Санжай, оставь ты его в покое.

— Убью урода!

Мне почему-то показалось, что точно убьет.

— На, падаль! Достал! Достал!

Было желание, оставить все, как есть. Пусть сами разбираются. Решают, кто прав, кто виноват. Но нас совсем не так воспитывали. Черт бы побрал все эти принципы. Черт бы побрал эту мораль. Я резко поднялся и ринулся на помощь Антону — разнимать драчунов.

Драка удалась на славу! Правда, вышла недолгой. Юрка щеголял с разбитой губой, длинной царапиной на щеке, охал и держался за ребра. У Санжая наливался смачный фингал. Левый глаз затекал, закрываясь напрочь. А из носа тоненькой струйкой бежала кровь.

Он все норовил закинуть голову, как учили в детстве, не осознавая, что этого делать нельзя.

— Не смей, — шикнул я, — это не поможет, кровь не остановится, только в желудок потечет. Лучше наклони голову вперед, пусть на траву капает.

Он поразмыслил, пришел к выводу, что на траву, действительно, лучше, склонился над травой, чтоб не запачкать одежду, пожаловался:

— Лбом меня боднул, сволочь. Аж искры из глаз посыпались.

— Сам сволочь! — огрызнулся со своего места Юрка. — Я тебя не бил. Ты первый начал. Ребро мне что ли сломал? Не пойму…

Он задумчиво ощупал впалую грудь, зашипел, выдал совсем уже обижено:

— Давно что ли кулаками не махал? Так иди и тренируйся на других. Меня не трогай! Я тебе не груша боксерская!

Антон стоял рядом, следил, чтобы забияка опять не ринулся в бой.

— Ты сам виноват, — сказал он, — нечего было гадости говорить. А то болтаешь, что не попадя, язык без костей.

Неожиданно Юрка стушевался, признался:

— Я не хотел, это от испуга…

— Не хотел он, — Колька сплюнул кровью, — еще раз услышу — язык вырву.

Юрка вновь округлил глаза, раззявил пасть, но тут же получил под нос костистый Антонов кулак и примолк. Впрочем, окончательно не успокоился, принялся что-то тихо бубнить.

Когда все утихло, когда перегорели страсти, Антон всех начал подгонять, поднимать:

— Подъем, ребята, подъем! Итак задержались. Нам до ночевки еще часа четыре идти.

— Идем, — согласился Юрка и неожиданно поднялся первым.

Санжай, спокойный, как сфинкс, светя фонарем под глазом, собрал свой мешок, закинул за спину. Я тоже не отставал.

Тоха выставил перед собой компас, сверил направление, махнул рукой.

— Запад там.

Я едва не споткнулся о Санжая. Тот замер на месте, подняв лицо к небу. Потом прокричал:

— Стой, как это, там запад?

— А где? — Тоха удивился, подсунул ему компас. — Смотри сам.

Я придвинулся вплотную. Бросил взгляд на стрелки, потом проследил за Колькой и уставился на небо. Вот черт! До меня дошло.

— Солнце же садится на запад? — спросил я, словно сомневался.

— На запад, — согласился Тоха. — Ну-ка…

Он вновь схватил компас. Сравнил направление с солнцем на небосводе и едва не запулил прибор в овраг.

— Да вашу ж мать! Да что ж это такое?

Было от чего психануть. Если верить магнитной стрелке, то солнце садилось на северо-западе. Мы отклонились от курса градусов на сорок, если не больше.

У Юрки хватило ума не зубоскалить. Он тронул машинально разбитую губу, спросил серьезно:

— Как такое может быть?

Санжай вздохнул, тревожно огляделся.

— Водит. — Он понизил голос почти до шепота. — Я же говорил, что он не любит гостей.

— Слушай! — Тоха был на грани. Вот-вот сорвется. — Прекрати хоть сейчас доставать своим хозяином. Причем тут это? Может, здесь где железо подходит к поверхности. Или еще что. Мих, что думаешь? Ты же у нас геолог.

Я пожал плечами. Мы с ними сейчас были в одной лодке. Моих знаний хватало только на то, чтобы понять — дело дрянь. Поэтому ответил:

— Не знаю. Я ничего не помню, Тох.

— А делать-то что? Возвращаться будем? — В голосе Юрки появилась безнадежность.

— Нет, — сказал Антон. — Попробуем идти вперед. Вернуться всегда успеем. Пока есть солнце, пойдем на запад. Овраг как раз в ту сторону тянется. Потом, сколько сможем, пройдем вдоль ручья.

— Согласен, — кивнул Санжай.

Я тоже был согласен. Это предложение вообще устроило всех.

Метров через триста нашелся спуск. Не тропа, нет. Просто ручей в этом месте закладывал длинную дугу, а стенка оврага становилась пологой. Достаточной для того, чтобы спуститься вниз, не рискуя сломать шею.

Потом еще около часа прошли вдоль воды. Тоха постоянно сравнивал компас и солнце, расстроенно вздыхал, прятал приборчик в карман.

— Как стемнеет, придется остановиться, — сказал он после очередной попытки, — иначе точно заблудимся.

— Остановимся, согласился Санжай. — Все равно нужно отдыхать, все устали.

Через час стрелка компаса совсем взбесилась. Указывала во все стороны подряд, никак не могла определиться с направлением.

— Да что с ним такое? — Антон нервно постучал пальцем по стеклу компаса, поймал Колькин взгляд и остановил очередную реплику движением ладони: — Вот только не надо про хозяина. Я этими байками сыт по горло! Хватит.

Тот хмыкнул:

— Как знаешь. Но факты — вещь упрямая.

— Какие факты? Сломанный компас? Тоже мне нашел доказательство. Да я тебе таких вагон и маленькую тележку придумаю.

— Ребят!

Этот оклик прозвучал так необычно, что все обернулись. Юрка присел на корточки у воды. Он что-то старательно полоскал в ручье обеими руками. Глаза его восхищенно блестели.

— Смотрите, что я нашел!

Парень резко встал, протянул вперед ладонь. Там лежал камешек размером с грецкий орех знакомого золотистого цвета. Слишком знакомого цвета. Слишком большой, чтобы оказаться правдой.

— Золото? — выдохнул Тоха. — Вот так дела. Ребят, это что? Мы золото нашли?

— А я о чем! — Юрка громко рассмеялся, ринулся к воде, принялся перебирать обломки породы.

— Водит, — упрямо сжал губы Санжай.

— Вот заладил!

Тоха сунул мне в руки самородок и присоединился к Юрке. Вскоре они в четыре руки плескались в ручье.

— Морок это…

Санжай был непреклонен, правда, его никто не слушал.

— Беда будет. Идти отсюда надо.

— Вот и иди, если хочешь! Тебя никто не держит. — Юрка прибывал в прекрасном настроении.

Колька покачал головой, отошел от воды, словно боялся замараться о золото, и уселся на травяную кочку, по обычаю прикрыл глаза.

Я же смотрел на кусок металла у себя в руке. В голове бродили какие-то смутные воспоминания, только я никак не мог их уловить. Что-то из прошлой жизни. Что-то неважное, но интересное. Что-то, о чем совсем не стоит помнить. И тут меня осенило. Точно! Как я только забыл?

— Золото дураков! — воскликнул я вслух.

Юрка аж взвился, сжал кулаки.

— Ты кого это дураками сейчас назвал?

Я поспешил его успокоить:

— Не я. Камень этот так называют. Золото дураков.

— Пирит, — подтвердил Санжай не открывая глаз. — Морок. Обманка. Потому и компас врал. Где пирит, там часто рядом железная руда.

— Черт, — Юрка посмотрел на очередной блестящий обломок в своей ладони. — Черт! Пирит — это тоже железо, — сказал он. — Сульфид железа если точнее.

Он уставился на меня с надеждой:

— Ты уверен, что это пирит?

— Можно проверить, — предложил я. — Сталь на золоте оставляет царапины, на пирите нет.

— Так…

Юрка нахмурил брови, ринулся к вещмешку. Подхватил свой нож, самым кончиком провел по камню. Сначала замер, потом попробовал еще раз, и еще. Мне показалось, что он сейчас разревется, таким обиженным стало его лицо. Но нет — парень поднял руки вверх и проорал с обреченностью:

— Ну, почему мне так не везет?

— Не тебе одному, — усмехнулся Тоха.

Он покрутил в пальцах свой кусок «золота» и запулил его в ручей. Слова его Юрку совсем не успокоили. Свой «самородок» тот выбрасываться не стал. Сунул в мешок, пояснил:

— Нате подарю. Пусть хоть что-то.

Я отдал ему и первую находку.

— Идти пора. — Санжай поднялся. — Стемнеет скоро.

Глаз его почти полностью заплыл. Вид из-за этого стал страшный. Он обернулся к Юрке, ткнул пальцем в грудь, сказал назидательно:

— Слушать надо хозяина. Он слов на ветер не бросает.

Парень даже не стал возмущаться.

— Как же его слушать, если он ничего не говорит.

— Он не словами говорит. Знаками. Знаков его слушаться надо. А вы, как дети малые — несмышленыши. Вечно лезете, куда не просят. Вот и выходит разное.

С последим словом наступила тишина. Странная для леса. Нереальная. Юрка хотел было что-то возразить, но не успел. В лесу торжественно запела кукушка, отсчитывая нашу жизнь. В тиши ее песня пробирала до мурашек. Обдавала ознобом.

— Слушать надо, — повторил Санжай. — И слушаться.

Он убедился, что последние слова попали в цель и скомандовал:

— Все, пошли. Чего встали? Гиблое это место. Дрянное.

— Камни-то можно забрать? — Голос у Юрки дрожал.

Мне тоже стало не по себе. Колька вновь прислушался. Кивнул. Сказал:

— Бери. Золото дураков хозяину не нужно. Мусор это. Морок.

— Х-хорошо…

Юрка облегченно вздохнул и затянул шнурок на мешке. Потом пробурчал под нос:

— Знаки… Слушать надо… Хозяин… Напридумывают тоже…

Тоха прыснул. Я смотрел на Юрку и думал, что парень уговаривает сам себя. На него слова Санжая произвели огромное впечатление. Что греха таить, и на меня тоже.

Дальше мы уже шли не отвлекаясь. Золото дураков удивительным образом всех примирило, сплотило. Время неумолимо катилось к закату. Солнце едва виднелось над верхушками деревьев. Компас по-прежнему отчаянно врал.

Колька догнал Антона, тронул за плечо.

— Надо набирать воды и подниматься наверх, к лесу.

— Зачем? — не понял тот.

— Теплее там и суше. А здесь туман будет. Неуютно ночью в тумане.

С этим аргументом сложно было не согласиться. Тоха кивнул.

— Тогда ищем, где можно подняться.

Место, как по заказу нашлось очень быстро. Не такое удобное, как недавний спуск, но вполне преодолимое. Тут же из мешка Антона достали котелок, зачерпнули воды. Все обновили содержимое фляг. Гуськом выбрались наверх и замерли от неожиданной красоты. Весь берег был покрыт словно кусочками пламени яркими оранжевыми цветами.

— Саранки цветут, — улыбнулся Юрка. — Санжай, это плохой знак или хороший?

Тот хмыкнул довольно, ответил:

— Хороший.

Все дружно замерли, боясь услышать пугающее ку-ку. Но было тихо. Лишь комарье звенело вокруг.

— Вот и славно, — обрадовался Юрка. — Вот и чудно. А то все хозяин да хозяин, только и делаешь, что пугаешь.

Колька мне украдкой подмигнул, сделал зловещую мину и произнес замогильным голосом:

— Хозяин все слышит!

Тоха облегченно рассмеялся и скинул на землю мешок.

— Раз хозяин не против, — сказал он, значит, здесь и остановимся.

Боже, как же я, оказывается устал — и морально, и физически. Устал во всех смыслах этого слова. Правда, с отдыхом пришлось повременить. Тоха взялся кашеварить. Нас с Юркой отправили за дровами для костра. Колька вызвался собирать хворост на растопку.

Все работали слаженно, без споров. Драка странным образом излечила Юрку от болтливости, вредности и излишнего гонора. Обстановка в лагере установилась самая, что ни на есть, мирная.

Скоро над костром висел котелок. В нем примерно булькала вода, варилось пшено. Над поляной пахло рыбой. Я смотрел на это блюдо с плохо скрываемым удивлением — воблу мне довелось варить впервые в жизни. Впрочем, ничего против такого кощунства я не имел.

Колька прошелся по бережку, набрал целый пучок трав. Часть порубал и закинул в котелок. Остальное принялся подкидывать в огонь.

— Кровососов отпугивает, — пояснил он, хоть никто и не спрашивал.

Тоха помешал ложкой варево, зачерпнул, хлебнул отвара, довольно кивнул.

— Грибков бы сюда, — сказал он мечтательно. — Да где их теперь найдешь? Стемнело уже почти.

— Можем поискать, — предложил Юрка, чем всех несказанно удивил. — Мих, пойдем?

Я только присел, но такой порыв нельзя было не поощрить, поэтому пришлось подняться.

— Я с вами, — отозвался Санжай.

Глубоко в лес заходить не стали. Прошлись по самому краешку. Света здесь было вполне достаточно. Я рыскал в траве, приподнимал сухой палкой низкие лапы елей, заглядывал под кусты и думал: «Сколько этих грибов попалось мне сегодня на пути? Красивых, крепких, крупных, ровных, гладких… Сотни! Как странно, что ни разу не возникла мысль сорвать, взять с собой».

— Эх, — вздохнул рядом Санжай, — нет чтобы раньше об этом подумать? Вот ведь…

Юрка хохотнул:

— Хотел бы я быть таким умным, — процитировал он еврейскую мудрость, — как моя жена Сара после!

— Все бы хотели, — согласился с ним Колька.

Я заметил шоколадную шляпку, шагнул вперед, раздвинул пальцами травинки и, почти не веря своим глазам, воскликнул:

— Ребята, боровик!

— Где? — откликнулся Юрка и тут же оказался рядом. Притопнул с досадой. — Черт, точно, белый!

— Далеко не уходите, здесь должны быть еще. Они по одному не растут! — Колька пошел по кругу и быстро наткнулся на целую семейку.

Скоро мы разбрелись по опушке. Грибы — дело чрезвычайно азартное. То тут, то там раздавались возгласы.

— Нашел! — кричал Санжай откуда-то слева.

— Тоже нашел! — отвечал я, надрезая плотную ножку.

Юрка молчал и возмущенно сопел. Когда счет наших находок перевалил за два десятка, он не выдержал, возмутился:

— Нет, так нечестно! Это я вызвался искать грибы, а вы все в два рыла собрали. Мне ничего не оставили.

— Мы не нарочно, — сказал примирительно Санжай. — Хочешь, я и для тебя беленький найду?

— Да пошел ты… Я сам.

Юрка нырнул чуть глубже в тайгу. Я удивился, чем это ему поможет? В лесу стало почти темно. Мы с Колей, не сговариваясь, вынесли свою добычу к костру.

— Ого! — Глаза Тохи зажглись вожделением. — Сейчас мы это дело быстренько почистим…

Он потер руки, вооружился ножом, сунул мне второй котелок.

— Миш, сходи, еще воды принеси.

Мне стало немного не по себе. Кругом тайга, зверье всякое. Здесь, когда рядом люди, страха я не испытывал. А там, в овраге… Колька мои сомнения уловил, предложил:

— Давай, я с тобой?

— Спасибо. — Моя благодарность была совершенно искренней.

Он забрал себе котелок. Я вынул из мешка фонарь. Прислушался к чертыханию из леса и закричал:

— Юр, вылезай, хватит уже. Завтра найдешь! Твои грибы никуда от тебя не денутся.

— Хрен вам! — ответил упрямец. — Пока не найду, не выйду.

— Вот что с ним делать? — спросил я.

— Отстань, — махнул рукой Колька. — Не видишь, вожжа под хвост попала. Он всегда такой.

И пошел к оврагу. Больше мы характер Юрки не обсуждали.

Ручей не устроил нам никаких сюрпризов. Все прошло мирно, гладко. Мы осторожно спустились вниз, напились сами, набрали воды. Потом не спеша полезли обратно. Юрки еще не было.

Тоха любовно очищал ножки грибов, стараясь срезать, как можно меньше. Складывал готовый продукт аккуратной кучкой. Отложил в сторону нож, сказал любуясь:

— Красота. У нас с вами, ребята, не ужин сегодня будет, а загляденье!

В этот момент на поляну выплыл Юрка. Довольный без меры. Сверху на белые он торжественно водрузил зеленую сыроежку, изрек:

— Вот, нашел. Чтоб не думали, что я ни на что не гожусь!

Санжай почему-то побледнел, прошипел возмущенно:

— Совсем сдурел?

Юрка отмахнулся от его восклика, как от мухи, процедил:

— Завидуй молча!

— Чему завидовать, идиот? Ты что всех потравить решил?

— Чем потравить? — Юрка задумался, наморщил лоб.

Я тоже понимал. Сыроежка, как сыроежка. Чем тут можно отравиться?

— Коль, ты чего? — я попытался спросить осторожно.

Тот махнул рукой, подхватил Юркину добычу, сунул мне под нос.

— Как думаешь, что это?

— Сыроежка, — ответил я убежденно.

— Какая нахрен сыроежка? Кто вас только пускает грибы собирать? Отравители хреновы…

Он отшвырнул несчастный гриб в сторону. Юрка оскорбленно взревел:

— Не трожь!

Он бросился к своей добыче, поднял, любовно сдул прилипший мусор. Выкрикнул:

— Я докажу! Сыроежки можно есть сырыми…

И тут же открыл рот.

— Не ешь! — Этот крик получился хоровым.

Тоха с Колькой бросились к горе грибнику. Он хмыкнул, поднес гриб ко рту, но в последний момент дрогнул и не откусил, а только лизнул срез.

Эффект от этого действа получился непередаваемый — над лесом прокатился обиженный рев. Я замер. Юрка отшвырнул гриб в кусты, замахал руками, высунул язык, принялся плеваться.

В свете костра было видно, что из глаз его текут слезы.

— Воды! — Закричал Санжай. — Срочно дайте ему воды!

Я не стал вникать, почему он не дал котелок Юрке сам. Просто, метнулся к огню, подхватил воду, которую мы только что принесли из ручья и впихнул котелок страдальцу в руки.

Тот набрал полный рот.

— Не глотай! — Проорал ему Тоха. — Только не глотай!

Юрка выпучил глаза. Замер от испуга. Осознал, что ему пытаются сказать и с силой выдул воду сквозь губы. Эффект получился, как от поливальной машины. Меня обдало с ног до головы. Перепало и Кольке с Тохой.

— Придурок! — снова взвыл Санжай. — Вашу ж мать, за что мне это?

Тоха просто отошел подальше. Я отнял у Юрки котелок, налил себе полную пригоршню воды, плеснул на лицо, умылся. Ситуация была такой дурацкой, что ее не хотелось даже обсуждать. Бред! Полный абсурд!

Юрка вновь отнял у меня котелок. Первая паника сошла на нет, теперь он действовал куда спокойнее — набирал в род воду, старательно полоскал и сплевывал в сторону.

Я между тем спросил:

— Коль, что это, если не сыроежка?

— Бледная поганка, — ответил тот.

— Как ты узнал?

— Просто, — сказал он, — знаю и все.

Если честно, меня это объяснение не убедило. Поэтому достал фонарик и отправился посмотреть. Юрка засеменил следом. Он беспрестанно булькал, таращился вокруг жалобными глазами.

От падения шляпка «сыроежки» раскололась надвое. Половинки лежали рядышком. Белые. Аппетитные. Сыроежка, как сыроежка. Ничем поганку не напоминает. Юрка сплюнул очередную порцию воды и озвучил мои мысли:

— Ну, не знаю… Она так похожа на сыроежку. — Потом пожаловался тихонько: — Горит.

— Что горит? — не понял я.

— Язык. Горит и щиплет. И еще горло.

Он вновь отхлебнул из котелка.

— Мих, — позвал Санжай, — пошли, еще воды наберем. Ту, что принесли, наш грибник всю перепортил. Заплевал.

Я глянул на Юрку. Тот сделал вид, что сказанное его не касается, старательно забулькал.

— Пошли, — ответил я.

А что тут еще было сказать.

Через полчаса у Юрки разболелся живот. Даже на расстоянии было слышно громкое бурление. Парень охал, вздыхал, бледнел от спазмов, покрывался потом. Повторял, как заведенный:

— В моем пузе революция — кишка кишке бьет по башке.

Шутка получалась так себе. Смотреть на него было страшно. Колька вытащил меня на край оврага, заставил светить фонарем, приговаривая:

— Вроде, где-то здесь видел. Вот точно здесь!

Скоро нашел, что искал, нарвал целый пучок каких-то цветов, отнес к костру. Потом нам снова пришлось спускаться в овраг.

Юрке заварили лечебный чай. Выдали полную кружку, снабдили запасом сухарей. Тоха постучал парня по плечу, сказал без намека на иронию:

— Кулеш тебе не предлагаю. Не обижайся. Тебе его сейчас нельзя. Пей Колькин чай, грызи сухари. Будем надеяться, что все обойдется.

От этих слов Юрка побледнел, отхлебнул сразу полчашки, едва не подавился, дрожащим голосом спросил:

— А что, может не обойтись? Я что, тогда умру?

Санжай неожиданно заржал.

— Умереть не умрешь, но продрищешься знатно. Ты ж ее не ел, поганку эту, а только лизал.

Юрка вздохнул, глотнул еще, тут же охнул, шмякнул кружку о землю и понесся в кусты.

— Ну вот, — Тоха долил в кружку отвара, — не пронесло.

— Чего это не пронесло? — Санжай потер заплывший глаз, глянул в ту сторону, откуда раздавались страдальческие стоны, добавил: — Очень даже пронесло.

Юрка бегал в кусты всю ночь. Угомонился только с рассветом.

Часы показывали девять. Тоха уже второй раз кипятил воду для чая. За это время мы успели умыться, развести костер, сварить манную кашу на сухом молоке, позавтракать, собрать почти все вещи.

Юрка спал. Он лежал на боку, подтянув к животу колени. За ночь парень стал бледным, осунувшимся. Тоха его будить не велел.

— Пусть поспит до десяти. Что толку его не выспавшегося в тайгу тащить. Все равно, что с гирей на ноге идти.

Все с ним были согласны.

Мы с Колькой перемыли вчерашнюю посуду, нашли два новых куска пирита. Принесли все наверх, положили у Юркиного мешка. Пусть он и сам во всем виноват, все равно его было жаль.

Парень проснулся полдесятого без нашей помощи. Открыл глаза, встрепенулся, уселся, спросил:

— Вы чего меня не разбудили-то?

Тоха пожал плечами, ответил вопросом на вопрос:

— Выспался? Тогда вставай, собирайся быстренько перекуси, и пойдем. Время не ждет.

На слове «перекуси», Юрка сморщился, словно в рот ему попал лимон. Попросил:

— Можно, я есть не буду?

Санжай глянул на него сочувственно, протянул флягу.

— Можно. Здесь вчерашний отвар. Пей, лишним не будет.

Юрка жадно присосался. Выдул махом не меньше половины. Отер губы, завернул пробку. Произнес:

— Спасибо.

Я даже удивился. Слова благодарности от этого парня я слышал впервые. Колька расплылся в довольной улыбке.

— Тогда, собирайся, — сказал он. — Как только сможешь идти, так и пойдем. И да, я тебе там в мешок оставшиеся сухари положил. Будешь грызть по пути.

Солнце светило в спину. В этот раз нашу экспедицию вел Санжай. Он ориентировался не по компасу, сверяя свой путь исключительно с небесным светилом. Мы шли по берегу ручья. Понизу. Овраг постепенно сходил на нет, терял свое величие, пока совсем не превратился в едва заметную ложбину.

Здесь, метров через двести ручей образовывал вилку, разделялся на два русла. Ни с одним из них нам не было по пути.

Тоха вынул компас, покрутил, глянул на солнце и довольно заулыбался:

— Работает! Ура! Ребята, он работает! Живем!

— Тем проще, — сказал Санжай, доставая нож. Опять пришло время его зарубок.

Мы дружно наполнили фляги и углубились в чащу.

Здесь тайга стала почти непролазной. Она словно специально выставляла на нашем пути завалы, строила баррикады, рыла овраги. Моего энтузиазма хватило часа на три. Юрка сдался еще раньше. Он стенал, жаловался на все четыре стороны, что вот-вот упадет и умрет прямо здесь, сейчас, практически немедленно.

Санжай тихонько посмеивался. Тоха молча скрипел зубами. Я в какой-то момент осознал, что перестал обращать внимание на бесконечное нытье, как перестают слышать работающее радио — журчит и журчит, лишь бы не трогал. Это было и к лучшему.

Ближе к вечеру Колька начал собирать грибы. Складывал их прямо в котелок. Юрка к грибной забаве присоединяться отказался наотрез.

— Хватит, — сказал он, водя ладонью по пупку, — у меня еще со вчерашнего дня живот болит.

Ближе к закату стали задумываться о месте для ночлега. Надо было найти хотя бы ручей или ключ. Поблизости не было видно ни того, ни другого. Зато между деревьями неожиданно появился просвет. Сами деревца стали тоньше, моложе. Юрка забыл про свою «присмерть», рванул вперед, обогнал всю компанию, выскочил на свободное пространство и звонко присвистнул.

— Ребята, — крикнул он, — быстрее сюда. Тут такое — вы не поверите.

Я выбрался из чащобы вторым. И, правда, не поверил. Не мог я себе представить в тайге ничего подобного. Зрелище было настолько не реальным, что не вызвало даже удивления. Почти как полотна сюрреалистов — смотришь, видишь, но не можешь принять.

Сразу за деревьями начинались дома. И не какие-нибудь кривые деревянные домишки, заброшенной деревни. Нет. Полноценные бетонные коробки в два этажа. Целый городок. Он смотрел на лес разбитыми стеклами. Сверкал облупленными боками. Красовался разрушенными ступенями.

Вид имел жалкий, унылый и одинокий. Вокруг царили разруха и запустение. На самой опушке, как памятник прошлой жизни, возвышалась покосившаяся голубятня.

Мне стало жалко это место. Столько в нем было когда-то тепла, столько жизни. И вот…

— Апокалипсис, — машинально вырвалось у меня, — натуральный апокалипсис. Что же здесь случилось?

— Что? — Юрка дернулся в мою сторону. — Что ты сказал?

— Ничего…

— Тох, неужели вышли к руднику?

Санжай тоже не мог поверить в увиденное.

— Значит, не так сильно и отклонились?

Антон кивнул. Сказал одно слово:

— Повезло.

И зашагал вперед.

Юрка трещал, не переставая:

— Вышли? Да? Неужели вышли? Нет, правда?

На его вопросы никто не отвечал. Впрочем, он и не нуждался в ответах. Парня захлестывали эмоции и выплеснуть иначе он их пока не мог.

Голубятня была совсем ржавая. Это стало видно вблизи. Меж опорами густо пророс осинник. Пока еще совсем молоденький, нежный. Деревца трепетали от движения ветра, шевелили листочками. Я провел кончиками пальцев по металлу и сразу об этом пожалел. К коже прилипла ржа. Влажная. Яркая. Пришлось отереть ладонь о штаны. Благо, жалеть их уже не имело смысла. За двое суток в тайге они и так были заляпаны сверх меры.

Мы обогнули голубятню, сразу оказались на узенькой улочке. И зрелище стало еще печальнее. Асфальта здесь не было никогда. Но сейчас от укатанной щебнем дороги не осталось почти ничего: травы, вымоины, две молоденьких ели, кустарник.

Почти по центру ржавела брошенная кровать с никелированными шарами на спинках. Сетку в центре остова давно съело время. Сейчас там дружно росла крапива. Высокая, почти в человеческий рост. Рядом валялся большой гуттаперчевый пупс. Голый, без одежды. С расстояния он был до жути похож на младенца. Казалось вот-вот и заплачет.

Видно, так подумалось не мне одному. Юрка тихо матюкнулся. Антон передернул плечами.

— Идем? — спросил он, обращаясь почему-то исключительно к Кольке. — Что там твой хозяин думает на этот счет?

Санжай качнул головой, шепотом произнес:

— Не знаю.

За спинами истошно заорала кукушка.

— Черт! — Юрка крутанулся на месте, выставил перед собой нож. — Черт! Черт! Ну сколько можно уже меня пугать?

Я шарахнулся в сторону. Не сдержался:

— Заберите уже кто-нибудь у этого психа оружие! Он же от испуга всех нас перережет!

Кукушка заткнулась. Юрка отчаянно смутился, спрятал нож в мешок. Сказал:

— Простите, ребят. Страшно очень. Все эти Колькины сказки. Хозяин. Кукушка. Кукла эта мерзкая…

Он помолчал, замялся и признался:

— А еще мне все время кажется, что за нами кто-то следит. Я прям чувствую взгляд, вот здесь.

Он ткнул пальцем назад, указывая себе на загривок.

Я прикрыл глаза. Постарался сделать глубокий вдох, чтобы успокоить нервы. Не помогло. Самым страшным казалось то, что Юрка был не одинок. Я тоже ощущал посторонний взгляд. Спиной. Затылком. Всем своим существом. И мне от этого было жутко.

— Чушь, — Тоха нервно сглотнул. — Откуда здесь взгляды? Здесь кроме зверья никого нет.

Он первым сделал шаг. Прошел мимо кровати. Вздрогнул. Едва не перекрестился. Следом шагнул Санжай. Глянул на что-то с мрачным любопытством.

— Мих, можно я тебя за руку возьму? — попросил Юрка. — Мне рядом с тобой спокойнее.

Я протянул ему ладонь. Мне тоже было лучше от ощущения живого тепла. Так мы и пошли по улице. Рука об руку, как в детском саду. Испуганные и решительные.

Как я не заорал, не знаю. Сердце в груди гулко бахнуло и пропустило удар, едва не свалилось в пятки. У пупса не было глаз. Оплавленные глазницы зияли наружу. Оттуда смотрела пустота. Из центра живота, там, где у нормальных людей находится пупок, торчала вязальная спица.

Юрка шарахнулся в сторону, споткнулся, завалился сам, в полете подбил меня под колени сапогом. От неожиданности я приземлился на четвереньки. Рукой пихнул куклу. Замер, ожидая игрушечного плача. Не дождался.

Вокруг было тихо. Из зарослей крапивы выскочила крыса. Тощая. Облезлая. Глянула злыми бусинами глаз. Поспешила вдоль по улице и скрылась меж домами.

— Чего вы там застряли? — раздался голос Санжая.

Юрка икнул, нащупал мою руку, вцепился намертво. До синяков. Я вырвал ладонь, прижал к себе. Выпалил в сердцах:

— Иди ты в жопу, со своими страхами.

Он молча кивнул. Не стал спорить. Не попытался возражать. Во всем его облике сквозила такая щенячья преданность, что мне стало тошно.

— Так, — сказал я, стараясь успокоить и себя, и его. — Не бойся. Ничего страшного тут нет.

Юрка быстро глянул за спину, в сторону тайги. Замер. Кукушка молчала.

— Да где вы? — На этот раз встревожился Антон.

И тут я сообразил, что из-за крапивы нас попросту не видно.

— Здесь!

Я встал на колени и сразу поднялся в рост. Следом выбрался и Юрка. Санжай стоял по другую сторону кровати, смотрел изумленно.

— Чего вы там нашли?

Я лишь пожал плечами.

— Ничего, — ответил быстро Юрка. Ему было неловко.

— Идемте, — позвал Тоха, — надо на ночлег устраиваться. А было бы неплохо еще и воды отыскать. У нас совсем мало осталось.

И питье, и подходящее жилье отыскались без труда. У следующего дома нашлась колонка. Санжай из чистого любопытства качнул пару раз рычаг — зажурчала, полилась вода. Струя была не сильная, но колонка работала. Что уже прекрасно.

Тоха проворно подставил котелок, второй. Я отвинтил с фляжки пробку.

Когда наполнили все сосуды, зачерпнул воды горстью, умылся. Сразу стало легче. Страх отступил. Стал незаметно казаться несусветной глупостью, дурью, игрой воображения.

Юрка удивленно хмыкнул, вылил целую флягу себе на затылок. Размазал пятерней по волосам, по шее, по щекам. Подставил пустую тару под носик колонки, попросил:

— Качни еще.

Я качнул. Что мне, жалко, что ли?

Дом для ночлега выбрали в самой середке. Крепкий. Одноэтажный. С уцелевшими стеклами. Здесь даже подъездная дверь осталась висеть на месте. Ржа не успела доесть петли. Внизу у самого порожка древесина разрушилась, раскрошилась. У двери не хватало угла размером с ладонь. Над крыльцом красовался двускатный козырек. Когда-то зеленый, теперь основательно облезлый.

Антон взобрался по ступеням, толкнул дверь от себя, открыл, поморщившись от скрипа, заглянул внутрь. Сказал глухо:

— Темно.

— А ты что хотел? — Санжай встал у него за спиной. — Электричество давно сдохло.

— А вдруг? — Тоха протянул руку, щелкнул выключателем.

Чуда не случилось.

— Какое вам вдруг? — Юрка опять обрел свою фирменную наглость. — Лампочка за столько лет попортилась. Сколько этот поселок стоит пустой? А?

Тоха задумался.

— Лет пятнадцать, наверное. Как рудник исчерпался, так и забросили его потихоньку. Что тут делать?

Он зашел внутрь, придерживая дверь. Следом просочился Санжай. Я достал фонарик, правда, включить не успел. В спину меня пихнул нетерпеливый Юрка. Надавил, протолкнул ладонями глубже.

За спиной звонко бахнула дверь. Вокруг опустилась кромешная тьма. Густая, не привычная со света.

И впереди из этой тьмы выплыли два желтых светящихся глаза. Высоко. Куда выше человеческого роста. Послышалось раздраженное шипение.

— Чур, чур меня, — неожиданно тоненько выпалил Тоха.

От звука его голоса я шарахнулся назад. Наступил за спиной на что-то мягкое. Потерял равновесие, взмахнул рукой, попал во что-то еще и выпустил из ладони фонарик.

Сзади заорал ушибленный Юрка. Что-то прокричал на своем языке Санжай. Потом загремело, зазвенело. Раздался душераздирающий вопль и все стихло.

Только Юрка визжал на одной ноте, от испуга ничего не соображая:

— Не открывается! Не открывается! Почему не открывается?

Суматошно толкал дверь.

— На себя! На себя тяни! — Зло заорал Санжай.

Его голос нас отрезвил. Раздался скрип, и сразу стало светло. Я быстро оглядел подъезд. Сверху, с площадки, от двери, из угла таращился перепуганный кот. Мелкий. Черный, как уголек. Уши его были прижаты. Усы топорщились. Шерсть на загривке стояла дыбом. Хвост нервно подметал пол. Рядам лежал Колькин нож.

— Тьфу, зараза, напугал! Я ж его чуть не прибил! — Санжай махнул на зверя рукой. — Брысь, скотина! Вон пошел отсюда.

Кот заметался, скользнул вниз, проскочил между ног и вылетел наружу.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Суеверно заплевал Юрка. — Черный сволочь. Теперь точно дороги не будет.

— А раньше была? — невесело усмехнулся Тоха. — Прям скатертью под ноги стелилась, можно подумать.

— Все, — во мне поднялось раздражение. — Хватит грызни. Надоело. Живо все вперед. Давайте уже выбирать, где будем спать.

— Ого! — Санжай глянул на меня с уважением. — Миха в себя пришел. Ты дорогу, случаем не вспомнил?

— Нет, — ответил я раздраженно.

— Ну, ничего, ничего. Всему свое время.

Он первым вышел на лестничную площадку. Обвел ее рукой, предложил:

— Выбирайте! Сегодня все хоромы к вашим услугам.

Мог бы не предлагать. На площадку выходило три двери. В свете фонарика было видно, что они одинаковые. Деревянные. Крашеные голубой краской. На полотнах сохранились даже жестяные номерки: 1, 2 и 3.

Первая и вторая двери оказались заперты. Зачем? Кто же теперь разберет. Поддалась только третья.

— Ну, вот, — обрадовался Тоха, — судьба сама за нас все решила. Пошли, ребята.

Мы гуськом просочились внутрь. Оказались в темном коридоре. Я поднял фонарик, обвел помещение. Удивился. Слишком непривычным было все вокруг. Стены выкрашены в зеленый цвет. На потолке виднелась облупившаяся побелка. Напротив входа, на стене висела самодельная вешалка. Слева и справа от нее две белые двери.

Тоха толкнул левую. Засунул голову внутрь. Сказал:

— Здесь кухня. Пустая.

Я подошел ко второй двери. Надавил на нее ладонью, не раздумывая шагнул внутрь и застыл.

На полу, в самом центре комнаты, ничком, раскинув руки лежало тело.

Интересно, сколько еще стрессов способен выдержать мой организм? Мой? Я почти не удивился, что считаю это тело своим. Чего уж там, моего прежнего тулова мне, похоже, больше не видать. Придется привыкать потихоньку к этому. Только сейчас вопрос обладания Михиным телом отошел на второй план.

В комнате лежало тело чужое. Совершенно точно мужское, одетое в армейские штаны и штормовку. Явно неживое. Проще говоря, натуральный труп. На трупе были самые обычные резиновые сапоги и странная панама с полями. У окна валялся практически пустой вещмешок.

Разглядывать находку мне не хотелось совершенно. Чего я там не видел? Труп, как труп. Я почему-то сразу решил, что обнаружил пропавшего Генку Белова. Поэтому просто посторонился, сказал:

— Вот, получите и распишитесь.

— Что получить? — спросил удивленно Антон.

— Генку вашего.

— Кого?

Меня бесцеремонно отпихнули в сторону. Ребята ворвались внутрь, замерли пораженно. Я ждал. Ждал чего скажут. Ждал, когда начнут проверять мешок, искать онгон. Дождался совсем иного.

— Это не Генка, — сказал Антон с облегчением. — Это чужой человек. Он здесь давно.

— Как чужой. Как давно? — Я пока еще не верил.

— Смотри. — Колька показал пальцем, не приближаясь к телу. — Он уже высох. Видишь, какие руки?

Я пригляделся. Черт. И правда. Труп давно превратился в мумию. Как я сразу не заметил. Его ладони были темными. Скрюченные пальцы напоминали ветки.

Тоха тяжко вздохнул, скинул мешок, протянул мне.

— Подержи.

— Зачем?

— Хочу документы посмотреть. Когда выберемся отсюда, нужно будет в милицию отнести. Человека небось родные ищут. Не по-людски его тут оставлять.

Я глянул на Тоху с уважением, забрал мешок. Никому, кроме него, не пришло ничего подобного в голову.

— А я в сумке посмотрю, — сказал Санжай. — Вдруг там…

— Давай.

Тоха подошел в телу, поворачивать не стал. Лишь приподнял самую малость, вытянул из-под живота полы штормовки. От движения с мертвеца слетала шляпа. Стало видно совершенно сухое лицо, гротескный оскал.

— Ох, ё! — выпалил за спиной Юрка и рванул из комнаты прочь.

Я судорожно сглотнул. Зрелище было страшным. Тоха схватил упавшую шляпу, опять накрыл лицо. Я отвернулся. Перед глазами все равно стояли запавшие глазницы, светлые клочья волос на черепе. Мелькнула мысль, что это зрелище теперь непременно будет преследовать меня во сне. Такое попросту никогда не забудется.

Санжай вернулся к дверям с мешком, вывалил на пол содержимое. Засохший зеленый хлеб, томик Беляева, карамель, какое-то удостоверение с синей корочкой.

— Все? — Юрка безмерно изумился.

Колька даже потряс мешком, словно надеялся, что оттуда выпадет что-то еще. Ответил не менее изумленно:

— Все. Странный набор.

— Странный… — Юрка хмыкнул, скривил рот, указал на пол, — с этим в тайгу? Да как он тут выжил вообще?

Я посмотрел на мумию. Он и не выжил. Ни спичек. Ни кружки. Ни котелка. Никаких личных вещей. Так в тайгу точно никто не ходит. Это было понятно даже мне. А значит…

— Обчистил его кто-то, — сказал за меня Антон. — Вероятно, мы не первые его нашли.

— Сволочи…

Юрка присел, поднял корочки. Раскрыл.

— Пропуск. — пригляделся, вздохнул, — срок действия пять лет назад истек.

— Давненько он тут лежит.

Антон поднялся, держа в руках паспорт. Протянул ладонь.

— Юр, дай пропуск.

Парень без споров послушался. Даже он наконец-то признал Тохино старшинство.

Имя и в пропуске, и в паспорте было одинаковое. Парень совсем молодой, вчерашний мальчишка. Как его сюда занесло? Из-за чего он умер? На эти вопросы ответов мы не смогли найти. На первый взгляд на теле не было повреждений. А рассматривать детально ни у кого желания не возникло.

Антон прихватил с собой паспорт, пропуск оставил на месте. Показал всем жестом выходить. Никто и не противился. Оставаться в одном помещении с усопшим — то еще удовольствие. А любителей пощекотать себе нервы в нашей компании не наблюдалось.

На улице Тоха долго мыл руки под колонкой. Тщательно. С мылом. Колька давил на рычаг. Я смотрел на них и тоже ощущал нестерпимое желание отмыться, хоть умом и понимал, что мумии не касался вовсе. Все равно внутри поднималось мерзкое чувство брезгливости.

Юрка ходил вокруг, потирал руки, нервно облизывал губы.

— Я теперь есть не смогу, — сказал он не совсем последовательно.

Санжай усмехнулся:

— А тебя никто и не заставляет его есть.

— Кого? — Юрка даже остановился.

— Покойника!

— Тьфу на тебя!

Юрка посмотрел на меня жалобными глазами.

— Мих, ну скажи ты ему наконец. Чего он со своими страшилками?

Я промолчал. Приложил руку к животу. Оттуда раздалось голодное урчание. Мой организм, не смотря на соседство с трупом и желание вымыться отказаться от ужина был не готов.

— Ты тоже есть не будешь? — спросил Антон.

— Еще чего. Я даже две порции осилю!

— Деловые…

Юрка совсем обиделся, задумался и проворчал:

— Хрен вам, а не лишняя порция. Я вторые сутки на одних сухарях!

— Можно подумать, — Санжай сузил свои и без того монгольские глаза, — кто-то кроме тебя в этом виноват.

Юрка тут же встрепенулся. Воткнул руки в боки. Опять назревал скандал.

— Брейк! — Я повысил голос. — Будете собачиться я вас сам отметелю, лично. А Тоха мне поможет.

Антон молча кивнул, плеснул в лицо полные пригоршни воды, стряхнул руки и распрямился.

Я положил свой мешок подальше от сырости, шагнул к колонке, попросил:

— Мне тоже полей.

Колька кивнул и принялся качать с новой силой.

Новое жилье отыскали через четыре дома. Тоже на первом этаже. В этой квартире не было никаких сюрпризов: ни трупов, ни крыс, ни котов. Пустая заброшенная коробка. И нас это обрадовало больше всего. Чем меньше неожиданностей, тем лучше. Хватит. Надоели хуже горькой редьки.

Костер разожгли во дворе у подъезда, пустив на дрова сухие деревца. С сушеной рыбой сварили вермишель. Приправили сверху Колькиными травами и горстью яичного порошка. На выходе получили натуральную бурду — не слишком изысканную, но сытную и полезную.

Жаловаться на вкус никто и не подумал. Даже вредный Юрка уплетал странное блюдо за обе щеки, прикидывая, как бы получить добавки.

После ужина я наконец задал вопрос, ответ на который никак не мог найти:

— Коль, как так вышло, что тело не разложилось, а усохло? Здесь же не пустыня.

Удивительно, но ответил Юрка. И голос у него был совершенно серьезный, без обычной подковырки:

— Здесь куда круче пустыни — климат резко континентальный. Если лето было сухим и жарким, а по одежде видно, что попал он сюда не зимой, то вполне мог и усохнуть. Комната закрыта, окна целые, дом крепкий, зверья нет… В тайге, конечно, такие сюрпризы невозможны. Там слишком много желающих отобедать. А мяса в здоровом мужике, сам понимаешь…

Он достал из мешка завалявшийся сухарь и с удовольствием захрустел… Меня же откровенно перекосило.

Потом был травяной чай. Дальше сон вповалку на голом полу. Крепкий, мертвый, без снов. Нас не беспокоили ни тайга, ни зверье, ни Колькин хозяин, ни труп по соседству. Ничего. Человек вообще — скотина универсальная. Способен привыкнуть ко многому.

Утро началось с дождя за окном и грохота грома. Природа бесновалась. Пугала. Грозила карами небесными. По стеклу вода стекала потоком. Я стоял, опершись о подоконник, и думал, что за последние дни вовсе не вспоминал о прошлой жизни.

Рядом встал Санжай, положил руку мне на плечо. Покачал головой. Сказал:

— Это ненадолго.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу.

Мне вдруг пришла в голову забавная мысль.

— А тогда в лесу, тоже видел?

Я обернулся к парню. По его восточному лицу не было понятно смутился он или нет. Полная невозмутимость. Лишь глаза прищурились насмешливо.

— Нет, — сказал он совершенно серьезно, — там сработал онгон!

Врешь ты все Санжай, ох врешь! Все твои страшилки и предсказания чистой воды мистификация. Хотя, черт тебя знает.

— Жрать так хочется…

Юрка погладил ладонью впалый живот. Пожаловался:

— Мне нельзя голодать. Меня и так мало.

— Не помрешь.

Колька отошел от окна, уселся у стены.

— У меня сухарь остался, — предложил Тоха, — хочешь?

Юрка дернулся, но стушевался и передумал.

— Нет, спасибо. Я лучше подожду. Лучше со всеми.

— Как знаешь.

Дождь закончился через час. Через два мы продолжили путь.

Из поселка вела одна единственная грунтовая дорога. Сейчас, по прошествии долгих лет, она пришла в полнейшую негодность — оплыла, разрушилась, покрылась кустарником и травой. Очертания ее еще легко угадывались под зеленой порослью, но все говорило о том, что это ненадолго.

Юрка озирался вокруг, восхищался как ребенок:

— А все-таки удачно мы вышли, правда Миш?

Я кивал и думал, что никак не могу разуметь, какой же он на самом деле, этот друг детства. Положительный он герой или совсем наоборот. Настроение у парня менялось словно флюгер, не оставляя мне шансов определиться окончательно.

С Колькой была та же история. Шутит он, нарочно наводит страху или действительно верит во всю свою шаманскую белиберду? Какая цель всей этой байки с хозяином? Вопросы, одни вопросы.

Я незаметно для себя вздохнул. Из всей троицы один только Антон казался мне сугубо положительным персонажем. Умным. Сильным. Рассудительным. Все это делало его и самым подозрительным.

Мысль моя незаметно улетела к тем, кто остался в лагере, кто ждет от нас вестей. Как они там: девчонки, Эдик? Куда подевался неизвестный мне Генка Белов? Жив он или совсем наоборот? Разум твердил, что вряд ли жив. Зиночкины слезы требовали иного развития событий.

Я снова вздохнул. Как же все сложно на этом свете. Как тяжко не понимать, что происходит, не знать ничего. Сколько я тут? Неделю? Я нахмурил лоб, посчитал прошедшие ночи и понял, что всего четыре дня. Четыре! Сегодня с утра пошел пятый. Вздох опять вырвался из моей груди.

— Ты чего это распыхтелся? — Юрка дружески пихнул меня в бок.

Настроение у него было прекрасным. Близость цивилизации сделала парня счастливым. Мое же настроение стремилось к нулю.

— Отстань, — огрызнулся я.

— Чего это сразу отстань? — Его невозможно было сбить с мажорного состояния. — Смотри. Небо голубое! Солнце светит! Птички поют…

На этом месте он запнулся, быстро глянул на тайгу. Кукушка молчала. Юрка вновь воспрянул духом и продолжил перечисление:

— Комаров почти нет. Лето. День. Не жизнь, а песня!

На этом месте Санжай залихватски кхекнул, подмигнул мне и заорал совсем немелодично:

— Да ну тебя.

Юрка обиделся и замолк. Правда, ненадолго. Скоро они выводили на два голоса:

— Совсем уже, — я постучал пальцем по лбу.

— Пусть бесятся, — сказал Тоха. — Им надо сбросить напряжение.

Добесились. Может быть, мы действительно прогневали высшие силы? Не знаю. Я уже ничего не понимал. Только вот забрезжил луч надежды, только появился шанс выбраться из этой проклятущей тайги, и вновь…

Дорога привела нас в никуда. В болото. В трясину. Уперлась в топь и приказала долго жить. Перед нами расстилалась зеленая жижа. Кое-где рваными оконцами блестела вода. В ней отражалось синее небо с белыми кляксами облаков. Метрах в двадцати островком торчали чахлые елки с черными лишайными верхушками. Остро пахло ряской и тухлецой.

Утренний дождь щедро плеснул сюда воды, разбавил, довел до абсолюта, утопил последние кочки.

— Не понял? — голос Юрки стал до жути обиженным. — А идти-то куда?

Все почему-то уставились на Тоху, как на самого взрослого, как на самого умного, как на самого опытного.

— Не знаю, — сказал тот. — Я уже ничего не знаю. Здесь должна быть дорога.

— Но ее нет.

Колька подковырнул мыском камешек, запульнул его в грязь. Нечаянный снаряд канул без следа. Исчез.

У меня мелькнула мысль, которая мне совсем не понравилась. И я спросил:

— А в тайге только один заброшенный рудник?

Санжай покачал головой:

— Нет, конечно, — потом вдруг сообразил, — ты думаешь, мы не туда вышли?

Думал. Именно об этом я и думал. А какое еще может быть объяснение? И мысль мою было совсем нетрудно проверить.

— Мы недавно прошли указатель, — сказал я.

Это было не совсем точно. На пути нам попались ржавые столбы, на которых когда-то висел указатель. Было это на выходе из поселка.

— И что с того? — не понял Юрка.

— Там могло быть название поселка. Кто-нибудь из вас помнит, как он назывался?

— Я помню, — Коля оглянулся назад, — «Октябрьский».

Тоха все ловил на лету.

— Надо вернуться и посмотреть, — сказал он.

Идея понравилась почти всем. Лишь Юрка неожиданно заупрямился.

— Вот вы идите и смотрите, а я вас здесь подожду.

— Чего так? — Колька приподнял одну бровь.

Юрка сделал непроницаемое лицо, уселся прямо на дорогу, подобрав под себя ноги.

— Вот еще, — сказал он важно, — какой смысл сапоги топтать? Все равно сюда возвращаться придется.

— Как хочешь, — мне показалось, что Тоха вот-вот психанет, — Можешь никуда не ходить. А я пойду с Мишей.

— Я с вами, — принял решение Санжай.

— Идите-идите… — Юрка откинулся назад, оперся на руки, задрал лицо к солнцу, — а я вас здесь подожду.

Мне показалось, что в его словах есть какая-то фальшь. Правда, всерьез об этом я задумался куда позже. А пока… Пока мы пошли обратно, к поселку, чтобы точно выяснить, куда нас занесла судьба.

Поселок назывался «Мирный». Выяснить это удалось далеко не сразу. В поисках упавшего указателя пришлось облазать все вокруг. Он обнаружился в кустах. Ржавая насквозь железная полоса, когда-то белая, теперь коричнево-рыжая. На ней с трудом различались черные буквы: «М…ый». Все, что в середине, время уничтожило напрочь.

Колька вытащил бывший указатель на дорогу, придавил сапогом.

— Как хотите, — сказал он, — но «Октябрьский» точно начинается не на «М».

— Все-таки мы пришли не туда.

Тоха аж сплюнул с досады.

— И что теперь делать? — Я решил выяснить ситуацию до конца. — Кто-нибудь знает, где этот «Мирный» находится и как от него идти.

— Никак. Я слышал про него раньше, но где конкретно он находится…

Санжай развел руками.

— Говорили только, что тут была своя гидроэлектростанция и плотина. А потом случилось наводнение. Плотину прорвало. Рудники затопило. Все затопило. Совершенно безнадежно. Поэтому и дороги нет. Но это лет двадцать назад. Не меньше. Я совсем мелким от деда слышал.

— Возвращаться придется. Черт! А я так обрадовался…

От обиды Тоха едва не плакал.

— Куда возвращаться? — я пока надеялся, что неправильно их понял.

— В лагерь. К девчонкам и Эдику.

Я не сдержался:

— Ребята, а почему бы нам не поискать обход?

Тоха обернулся, вздохнул, сказал почти без эмоций:

— Миш, я, конечно, понимаю, что тебе память отшибло. Но…

Санжай остановил его жестом. Ответил сам:

— Миша, отсюда до ближайшего жилья может быть и сто, и сто пятьдесят километров. Мы не знаем. Мы вообще не понимаем куда вышли, куда дальше двигаться. Это тайга. Тут наугад до осени можно идти. Проще вернуться в лагерь, отдохнуть пару дней, а потом от излучины попытаться еще раз. По солнцу, а не по компасу. Понимаешь?

Я пытался, но получалось с трудом. Мне не хотелось верить, что другого выхода нет. Мне до чертиков, до зубовного скрежета надоела эта тайга: комарье, подножный корм, крик кукушки, Колькин пугающий хозяин. Надоела эта бесполезная романтика. Я наелся ее за последние пять дней от души.

Потому и попытался возразить:

— Но, может…

— Не может.

— Помогите! — вопль был знакомым до боли. — Пом…

— Юрка?

Колька развернулся и, не раздумывая, рванул обратно. Мы бросились следом. По дороге раздавался лишь топот сапог. В голове металась одна мысль: «Что еще этот идиот опять умудрился натворить?»

От того места, где заканчивалась дорога, Юрка маячил метрах в пяти. Над поверхностью болота виднелись только плечи, шея и голова. Хотя, зачем человеку голова, если он к двадцати годам не научился ею думать? Совершенно незачем.

Ряска вокруг была взбаламучена, кляксами темнела грязь.

Нам парень обрадовался, как родным, выпалил счастливо:

— Ребят, вытащите меня отсюда!

Чтобы никто не ринулся на помощь, Антон раскинул в стороны руки, почти прошипел:

— Ты там стоишь?

Юрка вздохнул:

— Стою. — И поспешил добавить. — Но мне очень холодно.

Тохе на жалобы его было плевать. Я внезапно понял, что мною обуревают такие же чувства. Колька сложил руки на груди, показывая, что пальцем не пошевелит для спасения.

— Не тонешь? — продолжил Антон.

Юрка совсем растерялся.

— Вы что, меня спасать не будете?

— А зачем? Вот скажи, какого хрена ты туда полез? Я бы понял, если бы что-то подобное сделал Мишка. Он не помнит ничего. А ты? Что тебе понадобилось в болоте?

Юрка поставил брови домиком, всхлипнул, шмыгнул носом.

— Я хотел помочь.

— Помочь? — Тоха буквально взбеленился. — Да ты нам все время помогаешь!

— Я дорогу хотел найти…

Голос у Юрки стал совсем жалобным.

— Нашел? — ехидно спросил Санжай.

— Почти.

— Вот и сиди там…

— Как? — Юрка не мог поверить, что мы его бросим.

Я тоже понимал, что этого не будет. Не по-людски это. Не по-дружески.

Тоха отвел нас в сторонку.

— Что будем делать?

Колька протянул руку.

— Топорик дай. Пойду жердин нарублю. Это чучело надо доставать.

— Надо! — завопил из болота Юрка. — Я хороший!

Тоха в бешенстве скрипнул зубами.

— Слушайте, — сказал он, — заткните кто-нибудь этого хорошего. Иначе я его сам притоплю и скажу, что так и было.

— Я молчу.

Юрка, правда, замолк. Только жалобно постанывал из зеленой жижи.

Тянули недоумка почти два часа. Близко подобраться никак не удавалось. Колька стоял почти по пояс в зловонной жиже, зло изумлялся:

— Как ты туда попал, придурок?

Юрка на придурка совсем не обижался. Слишком сильно ему хотелось на волю.

— Не знаю, — отвечал он, совершенно искренне, — шел-шел, было твердо. Потом вдруг раз и поскользнулся.

— Поскользнулся он, — Тоха шипел сквозь зубы, — лучше бы сразу утоп. Нам меньше проблем.

Колька подкинул жердину страдальцу как можно дальше.

— Хватайся, попробуем вытянуть.

Юрка честно схватился. Потом еще раз и еще. Палка выскальзывала из мокрых пальцев. Парень плюхался обратно. В итоге, по уши увозились все. Когда дело стронулось с мертвой точки, я испытал неимоверное облегчение. Мне казалось, что всем нам придется сидеть тут до скончания века.

Часы показывали четверть первого. Солнце стояло прямо над головой.

Я был в грязи от пяток до подбородка. В сапогах хлюпала вонючая вода. Трусы прилипли к телу. Меня не покидало ощущение, что под одеждой кто-то бегает, змеится. Рядом отчаянно чесался Колька. Тоха, сидя на дороге, вытряхивал жижу из сапог. Вид у всех был страшенный.

Юрка топтался чуть поодаль. Я даже не сразу понял, что с ним не так. Наконец, он кивнул на болото, сделал жалобные глаза, пошевелил в грязнющих носках пальцами. Пожаловался:

— А сапоги-то того… — Он сделал рукой неопределенный жест и добавил: — Тю-тю!

Я понял, что мне его совсем не жалко. Скорее наоборот. Этот инфантильный придурок вечно создавал кучу проблем. Постоянно мешал, тормозил. Висел, как гиря на ноге.

— Может, его прибить? — предложил я. — Босиком он до лагеря все равно не дойдет. А нырять за его сапогами я лично не собираюсь.

— А что? — Тоха оживился. — Хорошая идея. Мне нравится. И прямо здесь в болотце того…

— Чего того? — Юрка попятился назад.

— Притопим дурака.

Руки мои сами сжались в кулаки.

— Есть у меня на примете одни сапоги. — Глаза Санжая стали хитрыми. — Только Юрке, боюсь они не понравятся.

Юрка встрепенулся, ломанулся к Кольке, встал за ним, как за стеной.

— Мне понравятся, — горячо заверил он. — Я уже согласен. А где?

Тоха понял первым. Он удивленно вскинул брови. Спросил:

— Ты уверен?

— А у тебя есть другие варианты? — голос Кольки стал совсем ехидным. — И этому недорослю будет хорошая наука.

Юрка почувствовал подвох. Насторожился.

— Вы о чем это? — спросил он осторожно.

Колька подтолкнул горе-путешественника одним пальцем.

— Идем, герой, идем. Пора обзаводиться имуществом. Сам сейчас все увидишь

Этот малохольный не мог ничего сделать сам. Даже сапоги с покойника снимать пришлось Санжаю. Я, пожалуй, не стану описывать, как это выглядело со стороны. Все мы были слегка шокированы. Поэтому и дом покидали в спешке, словно хотели скорее оттуда сбежать. Словно пытались все позабыть.

— Держи! — Колька протянул сапоги несостоявшемуся утопленнику уже на улице.

— Э-э-э-э, — Юрка замер в нерешительности. — А если…?

И начал отчаянно торговаться. Он клятвенно обещал свою порцию клада тому, кто согласится поменяться с ним обувкой. Был готов на все, лишь бы не примерять на себя имущество неизвестного усопшего. На него было жалко смотреть.

Он рыдал, бил себя в грудь. Клялся в вечной любви и преданности. Обещал исполнить любое желание. Дураков не нашлось. Тоха процедил сквозь зубы, буквально припечатал:

— Нетушки. За свои поступки каждый отвечает сам.

— Я хотел, как лучше! — Голос Юрки сорвался на фальцет. Зазвенел над поселком, над тайгой. Эхом разлетелся по округе.

— Мало ли, что ты хотел, — Тоха был неумолим. — Благими намерениями выстлана дорога, знаешь куда?

— Не знаю и знать не хочу, — Юрка потух, неприязненно буркнул, — дай мыло.

— На, — ему протянули сероватый брусок.

Мыться пришлось всем. Нам еще повезло, что на улице стояла такая теплынь. Грязь удалось отмыть довольно легко. Одежда сохла буквально на глазах. Юрка два часа полоскал сапоги «Тутанхамона», снова и снова намыливая их изнутри. Нюхал, смотрел подозрительно, едва не пробовал на зуб.

Колька тихо посмеивался, пихал Антона в бок, подмигивал мне. Мы трое удивительным образом сплотились на почве «неземной любви» к этому недоразумению в человеческом обличии. Только он сам ничего не замечал или старательно делал вид, что не замечает. Не знаю. Я никак не мог уяснить для себя, что заставило сдружиться настолько разных людей? Для меня это было чем-то невероятно странным.

Наконец, когда помывка была завершена, сварили на скорую руку кулеш — пустую крупу с яичным порошком. Вяленой рыбы почти не осталось. И Тоха решил приберечь ее на потом. Зато были грибы. Санжай принес из тайги десяток крепеньких боровичков.

Обед получился пусть и почти вегетарианским, но сытным. Ели молча. Даже Юрка воздержался от комментариев, что всех вполне устроило.

Стоит ли говорить, что в этот день мы никуда уже не пошли. Какой смысл вообще срываться в путь, если ночь на носу?

Вечером во дворе дома разожгли костер. Натаскали из ближайших квартир брошенную мебель. Юрка и тут смог устроиться как фон-барон — раздобыл продавленное кресло. И теперь восседал на нем словно на троне, попивая душистый чай.

Тохе достались два самодельных табурета. Один из них, от щедрот душевных, он пожертвовал мне.

Колька пробежался по домам. Новых трупов на нашел. «Трон» тоже не обрел. Зато притащил довольно крепкий тюфяк, набитый почти окаменевшей ватой. Бросил его прямо на землю возле огня. Растянулся во весь рост, стал похож на натурального султана.

У огня сушились «постиранные» сапоги. Где-то пела птица. Тихо потрескивали дрова. Искры взлетали к самому небу. Кружились, мерцали, таяли в темноте. Было удивительно мирно и спокойно.

— Гитару бы сюда, — мечтательно сказал Юрка.

Санжай хмыкнул:

— Зачем тебе гитара, если ты ни петь, ни играть не умеешь?

Юрка не сдавался, задумчиво поскоблил в затылке, выдал новый вариант:

— Тогда лучше так — гитару и Наташку.

Здесь гитару захотелось и мне. Обстановка располагала. Я закрыл глаза, представил себе изящные руки с длинными нервными пальцами. Услышал перебор струн и низкий грудной голос…

— А вот когда вернемся домой…

Юрка совсем размечтался. Циничный Санжай прервал полет его мысли:

— Не вернемся.

Прозвучало это так, что вздрогнул даже я.

— Почему?

Колька подбросил в костер поленце, взял палку, чуть поворошил алые угли в сердце огня. Сказал неохотно:

— Мы забрали онгон, мы разграбили могилу шамана. Пока все не вернем, хозяин нас не выпустит. Вы же сами видите…

Он обвел вокруг рукой.

— Водит он нас. Как слепых щенков водит. И постоянно ссорит.

Он показательно ткнул пальцем в Юрку.

— И глупости делать заставляет. Не выпустит. Никто из вас не думал, как мы сюда попали? Мы же если и отклонились, то совсем чуть-чуть! А оказались тут! И выхода отсюда нет. Юрка попробовал уйти. И как получилось?

Вокруг установилась тягостная тишина. Все почему-то поверили его словам. На этот раз безоговорочно. Никто не попытался спорить. Ни Тоха, ни я, ни даже Юрка.

— Идемте спать, — велел Санжай. — Нам завтра рано выходить. И так на сутки от графика отбились. Ребята в лагере волноваться будут…

Тоха поднял всех с рассветом. Долго раскачиваться не дал. Разрешил лишь перекусить холодным кулешом да наскоро ополоснуть посуду. После погнал в тайгу.

Шли по меткам Санжая, отсчитывая одну за другой. Быстро, уверенно. Метода оказалась удивительно удобной и верной. Юрка топал в арьергарде, время от времени шумно принюхивался. Его преследовала навязчивая мысль, что от сапог воняет мертвечиной. Это было сродни наваждению. И никто не спешил его разубеждать. Странно, но все мы оказались солидарны в мысли — пусть от души помучается, сволочь. Не все же ему мучать нас?

К пиритовому ручью вышли уже после обеда. Местность узнали, заулыбались. У Юрки вырвался вздох облегчения.

— А говорил, что водит! — сказал он язвительно.

— Дурак ты, — Антон был предельно серьезен, — мы же сейчас не домой идем, а обратно в лагерь, к шаманской могиле.

Это оказалось аргументом.

— Черт, — Юрка моментально расстроился, — я не подумал.

Я хотел было сказать, что он не думает почти никогда, но поймал быстрый взгляд Тохи и промолчал. Не стоит будить лихо. В нашей команде наконец-то установилось хрупкое равновесие. Без скандалов и истерик.

Ночевать остановились на поляне с саранками. Пекли грибы, варили с воблой суп. Я вдруг поймал себя на мысли, что жду не дождусь, когда вернусь обратно в лагерь. К девчонкам, к Эдику, к ледяному озеру. Это меня откровенно удивило. Я так и не понял, когда успел привязаться ко всей компании. Даже к зловредному Юрке.

Когда улеглись, вновь разоралась кукушка. Кричала она долго, старательно, словно спешила объяснить все то, что хотел сказать хозяин. Под крик ее я и уснул.

Во сне мне привиделся Генка. Он стоял почти над самым обрывом. Огромный, раздувшийся, синий, мертвый. Стоял и смотрел на нас бесцветными бельмами глаз. И в голове моей билась мысль: «Его надо похоронить. Его обязательно надо похоронить. Не дело оставлять человека так…»

Наверное, все это я произнес вслух. Колька потряс меня за плечо, шепотом спросил на ухо:

— Миш, ты что? Кого похоронить?

— Генку.

Я сел и открыл глаза. Над оврагом сияла ущербная луна. От воды белой дымкой поднимался туман. Генки не было. Хотя, о чем это я? Его здесь и не могло быть.

— Миш, ты чего? — Санжай нахмурился. — Вспомнил что-то?

Я прислушался к себе, новых воспоминаний не нашел. Поэтому просто покачал головой. Ответил:

— Нет. Сон страшный приснился.

— А…

Он не стал уточнять, что за сон. Улегся обратно в траву.

— Ложись лучше спать, Мих. Сон ничего не значит.

Я почему-то не был в этом так уверен. Но, правда, уснул и больше не видел снов.

Стоит ли описывать следующий переход? Думаю, нет. В этот раз не случилось ничего интересно. Юрка смирился с сапогами, шел, сбивая палкой головки цветов, насвистывал под нос что-то бравурное.

Санжай был невозмутим, как всегда. Подбитый глаз его наконец открылся. Синяк стал линять, из синего и фиолетового перетекая в грязно-желтый. Тоха хмурился, кусал губу. Ближе к обеду не выдержал:

— Коль, — сказал он, — черт меня подери, но я начинаю верить в твоего хозяина. Иначе, как объяснить, что сегодня все идет, как по маслу?

Колька только пожал плечами.

У меня были те же мысли. Слишком гладко складывался путь. Слишком все было просто. Мы нигде ни разу не промахнулись. Не прошли мимо метки. Не свернули с пути. Не затеяли свары. Ближе к вечеру преспокойненько вышли к знакомой излучине.

— Ну вот, почти дома, — Юрка был счастлив. — Сейчас пройдем немного вдоль завала, потом напрямки, к озеру. Я наконец-то скину эти паршивые сапоги…

Он засвистел мелодию с удвоенным энтузиазмом.

— Чему ты радуешься? — поразился Антон.

— Как чему? Мы же вернулись! Представляете? Вернулись!

Он ринулся к Антону, попытался его обнять от избытка чувств, закружить в туре вальса.

Тоха выругался, едва не послал восторженного идиота, сдержался в последний момент.

— Не пойму, — сказал он, — ты здесь до старости что ли собрался жить?

Юрка остановился, словно налетел на стену, наморщил лоб, вздохнул, произнес обижено:

— Умеешь ты успокоить.

— Чего тут успокаивать? — вставил свои пять копеек Санжай. — Онгон искать надо. Пока не найдем…

Он развел руками.

— Тьфу, — Юрка совсем расстроился, — все настроение испортили. Что за люди?

Он обогнал всю компанию, зашагал первым. Тоха пошел следом. Я уже хотел было направиться за ними, но вдруг краем глаза уловил на Колькином лице победный взгляд. Он был таким мимолетным — вспыхнул и погас. Восточная натура взяла верх. Лицо вновь стало непроницаемым.

Весь остаток пути я пытался понять, что значила эта мимолетная перемена? Что скрывает наш премудрый Санжай? Но ответа на этот вопрос у меня пока не было.

К озеру вышли перед самым закатом. Небо над водой было алым, с золотым прожилками. Красивым до нереальности. Мелодично звенели комары. Юрка сразу подбежал к воде, скинул сапоги, носки, встал на влажный песок, замахал руками, закричал:

— Э-ге-гей!

Отсюда было видно, что в лагере горит огонь, что-то варится в котелке. Из-под навеса выскочила Зиночка, приложила ко лбу козырьком ладонь, разглядела, крикнула:

— Наташа! Ребята вернулись!

Ната прибежала откуда-то от палаток, встала рядом, неожиданно вложила в рот два пальца, звонко с переливом свистнула.

Колька аж прицокнул от восторга:

— Ай де Наташка! Во дает!

Юрка замахал ей двумя руками. Заорал во всю мочь, запрыгал на мелководье:

— Ната! Готовь есть!

Обернулся к нам, сказал почти извиняясь:

— Я страсть, как жрать хочу.

В этом с ним были солидарны все. Ребята сразу взбодрились. Тоха усмехнулся:

— Ихтиандр, ты бы сапоги-то надел. Босиком далеко не уйдешь.

Юрко жалобно глянул на ненавистную обувку. Пожаловался:

— Ребято, вот умеет он все испортить.

— Надевай-надевай…

Антон подвинул сапоги к парню поближе. Юрка завздыхал, вылез из воды, старательно вытер ступни о траву, уселся натягивать носки. Колька неожиданно подмигнул мне подбитым глазом, протянул противным голосом:

— Доцент заставит.

Очень скоро над озером разливался веселый смех. Дружный. Мужской. На четыре голоса.

Дальше в предвкушении ужина зашагали куда веселее. Я еще успел заметить, как к костру выбрался Эдик. Но останавливаться, что приветствовать друга, не стал. Потом. Все потом.

В лагере вкусно пахло рыбой. И еще чем-то пряным и фруктовым одновременно. Над костром пыхтел чайник.

Наташа быстроногим кузнечиком выскочила нам навстречу, бросилась мне на шею, прижалась, зашептала что-то ласковое, обняла, зацеловала в щеки, в губы, куда попала.

Я же стоял дурак дураком и ясно осознавал, что не испытываю к ней никаких теплых чувств. Не было во мне ни капли влюбленности. Она это тоже почуяла, отлипла на миг, спросила, нахмурив брови:

— Так и не вспомнил ничего?

Я покачал головой.

— Ну и ладно. Я тебя все равно люблю.

Наташа смачно впилась в мои губы поцелуем.

Юрка расфыркался, поспешил возмутиться:

— Совсем обнаглели. Совесть имейте! Вы здесь не одни. Нам тоже хочется.

— Перехочется, — отрезала Наташа, прижалась к моей щеке своей. — И вообще, завидуй молча.

Тут же ойкнула, отстранилась виновато.

— Ты небритый, колешься.

Я провел пальцами по подбородку. За эти пять дней щетина, и правда, отросла о-го-го.

— Жрать! — Юрка дошел до огня, взвыл раненым бизоном. — Дайте жрать! Срочно! Вот прям сейчас! Иначе я за себя не отвечаю.

— Руки мыть иди, бизон! — Колька сбросил у навеса мешок и штормовку, направился к озеру.

Там фыркая и отплевываясь умылся, украдкой нюхнул подмышки. Я едва не рассмеялся. За эти пять дней мы один раз более-менее вымылись и прополоскали одежду — в заброшенном шахтерском поселке у колонки. Так что все обзавелись отменным «душком».

Наташа оказалась умницей. Сообразила за меня. Молча сбегала в палатку, принесла полотенце, чистые трусы. Под навесом прихватила мыло. Я был ей благодарен, но купание решил отложить на потом. Юрка был прав. Нам слишком хотелось есть.

Наскоро вымыл руки, поплескал в лицо водой, ополоснул шею, вытерся на ходу и уселся на свободный чурбак. Взял чистую миску.

В котелке оказалась божественная уха. В чайнике душистый отвар, щедро приправленный лесными ягодами. На салат Эдик натаскал какой-то зеленухи. Я даже не стал спрашивать, какой. Мы орудовали ложками. Слушали редкие Юркины возгласы. И ели, ели…

Эдик довольно долго молчал, переводя взгляд с Кольки на Юрку. Наконец не выдержал, спросил:

— А с лицами-то у вас что, орлы?

Санжай смутился. Юрка начал наводить туману, ходить вокруг да около:

— Да мы тут это случайно…

Колька его перебил:

— В овраг скатились неудачно.

Тоха прыснул. Покосился на свой кулак. Я счел за лучшее промолчать. Зиночка всерьез напугалась.

— В овраг? Бедные! Не сильно расшиблись?

— Нет, — было видно, что Кольке врать не хочется, — самую малость.

Эдик хмыкнул, не стал комментировать. Наташа наморщила лоб, попыталась поймать мой взгляд, когда не вышло, предложила:

— А хотите, я могу спеть?

Мы хотели. Мы все хотели.

Нате освободили самое удобное место. Ради этого Тоха пересел на траву. Так получилось, что песни у костра стали для всех нас единственной отдушиной — настоящим лекарством от стресса.

И Наташа запела. А мы сидели замерев, забыв, что надо жевать. Есть под это волшебство казалось сродни кощунству. Пусть песня была незамысловатой. Пусть. Наши души нуждались в музыке, в красивом девичьем голосе, в бликах огня, в отголосках эха.

Зиночка придвинулась поближе к Эдику. Положила голову ему на плечо. Я виновато опустил глаза. Если сейчас Наташа старалась для меня, это были напрасные старания. Меня восхищало ее пение, ее мастерство игры на гитаре. Меня совершенно не интересовала она сама. Черт. Я даже не мог себе объяснить, почему.

— Прям про нас, — голос Юрки сел от волнения.

— Точно, — согласился Антон, — мы в этой глуши скоро совсем одичаем, превратимся в Робинзонов.

Колька тут же пихнул его в бок кулаком, приложил палец к губам, мол, молчи, не мешай.

Наташа сделала вид, что ничего не слышит. Допела до конца, взяла последний аккорд.

— Все, — сказала она, мечтательно глядя на меня. — Понравилось?

— Как все? — Зиночка словно очнулась. — Натулечка, будь лапушкой, спой еще бригантину? Для меня. А? Ты так давно ее не пела.

— Завтра, — пообещала Наташа, — завтра обязательно спою. Честное слово. А сейчас ребятам надо поесть, помыться и спать. Они устали.

— Ой, правда, — Зиночка встрепенулась, отлипла от Эдика, — мы же не спросили даже — вы дорогу-то нашли?

Повисла тягостная пауза. Мы, не сговариваясь, старались друг на друга не смотреть. Всех выручил Эдик. Он нежно поцеловал девушку, произнес тихонько:

— Ты же видишь, с ними никто не пришел. Если бы нашли, то вернулись бы не одни.

Наташа отставила гитару, воскликнула преувеличенно бодро:

— Ребята, вы лучше расскажите, что с вами было? Нам интересно.

Юрка тут же воодушевился, вытащил из мешка куски пирита, вручил прекрасным дамам, принялся разливаться соловьем. Я же поднялся и отправился к озеру. Очень хотелось смыть с себя дорожную грязь. А рассказчиков… Рассказчиков хватало и без меня.

Спать я ушел раньше всех. Чистый, успокоенный. Юрка уже успел окончить свой рассказ и теперь почивал на лаврах. Принимал восторженные охи-ахи. Я даже не стал пытаться понять, что он такого натрепал благодарной публике. Какой лапши развесил им по ушам. Тоха молча ухмылялся. Колька невозмутимо смотрел на звезды.

Чуть позже Наташа не стала меня тревожить. Тихонечко прошмыгнула в палатку. Пристроила гитару в уголок. Улеглась на свое место. Тикали часы. Снаружи стрекотали кузнечики. Где-то ухал филин. В озере плескала рыба. Я лежал неподвижно и думал: «Узнаем мы когда-нибудь, что же случилось с Генкой? Или это так и останется секретом?»

Ничего путного решить не смог. Сон подкрался неслышно, сморил, опутал невесомыми сетями, утащил за собой за грань бытия. В пустоту. В никуда. В покой. В вечность.

Утро встретило меня пением птиц. Я протянул руку, взял часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Настоящая рань. Спать бы еще да спать. Только почему-то не хотелось.

На своей половине сопела Наташа. Спала она лицом ко мне, на боку, крепко-крепко, как младенец, подсунув под щеку ладонь. Выглядела совершенно беспомощной, трогательной. Сущий цыпленок. Я постарался ее не будить — откинул полог, прихватил одежду, на четвереньках выбрался наружу.

Ночью прошел дождь. Я его даже не слышал. Трава была мокрой, холодной. Ноги мои моментально озябли. И я, на ходу поджимая пальцы, рванул под навес — обуваться, одеваться, приводить себя в божеский вид.

Ранней пташкой оказался не я один. От костровища вовсю валил дым. Эдик пытался разжечь огонь. Дул на него, махал каким-то журналом, подкидывал в самую серединку мелкие веточки. Мокрые дрова гореть не желали. Я не спеша оделся, пару раз провел по Михиным лохмам пятерней, решил, что так сойдет, и отправился Эдику на подмогу.

Он как раз закончил с огнем, подвешивал над рыжими языками пламени чайник. Меня приветствовал кивком. Велел:

— Садись, Миш, давай посмотрим, что с твоей раной. Вчера до нее так руки и не дошли.

Что с раной? Наверное, все нормально. За эти дни я о ней толком и не вспоминал. И это был непорядок.

Волосы за пять дней успели подрасти. Пластырь прилепился к ним намертво. Эдик драл его потихоньку, отделяя от липкой поверхности волосок за волоском. Я также тихонько шипел и скрипел зубами. Наконец не выдержал:

— Дерни ты его уже, и дело с концом.

— Уверен? — У Эдика в голосе не было никакой уверенности.

Я кивнул. Он пожал плечами и вдруг действительно резко дернул.

Слышали выражение — искры посыпались из глаз? Моими искрами легко можно было спалить половину тайги. Я едва отдышался, спросил:

— Ну, как там?

Эдик задумчиво поскреб в затылке, произнес:

— Не знаю, как это возможно, но тут уже все зажило.

Я тоже не знал. Нет, предполагал, конечно, но озвучивать свои мысли не спешил.

— А Юрка поплыл проверять донки, — Эдик словно не мог придумать, что сказать еще. — Он с вечера их закинул.

Я глянул на озеро — по центру темнела лодка. Юрку было прекрасно видно. Меня основательно покоробило. Есть рыбу, которая, возможно, до этого ела Генку… Сомнительное это удовольствие, доложу я вам. При этом я понимал, что другого выхода попросту нет. Это как сапоги, снятые с мумии. Всегда приходится выбирать, что важнее: собственная жизнь, или принципы вкупе с брезгливостью. Если задуматься, рыба всегда кого-то ест. Не нужно только ловить сомов. Вот кто извечные падальщики.

Я неожиданно спросил:

— Эдик, а сомы здесь водятся?

— Не знаю, — ответил он, — а зачем тебе?

И что тут ответить? Я решил не отвечать ничего.

— Да так, любопытно.

— А-а-а, — он сам догадался, глянул на воду, прошептал, — надеюсь, что нет. Это было бы совсем несправедливо.

Юрка опустил одну донку, поплыл к другой. Эдик продолжил:

— Мы же тут, пока вас не было, это чертово захоронение почти раскопали. Добыли кучу разных побрякушек. Добрались до костей.

У меня все внутри похолодело. Вспомнились Колькины рассказы о том, что хозяин не выпустит, пока ему все не вернут. Сказал с сарказмом:

— То-то Санжай обрадуется.

— И не говори, — Эдик был со всем согласен. — Сам не знаю, как поддался на уговоры девчонок. Колька сейчас проснется, выйдет натуральный скандал.

И скандал, конечно, вышел. Не такой громкий, как мне представлялось, но все же.

Как только все поднялись, как только собрались у костра и разложили по мискам кашу, сваренную хозяйственным Эдиком, Наташа принялась хвалиться:

— Мы тут без вас продолжили раскопки. И знаете…

Санжай даже поднялся, сердито звякнул ложкой о край посудины. Спросил одно только слово:

— Зачем?

Наташа сделала вид, что не поняла.

— Что зачем?

Колька раздул ноздри.

— Не прикидывайся дурой. Все равно не поверю. Зачем вы его тревожили?

Девушка наморщила нос, словно где-то рядом запахло дерьмецом. Выдала с вызовом:

— Вот только не надо опять про хозяина, — она сделала рукой останавливающий жест. — Хватит. Наслушались уже. Нет никакого хозяина. Сказки все это.

— Как знаешь. Только потом не пожалей.

Колька резко поднялся. Взял миску, чашку, ушел под навес. Зиночка окинула всех неуверенным взглядом, поспешила за ним.

— Утешать будет, — сказал Эдик. — Ей всех жалко.

Наташа почти швырнула свою посудину на траву. Сверкнула глазами.

— Нет, — сказала она, — вы действительно верите в этого сказочного хозяина?

Мы с Юркой переглянусь. Так вышло, что да, действительно верили. Почти… Тоха был уклончив:

— Как тебе сказать… За эти пять дней столько всего произошло. Не хочешь, а поверишь.

— Совсем свихнулись.

Девушка поглядела почему-то не на меня, а на Юрку.

— И ты веришь?

— Ну… — Он замялся, нерешительно пожал плечами, почти проблеял: — Наточка…

— Хватит Наточкать. У вас у всех мозги съехали набекрень. Какой хозяин? Какие шаманы? Какое проклятье? Вы что? Мы с вами живем в двадцатом веке! Еще немного и наша страна построит коммунизм! А вы, как бабки старые. Еще скажите, что Бог есть! Что верите в Бога. Ну? Скажите!

Мне жутко захотелось сказать, что есть. Пусть не Бог, но точно высший разум. Должен же был кто-то создать весь этот бедлам, гордо именуемый человечеством. Не из бактерий же мы, в самом деле, зародись.

Но над поляной разлилось молчание. Никто не спешил высказываться. Мы трое лишь переглядывались украдкой.

— Стыдно, — сказала Наташа с укором. — А еще комсомольцы. Позор.

Она уселась на свой пенек. Гордая. Красивая. Яростная. С прямой спиной. Уставилась куда-то за палатки.

Юрка попытался ее успокоить. Подхватил с земли чашку, протянул, сказал ласково:

— Наточка, попей чайку, а то совсем остынет.

Она отпихнула его руку, процедила сквозь зубы:

— Пошел ты со своим чаем, предатель.

Потом обернулась ко мне.

— Миш, я в палатку. У меня голова разболелась. Пойдете к раскопу, про меня не забудь, позови.

И ушла. Тоха восхищенно покачал головой:

— Во дает. Огонь-девка. Ничего не боится.

Юрка почему-то обиделся.

— Сам ты девка. А она Наташа.

Очуметь. Нашли из-за чего ссориться. Я оставил их решать эту важную проблему и отправился под навес, к Санжаю.

К раскопу выбрались только через час. Я думал, Колька туда ни за что не пойдет. Но нет, он топал одним из первых. И вид у него снова был непроницаемый.

Наташа шла в самом хвосте, вертела в руках выдранную по пути травинку, хмурила брови, шевелила губами, словно спорила беззвучно с невидимым собеседником. Я решил держаться от нее подальше. Мне совсем не хотелось попасть под раздачу. И боялся я не импульсивную девушку, а самого себя. Я не был уверен, что смогу отреагировать на придирки спокойно.

За прошедшие пять дней ребята основательно потрудились. Место раскопа прикрыли от дождя брезентом. Лаз расширили и укрепили подпорками. Из шаманской могилы вынули почти весь грунт, намытый тюда десятилетиями.

Орудовали варварски: киркой и саперными лопатками. Я невольно представил себе реакцию настоящих археологов на все это безобразие и… промолчал. Археологов здесь не было. И, положа руку на сердце, вряд ли они сюда когда-нибудь доберутся.

На расстеленном полотне у самого края лежал череп и удивительно сохранная левая кисть. Ясное дело, одни кости, без тканей. Потом еще какие-то обломки костей, разнокалиберные черепки, какая-то совершенно непонятная требуха.

В этом я был полным профаном — не смыслил вообще ничего. Поэтому встал в сторонке и принялся наблюдать со стороны.

Наташа с энтузиазмом совала то одну, то другую находку под нос Антону. Зиночка всплескивала руками, восторженно щебетала. Санжай морщил нос и, как заведенный, повторял:

— Все это надо зарыть обратно. Беду накличем.

Его никто не слушал. Над раскопом царили всеобщее веселье и эйфория. Находки передавали с рук на руки, восторженно цокали языками. То и дело звучало: «Открытие! Прорыв! Новое слово!»

Рядом тихонько встал Эдик. Я склонил к нему голову, решил узнать:

— Чем они все так довольны?

— Черт их знает, — Эдик был не многословен, — я сам не понимаю. Мусор сплошной. Ладно, когда нашли золотой онгон. А тут черепушка и разная фигня.

Меня вдруг осенило, что об онгоне я так толком ничего и не узнал. И этот пробел надо было срочно восполнить.

— Скажи хоть, какой из себя пропавший идол.

Эдик выставил вперед ладонь, разделил ее второй рукой пополам, сказал:

— Небольшой, примерно такой. Полый. Очень отдаленно напоминает фигурку медведя.

Я совершенно искренне изумился:

— Такой маленький?

— Маленький?

Мы оба не заметили, как подошел Санжай, а потому от неожиданности вздрогнули. Колька криво усмехнулся.

— В нем золота килограмма полтора. Оно, знаешь, какое тяжелое?

Сегодняшний день был полон сюрпризов. Я знал, что золото тяжелое, но что настолько… Поэтому прикинул размер и показал его двумя пальцами.

— Вот такая финтифлюшка и полтора кэгэ?

— Ага, — Эдик охотно кивнул. — Для меня это тоже было открытием.

Колька вновь стал серьезным.

— Дергают хозяина за усы, — сказал он мрачно. — Точно доиграются. Мало нам, что Генка пропал…

Это прозвучало очень грозно. И мысли у меня понеслись совсем не радужные. Колька развернулся и пошел обратно в лагерь.

— Миш!

Наташа наконец-то вспомнила обо мне. По правде говоря, лучше бы и не вспоминала. Дала бы мне улизнуть вслед за Санжаем. Но нет, не срослось.

— Иди сюда, глянь, что мы тут нашли.

Ко мне обернулись лица всех доморощенных археологов. Вид у них был такой счастливый, что мне стало неловко их расстраивать отказом.

— Иду, Наташ, — сказал я.

Потом схлопотал от Эдика дружеский тычок в плечо и пожелание «ни пуха».

— К черту, — сказал я на полном серьезе.

Улыбнулся во все тридцать два зуба и отправился на археологическую пытку.

Ближе к полудню, когда вернулись с раскопа и наскоро перекусили, Юрка опять сцепился с Антоном. Обсуждали, когда идти вновь на поиск дороги. Тоха отказался брать Юрку наотрез. Санжай поддержал это решение.

Я их прекрасно понимал. Эта обуза нужна была в походе, примерно, как пятое колесо телеге — проблем уйма, пользы ноль. Юрка с этим был категорически не согласен. Он считал себя невероятно полезным. Принялся доказывать, загибая пальцы:

— Во-первых, я нашел пирит. Во-вторых, выяснил, почему врет компас, в-третьих…

Тут возникла серьезная заминка. Санжай довольно ухмыльнулся, хотел уже было что-то сказать, но Юрка нашелся:

— Я вам грибы помогал искать!

Тут заржал даже я. А Колька не смог промолчать:

— Помним мы твои грибы. Так успешно искал, нет слов! Утром все кусты в округе благоухали. Благо, нашел всего один и попробовал сам.

Тоха подвел итог, спросил:

— Все? — Ответа не дождался. — Тогда я посчитаю, все остальное. — Он хлестко и язвительно перечислил все Юркины подвиги. — Во-первых, ты постоянно скандалил. Во-вторых, устроил драку с Колькой. В-третьих, отравился поганкой. В-четвертых, едва не утонул в болоте. Этого хватит?

— А что, было еще? — заинтересовался Эдик.

Тоха неопределенно махнул рукой.

— По мелочам.

Юрка понял, что заступаться за него никто не станет. Психанул, топнул ногой, нырнул под навес и вышел оттуда уже с садком и спиннингом. Спросил:

— Миш, поплывешь со мной?

— Куда, — не понял я.

— На Кудыкину гору!

Он слегка выпустил пар и успокоился.

— Куда-куда, за рыбой. Тут все умничают, но никто не думает, что дальше будем жрать. Рыбы наловить надо.

Я подумал, что время для рыбалки не самое подходящее. Полдень. Солнце в зените. А рыба любит зори. Но… Юрка был так уверен в себе, что спорить я не рискнул. В конце концов, только благодаря ему у нас есть еда.

Парень ушел на берег, закинул снасти в лодку, столкнул ее в воду. Уже оттуда прокричал:

— А в-четвертых, я рыбу вам дармоедам ловлю! Понятно?

Это была победная точка. На это никто ничего не смог возразить.

Я поплыл с ним. Честно говоря, боялся жалоб и откровений. К такому я был не готов. Сложно выслушивать стенания того, о ком ничего не помнишь. Почти невозможно быть объективным. Но Юрка меня удивил. Он и не думал жаловаться и обсуждать случившееся тоже не стал. Был молчалив и задумчив.

Спиннинг у Юрки был непривычный, совсем короткий. Метра два с половиной, не больше. С прорезиненной ручкой. На удивление легкий и удобный. Я даже не подозревал, что в Союзе выпускалось нечто подобное.

— На блесну попробуем, — сказал мечтательно парень, — давно хотел, все руки никак не доходили.

От меня никакой помощи не требовалось. Я мог расслабиться и отдыхать. Юрка следил за поплавком, изредка менял место, пробовал разную глубину.

Я же просто откинулся на надувной борт, задрал лицо к солнцу и зажмурился. Когда еще удастся вот так позагорать? Противно звенели кровососы. Пищали, но не кусали. Шарахались от Колькиной вонючки, как черт от ладана. Я был благодарен неизвестным изобретателям чудо снадобья и немного жалел, что в наше его не делают. И почти задремал, убаюканный мерным покачиванием нашей посудины.

Взбудоражил меня восторженный вопль:

— Мишка, гляди!

— А?

Я, как ошалелый, подскочил. Над лодкой трепыхалась внушительная рыбина.

— Садок! Садок доставай!

Юркины глаза горели азартом. Его настроение передалось и мне.

— Кого поймали? — спросил я, судорожно пытаясь найти садок.

— Хариус! Видал, какой здоровенный?

Рыбина и правда была приличная. Навскидку килограмма два. Я аж причмокнул от удовольствия, упаковав ее в садок.

Юрка потер руки. Сменил приманку и вновь закинул крючок в воду.

— Теперь дело пойдет, — оповестил он.

Я уже не сомневался в его правоте, жалел только о том, что удилище одно. Мне тоже хотелось ощутить его в руках, отвлечься от проблем, отдаться любимому занятию…

Удалось поймать еще двух хариусов, а потом, как отрезало. Мы еще три раза меняли место. Выплывали на мелководье, заходили поглубже. Ничего. Я сидел и думал, что хариус — это, конечно, превосходно, но на настоящую уху не мешало бы наловить ершей. Десяточек хотя бы. Завязать в марлечку. Опустить в котелок и как следует прокипятить. Вот где и дух, и навар, и вкус. Вот где настоящий цимус! От воспоминаний аж рот наполнился слюной.

Я украдкой сглотнул, покосился на Юрку. Тот был задумчив и на меня не смотрел. Я опять предался мечтам. А потом в бульон этот положить благородную рыбу. Разделанную, нарезанную на крупные куски. Дальше… Дальше у всех был свой рецепт. Мне доводилось есть уху и с пшеном, и с картошкой, и без картошки, и даже с перловкой. Но в конце отец всегда добавлял с бульон пятьдесят грамм беленькой. Это было своего рода ритуалом. Мда…

— А помнишь, — голос Юрки заставил меня вздрогнуть, — как мы в ручьях гольянов ловили?

Черт подери, конечно, я не помнил, поэтому спросил:

— А гольяны — это кто?

Он вздохнул досадливо.

— Ах, да, ты же не помнишь. Рыбки это такие. Небольшие совсем, с ладонь.

Я удивился:

— Мы их ели?

— Нет, зачем? — Юрка усмехнулся. — Что там есть? Одни плавники и кости. У моей соседки, тети Нины, бройлеры были. Злющие, заразы. Она их в загоне из рабицы держала. Мы гольянов им носили.

Я откровенно изумился. Рыбу? Курам? Для чего? Юрка словно считал мое удивление.

— Знаешь, как они смешно едят?

Он отложил удилище, придавил, чтобы не уплыло, и показал.

— Ты им в загон рыбку кидаешь. Курица ее ловит, кладет на землю, перехватывает за хвост и подкидывает в воздух. А потом смотрит, какой стороной рыбеха падает. Если хвостом, то дает упасть и подбрасывает снова.

Получалось у него это так красочно, что я прекрасно представил себе, как куры кидают в воздух рыбок, как пытаются их ловить. Я даже рассмеялся.

— Вот-вот, — Юрка был доволен, — а если головой вниз падает, то куры подставляют клюв и раз, — парень сделал вид, что проглотил что-то большое. — И глотают. В одно движение. Целиком.

Я вытаращил глаза.

— Не веришь? — Юрка стал почему-то усталым. — А зря. Я правду говорю.

Я верил. Я сам не знал, почему верил. Сейчас, всего на миг, исчез куда-то ершистый, язвительный парень. Юрка стал настоящим. Наверное, таким, каким Мишка знал его в детстве.

— И Наташа с нами всегда ходила на рыбалку, — сказал он совсем грустно, — она вообще везде ходила с нами. И в тайгу, и на реку. И рыбу ловила с нами наравне.

— Я верю, Юр. Я правда, верю. Мне самому жаль, что я этого не помню.

— Не о чем жалеть. — Он собрал спиннинг, кинул его на дно лодки и взялся за весла. Потом выдал то, чего я совсем не ожидал: — Почему все так быстро кончается, Мих? Не знаешь? Почему люди взрослеют? Нам было так хорошо тогда…

Юркины труды не прошли напрасно. Вечером ели восхитительно вкусного печеного хариуса. В шесть голосов восхваляли удачливого рыбака. Юрка млел, Юрка таял, Юрка задирал нос. Наконец, он не сдержался, выдал счастливо:

— Ну, кто-то еще думает, что я бесполезный человечишко? Кто-то может сказать, что от меня нет пользы? Я жду?

Тоха поспешно замотал головой, открестился:

— Черт с тобой, ради такого ужина я готов тебе все простить. Я даже готов терпеть твой характер.

Юрка выставил вперед палец, сказал важно:

— То-то же. И искать дорогу я с вами пойду. Не отделаетесь!

Санжай усмехнулся, махнул рукой. Мол, да кто же спорит? Иди.

Зиночка щедро подсыпала в огонь душистые травы, принесенные из тайги ребятами. Кровососы в ужасе шарахались прочь. Ухал филин. Плескала на озере рыба. В чашки был разлит травяной отвар с костяникой. Вкусный, ароматный, кисло-сладкий. Жизнь казалась прекрасной.

Очень быстро темнело. Зиночка напомнила:

— Наташ, ты обещала про бригантину спеть. Помнишь?

Получила в ответ довольную улыбку.

— Конечно, спою. Сейчас.

Юрка заранее захлопал в ладоши. Закричал в такт хлопкам:

— Просим! Просим! Просим!

К нему присоединился и Эдик. Я поразмыслил, решил: «Сколько можно быть букой?» И влился в общее веселье. Наташа вернулась счастливая, с румянцем на щеках. Блеснула глазами. Сказала:

— Ну, хватит, хватит. Уже пою.

Устроила на коленях гитару. Потрынькала немного, покрутила колки. Объявила:

— Бригантина поднимает паруса.

Дождалась тишины и запела:

Я почти не слышал слов, окунулся с головой в мелодику голоса. Утонул в чарующих звуках. За спиной будто плескались волны. Звучала боцманская дудка. Слышались приглушенные команды. Бригантина поднимала паруса, готовясь уйти в плаванье. За дальние моря. К неведомым сокровищам…

Я даже обернулся, так сильна была магия песни. За спиной в свете ущербной луны серебром блистало озеро. Не было ни бригантины, ни флибустьеров. Ничего. Ровная холодная гладь, разделенная пополам яркой дорожкой. Над водой клубился едва заметный туман.

Наташа допела, перехватила гитару за гриф и поставила между ног.

— Все, — сказала она. — Финита ля комедия.

— Наточка! Радость ты наша! Сирена сладкоголосая! — Тоха положил руку на сердце, взмолился дурашливо: — Нам мало. Спой еще!

— Все! — Наташа расхохоталась. — У меня столько песен нет. Что я буду петь потом?

— Мы готовы послушать все по десять раз! — искренне пообещал Юрка.

Зиночка подхватила:

— Даже по сто!

— Да ну вас… — Наташа опять залилась румянцем. — Завтра. Завтра обязательно спою. А сегодня…

Она неожиданно заперхала.

— Не знаю. В горле что-то пересохло. Миш, — девушка протянула мне кружку, — плесни чайку. А я гитару отнесу и кое чем похвалюсь. Совсем забыла показать.

Я взял кружку, подумал, что мне тоже очень хочется пить.

— О чем забыла? — прокричал вслед Наташе Юрка.

— Сейчас покажу! Всем!

— Всем, так всем. — Юрка взял свою чашку, подставил ближе к чайнику, попросил: — И мне плесни.

Разливать в итоге пришлось всем. Скоро вернулась Наташа. В правом кулаке у нее было что-то зажато. Между пальцами висела шерстяная нить.

— Вот, — сказала она, разжимая кулак, — я ожерелье доделала. Еще одну бусину нашла.

Ладонь она протянула ко мне. Я хотел было взять нить, посмотреть, но Санжай оттолкнул мою руку. Вскричал сдавленно:

— Не тронь! Пусть только она… Нельзя!

Наташа от возмущения аж притопнула ногой:

— Чего нельзя? Вот эти бусины трогать нельзя? Да?

Она схватилась за ожерелье обеими руками, принялась катать костяные бусины в пальцах, выкрикивая при этом:

— А я трогаю! Понял? Трогаю! И что мне за это сделает твой хозяин? Что?

Вид у Санжая стал невероятно усталый. Он словно растерял весь запал.

— Глупая ты, — сказал он, — хозяин лишил тебя разума. Сама не знаешь, что творишь.

Он перехватил Наташу за запястье, притянул ее раскрытую ладонь к себе. Вздохнул.

— Про эти бусины я тебе уже говорил, повторять не буду.

Парень указал на четыре уже знакомых бусины. И я наконец-то смог разглядеть, что же изменилось в Наташином ожерелье в центре появилась крупная бусина. Примитивная, как и все прочее — три человеческих фигурки стоящих рядом, прижавшись друг к другу. Ручки, ножки, тельца, головы без лица. Никаких подробностей. Практически, палка, палка, огуречик.

— А это, — Санжай указал на новую бусину, но дотрагиваться не стал, — онгон! В нем духи предков. Его вообще нельзя трогать.

— И что же мне будет за это? — не унималась Наташа. — Что?

— Глупая ты, — повторил Санжай уже совсем равнодушно. — Ты ее взяла, а к нам теперь мертвые придут. Мертвые всегда приходят, чтобы вернуть свое.

Наташа совсем раскраснелась. Засопела возмущенно.

— Не боюсь я твоих мертвецов! Понял? Не боюсь! Вот!

И она решительно надела ожерелье на шею. Спрятала бусины за вырез футболки.

— Нашли чего боятся! — Девушка победно фыркнула. — Мертвецов. Живых боятся надо. Понятно? А мертвецы что? Их давно нет.

Меня восхитили и ее отвага, и решительность. Только остальные ребята из компании Наташу совсем не поддержали. Тоха молчал. Эдик обнимал испуганную Зиночку. А Юрка…

Юрка сидел, уставившись на свои ноги, обутые в кеды. Лицо у него было белым, как мел.

Странно, но после всего этого никто не надумал уйти в палатку. Страсти потихоньку унялись. Тоха предложил сыграть в дурачка, получил восторженное согласие, сгонял за картами.

Раздали на шестерых. Козырем объявили червы. И тут выяснилось, что один из нас лишний. Кто его знает, почему это никому не пришло в голову раньше? Все расхватали свои карты. Я даже не стал делать попыток их взять. Зачем? Мне эта игра была не слишком интересна.

Зиночка посмотрела на меня сочувственно, протянула свои:

— Бери. Я с Эдиком за компанию посижу.

Было видно, что она очень хочет сыграть. Но меня ей жаль больше. Это было так искренне, так трогательно. Я глянул на Наташу. Вот кто не собирался уступать ничего. Ее глаза горели азартом.

Вот так. И никаких сомнений. Мне даже стало немного обидно.

— Не нужно, — я улыбнулся Зиночке, — играй. Я не хочу.

— Точно не хочешь?

Я помотал головой.

— Ну, как знаешь.

— Чего сидим? Кто ходит? У кого шестерка червей? — Зазвенел Наташин голос.

— Ой, — встрепенулась Зиночка, — у меня. Я хожу.

И пошла. От расстройства с этой же шестерки и пошла.

— Чего это мы такие щедрые? — Юрка изумился, прижал шестерку пальцем, сказал: — Беру. Еще будет?

— Ой! — Зиночка расстроилась. — Это я нечаянно. Можно, перехожу?

— Карте место! — Наташа припечатала сверху шестерки треф и пик.

Все остальные пропустили. Юрка сгреб карты. Эдик обнял Зиночку и утешающе что-то зашептал.

— Я хожу, — сказал Тоха и пошел под Наташу с двух восьмерок.

— Еще даете? — Быстро спросила та. — У меня четыре карты.

— Ты сперва отбивай, а мы посмотрим.

— Как знаете.

Наташа без раздумья бросила валета и даму. Ей тут же выдали даму с валетом тех же мастей.

— Ах вы! — возмутилась девушка, сделала кислое лицо и бахнула сверху парой козырей.

В глазах зажегся огонек триумфа.

— Я вышла! — оповестила она.

— Вот же, Наташка! — проронил Санжай. — С тобой совершенно невозможно играть.

— Не плачь, Коленька, — Наташа покровительственно хохотнула, — и на твоей улице когда-нибудь перевернется грузовик с пряниками.

Она поднялась, зашла за спину парня. Покачала головой, практически добила:

— Или не перевернется.

Колька заржал:

— Это мы еще посмотрим. Так, мой ход.

И выложил Эдику двух королей.

Дальше я смотреть перестал. Подлил себе в чашку еще отвара, отпил от души, глянул на небо, подивился удивительной близости звезд, окунулся в звуки тайги и вдруг…

За спиной послышались шаги. Ровные. Неспешные. Размеренные, как пульс. Звук шуршания подошв по песку. Я резко обернулся и едва не заорал. За спиной никого не было. Только туман. Густой, непроницаемый, молочно-белый. Он стоял сплошной стеной, почти до небес. Ровный-ровный. Близко-близко. Буквально в метре от меня. Из этого марева и слышались шаги.

— Началось, — промелькнуло в голове. — Не зря Колька пугал. Не зря говорил про хозяина. Откуда здесь взяться такому странному туману?

Тут же полезли мысли, про туманные берега реки Стикс. Откуда еще могут приходить мертвые? Только оттуда.

Сердце бешено забилось, застучало, обдало жаром. В горле пересохло.

От костра раздалось:

— У кого туз черви? — голос был Юркин. — Быстро признавайтесь!

— Щас! Размечтался! — Зиночка смеялась звонко, беззаботно.

Мне это чудится. Просто чудится. Такого не может быть!

— Ребята, да колитесь уже, у кого козырной туз? Он же последний из козырей? Да? — Юрка все никак не унимался.

Тоха фыркнул:

— Счетовод хренов! У нас еще король червей остался. И дама…

— Сам ты…

Так, срочно надо чего-нибудь попить. И пересесть. Но сначала попить. Где моя кружка? Я почти вслепую пошарил по земле, наткнулся на чашку, схватил крепко-крепко, словно она была спасательным кругом, и поднес к лицу.

Из кружки на меня смотрел человеческий глаз. Мутный. Мертвый. Весь в сетке красных прожилков. А вокруг копошились жирные черви. Красные-красные. Цвета мяса. Я вздрогнул, пальцы разжались, кружка канула в темноту.

— Ну хватит уже, у кого туз червей?

Дались ему эти черви? Что, больше не о чем спросить?

Сзади кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул, подскочил, развернулся. На самой границе тумана стоял Генка. Точно такой же, каким я видел его во сне. Почти такой же. На мертвом лице остался один глаз. Вторая глазница была пустой. Она зияла несвежим мясом. На щеку из дыры свисал червяк.

Черви! Снова черви! Меня замутило. Я попытался дернуться, убежать и понял, что не могу. Тело сковал ужас. Я не мог пошевелиться, не мог промолвить ни слова. Только стоял и смотрел. Смотрел на Генку, которого раньше наяву никогда не видел.

За спиной продолжалась игра, звенел хохот.

— Бей ты его уже своим тузом! — Кричал Юрка.

— Фиг тебе. Чтоб ты потом с дамой победил?

Я же смотрел на обещанного Санжаем мертвеца и думал: «За чем он пришел? Что ему от меня надо?»

Генка прочел мои мысли, криво усмехнулся, открыл рот и прохрипел:

— Не бойся, я не к тебе.

У меня словно прорезался голос:

— А к кому?

— К ним. У меня к ним должок. А с тебя что взять? Ты умер неделю назад вместе со мной. Ты точно такой же мертвец, как и я. Живым только притворяешься.

Я хотел спросить, кто? Кто же нас все-таки убил? Но не успел. Мертвец утратил четкость контуров, сдвинулся с места, вонзился в меня, пробил головой живот. Сердце подскочило до самого горла. Забилось с безумной скоростью. Мне стало жутко — вдруг оно не выдержит ритма? Вдруг взорвется? Разлетится на куски? Тогда я точно стану трупом. Буду бродить вместе с Генкой здесь, искать целую вечность того, кто лишил нас жизни.

Генка прошел насквозь, положил на мое плечо руку. А я наконец-то смог разглядеть ее. Пальцы были разбухшими. Кожа сходила пластами. Под ней виднелось мясо. Несвежее мясо. Подумалось, счастье, что нет червей.

— Смотри, — сказал мой собеседник. Внимательно смотри!

И я обернулся.

Ребята играли в дурачка. Они ничего не видели. Ни о чем не подозревали. Продувший Санжай как раз раздал карты. Зиночка глянула в свои и от радости аж захлопала в ладоши.

— У меня снова шестерка червей! — Объявила она. — Значит я хожу?

Шестерку Зиночка держала в руке. Мне прекрасно были видны красные сердечки. Мертвый Генка двинулся прямо к сестре, мимоходом щелкнул пальцем по карте. Все сердечки тут же осыпались вниз, закопошились на карточном поле багровым мотылем. Только Зиночка этого не видела. Она держала в руках чистую картонку, смотрела на Наташу. Остальные тоже не заметили ничего странного.

— Размечталась! — Воскликнул Тоха. — Сейчас дурака учат! Ната, ходи!

Странно, но Наташа даже не попыталась возмутиться. Лишь рассмеялась:

— Ну, Санжай, держись!

И зашла. Я уже не видел чем. Все карточное поле заволокло туманом. Поднимался он стремительно. Сочился меж ребятами. Облизывал им ноги. Кусал за пальцы.

Мертвый Генка плыл в тумане совсем, как давешняя бригантина. Он обошел все компанию по кругу, встал у Юрки за спиной. Велел мне:

— Смотри.

И положил парню ладонь на плечо.

Мне захотелось закричать: «Бегите! Спасайтесь!» Но я только беззвучно открывал рот. Из горла вырывались новые клочья тумана. Вкус у него был гадким — туман омерзительно смердел мертвечиной.

— Смотри, — повторил Генка.

У меня накатила тошнота. Встала в горле комом, разлилась кислотой на языке. Тело сковало параличом. Я понял, что не могу даже моргнуть. Веки словно окаменели.

Юрка даже не заметил касания. Он просто подернулся синевой, пошел волдырями. Пузыри эти надувались, лопались, извергали из себя зеленую жижу, кишащую желтоватыми опарышами. Все это капало, падало вниз, текло по его лицу, попадало на губы.

Парень мимоходом приоткрыл рот, между губ мелькнул фиолетовый язык, слизнул зловонное месиво, быстро скользнул обратно. На Юркином лице появилась довольная улыбка.

— А мы вот так! — он бросил на поле новую карту.

— Так не честно! — взвилась Наташа.

— Все честно, Ната, — Юрка захохотал.

От смеха все лицо пришло в сотрясение. Одна щека его треснула пополам, разлезлась, развалилась. Синюшный шмат повис тряпицей, обнажив белые крупные зубы. Он казались чем-то инородным на черных деснах.

— Смотри! — вновь приказал Генка и положил руку на плечо Наташе.

Почему я не мог закрыть глаз? Почему меня лишили этой возможности? Чем я провинился перед хозяином? Кто даст ответ?

Я смотрел. Внимательно. Захлебываясь от ужаса. Каждый раз надеялся, что сердце мое не выдержит, и мука прекратится. Сердце выдержало. Мне пришлось прожить этот кошмар до конца.

Генка обошел всю компанию по кругу. В конце его пути у костра оказалось шесть трупов. Шесть азартно играющих в карты мертвяков. Не пожалел он и Зиночку. Даже наоборот. Ее поцеловал в щеку, прошептал любовно:

— Сестренка, я скучаю.

Зиночка сразу потеряла половину лица. Кожа, мышцы, все что есть у живых сошло чулком. Девушка сидела в самом кошмарном обличье — пол-лица живые, нормальные, с румянцем на полной щеке. Вторая половина — голый череп.

Зиночке это не мешало ни шутить, ни огрызаться, ни смеяться, ни играть в карты.

Генка погладил сестру по волосам. Сказал:

— Красавица выросла.

И отступил в туман. Провалился в него наполовину. Строго наказал:

— Ищи. Иначе уйдешь ко мне. Хозяин заберет.

А после исчез полностью.

Я уже надеялся вздохнуть с облегчением, но нет. Туман потек со всех сторон. Меня он обходил стороной, стремился к костру, крутил водовороты, выстреливал в небо подобно гейзеру. Вокруг стало тихо. Так тихо, что я мог расслышать лишь собственное дыхание. Казалось, кроме меня самого в этом месте не осталось ничего живого.

Хотя, как там сказал Генка Белов? Ты уже неделю, как умер? Ты такой же труп, как и я? Меня эти слова насмешили. Хохот буквально прорвался наружу. Я прихлопнул рот ладонью. Смех лез через нос. Я все смеялся и смеялся, никак не мог остановиться. Умер! Ха-ха-ха! Живой труп! Ха-ха-ха! Ай, да Генка! Ай, да шутник! Даром что труп. Трупешник. Трупак. Мертвечина…

Веселье схлынуло совершенно неожиданно. Мне стало страшно. А остальные? Что с ними? Неужели тоже умерли? Неужели я здесь остался один? Без карты. Без помощи. Без поддержки.

Хорошо говорить, ищи убийцу. А как его искать? Я понятия не имею, что тут было на самом деле. Я же не Мишка! Точнее, не так. Я Мишка, но не тот. Не тот, что был здесь в тот вечер, когда обмывали находку онгона. Не тот, что знал, кто убил Генку.

Тут на меня напал ступор. Мысль побежала по кругу. В голову пришло что-то важное, только я никак не мог уловить, что. Пришлось замереть, сдавить виски пальцами. Начать повторять все то, что стало известно за эту неделю.

Итак, по порядку. У мишки был дед. У деда была карта. Карта с кладом. В голове появилась навязчивая мелодия. Наташин голос запел:

Она плакала, терла лицо, моргала и отчаянно щурилась. Словно под веко ей попала ресничка. Я испугался, что ночью девушке поранили не только щеку, но и глаз. Поэтому спросил:

— Что у тебя с глазами?

— Не знаю. — Наташа вздохнула. — Смотреть больно. От света режет.

— Режет глаза?

Это было совсем непонятно. Я быстро к ней придвинулся, встал рядом на колени.

— Покажи.

Она не стала спорить, подняла ко мне лицо. От слез ее веки были припухшими, нос покраснел. Почти не стало видно конопушек. Я придержал Наташину голову за подбородок. Осторожно двумя пальцами раздвинул веки и едва не присвистнул от удивления. Зрачок был ненормально широким. Он почти полностью закрывал радужку. От этого глаза девушки казались не зелеными ведьминскими, а практически черными.

С ночным визитом хозяина такое совсем не вязалось. Хотя, кто его знает, как это должно быть? Какими должны быть последствия всей этой шаманской чертовщины? Вопросы. Вопросы. И ни одного ответа.

Мог ли я предположить, что такое вообще бывает? Да если бы мне неделю назад кто-нибудь рассказал о подобном… Я криво усмехнулся. Подумал, что счел бы этого человека психом.

Сзади на нас упала чья-то тень. Осипший голос спросил:

— Чего интересного ты там нашел?

Я вздрогнул всем телом и резко откатился в сторону. Понятное дело, зря. Это был всего лишь Тоха. Осунувшийся, помятый, угрюмый Тоха.

Наташа прикрыла разодранную щеку одной рукой, вторую ладонь приставила ко лбу козырьком, присмотрелась сквозь щелочки и возмущенно выпалила:

— Антон, ты чего пугаешь? Чего подкрадываешься?

— Я? — Тоха сделался на миг озадаченным. Пожал плечами. — Не думал даже. Пойдемте лучше, что покажу.

И махнул в сторону костровища.

— Идемте, не пожалеете.

Я поднялся, подал Наташе руку. Она вцепилась в мою ладонь намертво, отказалась ее выпускать. Пошла совсем рядом, стараясь прижаться ко мне плечом, бедром. Словно боялась даже на миг остаться одна.

У костра действительно было на что посмотреть. Везде валялась разбросанная посуда. В одной из мисок с остатками вчерашнего ужина пировала пара нахальных бурундуков. Нас они заметили, но от еды отрываться не стали.

Тоха притопнул в их сторону ногой, крикнул:

— Брысь, обжоры!

Зверьки отскочили на пару метров, привстали на задние лапки и заорали на своем, бурундучьем.

— По матери тебя кроют, — усмехнулся я.

Наташа расстроилась:

— Зачем ты их? Пусть бы ели. Жалко тебе что ли?

Антон неожиданно смутился.

— Не знаю. Как-то само получилось… Ну да я не об этом. Смотрите.

Он потянул меня за рукав.

— Как тебе?

Я не смог сдержаться:

— Ого!

С другой стороны костра земля была словно перепахана. Кто-то сломал один из складных стульев. Потом обломком металлической ножки нарыл пяток неглубоких ям.

Поверх всего этого, как опавшие листья, валялись игральные карты. Частично обугленные, частично рваные. В пологе навеса была вырезана большая округлая дыра.

Но сильнее всего меня удивило даже не это. В костре, подошвами к углям, лежали мужские сапоги. Те самые, доставшиеся Юрке в наследство от мумии. Вид у них был самый жалкий. Подметки обгорели почти целиком. Голенища деформировались, оплавились. Носить такую обувку совершенно точно было нельзя.

— Как вам? — Тохин вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю, — сказал я. — Ладно карты, вы их могли оставить у костра после игры. А дальше их сдуло ветром. Но это! Кто сделал все это?

Я указал на дырку, стул и сапоги. Тоха проследил за моей рукой. Застрял взглядом на резанном пологе и как-то подозрительно смутился.

— Погоди, — Наташа повернула меня к себе, — кто вчера играл в карты?

— Вы все.

— Мы? — Она даже ткнула себя пальцем в грудь.

Я кивнул. Подумал, неужели она могла забыть?

— Миш, — Тоха стал невообразимо серьезен, — после песни, после ссоры мы все разошлись по палаткам. Никто не играл. У огня один ты остался.

— Как один?

У меня возникло ощущение, что я схожу с ума.

— Но я же видел. Я точно помню. Раздали карты. Козырь черви. У Зиночки была шестерка. Она ходила первая. Потом Наташа удачно отбилась и вышла. А Санжай остался в дураках.

Я поймал их ошарашенные взгляды и запнулся.

— Что? Нет? Не так?

Тоха нахмурился.

— Я не знаю, что ты видел, — сказал он, — только в карты никто из нас не играл.

Наташа испуганно ойкнула и провела рукой по шеке.

— Это все Колькин хозяин, — прошептала она торопливо, — это он приходил. Я точно знаю.

— Щеку тебе тоже он?

Антон указал на ее лицо. Наташа сглотнула, ответила:

— Да. Наверное… Я плохо помню. Страшно было. Очень. Он требовал, чтобы мы все вернули. А у меня ничего не было, кроме ожерелья. Тогда он ударил меня по лицу. Сказал, что не выпустит отсюда никого, пока не получит свое.

— А ожерелье?

Наташа оттянула ворот футболки, показывая, что там ничего нет. Сказала совсем убито:

— Я отдала. Я сразу отдала. Я очень испугалась.

Антон вновь глянул на полог, навеса, нервно почесал кончик носа. Он словно не мог решиться что-то рассказать. Я решил его подтолкнуть:

— А кто к тебе приходил?

Он странно дернулся, мельком глянул на Нату. Ответил:

— Неважно. Но таких кошмаров, как она, я не видел. Все было, — он хмыкнул, — вполне даже ничего.

— Полог ты порезал? — Я решил, что хватит миндальничать.

— Не знаю, — с сомнением произнес парень, — но думаю, что я. Я все пытался открыть, хм, окно. А оно никак не открывалось. Пришлось подцеплять ножом.

И он смутился окончательно. Я не стал уточнять, куда в своих видениях он лез через окно. И так стало понятно, что привиделось ему нечто не вполне приличное. И при Наташе он об этом говорить стеснялся. Зачем парня было еще больше смущать? Совершенно незачем.

— Не нравится мне все это, — Наташа оглядела место нашей стоянки с тоской.

— А кому нравится? — Тоха философски поднял бровь. — Вот что, други мои, пойдемте-ка глянем, где наши остальные сотоварищи. Не находите, что вокруг слишком тихо? Живы они там вообще?

В этой мысли был резон. Палатки проверять решили по порядку. Первыми на очереди оказались владения Эдика и Юрки.

Полог оказался завязан изнутри. Из палатки не доносилось ни звука. Тоха коснулся тента костяшками пальцев, сделал вид, что стучится, и сказал:

— Тук-тук-тук. Хозяева, дома кто есть?

Сначала было тихо. Потом в недрах палатки кто-то взвизгнул:

— Отстань! Что тебе от меня надо? Я все отдал!

В конце фразы голос дал петуха. Находящийся внутри поперхнулся, закашлялся и заскулил на одной ноте. Страшно заскулил. Монотонно.

Меня пробрало до мурашек. Наташа сразу забыла свои проблемы.

— Юр! Юрочка, — закричала она, — что с тобой? Открой, это я.

— Кто я? — почти заплакали изнутри.

— Ната.

— Врешь! — голос опять дошел до визга, затих и превратился в скулеж.

— Юрочка, я не вру. Это я.

Тоха неожиданно все испортил. Какой черт дернул его за язык:

— Лучше скажи, герой, ты сапоги зачем в костер сунул?

Внутри словно взорвался вулкан.

— Уйди отсюда! Изыйди! Я все вернул тебе. Все!

Палатка заходила ходуном. Мгновением позже в том месте, где Тоха прислонил к тенту ладонь, ткань почти бесшумно разошлась, в прорехе сверкнуло лезвие, попало парню по руке. Ткань окрасилась темным.

— Черт! — взвыл Антон и отдернул руку. — Этот псих порезал меня!

— Ага! — донеслось изнутри. — Я тебя достал! Достал! Получил тварюга?

— Юра, Юрка, — запричитала Наташа. — Ты что, это же мы.

— Кто вы? — голос казался совсем безумным. — Мертвяки? Сколько вас тут? Сколько? Нет у меня больше сапог! Нет. Я все отдал. Я больше вам ничего не должен. Идите к себе. В свой Мирный. Уходите!

— Надо его оттуда вытаскивать. — заволновался Антон. — Как бы он чего не натворил. И Эдик, вашу мать, с Эдиком что? Где Эдик?

Как извлечь безумного Юрку из палатки, мы обсудить не успели. Он сам нашел выход — просто вспорол ткань ножом с другой стороны. Выпал наружу. Почти что голый — в трусах и майке. Босой. Бросился бежать, не замечая ничего на своем пути. Через кусты, напролом.

— Лови его! — прокричал я Тохе.

И тоже кинулся следом. Долго гоняться не пришлось. Юрка споткнулся сам. Отбил на ноге все пальцы. Упал ничком. Потерял нож. Завыл, застучал по земле кулаками.

Я бросился на него сверху, прижал всем телом. Тоха на миг задержался, отфутболил нож как можно дальше. Юрка затих. Только выл и плакал. Кричал два слова, повторяя их без конца:

— Не хочу, не хочу, не хочу…

Прибежала Наташа. Принесла веревку. Присмиревшего беглеца мы решили связать. Как следует. По рукам и ногам. Только потом мы с Тохой в четыре руки потащили его назад.

Юрка был тощий. Юрка был легкий. Он не вырывался, не пытался нам мешать. Висел безвольно и выл свое «Не хочу». И все.

Ната быстро расшнуровала вход. Внутри было пусто. Никаких следов Эдика. Ни живого, ни мертвого. Я почувствовал несказанное облегчение. Это было самой хорошей новостью сегодняшнего утра.

Юрку мы уложили в палатке. Наташа притащила откуда-то тонкий плед, укрыла парня сверху, погладила по голове. Тот быстро замолк и уснул. Словно его отключили.

Тоха слизнул с ребра ладони кровь. Внимательно глянул на рану.

— Хорошо, что промазал, — сказал он, — оцарапал только мальца. А мог бы…

Он махнул рукой. Потом наморщил лоб, вздохнул.

— Псих ненормальный. Эдькину палатку испортил.

Дыра и правда была знатная. Я попытался прикинуть, смогут ли девчонки ее заштопать, хотя бы на время.

— Зашьем, — прочла мои мысли Наташа. — А дома Эдик отдаст в ателье. Там починят.

— А сам Эдик где? — вдруг озарило меня.

Тоха помрачнел.

— Да черт его знает. Надо искать. Хорошо, что крови нигде не видать.

Еще бы не хорошо. Тоха уставился на Наташу. Сказал на этот раз без шуток:

— Так, радость наша, ты оставайся с ним. Следи, чтобы не развязался и еще чего-нибудь не натворил. Кажется мне, что с башкой у него дела совсем хреновые.

— Я посижу. — Наташа была совершенно серьезной. В ней не осталось ни следа от обычной надменности и чувства собственного превосходства. — Не волнуйтесь. Идите, ищите остальных. Вдруг Эдику нужна помощь.

Эдик обнаружился в третьей по счету палатке. Кроме него там была еще Зиночка. Ребята спали. Как и мы с Наташей, полностью обутые и одетые.

Я нагнулся, потряс девушку за плечо. Проснулась она не сразу. Сначала пыталась оттолкнуть мою руку, потом вдруг открыла глаза и сразу села.

Тоха не смог удержаться от ехидного замечания:

— Ого, — он кивнул на Дрыхнущего Эдика, — вас можно поздравить, молодняк? Я думал, что Эдька никогда не решится.

Зиночка глянула затравленно, опустила взгляд.

— Не знаю. — Зиночка поняла, что это звучит двусмысленно, и пояснила: — Я не знаю, откуда он здесь взялся. Не помню…

Эдик неожиданно захрапел. Повернулся на бок, подтянул колени к животу и выдал вполне внятно:

— Вон пошел. Я ее в обиду не дам. Нечего ей у мертвяков…

Зиночка вытащила глазищи, прикрыла рот ладошкой. Тоха ухмыльнулся.

— Да у вас тут Шекспировские страсти кипят.

А потом несильно пихнул Эдика в бок мыском кеда.

— Эй, доблестный рыцарь, просыпайся!

Эдик забарахтался, открыл глаза и сразу прищурился. Но и так стало понятно, что зрачки у него, как и у Наташи, громадные. За ними совсем не видно голубого цвета глаз.

Я бросил взгляд на Тоху. А у него? Что у него с глазами? И не смог разобрать. Парень по жизни был обладателем чернющих цыганских очей. Даже если зрачки у него расширились, мне этого было не видно. А вот у Зиночки наблюдалась все та же проблема.

Я сделал себе в памяти заметку. Отложил странный факт на потом. Должно же быть этому какое-то разумное объяснение? Должно, иначе просто не бывает.

— Ты что тут забыл, герой? — продолжил допрос Антон.

В этом месте Эдик смутился, промямлил нечто невразумительное и замолк. Зиночка густо покраснела. Антом пихнул парня:

— Подвинься.

И опустился рядом.

— Дети мои, — сказал задушевно, — к вам тоже гости приходили?

Эдик с Зиночкой переглянулись, но промолчали. Тоха сделал выводы продолжил:

— Ничего не бойтесь. Дядя Антон сегодня добрый. Все понимает. Всех выслушивает. — Он неожиданно заржал. — Мне сегодня чего только не рассказали.

На этом месте парень ткнул пальцем в мою сторону.

— Этот вон у костра с призраками в карты играл.

Я подумал: «Не знаешь ты Тоха самого главного. Если бы только в карты!» Но вслух говорить ничего не стал. Незачем. Антон между тем продолжал:

— К нашей Наташе сам хозяин пожаловал. Требовал отдать ожерелье. Щеку подрал. — он чуть помолчал. — Сильно подрал. Ее бы обработать.

— Сделаю, — сказал Эдик и попытался подняться.

— Погоди, — остановил его Антон, мы еще не договорили. — К Юрке приходил хозяин сапог из шахтерского городка. Я не знаю, что у них ночью произошло, но парень совсем, — он покрутил ладонью у виска, — того. Пытался на нас бросаться с ножом, палатку порезал, сам едва не убился. Нам его пришлось связать. Наташа сейчас с ним.

Он довольно обозрел изумленные глаза и вкрадчиво закончил:

— А с вами что было?

Зиночка закусила губу, упрямо помотала головой. Говорить она не хотела. Эдик взял удар на себя:

— Шаман ко мне пришел, — почти прошептал он. — Тот самый, из могилы.

Шаман от Эдика хотел череп. Череп и Зиночку. Зачем ему нужен такой странный набор не сказал. Но был невероятно настойчив. Требовал сейчас же, сию минуты зарыть кости в землю.

— Я рыл, — признался парень, — почти всю ночь рыл. Лишь бы он отстал.

Одним секретом стало меньше. Стало понятно, что случилось со стулом и откуда взялись ямы у костра.

— А потом он просто исчез. Тогда я испугался, что он сам может Зину украсть, и пришел сюда, чтобы ее защитить.

— А дальше?

Он наморщил лоб. Сказал растеряно:

— Не помню. Наверное, уснул.

— Спасибо. — Зиночка впервые улыбнулась.

— А ты-то, что видела? — спросил я.

Девушка сжала кулачки, пробормотала почти беззвучно:

— Брата. — И тут же выпалила. — Не спрашивайте больше ни о чем. Пожалуйста, не спрашивайте!

— Не будем, — пообещал ей Тоха. Потом махнул мне. — Пошли, оставим их вдвоем.

Уже снаружи, я решил все-таки выведать у него тайну «окна» в навесе. Спросил, не особо скрывая усмешку:

— Интересно, что же такое увидел ты?

Тоха хмыкнул. Покосился на Зиночкину палатку, оттащил меня чуть подальше.

— Баб голых.

— Чего? — Я сначала не поверил.

— Того, — повторил он. — Мне казалось, что я плыву на карабле. И из каюты вижу в воде голых девок.

Он руками обрисовал весьма соблазнительные контуры.

— Зазывали заразы, дразнили. А у меня иллюминатор заело, никак не мог открыть.

Вот это было откровение. Захотелось, узнать, что же дальше.

— А потом, когда открыл?

— Потом… Открыл, плюхнулся в море, а эти сучки под воду ушли. Обманули.

Он рассмеялся.

— Я утром, когда проснулся, решил, что мне все это приснилось. Пока вот это безобразие, — он обвел рукой берег, — не увидел. А потом еще вы со своими рассказами. Так что, мне повезло.

— Повезло, — согласился я и решил спросить: — Ты не подумай, что я спятил, можно мне твои зрачки глянуть?

— Зрачки? — Парень невероятно изумился. — Убей меня, но я не пойму, зачем геологу мои зрачки. Ладно бы Эдик!

Я решил настоять:

— Ну что тебе, сложно?

— Да смотри, мне не жалко.

Тоха приблизил ко мне свою физиономию. Зрачки его на свет реагировали слабо. Но расширены были самую малость, совсем чуть-чуть. Я, кажется, начинал понимать, что здесь произошло.

— Налюбовался? — Тоха ухмыльнулся и отошел. — Что еще показать?

Я оставил его колкость без внимая. Просто сказал:

— Ладно, хватит болтать. Санжая надо искать.

Тоха меня осадил.

— Чего его искать? Он дрыхнет в палатке. С ним все нормально.

Юрку отпустило часа через три. Только для начала мы разбудили Санжая. Выглядел он помятым и замученным. Правда, смотрел на нас своим непроницаемым восточным взглядом. Да еще зрачки его, по понятным причинам, мне разглядеть не удалось.

На все вопросы отвечал:

— Хозяин приходил, я ж вас предупреждал! Ему все, все надо отдать. Тогда отпустит.

Тоха только пальцем у виска покрутил.

— Где я тебе все возьму? Черт его знает, куда подевался тот золотой идол!

— Плохо, — сказал Колька, — сидеть нам тут, пока не вернем. Хозяин с такими вещами не шутит. Вот увидите, быть беде.

— Куда уж больше? — изумился Эдик. — Итак влипли по самые…

Он не договорил, но каждый додумал конец фразы в меру своей испорченности.

— Может, поискать? — осторожно предложила Зиночка.

— Где? — Наташа вновь стала безжалостной. — Генку уже поискали. И что?

— Зачем ты так? — Зиночка всхлипнула и унеслась прочь.

Эдик бросился за ней.

— Знаешь, что, Наточка? — процедил Тоха.

— Что?

— Вот смотрю я на тебя, иногда ты такая умница, просто диву даешься, — а иногда…

Он сделала выразительную паузу. Я уже предвкушал, что будет дальше. И Тоха не подвел:

— …полная дура!

Наташа моментом вспыхнула. Она к такому обращению не привыкла. Бросила на меня вопросительный взгляд, поняла, что я не собираюсь вступаться за ее честь. Выпалила, не хуже капризного ребенка:

— Сам дурак!

И гордо удалилась.

— Как ты с ней живешь? — Антон задумчиво почесал переносицу.

Я практически отзеркалил его жест.

— Сам поражаюсь.

И мы заржали.

Если я правильно угадал, что с нами случилось этой ночью, то всем следовало как можно больше пить. Я взял котелок и чайник, отнес к воде. Долго и придирчиво отмывал, пытаясь выполоскать последние миллиграммы дряни, оставшейся от вчерашнего ужина. Второй раз узреть пришествие мертвецов мне не хотелось совсем.

Колька вызвался помогать, но я отправил его разводить костер. Не потому что так хотел помыть посуду, просто, не доверял никому. Мысли мои стали самыми мрачными. Я был почти уверен, что знаю траву, которую нам подсунули в чай. Симптомы подобного отравления мне доводилось видеть однажды. Давно. В прошлой жизни.

Простая интоксикация. Никаких шаманских происков. Никакого хозяина. И интенсивность глюков зависела только от одного — кто сколько отравы выпил. Сильнее всего пострадали Юрка и Наташа. Одно это исключало их из числа подозреваемых. Да и мотива у них не было. Вот уж кто точно не хотел возвращать добытое из могилы добро.

Тоха… Ну, не знаю. Мне почему-то не верилось, что он мог отравить. Просто, не верилось и все. Слабый аргумент? Я даже ухмыльнулся. Сам понимал, что слабый. Но нравился мне этот парень. Нравился своей прямотой и отношением к жизни. И полностью освободить от подозрений я его не мог. В конце концов у нас еще пропавший Генка в активе. А Тоха числился его лучшим другом. Вдруг что не поделили? С лучшими друзьями так чаще всего и бывает.

Я чуть отвлекся на засохший котелок. Подбросил внутрь песка, принялся тереть пучком травы. Когда налипшее стало отходить, мысли сами вернулись к отравлению.

Кто там остался? Зиночка. Тут я застопорился. Я мог представить отравителем кого угодно, только не ее. Зачем ей это нужно, скажите на милость? Она готова рыть все вокруг, искать шаманские цацки, тащить их в музей, только потому, что так хотел ее обожаемый брат. Хотя, такой ли уж он был обожаемый?

Я прикинул и так, и эдак. Откуда я знал о теплых отношениях в семье Беловых? Только со слов всех остальных. Сам за это поручиться не мог. Мда… И тут же взбодрился. Есть один факт, который говорит за девушку. Зачем ей добиваться того, чтобы мы вернули все обратно в могилу, если, буквально перед этим, она пять дней все артефакты упорно добывала? Странно, не правда ли? Нет, Зиночка точно не при чем.

И что у нас осталось? Я прополоскал котелок, посмотрел его на свет. Он был чистым как стеклышко. А осталось у нас два человека, которые имели возможность найти нужную траву: Эдик и Санжай. Оба прекрасно знают таежные растения. Оба говорили об этом не раз. Оба это не раз доказали.

Правда мотив был только у одного. По крайней мере, мне казалось именно так. Эдика я исключил по той же причине, что и Зиночку. Стал бы он помогать девушкам с раскопками, если был настолько против? Вряд ли. Ох, вряд ли.

Значит Колька. Чужих здесь точно не было.

Я бросил взгляд через плечо. Санжай сидел у костра, подбрасывал в огонь полешки. Вид у него был самый, что ни на есть, невозмутимый. Сфинкс, а не человек.

Он уловил мой взгляд, обернулся. Прикрикнул:

— Ты долго там будешь плескаться?

— Несу, — прокричал в ответ. — Уже несу.

Зиночка держалась молодцом. Она не стала долго киснуть. Чуть осушила глаза и принялась хлопотать по кухне. Эдика она отправила лечить Наташину щеку. Это было поразительно. Зиночка удивляла меня.

Я повесил над костром чайник. Прокричал, чтобы слышали все:

— Зин, а какао у нас осталось?

— Есть маленько, — девушка высунулась из-под навеса. — Сделать?

— Давай.

Меньше всего сейчас хотелось пить чай. Черт его знает, что еще туда могли напихать. Нет уж, дудки. Будем употреблять проверенные продукты.

Зиночка притащила мне сухое молоко, какао, сахар. Спросила озабоченно:

— Справишься?

Я в этом был не особо уверен. В моей жизни куда чаще встречались разные растворяшки. Какао варить мне не доводилось. Мое замешательство было замечено. И девушка рассмеялась.

— Смотри, неумеха.

Потом быстро навертела в мисочке смесь, сказала:

— Всыпать, как закипит вода.

— И все? Как-то слишком просто.

— Еще помешать.

Она собрала все коробочки. Тоха не сдержался и съехидничал:

— Ты, конечно, для ускорения процесса, можешь у Кольки бубен попросить!

Санжай тут же огрызнулся:

— Не дам, вдруг сломает.

И тут из Юркиной палатки закричала Наташа:

— Ребята, он проснулся!

Парни ломанулись на ее зов. Я, как форменный дурак, остался с миской у костра. К счастью Зиночка оказалась девушкой не только доброй, но еще и умной. Освободила меня от варки. Сказала:

— Иди, там ты нужнее.

Я едва сдержался, чтобы не поцеловать ее в щеку.

Юркины руки уже были развязаны. Рядом хлопотала Наташа. Я заметил на ее лице повязку, крест-накрест, закрепленную на пластырь. Эдик постарался от души.

Юрке кто-то успел дать воды. Он жадно глотал, шарил вокруг затравленным взглядом. Застревал на дыре в стене палатки, ерзал, отодвигался. Вел себя ужасно нервно.

Меня увидел, отставил кружку, потянулся навстречу, просипел:

— Он ушел?

От звука его голоса мороз пробрал по коже. В нем было столько жути, столько обреченной безнадежности…

Я присел рядом на корточки:

— Кто ушел?

— Он…

Юрка опять заелозил, весь сморщился, почти заплакал:

— Я сапоги ему отдал. А он стоит, — здесь повисла пауза, парень пошарил ладонями по своим ступням, — в руках топор держит. Вы говорит, мне ноги отломали. А без ног я ходить не могу. За это я возьму твои…

Кадык у него заходил ходуном. Дыхание стало частым. Наташа присела рядом, обняла парня, как ребенка, поцеловала в макушку. Начала шептать ласково:

— Ну же, Юр, успокойся. Все уже хорошо, все позади. Он ушел. Не бойся.

Юрка вздрогнул и отпихнул ее. Опять потянулся ко мне:

— Мне, говорит, не на что сапоги надеть. Нет у меня теперь ног! На что мне без ног сапоги.

И замолк. Я протянул ему кружку, мельком глянул, что там вода, велел:

— Пей. Больше пей. Его только водой можно изгнать.

Юрка доверчиво кивнул, вцепился в чашку, начал шумно глотать. А я поспешно огляделся. Ната смотрела на меня с укором, Тоха таращился с изумлением. Взгляд Санжая был как всегда непроницаемым. Эдика рядом не было. Кто же из них напоил нас этим варевом? Кто? В этот момент, я был готов поставить на Кольку.

Юрка никак не мог поверить, что сам, своими руками, выкроил в палатке запасной выход. Что сам хватался за нож и резал ткань. Этот момент стерся из его памяти начисто. Зато он довольно быстро поверил, что мертвяка уже нет. Даже выглянул, держа меня за руку, наружу, пошарил глазами по окрестностям, судорожно сглотнул. Спросил для чего-то сиплым шепотом:

— А сапоги унес?

Я покачал головой. Наташа кхекнула, погладила его по плечу, пропела ласково:

— Как тебе сказать?

— Скажи, как есть. — Юрка нахмурился, ожидая подвох.

— Ну тогда так, — она почему-то опустила взгляд, словно сама была причастна к гибели сапог, — сапоги никто не унес, но ходить в них ты не сможешь.

Парень моргнул и поспешил откреститься:

— Я и не собирался. Ну их нафиг, носить вещи мертвеца. — Поплевал через левое плечо, но креститься не стал. — Потом еще ноги за это отрубят.

Это было сказано так искренне, с таким чувством, что Тоха не сдержался. Невольно прыснул и ушел от палатки подальше. Не хотел обижать Юрку неуместным смехом.

Наташа без намека на иронию продолжила:

— Не поэтому, Юр. В них никто не сможет ходить. Они почти сгорели.

— Как сгорели?

Бедняга опять смотрел на меня. И мне пришлось отвечать:

— Обычно сгорели. Мы утром нашли в костре все, что осталось.

Юрку наморщил лоб, пробурчал обиженно:

— Ни себе, ни людям, значит?

Он свято верил, что сапоги подпалил их старый хозяин. И я пока не знал, как его переубедить.

— Наташ, мальчики, — донеслось от костра, — идите уже завтракать. Какао готово!

Зиночкин призыв удивительным образом разрядил обстановку. Юрка засуетился, начал надевать штаны. Все потихоньку засобирались прочь. Ушла и Наташа. Остался я один.

— Юр, — сказал я, — ты не думай. Это все не на самом деле было. Это все морок, галлюцинация.

— Сам ты морок, — Юрка сглотнул, сделал вид, что вот-вот зарыдает. — А это откуда взялось?

Он ткнул пальцем в угол палатки. И я заметил то, что раньше было скрыто фигурами ребят. У выхода, у самой стеночки лежал топор.

— Морок принес? — Юркин голос опять дрогнул от ужаса. — Или галлюцинация не рассосалась?

На это у меня пока не было аргументов. И я решил свернуть тему.

Завтракали в молчании. Доедали холодную вчерашнюю рыбу. Запивали какао. Сочетание странное, но в нашем положении выбирать не приходилось. А еще все украдкой бросали взгляды на обгорелые Юркины сапоги, на разломанный стул, на игральные карты, для чего-то сложенные неровной стопочкой. И каждый думал о прошлой ночи. Каждый размышлял о своем.

Это буквально читалось в нервных движениях, взглядах. В самом конце завтрака Колька предложил:

— Я тут недалеко голубику видел, должно быть поспела уже. Кто со мной?

Я думал, что сейчас соберется целая компания. Никто бы не отказался от сладкой ягоды. Но нет, все испортила Наташа.

— К черту ягоды, — сказала она, — никуда не денутся. Завтра соберем. Я предлагаю принести все наши находки и этому твоему, — она кивнула на Санжая, провела ладонью по повязке, — хозяину вернуть. Кто за?

Здесь все молча начали поднимать руки. Первой была Зиночка, потом Эдик, Юрка, Колька…

Руку поднял и я. Не потому что у меня были шаманские цацки. Просто так, чтобы понять, к чему это решение приведет. Найдется таинственная пропажа — золотой онгон, или нет.

Не стал голосовать только Тоха.

— Я с вами, сказал он, — не поднимая руки, — только у меня ничего нет. Мне нечего возвращать.

— Единогласно, — заключила Наташа. — Тогда сейчас все приносим сюда и потом сразу идем к могиле.

— А чего нести? — удивился Эдик. — Все лежит под навесом в одном месте. Разве что, кроме золотого медведя и твоих бус.

Наташа дернула рукой к шее, нервно потеребила ворот.

— Ожерелья у меня теперь тоже нет, — сказала она, — я не помню, куда оно подевалось. Я его хозяину отдала.

Эдик сбегал под навес, принес обычную авоську с большим газетным свертком на дне.

— Все здесь, — сказал он, держа свою ношу на вытянутой руке, как ядовитую змею. — Больше ничего ни у кого не осталось?

— У меня нет, — ответила ему Зиночка.

Остальные покачали головами.

— Тогда что? Пошли?

И мы пошли. Я всю дорогу думал: «Интересно, кто-нибудь еще догадывается, что все это действо — откровенный фарс? Хоть кто-то понимает, что не было никаких мертвецов, не было хозяина, ничего не было. Только глюки, вызванные травой, которой в этой тайге, что грязи».

Я попытался украдкой рассмотреть моих спутников. Что думали они? Что у них в головах? И остался в замешательстве. Вид у Юрки был торжественный, важный. Наташа заметно нервничала. Тоха тихонько посмеивался, но это было его обычное состояние. Эдик что-то шептал на ухо Зиночке. Та хмурилась, но кивала. Невозмутимым оставался только Санжай.

До поляны с раскопом добрались незаметно. Там со вчерашнего дня не изменилось ничего. Не было разрушений, устрашающих знаков, надписей, покойников. Нет, вру. У самого края раскопа на деревянной рогатине висели Наташины бусы. И нитка их за ночь из красной стала черной.

— Вот оно где, — просипел Юрка, — твое ожерелье. Давайте уже быстрее все это закидывайте обратно. А потом закопаем от греха подальше.

Его слова послужили сигналом. Эдик сделал широкий шаг, встал на самом краю раскопа, вытянул руку с авоськой, разжал пальцы, проводил взглядом шаманское добро. Зачем-то торжественно изрек:

— Прости нас, хозяин. Мы дети твои неразумные. Не ведали, что творили.

Слова отзвучали, повисла тишина. Никто не попытался остановить Эдика, подколоть, напомнить о комсомоле вкупе с коммунизмом. Все восприняли эту речь абсолютно серьезно. Все были с ней согласны.

— Теперь ты, — Юрка подтолкнул Наташу к рогатине, — твоя очередь.

— Нет, — неожиданно уперлась та. — В руки эту гадость не возьму. Нет!

— Давайте я, — мне стало ее жалко.

На лице девушки читался такой испуг, что это точно не было игрой. Не мог я себе представить такой игры.

— Спасибо, — она порывисто обняла меня и чмокнула в щеку.

И я ей поверил второй раз. Этот поцелуй тоже был от чистого сердца. Я просто выдернул рогатину и аккуратно стряхнул нитку с бусинами в могилу.

— Все! — Юрка буквально возликовал.

Он первым схватился за лопатку и принялся с остервенением засыпать раскоп. К нему присоединился Тоха.

В четыре руки дыру засыпали за считанные минуты. Юрка на этом не успокоился — принялся таскать на могилу камни, прикрывая разворошенную землю. С каждым булыжником он приговаривал:

— Все, теперь точно все.

Остальные отчего-то стояли в стороне. Словно ждали явления чуда.

Чуда не случилось. Когда напуганный парень угомонился, когда оставил могилу в покое, распрямился и повторил:

— Все, теперь точно не вылезет!

Санжай вдруг нарочито спокойно сложил на груди руки, приподнял одну бровь и сказал:

— Что толку? Хранителя могилы здесь все равно нет. Пока все не отда…

Юрка его перебил, заорал:

— Хватит! Замолчи! Знать ничего не хочу про твоего хозяина!

Это было совершенно нелогично. Это было от чистого сердца. В Юрке бушевали эмоции. Я думал Колька начнет ему возражать, но нет. Он просто кивнул и согласился:

— Как хочешь. Но ты сам все понимаешь.

— Ничего не хочу понимать!

Парень выхватил у меня рогатину и в сердцах сломал о свое колено.

— Все, баста!

И ринулся назад в лагерь. За ним потянулись остальные ребята. Я же застрял на поляне. Я стоял и смотрел на свои пальцы. На руку которой опирался на рогатину.

Пальцы были черными. Вот так. И не было в этом никакой магии, никакой мистики, ни капли тайны. Обычная сажа. Именно она окрасила нитку Наташиного ожерелья в черный цвет.

Я глянул в спины ушедшей компании и вспомнил слова Пушкина, чуть изменив для себя:

— Ай да Колька, ай да сукин сын. Все-то ты предусмотрел — и нитку покрасил, и топор оставил в палатке, и карты раскидал. Надо будет тебя прижать и допросить. Но чуть попозже. А пока… Пока посмотрим, что покажет время. Не даром же ты расшерудил этот муравейник.

День прошел сумбурно. Только и было, что бесконечные разговоры о прошлой ночи. А еще надежда, что Санжаев хозяин оставит нас теперь в покое. Пусть не на всегда, пусть ненадолго, пусть только на время.

Юрка с Эдиком проверили донки и обеспечили нас уловом. Тоха с Колькой отправились в лес. Вернулись с грибами и котелком голубики.

Мне повезло меньше всех. Наши отважные дамы вцепились в меня, как два клеща и хором заныли:

— Не уходи! Миш, ну пожалуйста!

— Чего так? — не сдержался Тоха.

Наташа зыркнула исподлобья, прикусила губу. Ей непривычно было признаваться в слабости. Ответила Зиночка:

— Нам страшно. Пусть кто-нибудь останется.

Остался я. За что был захвален, захолен, залелеян, напоен внеплановой порцией какао с заблудившимся сухарем и подмоченными леденцами «Монпансье».

Ближе к вечеру все вдруг очнулись и вспомнили о резаной палатке. Зашивать ее было уже поздно. Спать с «окном» в тайгу — совсем не вариант. Тоха бурно чертыхнулся и вынес вердикт:

— Так, давайте уплотнятся. Наташа идет спать к Зине.

Ната спокойно кивнула. Эдик попытался оспорить приговор, но его никто слушать не стал. Тоха продолжил:

— Юрка идет к Мише. Эдика мы забираем к себе. Палатка просторная, три спальника точно влезут.

Наташа без споров пошла собирать вещи. Зато неожиданно возмутился Юрка.

— Я буду спать с Санжаем! — выпалил он.

Колька от неожиданности поперхнулся, утратил обычную невозмутимость. Переспросил с угрозой:

— Чего?

Зиночка прыснула. Слишком двусмысленно прозвучало это желание. Юрка не сразу понял, в чем дело, когда же сообразил, поспешил уточнить:

— Ну, в смысле, спать буду с Колькой в одной палатке. С ним ко мне никакие мертвяки не придут.

Эдик, успевший вынести из палатки спальник, притормозил, кивнул и развернулся в сторону моего жилища.

Но тут уперся Тоха:

— Ну уж нет, — сказал он и ткнул в Юрку пальцем, — с ним спать не стану. Вы что? Да мы же друг друга убьем! Он же постоянно нарывается на скандал.

Эдик вновь встал на полпути.

— Так куда мне идти? — спросил он с недовольством.

— Ко мне, ко мне! — Тоха подскочил к растерянному парню, схватил под локоток и потащил к себе.

Наташа обернулась к Зиночке:

— Пойдем устраиваться, — усмехнулась она. — Наши мальчики, как настоящие принцессы на горошине. Никак не могут поделить кровати.

Юрка оставил ее слова без внимания. Ему было плевать на чужую иронию. Его волновал сейчас совсем другой вопрос.

— Коль, — взмолился он, — не бросай меня! Я второй такой ночи не вынесу. У меня же крыша поедет! А с тобой надежнее.

Санжай нахмурил лоб. Чуть поразмыслил, решил:

— Хорошо. Я к вам с Мишкой.

— Ура!

Юрка бросился вперед него, пока не передумал. Схватил Санжаев спальник, подцепил рюкзак, поволок в мою палатку. Выделил лучшее место у стеночки.

Меня подобная рокировка вполне устроила. Колька неожиданно для себя оказался под моим надзором.

Все это переселение подарило мне прекрасную возможность следить за Санжаем. В этой партии судьба была на моей стороне.

Юрка вымахал длинный. Места в палатке ему хватало впритык. Выйти наружу, не пройдясь по его ногам, было невозможно. Он улегся посередке, раскинул свои ходули и уснул, как младенец. Счастливый и умиротворенный.

Санжай тоже мерно всхрапывал у своей стены. Я же никак не мог заснуть. В голову лезли самые разные мысли. Для чего Колька устроил весь цирк? Неужели только для того, чтобы вернуть шаманское барахло? Или… Тут у меня даже перехватило дыхание. Настолько простой и очевидной была эта идея. А вдруг он так пытается выяснить, куда подевался Генка и что сталось с золотым онгоном?

Если так, то это в корне меняет дело. Знает ли еще кто-нибудь о его затее? Тут я прикинул и так, и эдак, но все-таки решил, что вряд ли. Слишком натуральными у всех остальных были эмоции.

Колька всхрапнул и перевернулся на другой бок. Юрка зачмокал губами, сказал, не просыпаясь:

— Не пихайся, Ната…

Я едва не подавился. Вот так номер? Это что? Несбывшиеся мечты? Эротические сны? Или эту парочку что-то связывает нечто большее, чем просто дружба? И тут же решил, что разницы никакой. Почему это должно волновать меня? Я все равно не собираюсь оставаться с этой девушкой. Не нравится мне она, и все. Точка.

Так, хватит думать о ерунде. Что там у нас с Санжаем? А если все совсем наоборот? Если это он сам убил Генку и спрятал онгон? Почему бы и нет? Тогда вся эта канитель с отравлением, с хозяином, со страшилками нужна только для одного — чтобы никто на него не подумал. Чтобы все были уверены — Колька всегда был против раскопок. Тогда он точно должен хоть чем-то подтвердить, что хозяин к нам благосклонен. Должен подкинуть какой-то знак. Лучше всего еще какую-то из Генкиных вещей. А что? Почему бы и нет? Дескать, мы вернули хозяину его имущество, а он нам за это отдает наше.

Я аж расстроился. Обе идеи прекрасно подходили под нынешнюю ситуацию. Обе они все объясняли. Жаль, что полностью исключали одна другую. А еще никуда не вязалась пропавшая карта. Кольке прятать ее, а потом сидеть тут вместе с нами не было никакого смысла.

Тьфу! В сердцах я расстегнул спальник и сел. Черт! И как тут прикажете разбираться? Как понять, кто прав, кто виноват?

— Да дайте уже спать! — прошипел Юрка и повернулся ко мне спиной.

— Спи-спи, — ответил шепотом я и улегся обратно.

Все, хватит. Спать-спать-спать. Все остальное утром. Тем более, что мысли мои побежали по кругу. Ничего нового в голову не шло. Сейчас важнее всего не дать Санжаю без присмотра шастать по лагерю. Это — моя первостепенная задача. С этой мыслью я и уснул.

А утром случилось то, что разрушило мою последнюю теорию в пух и прах. Всплыл Генка.

Сначала мы его не заметили. Утром было как-то не до того. Встали не выспавшиеся. Втроем в палатке на трезвую голову оказалось тесновато. Колька что-то бурчал, Юрка пытался оправдываться, впрочем, не слишком искренне.

Потихоньку поднялись все. Занялись повседневными делами. Запалили костер. Налили чайник. Сварили кашу. Даже успели поесть.

Юрка развалился на траве, сунул в рот какой-то стебелек с метелкой на конце и, глядя в небо, сказал:

— Надо плыть на рыбалку. Кто сегодня со мной?

— И за грибами бы сходить, — поддержал его Санжай.

— Я хочу за грибами! Я! — Зиночка с готовностью вытянула руку.

Эдик поднялся во весь свой немалый рост, приложил к глазам козырьком ладонь, глянул на блестящую от солнца воду, начал:

— А я за рыбой мо…

Тут он запнулся, подался вперед и тихо выругался:

— Твою ж мать!

— Эдик! — Зиночка возмутилась. — Мы же договаривались! Ты обещал!

— Да помню я, помню.

Он обернулся, только посмотрел совсем не на негодующую девушку.

— Тоха, иди сюда. Глянь, что там?

Вместе с Антоном поднялись и мы с Санжаем. И Юрка.

— Что там? Как думаете? — Эдик ткнул пальцем куда-то влево. — Мне кажется?

Ему не казалось. Слева сразу за зарослями камышей темнело что-то длинное, большое. Я почему-то тут же решил, что это человек. Точнее, труп. Больше здесь просто нечему было так выглядеть.

— Вашу мать, — повторил за Эдиком Антон. — Дождались.

— Плыть надо, — подытожил Санжай. — Плыть и на месте смотреть.

— Чего смотреть? И так все ясно. — Юрка старался говорить шепотом. Но в наступившей тишине каждое его слово прозвучало набатом.

Я быстро глянул на Зиночку. Как бы у нас тут сейчас не случилось истерики. Но девушка словно окаменела. Она не отрываясь смотрела на озеро. Не шевелилось и почти не дышала. Взгляд ее не выражал ровным счетом ничего. И это было плохо. Я попытался припомнить, что нужного видел в аптечке, не смог, поэтому решил, что буду действовать по обстоятельствам.

— Багор бы. — Антон впервые за все время был растерян.

— Где я тебе его возьму? — Эдик даже не возмутился, ответил совершенно серьезно.

— Да ясно. Плывем?

— Угу.

— Я не поплыву. Я вообще покойников боюсь! — Юрка сделал шаг назад, словно собирался сбежать.

— Тебя никто и не просит, — отрезал Тоха. — И без тебя справимся.

Он первым подошел к лодке, легко столкнул ее на воду.

— Что там? Что?

Зиночка вдруг словно отмерла. У нее не было ни сил, ни желания верить в очевидное.

Колькино лицо смягчилось. В нем появилась такое сожаление, такие нежность и грусть, что даже мне стало не по себе.

— Не знаю пока, — сказал он.

— Это Гена?

Иногда мне казалось, что у Наташи чувство такта отсутствовало напрочь. Благо, Зиночка ее не услышала. Слишком была занята другим. Она неотрывно смотрела на лодку, на Эдика, гребущего веслами. Движения у него были нервные, дерганные. Лодка то чуть подлетала вверх, то клевала носом. До места они добрались удивительно быстро. Остановились, уставились на воду.

— Ну, что там? — Зиночка неожиданно дернула меня за рукав, словно я был там, а не тут вместе с ней. — Что?

И тут Антон привстал, обернулся к нам, покачал головой и скрестил перед собой руки. В девушке будто сработал детонатор.

Она закричала в голос, согнулась пополам, боком завалилась на землю. Завыла. Без слов. На одной вынимающей душу ноте.

Наташа присела рядом, сгребла подругу в охапку.

— Зин, Зиночка, не плачь. Мы же еще ничегошеньки не знаем.

Только ее слова были не нужны. Они не могли помочь ничем. Зина выла. Выливала горе, переполнявшее ее изнутри.

Вновь плеснули весла, и лодка направилась в обратный путь. На этот раз греб Антон. Эдик сидел сгорбленный, с одной рукой, опущенной в воду. Он словно окаменел. Всем стало страшно. Опять. Как в ту ночь, когда по наши души явились мертвецы.

Тоха греб медленно. Все время подруливал одним веслом. Груз заворачивал лодку вбок. До берега оставалось метров двадцать, когда парень крикнул:

— Миш, Зину убери! Ненужно ей это видеть!

Черт, конечно же ненужно. Я прекрасно представлял, что происходит с телами, лежавшими в воде. Зрелище малоприятное, мягко говоря. И приказал Наташе:

— Отведи ее подальше, к палаткам.

Ната понятливо кивнула, поддела подругу подмышки.

— Вставай, пошли отсюда. Нам с тобой надо уйти.

— Не пойду!

— Пойдешь, — в голосе Кольки прорезался металл, — а не пойдешь, я тебя понесу. И буду держать, чтобы не лезла, куда не стоит!

Девушка затихла. Сломалась. Послушно поднялась. Позволила себя увести. Сразу стало немного легче.

Лодка почти доплыла до берега. Осталось совсем чуть-чуть. Колька не выдержал, скинул кеды, бросился помогать прямо в носках, не засучив штанины. Юрка держался поодаль. В глазах его плескался ужас. Я тоже разулся и полез в воду.

Тело тащили на берег вчетвером: за брюки и джемпер. Генка оказался удивительно тяжелым. И столь же удивительно сохранным для тела, пролежавшего в воде десять дней. Кроме мест, объеденных рыбой, других повреждений заметно не было.

— Странно, что он не всплыл раньше, — задумчиво заметил Тоха.

Эдик парировал:

— Странно, что он вообще всплыл. Здесь вода ледяная. При такой температуре трупные газы долго не образуются.

Зиночка на последних словах вздрогнула, всхлипнула. Наташа покрутила пальцем у виска, прошептала почти беззвучно: «Дурак».

— Дурак, — повторил за ней Санжай, — нашел при ком про трупные газы рассуждать. Делать больше нечего?

Эдик смутился:

— Я, честно, не подумавши…

Я оглянулся на палатки, на девушек, прикинул, что они нас услышать не должны, приглушил, на всякий случай, голос, предложил:

— Ребят, его надо осмотреть.

Юрка побледнел, пошел в зеленцу.

— Зачем смотреть?

— Чтобы понять, что с ним случилось. Вдруг просто утонул.

Тоха покачал головой. Заметил скептически:

— Чтобы Генка утонул? Ни в жизнь не поверю. Да он плавал, как бог. Не-е-ет, здесь что-то другое.

— Осмотреть все равно надо, — я продолжал настаивать. — Представьте, что мы вернулись домой, пошли в милицию. Что мы там скажем? Нашли, закопали, знать ничего не знаем? Или вы предлагаете его домой тащить?

На мои вопросы никто не ответил. Зато Санжай задал свой:

— И кто его будет осматривать? Ты что ли?

Я хотел ответить, что могу и я, почему бы и нет. Мне не впервой. Но вовремя вспомнил, что здешний Мишка обычный геолог. С какой стати ему осматривать несвежий труп? Вот же заковыка…

Выручил меня Эдик:

— Я могу, — сказал он. — Правда, самостоятельно людей мне осматривать не доводилось, но…

Антон вздохнул, поморщился, махнул рукой:

— Расстегивать будем?

— Наверное, — Санжай склонил голову на бок.

Юрка моментально побледнел, судорожно сглотнул, сдавленно выпалил:

— Без меня!

И ринулся к ближайшим кустам. Не добежал буквально пару шагов. Там его с шумом вывернуло прямо на траву. Парень склонился, оперся ладонями о колени, чуть отдышался и повторил:

— Я пас, простите, ребята, не могу.

И ушел совсем. К девчонкам. Осуждать его никто не стал. Зрелище и впрямь было не для слабонервных.

— Ну так что?

Тоха расстегнул манжеты, засучил рукава, потянулся к пуговицам.

— Погоди, — остановил его Эдик, — давай сначала перевернем. Есть у меня одна мыслишка…

Договаривать он стал, подхватил мертвеца за джемпер, потянул на себя. Тоха молча ему помог. Сразу стало ясно, что раздевать покойника не придется. На затылке у Генки Белова красовалась громадная вмятая рана. Крови не было, да и откуда ей взяться в воде? За эти дни все вымыло, отмочило. Были раздутые, размокшие ткани. Была дыра. Виднелись осколки кости.

Эдик руками туда не полез. Глянул с расстояния, наморщил лоб. Сказал негромко:

— Так я и думал.

— Что думал? — словно очнулся Санжай.

— Генке нашему проломили череп.

Тоха кивнул, отвернулся, оттянул ворот рубашки, словно хотел глотнуть свежего воздуха.

— Гадость какая… — просипел он, — никогда не думал, что увижу такое.

Он помолчал, довольно быстро взял себя в руки.

— Эдик, а что за мыслишка была у тебя?

— Погоди.

Эдик устремился прочь, нырнул под навес, чем-то там зазвенел, вскоре показался со штормовкой в руках. Велел Тохе:

— Переворачивай назад.

На этот раз Антону помог Колька. Вдвоем они справились легко. Генка вновь лежал, уставившись объеденным лицом с пустыми глазницами в небо. Эдик поспешно накинул на голову другу куртку.

— Не могу, — сказал он. — Не хочу, чтобы он смотрел так…

Он подошел к озеру стал намывать руки. Тоха присел рядом. Напомнил:

— Так что за мысль?

Мне подумалось, что я угадал, каким будет ответ. Так оно и вышло.

Эдик сказал:

— Генку и Мишку и ударил один и тот же человек.

— Удивил, — усмехнулся Санжай. — Это и так ясно.

— И этот человек среди нас. Кто-то из нас! Ясно?

Эдик резко поднялся, встряхнул мокрыми руками и с тоской оглядел лагерь.

Сначала все замолкли. Каждый честно пытался примерить на себя последнюю фразу, словно впервые подумал о том, что убийцу нужно искать здесь, в лагере, среди своих. Я не был исключением, ровно до тех пор, пока ребята, как по команде, не уставились на меня. Их взгляды мне не совершенно понравились.

— Но-но, — я выставил перед собой ладонь, — не надо грязи. Не думаете же вы, что это я сначала убил Генку, а потом сам себе настучал по затылку и прилег голым в тайге отдохнуть?

Эдик вздохнул.

— Было бы, конечно, неплохо. Но нет, мы так не думаем. Просто надеемся, вдруг ты хоть чего-то вспомнил?

Я засунул руки в карманы штанов. Я всегда так делал, с самого детства, когда мне ужасно не хотелось врать. Когда врать приходилось. На душе стало тошно. Как можно вспомнить то, что было не с тобой? Никак! Собрался духом и соврал:

— Не помню. Если бы помнил, давно бы сказал.

— Жаль, — бросил Санжай.

По его голосу стало понятно, что ему действительно жаль.

— Все было бы куда проще.

— И про карту ничего не помню, — сказал я, на всякий случай. Новых вопросов категорически не хотелось.

— Что будем делать с ним?

Тоха указал пальцем на бездыханное тело. Назвать Генку по имени он почему-то не решился.

— Хоронить надо, — сказал Санжай. — Закапывать. Глубоко. Иначе зверье сожрет. Они на запах тухлого мяса знаешь, как падки!

— Давай без подробностей! — Антон побледнел не хуже Юрки. — У меня желудок не железный. И так тошно…

Он неопределенно махнул рукой.

— Командуй, — велел Санжаю Эдик. — Что делать?

И Колька скомандовал.

Место для могилы выбрали на возвышенности, под старой елью, подальше от воды. Сухое, тихое, защищенное с трех сторон кустарником. Метрах в стах от лагеря.

Для начала Эдик притащил из Зиночкиной палатки Генкин спальник.

— Так будет лучше, — парень нервно потер ладони, сказал виновато, — гроба все равно нет. Не класть же его в землю голым лицом…

Санжаю идея понравилась. Он сразу захлопотал, расстегнул спальник, разложил на земле.

— Теперь бы его, — он указал на покойного, — надо поднять и перенести.

Антон начал вновь расстегивать манжеты. Мне же пришла идея куда лучше.

— Постойте, — остановил их я, — давайте, как в больнице с лежачими больными.

— Это как? — Не понял Санжай.

— Я знаю.

Эдик даже повеселел, до того ему пришлось по вкусу мое предложение. Он обернулся к Антону.

— Мы с тобой переворачиваем тело на бок, а ребята подсунут ему под спину мешок, а потом перекатим обратно.

Дальше все получилось довольно просто. Труп без проблем упаковали внутрь, сверху на него положили и куртку. Молнию застегнули наглухо. Уже в спальнике отнесли тело к кустам, с глаз долой. Никто не хотел, чтобы покойный лишний раз попадался Зиночке на глаза.

После весь день, почти до темноты, копали могилу. На пятерых у нас было лишь две саперные лопатки. Таежный грунт оказался тугим, плотным, густо переплетенным сетью корней. Поддавался тяжело, неохотно.

Тоха, взявшийся за работу первым, стер руки до кровавых мозолей. Вместе с ним изо всех сил старался Юрка. Он словно пытался загладить свою вину за то, что не помог нам с мертвецом.

Когда работа близилась к концу, Санжай принес из-под навеса знакомый кривой нож и топорик. Хлопнул меня по плечу, велел:

— Пойдем лапника нарубим. Нам его много надо.

— Зачем не понял я?

— Чтоб запах отбить.

Это было разумно. Я перехватил у него топор, примерил в руке. Рукоятка удобно сидела в ладони. Сам топорик был легкий, совсем маленький.

Колька вывел меня прицельно к ельнику. Остановился, расправил плечи, глянул сквозь пушистые ветви вверх, вдохнул полной грудью. Воздух здесь был душистый, смоляной, вкусный.

Я еще раздумывал, стоит ли сейчас затевать откровенный разговор, как парень меня опередил. Сказал сам:

— Я вижу, ты хочешь о чем-то спросить? Спрашивай, я отвечу.

Он стоял ко мне спиной, ничуть не беспокоясь о собственной безопасности.

— Ну же?

А в самом деле, черт подери, почему бы и нет? Что он мне сейчас может сделать? Убьет? Оглушит? Он же не дурак. Все видели, что мы ушли вместе. А это значит, действительно хочет ответить.

Хочешь? Получи! И я не стал разводить политесы. Спросил в лоб:

— Ты, сволочь, зачем всех перетравил? Нахрена подмешал в чай эту пакость?

Санжай обернулся, глянул с любопытством, усмехнулся.

— Умный, значит, догадался? Даже Эдик не додумался. А ты… — он покачал головой, — удивил.

— Ты обещал ответить, — напомнил я.

Колька расплылся в широченной улыбке, глаза его совсем превратились в щелочки. Ответ меня выбил из колеи.

— Никто же не умер? — Он поднял нож, примерился и рубанул по ближней ветке. — Так? Чем ты недоволен?

— Коль, — сказал я, — это не ответ. Зачем?

— Зачем?

Санжай отбросил ветку, нож, обернулся, воткнул руки в боки.

— А сам как думаешь?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Я действительно не знал. Нет, догадки, конечно, были. Но это все вилами писано по воде.

— Не знает он, — Колька вздохнул.

Я решил ему помочь.

— Ты правда веришь в хозяина? Веришь в то, что он не выпустит нас, пока ему все вернут?

Тут Колька откровенно заржал. Смеялся долго, старательно закрывая ладонью рот. Смех его был слишком неуместен в это время, в этом месте. Я молча ждал.

— Ну ты даешь, — сказал он наконец. — Нет, тебе точно весь мозг отшибли. Какой хозяин? Ты что? Мы с тобой в двадцатом веке живем! Люди в космом летают. А ты — хозяин!

— Тогда зачем все это?

— Зачем, зачем… — Он поморщился. — Вот заладил. Как по-твоему я еще могу заставить убийцу выдать себя? А? Как?

Я проворчал:

— Не больно-то у тебя вышло.

Потом примерился и тоже принялся резать лапник. В конце концов, выяснение отношений можно отложить и до лучших времен. Только Колька отказываться от разговора не спешил. Накипело на душе.

— Зато я попытался, — сказал он. — А что сделали остальные?

Тут парировать было нечем. Действительно, ничего.

— То-то же, — констатировал Санжай. Он обернулся ко мне, наставил назидательно палец. — И ты мне не смей мешать.

Я бросил на землю пушистую ветку, взялся за новою. Спросил ради интереса:

— Меня, стало быть, не подозреваешь?

Колька ответил совершенно спокойно:

— Я же не дурак. Никто себе не сможет так голову разбить.

— А этот разговор зачем завел?

Он ненадолго замолчал, в три удара обрубил толстенную ветвь. Потом неохотно признался:

— Помощь мне нужна. Надо ночью за лагерем проследить. Вдруг убийца в конце концов захочет вернуть онгон? Как я об этом узнаю? Один я точно не смогу.

Тут наши мысли работали в унисон. Я какое-то время не спешил давать ответ, просто молча рубил ветки. На земле уже лежала солидная охапка. Колька начал нервничать, спросил:

— Так что?

Я кивнул.

— Хорошо, помогу. Ты сам кого подозреваешь?

Он поморщился.

— Не знаю. Сначала думал на Юрку. Они в тот вечер с Генкой из-за золота крепко сцепились. Теперь… — Санжай пожал плечами, уставился на меня в упор. — Понятия не имею, кто. Кто угодно, кроме Зиночки и тебя.

То, что он не подозревает Генкину сестру, меня не удивило. Я и сам не мог представить ее в роли убийцы. Только решил уточнить:

— И не Наташа тоже.

Санжай удивился:

— Это еще почему?

— Все просто. Как бы она затащила Генкин труп на середину реки. Он вон какой здоровый бугай. А она мелкая. Не девушка, а воробей.

— Не знаю, — сказал он с сомнением, — с перепуга чего только не делают. Не уверен, что не смогла бы.

Я не стал спорить:

— Хорошо, пусть так. А карта где, знаешь?

Он сгреб свои ветки, подровнял, поднял с земли охапку.

— Понятия не имею. Если бы у меня была карта, я бы давно сюда милицию привел. Это их работа. Пусть бы разбирались.

Что ж, я и тут ему поверил. Поддел свою охапку и задал последний вопрос:

— А что с Наташиным лицом? Ты ее так?

Санжай даже обиделся.

— Сдурел? У меня Юрка вышел из-под контроля. Носился по лесу, топором махал. Я его еле угомонил. Пока поймал, пока обратно притащил, она уже была такой. Понятия не имею, что здесь случилось.

— А ты не боялся, что народ разбежится и заблудится?

Колька опустил лицо, весь как-то поник. Стало понятно, что такого результата он и сам не ожидал. Я невесело усмехнулся.

— Все с тобой ясно, можешь не отвечать. Лучше пообещай, что больше никого травить не станешь.

— Клянусь, — сказал он. — Ну его нафиг. Мне и одного раза хватило.

Когда вернулись в лагерь, у ребят все было готово. Юрка проворчал недовольно:

— Вас только за смертью посылать.

И тут же прикусил язык, метнул виноватый взгляд на покойника. Все сделали вид, что не было сказано ничего необычного.

Колька спрыгнул вниз, в яму. Стал брать по одной ветке, выкладывать на дне могилы подушкой. Истратил добрую половину, примял сапогами, подумал, решил:

— Нормально. Теперь можно тело опускать.

Мертвец, упакованный в спальник, пугал не так сильно, как раньше. Нести и опускать его вызвался даже Юрка. Мы подхватили тело вчетвером, доставили осторожно к могиле. Тут уже сообразили, что вниз можем только кинуть. Положить никак не получится.

Эдик сразу расстроился, сказал:

— Не по-людски это. Погодите.

И убежал под навес. Вернулся с двумя мотками веревки. Примерился и стал перевязывать тело в районе колен. Колька второй веревкой обмотал покойника чуть ниже плеч.

Дальше все прошло, как по маслу. На веревках мертвеца легко спустили вниз. Колька тщательно обложил мешок сверху еловыми ветками, скинул в яму концы веревок.

Произнес:

— Готово.

Только тогда позвали девушек. Зиночка была заревана. Красные глаза, припухший нос, растерянный взгляд. Она ничего не говорила. Казалось, просто не может поверить в случившееся.

Все бросили в могилу по горсти земли. Эдик с Санжаем взялись за лопатки. Землю вниз покидали куда быстрее. Сверху насыпали холмик, утрамбовали, заложили последними еловыми ветками.

В изголовье могилы вкопали плоский камень, один из найденных на шаманской поляне. Тоха с Юркой притащили его на куске брезента. Камень был большой, неподъемный. Как ребята смогли его приволочь, для меня осталось тайной.

Зиночка вооружилась карандашом, послюнявила, встала у плиты на колени и принялась писать на неровной поверхности, обводя каждую букву по пять раз. Цвет букв от слюны становился синим. Это меня удивило. Ничего подобного раньше я не видел.

Я тихонько подошел к Антону и спросил:

— Что это?

— Где? — не понял тот.

— Чем пишет Зина?

На меня посмотрели, как на недоумка, но все же ответили:

— Химический карандаш. Неужели и это забыл?

Я поспешно кивнул, отодвинулся, уходя от расспросов.

Очень скоро надпись была готова:

Зиночка немного поколебалась, по все же исправила 19 на 20. С датой смерти были проблемы. Кто мог поручиться, что умер Гена в четверг до полуночи?

Я стоял чуть в стороне, смотрел и думал: «Зачем все это? Карандашный след смоет первым же дождем. Или не смоет? Я слишком многого не знал об этих людях, об этом времени. Не знал о том, как они жили, что любили, что ненавидели. Я не знал элементарных бытовых вещей. А это значит, — тут я едва подавил усмешку, — это значит, что мне придется изучить все, как можно быстрее. Придется стать своим».

— Все, — сказала Зиночка и поднялась с колен, — пусть земля будет тебе пухом.

Коля молча принес из загашника водку, быстро открыл. Юрка раздал всем кружки. Плеснули по капельке, на самое донышко. Водки было мало. За упокой души выпили, как полагается, не чокаясь. Все, даже девчонки. По второй разливать не стали.

Санжай старательно закупорил крышку, отнес пузырь под навес.

— Сейчас бы воблы, — мечтательно протянул Тоха, — Генка очень воблу уважал.

— Сделаю, — пообещал Юрка.

На этом поминки и завершились.

Часы показывали половину девятого вечера. Зиночка была совершенно разбита. Она постоянно хлюпала носом и молча смотрела на всех по очереди, словно надеялась, что кто-нибудь скажет — все это неправда, Генка жив!

Но все отводили глаза. Эдик сходил под навес, принес в стакане капельки, сильно пахнущие ментолом, протянул девушке:

— Выпей.

— Зачем? Мне не надо. — Попыталась отказаться та.

— Выпей и иди спать. Утро вечера мудренее.

Наташа перехватила у него лекарство, обняла подругу за плечи.

— И правда, — сказала она тихим голосом, — пойдем потихонечку. Нечего тут сидеть. Сейчас полечимся и баиньки.

Ее Зина неожиданно послушалась. Взяла стакан, проглотила, поморщилась, поплелась в палатку, едва поднимая ноги, цепляя мысками траву. Наташа не выпустила девушку из объятий, только нам бросила через плечо:

— Ребят, если я усну, не будите. Хорошо?

— Доброй ночи! — вдогонку крикнул Эдик.

Когда они скрылись в палатке, я провел рукой по животу и вдруг вспомнил, что мы ни разу не перекусывали с самого утра. Только выпили понемногу водки на голодный желудок. А это не самая полезная диета. В брюхе жалобно заныло, забурчало. И я спросил:

— А ужин у нас сегодня будет?

Санжай неохотно ответил:

— Есть там остатки крупы, можно кашу сварить.

Юрка тут же снял чайник, хотел идти к озеру, но Эдик его остановил:

— Стой! Только здесь воду не набирай, пожалуйста. — Он указал рукой на серебряную гладь. — Я теперь отсюда пить не смогу.

— Глупо, — Тоха прищурился, — столько дней пил. Здесь же повсюду ключи.

— Пусть глупо, — Эдик кивнул. — Пусть. Все равно. Как представлю себе, что тут… он… мертвый…

Он поморщился так выразительно, что мне тоже подурнело. Юрка посмотрел на озеро, зачем-то прижал к себе чайник. Предложил:

— Тут ручей недалеко, можно набрать воды в нем.

— Я с тобой, — встал с земли Колька. — Вдвоем спокойнее.

Тоха подсунул им котелок.

— И сюда тоже.

Я поднялся, машинально отряхнул штаны.

— Я с вами, погодите! Только еще котелок возьму.

Пришлось обогнуть озеро справа, пройти чуть дальше того места, где мы с Эдиком копали рогоз. Быстро темнело. Где-то в тайге ухал филин. Я светил под ноги фонариком, беспрестанно думал о том, кто же мог убить Генку Белова? Кто пытался убить Мишку? Кто спрятал золотую побрякушку? По всему выходило, что это должен был быть один человек. Иначе все произошедшее теряло смысл. Вот бы еще понять кто.

С этим было совсем хреново. Не было у меня ни одной умной мысли на этот счет. Зато была идея. Я посмотрел в спину Кольке. Как бы еще раз переговорить с ним с глазу на глаз? При Юрке откровенничать не хотелось.

Тот словно почувствовал, что я думаю о нем, принялся сокрушаться:

— Где теперь рыбу будем ловить? Мне Эдик с Зиной не дадут рыбачить в озере. Что будем есть?

Я вспомнил один из самых первых разговоров, сказал:

— Ты говорил, здесь где-то рядом есть река. Там и наловим.

— Что там ловить? — Юрка даже всплеснул руками. — Гольянов если только.

— А омуля? — я даже удивился. — Ты ж говорил про омуля, я помню.

Юрка как-то странно дернулся, поморщился, сказал неохотно:

— Все забываю, что ты не дуришь. Что на самом деле ничего не помнишь. Какой там омуль? Я тогда пошутил…

— Не слишком удачно пошутил, — припечатал Санжай.

Юрка только развел руками.

— Ну извините!

— Пусть будут гольяны, — согласился я, — пустим на уху.

Хотел сказать, что из ершей вон тоже замечательная уха выходит, но вовремя прикусил язык. Кто его знает, водятся тут ерши или нет. А объяснять, откуда я знаю про эту рыбешку… Нет уж, увольте. Я и так постоянно попадаю впросак.

За день Юркину палатку никто не починил. Было не до того. Спать ложились в том же составе. И в этот раз я отрубился моментально. Спал крепко, не видел снов, не слышал храпа. Почему-то совершенно ничего не боялся. Словно уверовал, что в эту ночь просто ничего плохого не может произойти.

Собственно, так и вышло. Ночь промелькнула тихо, спокойно. Просочилась песком сквозь пальцы. Зато утром…

Утрам меня разбудил вопль. Громкий, высокий, полный жути. Я открыл глаза, сел рывком. Спросонья попытался понять, что происходит. Рядом так же бестолково хлопали глазами Юрка с Санжаем.

Вопль на миг прервался, а после вышел на новую высоту — почти добрался до ультразвука. От мощи его я слегка обалдел.

— Зина кричит!

Санжай подскочил на четвереньки, рванул по Юркиным ногам наружу, как был, в трусах. Как ему удалось определить, что орет именно Зина, я не понял. Но поверил сразу. Бросился следом, на полпути запнулся босой ногой о корень, пребольно отбил большой палец. К палатке девушек допрыгал на одной ноге.

Заглянул внутрь и остолбенел. Дамы наши уже были одеты. Сидели они в дальнем углу палатки, прижавшись друг к дружке, как птенцы под дождем. Смотрели громадными глазами и, не хуже птенцов попискивали.

У самого входа согнувшись стоял Колька. Рассматривал он совсем другую сторону девчоночьего жилища. Я глянул туда же, но страшного ничего не заметил. А потому спросил:

— По какому поводу был крик?

Наташа вытянула вперед руку, ткнула пальцем в сторону противоположной стенки, совсем непоследовательно прошептала:

— Змея, там.

Мне подумалось: «Толку теперь шептать, если только что так орали?» Но вслух произносить я это благоразумно не стал.

Колька попятился, вытолкал меня задом наружу, скомандовал жертвам змеиных визитов:

— Так, брысь отсюда. Обе!

Дважды девчонкам предлагать было ненужно. Они стремглав рванули наружу. Так что вторую часть фразы Санжаю пришлось кричать вдогонку:

— И дайте мне пустой вещмешок.

Зиночка тут же притормозила, выпалила:

— Я туда не пойду. Сам бери, что хочешь.

Наташа оказалась куда крепче. Кремень — а не девушка. Из таких, как она только гвозди ковать. Залезла по пояс внутрь палатки, подхватила свой мешок, растянула горловину, вытряхнула содержимое прямо на землю у входа. Пустой бросила внутрь.

— Держи!

Колька только хмыкнул. Напомнил.

— Все, отойдите подальше.

Обернулся ко мне.

— Миш, а ты залезай сюда, мне помощь будет нужна.

Честно говоря, впервые за все последнее время, я помедлил. В этой жизни я боялся немного. И змеи составляли от этого немного изрядную часть. Они вызывали во мне древний почти мистический ужас. А еще я не понимал, какая от меня в поимке гадов может быть помощь. Я понятия не имел, как их ловят. Потому спросил с опаской:

— Я тебе точно нужен?

Колька все понял, усмехнулся, нахмурил брови и приказал:

— Лезь, тебе говорят. Хватит трусить.

Зиночка за спиной тихо ойкнула, проговорила:

— Ой, мамочки…

И мне стало неудобно. Я не хуже Наташи не привык быть слабым. Не привык играть труса. Поэтому полез, мысленно ругая себя, за то, что творю непонятно что. А, главное, неясно зачем. Кто мне все эти люди? Никто! Я знаю их одиннадцатый день. И вот, с какого-то бодуна, лезу в глотку к тигру. Зачем? Почему?

— Закрой полог.

Колькин голос вырвал меня из череды бессмысленных вопросов.

— Давай, иначе удерет.

Я обреченно обернулся, задернул полог и даже подоткнул его края под низ палатки. Не везде, где смог дотянулся. К той части, где пряталась змея, я приближаться не рискнул.

Санжай мой страх опять уловил. Неожиданно подмигнул, прошептал почти беззвучно:

— Не бойся. Этот зверь условно не ядовит. Для человека так точно.

Я хотел было спросить: «Условно не ядовит это как?» Но не успел. Колька подставил к своим губам палец в известном всем знаке, и я замолк. А он присел на корточки и резким движением откинул спальник.

Змея была не очень большой. Хотя и совсем не маленькой. Так, серединка на половинку. А еще она оказалась очень красивой. Яркой. Нарядной. Почти праздничной. Черно-оранжевой, совершенно тигриной раскраски. Напугана она была ничуть не меньше меня.

Как Санжай с ней справился, я почти не понял. Получилось у него это легко, быстро и ловко. Вот только что змеюка пряталась в уголке девичьего жилища. И вдруг раз — уже сидит в мешке. А спокойный насмешливый Колька тщательно обвязывает горловину шнуром.

За пологом нас ждала уже вся компания. Я быстро оглядел народ и едва сдержал усмешку. Все ожидаемо. Тоха с извечно оценивающим взглядом стоит чуть в стороне. Эдик обнимает вздрагивающую Зиночку. Юрка зачем-то успокаивает совершенно спокойную Наташу. Ничего нового.

Наташа и задала вопрос:

— Поймали?

— Да!

Санжай победно поднял вверх колышущийся мешок.

— Кто там? — напряженно спросил Эдик.

— Гадюка, — ответил Колька совершенно серьезно.

Я едва не выпалил: «А говорил, условно не ядовита!» Благо вовремя сдержался.

— Хреново, — Тоха вздохнул. — Осень скоро. Осенью они всегда лезут…

Зиночка взвизгнула:

— Не пугайте меня! У меня и так все внутри дрожит.

Эдик тут же пообещал шутливо:

— Он больше не будет. А будет, я сам его пристукну. В лесу места много. Зароем…

И тут же прикусил язык. Понял, что снова ляпнул лишнее. Зиночка отстранилась, глянула на него укоризненно, постучала пальцем по лбу, но говорить ничего не стала. Да и что тут скажешь?

Зато я не сдержался:

— Юрка тебя что ли покусал? Обычно он всякую хрень не думая метет…

— А что сразу я? — Юрка моментально обиделся. — Я, может…

Санжай его не стал дослушивать, перебил:

— Хватит болтать. Раз все проснулись, займитесь завтраком. Нам с Мишаней еще змею выпускать.

Он направился к нашей палетке, опустил мешок на землю, выудил из недр жилища штаны, принялся натягивать, балансируя на одной ноге. Я последовал его примеру. Идти в тайгу в одних трусах пусть даже с условно ядовитой гадюкой совсем не хотелось.

В спину раздалось Юркино:

— Раскомандовался тут. Тебя начальником никто не назначал!

Колька даже обрадовался этой фразе. Обернулся, указал на мешок:

— Не вопрос. Могу поменяться. Тебе уступлю змею, а сам займусь завтраком. Согласен?

Я смотрел ему в спину, но точно видел, как он издевательски приподнимает одну бровь. Как усмехается уголком рта.

Юрка тут же пошел на попятную, проворчал:

— Фиг с тобой, командуй. Я лучше воды принесу. Придумали тоже, из озера брать нельзя! А на ручей почему-то мне ходить…

Дальше я дослушивать не стал. Сварливое состояние было обычным состоянием этого чуда. Пусть ворчит. Главное, чтобы ни в какие неприятности не лез.

Оделись мы быстро. Колька махнул рукой в сторону ельника, того самого, где мы вчера рубили лапник. Пошел первым. Я пристроился сбоку, с другой стороны от мешка. Глянул на парня, пытаясь понять, о чем он думает. Но лицо у него опять стало бесстрастным. Не физиономия, а восточная маска. Объясняться он тоже не спешил. И я решил подождать.

— Ты кого подозреваешь? — Спросил Санжай, едва лагерь скрылся из виду.

От такого прямого вопроса я слегка опешил. Кого? Да черт его знает, я всю голову уже сломал. Чуть поразмыслил и ответил:

— Нату и еще Юрку.

Колька даже остановился, отодвинул от себя подальше трепыхающийся мешок. Посмотрел совершенно серьезно.

— Вот и я. Больно уж им не хотелось отдавать онгон в музей.

Этого я не помнил. Меня смущало другое. Наташино ледяное спокойствие и вечные Юркины истерики.

— Ты почему сказал, что гадюка условно ядовита.

Колька тихонька заржал. Сунул мешок мне практически под нос.

— Потому что это — не гадюка, а уж. Обычный тигровый уж. Весьма забавная тварюшка. Весь год не ядовита, но в начале сентября откладывает яйца.

— И что? — не понял я.

— Чтобы защитить детишек, с августа начинает жрать одних ядовитых жаб и сама становится условно ядовитой. Тебя ее укус не убьет, а вот небольших хищников запросто. И детки у ужа ядовитыми рождаются. Вся живность в тайге это знает, поэтому первый месяц их никто не трогает.

Я даже хмыкнул.

— Забавный способ защиты.

— Какой уж есть. — Колька пожал плечами. — Вот и мне кажется, что в нашей компании засел такой уж. Условно опасная сволочь. Знать бы точно, кто.

— Слушай, Коль, у меня есть идея.

— Какая?

Я не заметил, как Санжай привел меня в тот же ельник. Он положил на землю мешок и ловко развязал шнур. Уж тут же выскользнул наружу. Был он нереально красив в своей тигриной полосатой шкурке. Я даже засмотрелся.

— Эй, Мих, так какая идея?

Уж пропал из вида, спрятался меж старых корней. Взгляд мой вернулся к Санжаю.

— Есть здесь какое-нибудь растение, которое может усыпить, но не может навредить. Так чтобы никому потом не было плохо. Чтобы никто не умер, но все крепко уснули.

Он наклонил голову набок, посмотрел на меня с откровенной усмешкой.

— Ты же говорил, чтобы я со своими травками больше не лез.

Я пожал плечами. Мало ли что говорил. Когда это было? Санжай понимающе усмехнулся.

— Есть такой цветок. Тебе когда нужно?

— Сегодня, — выпалил я. — Чего время тянуть.

— Вечером, — сказал он, — в чай добавлю. Постарайся не пить.

— А остальные не заметят?

— Кто? Девочки? Антон?

— Да хотя бы Эдик. Он в травах знает толк.

— Он знает то, чему его в ветеринарке научили. Про наши травы он даже не слышал. Не бойся, не заметит.

Сказано это было так, что я действительно успокоился.

Колька сбил мыском кеда здоровенный мухомор, проследил, как шляпка врезалась в ближайший ствол и разлетелась на куски. Потом сказал:

— Давай, что ли, рассказывай, чего задумал?

Подсмотреть за Колькой, что за травку он решил заварить вместо чая на ночь, мне не удалось. Сразу после завтрака Юрка утащил меня на рыбалку. Сапоги ему пришлось стрелять у Эдика. У остальных размер ноги был гораздо меньше. И я неожиданно заметил, как похожи со стороны этих два худощавых верзилы. Словно братья. Только Юрка белобрысый, а Эдик отчаянно рыжий.

Я прихватил два ведерка. Юрка собрал снасти. Взял одну из лопаток и консервную банку под червя.

— Ну что, — сказал он, глядя на Зиночку, — в озере нам ловить запретили, значит пойдем на ручей. Акулу мы вам, ясное дело, не обещаем, но гольянов наловим.

Зиночка отвела глаза и как-то засуетилась.

— Это ничего, сказала она. Я вам их знаете, как нажарю! Пальчики оближете. Я умею. У меня и мучки немного осталось.

Юрка едва не сплюнул от досады. Эдик дернулся приобнять девушку, то притормозил. Тоха хмыкнул. Колька смотрел на всех своим таинственным монгольским прищуром. Наташа… Наташе было все равно. Я подумал, что дорого бы отдал, чтобы прочесть их мысли. Всех. Кто из них и о чем думает? Жаль, эта загадка была мне не по силам.

— Эй, ты чего застрял? — Юрка ощутимо пихнул меня в плечо. — Нам на такую ораву ловить и ловить. Если повезет, к ужину управимся. Черт его знает, сколько этих головастиков нужно.

Зиночка совсем смутилась.

— Вы хоть сколько-нибудь. Если на жареху не хватит, я уху сварю. Эдик обещал рогоз накопать…

Я открыл рот, но тут же заткнулся. Чуть было не съязвил, что рогоз тоже в озере растет. В том самом, где десять дней плавал Генка. Ну ее, еще отправит парня копать корешки за тридевять земель. Тогда мы вообще без еды останемся.

— Я схожу ягод наберу. — Колька посмотрел на меня, потом вдруг спросил, — Наташ, ты со мной?

— И грибов посмотрите, — сразу нашелся Тоха.

— Деловой, — Санжай расплылся в недоброй улыбке, — мы, значит, и ягоды, и грибы. А ты чем займешься?

— А я Зиночке по хозяйству помогу. Дровишки поколоть, воды набрать.

Морда у Тохи стала хитрая-хитрая. И Колька сдался.

Сначала мы с Юркой шли молча, разговор как-то не клеился. Потом он вдруг оживился, словно в голову ему пришла гениальная мысль. Обернулся ко мне, ухватил за рукав.

— Ну что, — глаза у него засверкали задором, — как в детстве? Кто больше наловит, тому Ната подарит поцелуй?

— А давай! — Я заразился его азартом.

Пусть от Наташиного поцелуя мне было ни тепло, ни холодно, но от состязания я оказаться не смог. Мне почему-то в голову не пришло, что сначала надо было бы поинтересоваться у дарительницы поцелуя, согласна она на такой расклад или нет.

Червей накопали тут же. Юрка взял свое удилище, отошел чуть в сторону, посмотрел на меня хитро, поплевал на червяка и закинул леску подальше, туда, где было скопление больших камней. Я откровенно удивился — если крючок зацепится, то точно оборвется. Что за блажь?

Поэтому вышел на свободное место, не стал мудрить, и сработал по принципу «куда Бог пошлет». Бог ко мне оказался не милостив. Воды было по щиколотку, течение в речушке оказалось таким сильным, что крючок вместе с червяком быстро унесло вниз и прибило к берегу.

Юрка хохотнул, победно выудил первую рыбешку и показал на пальцах — один-ноль. После ткнул в себя, чтобы я не сомневался, в чью пользу.

— Так нечестно, — вырвалось у меня возмущенное, — я же понятия не имею, как их ловить.

— Ничего не знаю, — Юрка с ухмылкой помотал головой, — мы поспорили. А, значит, каждый сам за себя.

Ах, так? Ну посмотрим.

Я основательно разозлился, чуть прошелся вниз по ручью. Рядом, буквально в двух десятках шагов, русло слегка изгибалось, течение теряло скорость, становилось медленным, почти ленивым. В этом месте ручей был куда шире.

Возле самого берега я нашел толстую замшелую корягу и россыпь камней. За нее, почти в стоячую воду и забросил снасть. Первую рыбу поймал минут через двадцать.

Счет Юрки к тому времени достиг пяти. Рыбка была небольшая, чуть больше ладони. Гладкая, почти без чешуи, серебристая. Я опустил свою добычу в ведро и попытал счастья вновь.

Через час мне удалось почти сравнять счет. У Юрки к тому времени было тридцать две рыбехи, у меня ровно тридцать. После этого клев прекратился. Как отрезало. Мы оба подождали еще с час и решили, что торчать здесь больше смысла нет. Проще сходить завтра снова.

Всю дорогу обратно Юрка загадочно улыбался, косил на меня нахальными глазами. Я внезапно почувствовал зуд в кулаках. Мне дико захотелось врезать по этой бессовестной морде, по этим белесым бровям и конопатому носу. Как сдержался, не знаю.

В лагере все уже были в сборе. Что-то задорно булькало в котле, в сторонке на углях пекся рогоз. Ната сидела у огня и задумчиво водила прутиком по земле.

Нам обрадовались, как родным. Зиночка бросилась первой навстречу, заглянула в ведра. Тут же отобрала мое, а Юркино всучила Эдику.

Юрка вновь обернулся ко мне, показательно ткнул в себя пальцем.

— Я выиграл, не забыл?

Я едва не выругался, сказал, как можно спокойнее.

— Помню.

Наташа нахмурилась:

— Вы о чем?

Юрка расплылся в довольной улыбке:

— Он проиграл мне твой поцелуй. Так что с тебя Натали приз победителю.

Парень вновь глянул на меня, наклонился к девушке и вдруг подставил щеку.

Наташа рассмеялась и поцеловала его. Быстро, коротко, но почему-то в губы. Я неожиданно почувствовал в сердце укол ревности — не за себя, за настоящего Мишку. Как он только разрешал подобное? Почему терпел?

Она сразу заметила мой взгляд, с хохотом отпихнула Юрку двумя ладонями, а потом приблизилась ко мне. Движения у нее были плавными, грациозными, как у хищной кошки. Наташа взялась обеими ладонями за ворот моей рубашки, привстала на цыпочки, притянула к себе, по-хозяйски заглянула в глаза:

— Нашел к кому ревновать, — сказала она певуче и улыбнулась одними кончиками губ.

А потом меня тоже одарили поцелуем. Этот поцелуй был долгим, чувственным и влажным. Жаль, что после него у меня осталось острое ощущение фальши. Я сжал губы и отстранился.

— Я и не ревную. С чего ты взяла?

Может, она и удивилась, только сделала вид, что не расслышала вопроса.

Отдохнуть усталым добытчикам никто не дал. Девушки отогнали нас Юркой от костра, вручили рваную палатку, иголки, нитки, один наперсток на двоих.

— Шейте, — велела Наташа, — мы с Зиной пробовали, у нас не хватает сил.

— Ткань слишком плотная, — немного виновато пояснила Зиночка.

— Это правильно, — Тоха довольно потер руки, осклабился, — труд сделал из обезьяны человека, и из вас тоже сделает людей.

Юрка вспылил:

— А сам-то так обезьяной и станешься? Сел бы тут, с нами и помог.

— Мне нельзя, — Тоха поспешно ретировался, подхватил обломки сучьев, принялся подкидывать в костер, — я занят.

— На! — Наташа принесла откуда-то третью иглу. — Пусть в нашем коллективе будет три человека. А то обезьяны надоели.

После его почти пинками выгнали с «кухни» и усадили к нам.

Колька выглянул из кустов, прислушался к пикировке и благоразумно нырнул обратно.

— Вот, — Юрка многозначительно поднял вверх палец, — мудрый человек. Не стал нарываться, просто, по-тихому слинял.

— А давайте, я его приведу? — Тоха воткнул иглу в катушку и попытался подняться.

— Сидеть! — рявкнули мы хором.

Продолжил уже я один:

— Деловой какой. Лишь бы свалить.

— Что свалить? — не понял Тоха.

Я только отмахнулся.

— Шей, давай.

Как ни странно, но с палаткой мы справились к ужину. Или к обеду? Я уже не знал, как это назвать. Часы показывали почти пять.

Гольяны были восхитительны. Нежные косточки рыбешек пропеклись так, что не ощущались вовсе. Весь наш улов улетел в одно мгновение.

Эдик щедро раздавал печеный рогоз. Ната снимала с шампуров поджаренные шляпки боровиков. Было удивительно вкусно. Правда, подумалось, что на такой диете мы долго точно не протянем. Если в ближайшие дни не найдется карта, то всем придется туго.

На десерт была голубика в каких-то почти нереальных количествах. Сытые и довольные мы просидели у костра дотемна. А потом…

Потом Санжай подкинул в котелок своих травок и сделал мне едва уловимый жест — не пей.

Юрка храпел. Отчаянно, с немузыкальным присвистом. Санжай не стал особо выжидать, легко переполз через него и тронул меня за колено. Я поднял голову.

«Пошли!» — сделал он знак и выбрался и палатки.

Снаружи оказалось удивительно тихо. Не было слышно даже птиц. Лишь в озере плескала рыба да мерзко звенели комары. Самое время, чтобы исполнить задуманное. Уж больно идея хороша. И тут меня осенило — идея-то, что надо, вот только… Вспомнилось нетленное: «Киса, скажите мне, как художник художнику, вы рисовать умеете?» Только почему-то стало совсем не смешно.

— Ты рисовать умеешь? — огорошил я Кольку в лоб.

Он криво усмехнулся:

— Ты раньше об этом подумать не мог?

Что тут сказать? Мог, не мог, какая теперь разница? Я только пожал плечами. Санжай ухмыльнулся еще шире.

— Неси уголь, Айвазовский, сейчас покажу тебе класс.

Я так обрадовался, что безропотно понесся к костровищу, набрал основательно прогоревших кусочков, осторожно, чтобы не перепачкать одежду притащил обратно.

Колька их придирчиво осмотрел, кивнул.

— Остальное тоже неси. Кто их знает, когда проснутся? Я сильно много сыпать не стал.

С остальным было совсем легко. Я управился буквально за пять минут. Колька провозился немногим больше. Он светил себе фонариком, выводя на утоптанной земле «шедевр». Получилось очень похоже.

Оставшиеся угли мы закинули в костер. После тщательно отмыли руки и вернулись в палатку. Этот этап спектакля был завершен. Осталось только дождаться утра.

Юрка проснулся первым. Исхитрился выбраться из палатки почти незаметно, не потревожив никого.

Вопль его перебудил весь лагерь.

Спросонья я совсем забыл и про нашу затею, и про ночную вылазку. Поэтому не сразу сообразил, что к чему. Просто вывалился следом, столкнувшись в проеме с Санжаем головами.

У палаток столпились все. Ребята сверкали труселями и мятыми мордами. Девчата были относительно одеты. Все изумленно молчали, пытаясь уразуметь произошедшее.

Я поднялся в полный рост, оглядел наше с Колькой творение при свете дня и невольно испытал гордость. Что сказать? Получилось весьма внушительно.

На утоптанной земле красовалась оскаленная медвежья морда, нарисованная углем. Рядом лежали недогоревшие сапоги Тутанхамона. Между ними и рисунком из земли торчал знакомый топор. Тот самый, которым мертвец грозил отрубить Юрке ноги.

Колька задумчиво потер лысый подбородок, поднял вверх палец и внушительно произнес:

— Хозяин!

Этим только подлил масла в огонь.

— Чтоб вас всех вместе с вашим хозяином! — Глаза у Юрки стали совсем безумными. — Отдайте уже ему этот хренов онгон! Кто его взял? Кто? Ну? Я так больше не могу. Если не отдадите, я за себя не ручаюсь!

Он выхватил из земли топор и закинул на плечо. Народ, как по команде, испуганно шарахнулся в стороны. Мы с Колькой остались у Юрки за спиной.

Парень, нервно оглаживая пальцами топорище, придирчиво осмотрел всех по очереди, словно пытался на глаз определить вора. Потом остановил взгляд на Наташе, вздрогнул, сник и опустил глаза. А после принялся с остервенением топтать медвежью голову, стараясь босыми ногами ее стереть начисто.

При этом беспрестанно приговаривал:

— Не могу. Не могу так больше. Пошли все на хрен. Где этот хренов онгон? Где эта чертова карта? Почему никто не ищет? Чего вы дожидаетесь? Сдохнуть все тут хотите?

Ната шагнула ему навстречу, обняла, прижала к себе.

— Юр, Юрочка, успокойся. Где искать-то? Никто же не знает…

Я смотрел на эту парочку с любопытством. Что значил весь этот спектакль? Для кого его разыграли? Для нас? Если так, то в театральный нужно было не Наташе, а Юрке. Он же гениальный артист! Я даже поверил на миг.

— Где? — Взревел парень, вырвался из объятий, заметался на месте.

«Ну! Ну же. Давай. Верни, то что украл!» — мысленно подтолкнул я его.

Юрка словно услышал мой приказ.

— Везде! — заорал он и почему-то ринулся в нашу палатку, оттолкнув с пути Санжая.

Колька ухватился за край брезента, едва устоял на ногах. После бросил на меня взгляд. В глазах его читалось: «Неужели сейчас отдаст? Неужели мы его дожали?»

Я пожал плечами. Мне и самому было интересно.

Скоро Юрка выполз обратно. В руках он держал мой рюкзак.

— Везде! — Взвизгнул он истерически.

Я даже глазом моргнуть не успел, как он принялся вытряхивать мои вещи. Одежда падала на землю, на незатоптаные остатки медведя. Ни карты, ни онгона там ожидаемо не обнаружилось.

Юрка разочарованно зарычал. Звук получился страшный, на грани помешательства. Он отшвырнул рюкзак, ринулся обратно и почти сразу вернулся вновь со вторым рюкзаком.

— Хватит, не могу, я тут спячу! Сколько можно сидеть на месте?

Колькины вещи полетели поверх моих. Санжай словно ожил.

— Сдурел совсем? — зарычал он не хуже Юрки, пытаясь отобрать свое добро. — Отдай! А то щас в харю получишь!

— Да подавись!

Юрка выпусти из рук полупустой рюкзак. Потом опять нырнул в палатку, схватил свое добро, перекинул через руку штормовку, брюки. Засунул за резинку трусов вчерашние носки и зло топая кедами, обутыми на босы ноги, отправился в прочь.

Все наблюдали за этой картиной молча, с кислыми лицами. Далеко Юрка не пошел, нервно зашвырнул барахло в свежезашитую палатку, сам пролез внутрь и задернул полог, бросив напоследок:

— Сегодня сами ловите рыбу и носите воду! Без меня!

— Дела, — Тоха задумчиво поскреб в затылке. — Что делать будем?

— Ничего необычного, — отрезала ледяным голосом Наташа. — Перебесится и успокоится. Первый раз что ли?

— Может, топор спрятать? — тихонько предложила Зиночка.

— От кого? — Ната едва не расхохоталась. — От Юрки? Да он же безобидный, как зайчик.

Эдик посмотрел на нее задумчиво, бросил с сомнением:

— Тебе виднее, — и ушел под навес.

Ната пропустила его слова мимо ушей.

— Так! — Она воткнула руки в боки. — Есть все хотят?

Могла бы и не спрашивать. На голодовку в нашей компании никто добровольно не напрашивался.

— Значит, нечего сидеть без дела, — подытожила она. — Тоха, Эдик, удочки в зубы и дуйте за рыбой.

— Нам бы сначала чего-нибудь перекусить… — попытался заикнуться Тоха.

Ната только хмыкнула.

— Нам бы тоже. Что найдешь, все твое! Только сразу предупреждаю, со вчерашнего дня ничего не осталось. Даже рогоз весь слопали. Кстати! — Она обернулась и нацелила на несчастного Эдика палец. — На обратном пути не забудь накопать.

— Жирно не будет? — возмутился тот. — И рыбу я, и рогоз тоже я!

— Эдик! — Зиночка неожиданно заняла сторону подруги. — Трудно тебе что ли?

Парень только засопел, но возражать не решился. Ната же продолжала раздавать указания:

— Санжай, Миха!

От ее тона захотелось сделать под козырек и встать по стойке смирно.

— С вас грибы и ягоды.

Колька вытянулся, пристукнул босыми пятками:

— Есть, товарищ командарм.

— А вода? — робко пискнула Зиночка.

Ната кивнула, глянула на нас строго:

— Но сначала принесите воды и дров.

— Все? — Колька откровенно усмехался. — Или будут еще указания?

— А тебе мало? — Наташа вдруг разозлилась.

— Я задвинул Санжая себе за спину, задом попытался запихнуть в палатку, благо он не сильно сопротивлялся.

— Нам достаточно. Не переживай, моя радость, все сделаем в лучшем виде.

На слове «радость» глаза ее сузились, а я вдруг подумал, что стану свидетелем еще одной истерики. И Ната отправится в палатку следом за Юркой. Но нет. Она просто развернулась и ушла к костру.

Я даже выдохнул. Нагнулся и юркнул под спасительный брезент.

Колька сидя натягивал штаны. Вид у него был почти счастливый.

— Ну и устроили мы с тобой переполох, — усмехнулся он.

Я сел рядом, взялся за свою за одежду, вдел одну ногу в брюки и наконец сказал то, что беспокоило меня последнюю четверть часа:

— Толку чуть от нашего переполоха. Никто и не подумал признаться.

Санжай был со мной не согласен.

— Погоди, еще не вечер. Признаются, никуда не денутся.

— Думаешь?

Я уже ни в чем не был уверен.

— Вот увидишь.

Санжай поднялся, натянул брюки, застегнул ремень, прихватил рубашку, кеды и высунулся наружу.

— Ты время-то не тяни. А то девчата взбунтуются и откажутся нас кормить. — Он сделал рукой подгоняющий жест. — Пошевеливайся.

Я остался палатке один. Криво усмехнулся и сказал в пустоту:

— Что делается! Куда ни плюнь — сплошные командиры.

А после принялся шевелиться. Потому как очень хотелось жрать.

Дрова, вода — это только звучит легко и просто. На деле их добыча отняла у нас почти два часа. Благо, пилить никто не заставлял. Колька споро нарубил пару сухих сучьев, в руку толщиной. Наломал веток потоньше. Пододвинул к костру остатки вчерашних дров.

— Остальное потом, — сказал он, — когда вернемся.

Ната была вполне довольна. Она вручила нам по чашке чая, с размешанной ложкой меда и попросила:

— Мальчики, постарайтесь набрать с запасом. Иначе мы точно все тут с голоду окочуримся.

Юрка выглянул из палатки и выкрикнул зло:

— Это умудриться надо, с рыбным озером под самым носом. Если некоторые, — он вперил недобрый взгляд в Зиночку, — поумерят свои фанаберии…

Девушка на миг распахнула глаза, потом сложила на груди руки, закусила от обиды губу и отвернулась к озеру. Юрка хмыкнул и спрятался обратно. Ната глубоко вздохнула.

— Ладно, ребята, — сказала она нам, — идите. Еда сама себя не принесет.

Колька выхлебал чай в два глотка и подхватил корзинку.

— Пошли, Мих. Наташа права.

Я и сам понимал, что она права. А еще понимал, что картинка у меня в голове никак не складывается. Странная получается картинка. И вроде бы я уже обозначил все роли, расставил всех по местам. А нет — что-то не то. Осталось понять, что.

Я нацепил на руку вторую корзину. Ната быстро подошла, поправила на мне ворот олимпийки, подставила для поцелуя щеку. Прошептала:

— Не сердись.

Я машинально коснулся губами ее кожи. Вот что это? Как это понимать? Девушка все больше вызывала у меня недоумение.

— Мих? Ты там примерз что ли?

Санжай уже ждал у самой кромки леса.

— Иди, — Ната легонько подтолкнула меня в плечо. — Я успокою ребят.

Мне осталось только кивнуть, выкинуть из головы все непонятки и рвануть вслед за Колькой.

Должен сказать, что к вечеру ничего не прояснилось. Никто не спешил признаваться в краже онгона. Никто не рвался отдавать карту. Юрка был присмиревшим и вел себя тише воды, ниже травы. Зиночка хлюпала носом и терла зареванные глаза. Ната налево-направо раздавала команды.

Тоха с Эдиком вели себя так, словно вообще ничего не случилось. Я украдкой бросал взгляды на Санжая и чувствовал себя полным дураком. Ничего из наших ухищрений не работало.

Хорошо, хоть еды удалось запасти на два дня.

На следующий день я проснулся с надеждой, что все-таки свершилось чудо, и мы все сможем выбраться из этой неожиданной ловушки. Сразу стало ясно, что зря мечтал. Утро началось, как обычно.

Разве что завтрак готовить не пришлось. Да еще совершенно не хотелось говорить. Настроение у всей компании день ото дня становилось паршивее и паршивее. Все либо ругались, либо молча друг на друга дулись. Давно уже не было задушевных бесед. И песен у костра под гитару не было тоже.

Лагерем овладели уныние и тоска.

Зиночка после завтрака сгребла в охапку Наташу и потащила на прогулку вдоль озера. С чего ее вдруг одолела такая блажь, не понял никто, даже влюбленный Эдик.

Хозяйственный Колька решил перемыть посуду и позвал меня с собой. Юрка по собственному почину отправился за водой. Эдик ушел копать рогоз. Как-то неожиданно все расползлись, и на стоянке остались лишь мы с Санжаем.

— Все зря, — сказал он, присаживаясь рядом, — у этой сволочи железные нервы.

Я промолчал. Под определение «железные нервы» подходили только три человека: Ната, Антон и сам Санжай. Но в два последних пункта мне верить не хотелось. Поэтому я спросил:

— У тебя больше никаких идей?

Он широко улыбнулся, глянул нахально:

— Из того, что ты одобряешь, никаких.

Я поспешил его одернуть:

— Потравить здесь всех — совсем не вариант.

Колька насупился и выдал:

— Тоже мне, чистоплюй нашелся.

Он подкинул в костер полешек, поворошил угли.

— Если ничего не случится в ближайшие дни, придется опять идти искать дорогу. Август скоро. Осенью нам тут оставаться никак нельзя. Перемерзнем все к чертям собачьим.

— Это кто тут мерзнуть собрался? — зазвенели за спиной голоса.

Мы с Колькой обернулись. К навесу подходили наши девчата. Зиночка несла целую охапку цветущего иван-чая. Где только отыскала?

Она словно услышала мои мысли, показала свой букет на вытянутых руках.

— Гляньте, что мы нашли. Целая полянка была!

В голосе ее появились горделивые нотки. Санжай демонстративно потер руки.

— Славно-славно, — проговорил он, — надо будет разделить на небольшие пучочки и подвесить подсушить. Из него изумительный чай получается.

Он протянул свои лапищи, чтобы забрать у Зиночки добычу, но девушка вдруг попятилась.

— Погоди. Я себе немножко возьму.

— Зачем? — не понял я.

Она вдруг смутилась.

— Я хочу Гене поставить цветы. А то там у него совсем не нарядно. Не по-людски.

— Бери, конечно, — заботливо заворковала Ната. — Мы сейчас баночку найдем и в воду поставим. Пусть он порадуется. Я с тобой схожу.

Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Как можно так играть? Как можно так притворяться? В моей голове это не укладывалось.

Наташа сама сходила под навес и принесла высокую консервную банку из-под тушенки. Спустилась к озеру, зачерпнула воды. Зиночка отделила от охапки небольшой букетик. Колька сбегал за ножом и бережно обрезал длинные стебли наполовину, чтобы цветы не опрокидывали жестяную вазу.

А после букет поставили в воду.

— Так будет красиво, — сказала Наташа ласково и приобняла подругу за плечи. — Пойдем, проведаем его.

Нас с собой не позвали. Я стоял и смотрел им вслед. На две девичьи фигурки. Слушал тихий Наташин голос. Ощущал Зиночкину скорбь. Смотрел и восхищался. Восхищался беспринципностью Наты, ее выдержкой и хладнокровием.

Колька незаметно встал рядом.

— Железные нервы, — подтвердил он. — Я бы так не смог. Ладно, давай ставить чайник, не пропадать же добру?

Он поднял вверх обрезанные стебли. Я согласно кивнул. Подкинул в огонь полешек и принялся переливать в чайник остатки воды.

Именно тогда и раздался крик. То, что было до этого показалось мне райской песней. И Юркин утренний вопль, и визг девчонок, когда к ним в палатку забралась змея.

От нового крика заледенела кровь. Волосы на затылке откровенно зашевелились. По спине побежал предательский холодок, а в ногах образовалась слабость. Чайник сам собой выпал у меня из рук и завалился в костровище, выплескивая из себя воду.

Угли зашипели, к небу взметнулся пар.

Девчата орали на два голоса. В этом вопле было столько жути, что в нее окунуло даже нас.

— Матерь божья, — выдал неожиданно Санжай, — что у них там случилось?

Он сорвался с места, не дожидаясь никого. С меня слетело оцепенение. Я рванул за другом, не разбирая дороги, по пути отфутболил чайник еще глубже в огонь, едва сам не попал ногой в угли, обогнул костровище вплотную к угасающему пламени и припустил так, что скоро обогнал Санжая.

Вопль тем временем превратился в причитания и плавно перешел нечеловеческий вой. Звуки эти подстегивали не хуже бича. Я бежал так, что почти не касался земли. Воздух со свистом и сипом вылетал из легких. Руки ломали, отгибали ветви. Змеящиеся корни так и норовили поставить подножку. Повезло. Не знаю, каким чудом, но мне удалось ни разу не споткнуться.

Колька обогнал меня на последнем десятке метров. Я услышал его слова:

— Только бы никто не умер! Хватит с нас уже трупов.

С этим сложно было спорить. Для одного похода мертвяков оказалось более, чем достаточно.

Вопли вдруг затихли. Сердце мое почти остановилось от ужаса. Я был готов придумать все, что угодно.

Но навстречу, ломая ветки, вывалились из кустов Наташа с Зиночкой.

Веки у Зиночки были прикрыты. Она практически висела на руках подруги. И выла, выла глухим басом на одной ноте. В Наташиных глазах плескался безграничный ужас.

— Там, — сказала она дрожащим голосом, — сидит и смотрит. Совсем как Генка тогда на берегу.

— Кто, кто сидит? — почти прокричал Санжай.

Девчата обмякли, опустились на землю и заревели навзрыд. Слезы струились у них по щекам потоком.

— Пошли? — обратился ко мне Колька. — Глянем?

Я видел, что ему ужасно не хочется никуда идти. Но и показать свою слабость перед девочками он не мог.

— Идем, — поддержал я.

Сказать, что было страшно, значит не сказать ничего. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Мне казалось, что оно вот-вот взорвется, разлетится на куски. Превратится в кровавые ошметки. Звук ударов грохотал в висках, пульсировал в затылке.

Рядом кто-то ломился через кусты и отчаянно пыхтел. Я обернулся на звук. В просвете между деревьями показался Юрка. Лицо у него было бледным. По вискам струился пот. Белобрысая челка мокрыми прядями прилипла ко лбу.

— Где Наташа? — прохрипел он.

Я махнул рукой в нужную сторону, поспешил пояснить:

— С ней все в порядке. Они там с Зиной.

Юрка растерянно остановился, схватился ладонью за грудь.

— А кто кричал?

— Они и кричали, — ответил Санжай. — Не спрашивай, почему. Сказали: «Сидит и смотрит».

— Кто смотрит?

— Не знаем еще. Как раз и идем, чтобы выяснить.

— Я с вами.

Юрка лихо оттеснил меня, встал рядом с Санжаем. Я почему-то не стал возражать.

Со стороны Генкиной могилы раздались новые звуки. Вскрик и приглушенная ругань. Голоса были знакомые — Тоха и Эдик.

— Все собрались.

Санжай уже успел взять себя в руки. Натянул на лицо непроницаемую мину. Мы сделали последние шаги и оказались на траурной поляне. Под ноги сразу попалась опрокинутая жестянка. Рядом на земле валялись затоптанные цветы.

Мне стало их жаль. Правда, я быстро забыл об этой ерунде. Над ухом выругался Санжай. Вздрогнул и окаменел Юрка.

А я наконец-то увидел того, кто смотрит.

На холмике Генкиной могилы восседал большой гуттаперчевый пупс. Тот самый из заброшенного шахтерского поселка.

Сидел и смотрел. Тут Ната ничуть не соврала. Правда вместо глаз у дьявольской куклы были черные дыры. Такие же, как у мертвого Генки на берегу.

— Сидит и смотрит, — внятно повторил слова девчонок Санжай.

Я увидел, как он передернулся. Зрелище было воистину сюрреалистическим.

— Что это? — дрожащим голосом спросил Эдик.

— Последнее предупреждение Хозяина, — Колька отвернулся от мерзкой картины и оттянул пальцами ворот рубахи. Был он бледен. — Хозяин не станет больше ждать.

— А… — Я толком не знал, что хочу сказать.

— Откуда это взялось здесь? — Эдик даже стал немного заикаться.

— Не знаю, — прошептал Тоха, — наверное, пришел сюда из тайги.

— Хватит! — совсем по бабьи взвизгнул Юрка. — Хватит пугать!

Он обернулся ко мне. Губы Мишкиного друга побелели от злости. Глаза стали бешенными.

— Это ты! — Юрка внезапно бросился ко мне с кулаками, опрокинул и повалил на землю.

Он оказался неожиданно сильным, вертким. Я никак не мог сбросить его с себя. Лишь едва успевал уклонятся от костистых кулаков, закрывая лицо ладонями.

— Это ты, — твердил он, нанося удар за ударом, непременно норовя попасть в глаз, — ты, гад. Решил отомстить Наташке за поцелуй, урод? Получи, скотина!

Колька подлетел к нему со спины, вцепился в ворот рубашки, дернул вверх, отшвырнул к деревьям, встал между нами и взревел:

— Совсем сдурел? Он даже не ходил сюда! Мы с ним весь день были вместе! И вещи его ты тысячу раз проверял! Не было там этой дряни.

Я сел, пытаясь ощупать лицо. Проверил языком зубы. Похоже, все было цело. Только ладони болели, да саднила скула.

— А кто тогда? — Юрка сник, привалился спиной к стволу. — Кто?

— Откуда я знаю, — зло бросил Колька. — Хозяин!

— Пошел ты со своим хозяином знаешь куда?

— Ну куда?

Я увидел, что Санжай тоже сжал кулаки. Казалось, что новая драка неминуема, но Юрка отлип от дерева, махнул рукой и ушел к девчонкам.

— Что это? — палец Эдика нервно подрагивал.

— Сам не видишь? — Антон тоже был на взводе.

— Уберите ее… его… это… Оно так страшно смотрит…

Эдик попятился и спиной прошел сквозь кусты. При этом парень неотрывно смотрел на чудовищного пупса, словно всерьез опасался, что тот сейчас встанет на ноги, сорвется с места и направится следом.

— Его и правда надо убрать.

Санжай ткнул в гуттаперчевого монстра пальцем. Впрочем, желания подойти ближе не проявил. Тоха махнул рукой и испарился вслед за Эдиком. Стало ясно, решить проблему с куклой придется мне.

Я сделал вперед пяток шагов, остановился у самой могилы, опустил глаза и уставился в землю. Смотреть на уродливое игрушечное лицо было выше моих сил. Кошмарный взгляд заставлял волосы шевелиться на макушке.

Я дрожащими пальцами, отчаянно путаясь в петлях, принялся расстегивать рубашку. После сбросил ее с плеч, как сачок накинул на монстра, быстро спеленал скользкую тушку. Едва удержался, чтобы не перевязать накрепко рукавами.

Да так и застыл, не понимая, что делать дальше.

— Сжечь эту пакость к чертям собачьим.

Голос Санжая вывел меня из ступора. Он звучно почесал затылок и добавил:

— Чтобы никто от испуга не помер.

Я сглотнул, переместил свою ношу подмышку и направился к многострадальным кустам. За сегодняшний день сквозь них проложили целую просеку.

— Пошли в лагерь, — бросил я, не оборачиваясь, — Генке на сегодня достаточно посещений. Думаю, ему без нас куда спокойнее.

Едва мы сдвинулись с места, как в спины нам послышался зловещий смех кукушки.

Пупс горел жарко. Голодное пламя пожирало руки, ноги, голое тельце. Я закинул его в огонь вниз лицом, чтобы не было видно пустых глазниц.

По поляне расстилался черный смрадный дым. Над головами из ветвей, как ненормальные, перекликались кукушки.

Тоха скрипнул зубами:

— Смеется гад над нами.

— Кто? Кто смеется?

Зиночка переводила полный ужаса взгляд с одного лица на другое.

— Хозяин, — пояснил Колька, — кто же еще.

— Все мы здесь сдохнем.

Юрка на отводил глаз от огня.

— Сдохнем, и медведи нас сожрут.

— Прекрати! — выкрикнул Эдик. — Вам что больше не о чем поговорить?

— Как не о чем? — издевательски усмехнулся я. — Можно обсудить, где онгон? Куда подевалась карта? Кто убил Генку и пытался прикончить меня? Видишь сколько тем! Выбирай любую. Ну же? Ну?

Эдик притих. Юрка скривил морду.

— Мало я тебе врезал. Достал, скотина.

Он развернулся и ушел в палатку. Я же никак не мог остановиться.

— Кому еще не терпится побеседовать?

Колька с Антоном молча переглянулись.

— Дурак ты, Миш, — совсем негромко сказал Эдик. — Разве можно так с людьми?

— А что не так?

Мне не стали отвечать. Эдик обнял за плечи хлюпающую носом Зиночку и увел за собой. Я думал, что Наташа тоже убежит, отправится жалеть Юрку, но нет. Она подсела ко мне вплотную, перехватила мою ладонь и принялась что-то ласково щебетать. Только слова ее до меня не доходили.

Я сидел и молился: «Господи, пусть весь этот кошмар окажется сном! Пусть я сейчас проснусь, и выяснится, что ничего этого со мной не было. Ни этого чертового леса, ни этих чертовых людей, ни онгона, ни карты, ни хозяина, ни мертвецов! Ничего!»

— Все! — голос Тохи прозвучал, как выстрел. — Надоело. Хватит жрать головастиков. Мишка, поплыли со мной, наловим нормальной рыбы. А Зина с Эдиком пусть что хотят, то и делают.

Наташа удивленно замолчала, я тоже выплыл из своих грез.

— Миш, ты со мной?

Я с готовностью подскочил.

— Погоди, сейчас сапоги надену.

— И я с вами!

Колька понесся к палатке впереди меня. Я только и услышал за спиной голос Наты:

— Ловите на всех.

Не скажу за всех, но я пошел спать сытый и довольный. Позже, когда пытался восстановить все прошедшие события, то не раз задавался вопросом — как мы с Санжаем умудрились начисто забыть о желании караулить в лагере по ночам? И ответа не находил. Однако, факт оставался фактом. Ни он, ни я не даже не попытались выследить убийцу.

Проснулся я оттого, что кто-то тронул меня за плечо и прошептал тихонько:

— Просыпайся, только не шуми.

Я распахнул глаза и разглядел в темноте лицо Антона.

— Тох, случилось что?

— Пока ничего, но скоро случится, — шепот его стал насмешливым. — Подъем, заговорщики, а то весь цирк пропустите.

Я огляделся. Рядом зевал и пытался разлепить свои монгольские глазки Санжай.

— Сработало? — спросил он еле слышно.

— А то!

Тоха горделиво выпятил грудь.

— Зря я что ли это страшилище с собой тащил?

Колька выпростал из спального мешка мосластые ноги, нащупал штаны и важно поведал:

— Я сразу понял, что это твоя работа.

Понял он! А мне сказать не мог?

Тоха пожал плечами.

— Правильно понял. Вы с Мишкой ничего такого не делали. Юрка скоро будет собственной тени бояться. Он бы такую пакость с собой через всю тайгу не понес.

Ну да, я аж скривился от досады. Как все просто. Действительно, кроме Антона некому.

— Одевайся, Миш, — Колькин голос звучал примирительно. — Похоже, Тохина мина сработала. Наконец-то узнаем, кто тут у нас злодей.

— Я вас снаружи подожду. Только фонарик возьмите.

И Тоха задом выполз за полог. Мы с Колькой одевались практически наперегонки. Я прихватил с собой фонарь, натянул кеды, наплевав на шнурки. Санжай сунул мне в руки штормовку. Из палатки вывалились одновременно.

Тоха на нас раздраженно зашипел:

— Тише вы, мамонты. Разве можно так шуметь?

На улице было темно. Месяц сиял в черном бархате тоненькой ниточкой. Частой россыпью горели звезды. Антон обернулся, приложил к губам палец и поманил за собой в сторону, противоположную от Генкиной могилы.

Поляну мы преодолели гуськом, друг за другом, согнувшись в три погибели, чтобы стать как можно незаметнее. Между Антоновой палаткой и навесом кухни нырнули в кусты.

Он еле слышно зашипел:

— Ждать будем здесь.

Я пихнул его в бок.

— С какой стороны придут?

Тоха указал пальцем на левую сторону озера.

— Должны отсюда, а там, кто их знает.

Поразительно, но мы ни разу не назвали убийц по имени.

Колька заелозил, устраиваясь удобнее.

— Давно ушли? — спросил он.

— Только что. — Тоха недовольно обернулся. — Все, молчок.

И мы замолкли.

Ждать пришлось бесконечно долго. Время тянулось, как резиновое. Где-то в глубине души я прекрасно понимал, что прошло не больше десяти минут. Но казалось, что ожидание тянулось целую вечность.

Наконец у озера появилось две фигуры. Первой шла долговязая мужская. За ней мелькала маленькая женская. Ната и Юрка, никаких сомнений. Я ощутил невольную гордость за себя, за Кольку. За то, как четко мы вычислили убийц.

Рядом довольный Санжай подтолкнул меня. Мол, смотри! Смотри, какие мы с тобой молодцы! Тоха по-прежнему молчал. Я выставил перед собой фонарик. Ну же. Ну! Шаг, еще шаг. Когда парочка поравнялась с навесом, просто нажал кнопку.

Парень был длинный, тощий и ослепительно рыжий. В руках он держал нечто округлое, завернутое в газету. Чуть полноватая девушка за его спиной прикрывала ладонью от света глаза.

Когда Тоха стремительно выскочил из-за кустов и выхватил проклятый сверток из рук парня, тот даже и не подумал противиться.

— Как… — громко выпалил над моим ухом Колька. — Как так? Зиночка, это вы с Эдиком убили Гену?

Мне показалось, что Эдик даже испытал облегчение. Он опустил глаза и сразу сказал:

— Генку мы не убивали.

— А кто? — хмыкнул Тоха. — Леший?

— Водяной, — огрызнулась Зиночка устало. У нее куда-то испарилась вся скорбь.

Из палаток выбрались заспанные Наташа и Юрка. Михина любовь терла глаза и пыталась понять, по какому поводу вдруг возникло ночное собрание.

— Что у вас тут происходит? — спросила она, едва подавив зевок.

— Убийц поймали, — порадовал я ее, обводя фонариком место действия.

— Почему ты думаешь, что убийцы они?

Тоха развернул газетку, сунул всем под нос злополучный онгон. По правде сказать, я испытал жуткое разочарование. На бумаге лежал чуть желтоватый металлический булыжник размером с кулак, отдаленно напоминающий медвежью голову. Я бы нипочем не догадался, что это золото, если бы не знал наверняка.

Юрка смачно выругался. Ната поморщилась, нашла глазами подругу.

— Зина, но зачем? Генка же твой брат!

Эдик решил держать ответ за двоих.

— Мы не хотели. Генка у Зиночки стал отбирать онгон, а она его оттолкнула. Неудачно… Он сам упал головой на камень. Это был несчастный случай.

— Дурак, — процедила девушка, — мог бы и промолчать. Тоже мне, джентльмен.

Эдик подняла глаза:

— Поздно играть в благородство, Зинуль. Пришло время отвечать за свои дела.

Она скривила губы, бросила презрительно.

— Дурак! Слабак! Слизняк!

Мне даже стало интересно.

— А что же ты с ним связалась?

Зиночка решила не темнить.

— А выбирать было не из кого. Сплошные чистоплюи кругом. Даже эта парочка, — она кивнула на Нату с ошарашенным Юркой, — только кричали и возмущались. А как до дела дошло, сдулись.

— Ну ты и сволочь, — Наташа эту фразу буквально выплюнула.

Зиночка моментально взвилась:

— На себя посмотри! Как крутить шашни с Юркой у Михи за спиной, так ты горазда. Ничего? Совесть не мучает?

Юрка опустил глаза и отошел в тень. Сразу стало ясно, что Зиночка не врет. Я посмотрел на Наташу в упор.

— Это правда.

Наверное, сегодня случилась ночь откровений. Ната не стала смущаться. Выпалила прямо:

— Правда! А чего ты ожидал?

— Ничего. — Пусть я не помнил ничего из прошлой Мишкой жизни, но мне стало тошно. Стало обидно и противно.

— Нет погоди, — Ната никак не унималась, — честно, так честно. Кто я для тебя? Красивая игрушка? Ценный приз? Ты же всю жизнь получал, что хотел. У тебя же дед академик. Тебе все можно! Тебе все девчата в рот заглядывают. А Юрка меня любит!

Она сделала шаг назад, бывший лучший друг Михи прижал ее к себе. Мне стало все равно.

— Так что ж ты не с ним? Тебя никто, вроде, не сажал на цепь и силой не держал.

Она сразу потухла. Глянула на Юрку виновато.

— Дура потому что. Купилась на твои обещания, — Ната безнадежно махнула рукой, — а потом… Потом даже привыкла как-то. Решила, что так и должно быть.

И она впервые за эти дни дала слабину. Неожиданно разревелась. Юрка бросил на меня победный взгляд, повернул Наташу к себе, обнял еще крепче, поцеловал в рыжий затылок. Я решил их не тревожить. Пусть живут. Вдруг, и правда, нашли свое счастье. Меня куда больше интересовала другая парочка.

Эти самозабвенно лаялись. Милая Зиночка осыпала Эдика нелестными эпитетами, перемежая их мужицким матом. Откуда только что взялось. Я невольно заслушался, а потом решил спросить:

— Зиночка, вот скажи, только честно, ты кого-нибудь вообще любишь?

Девушка распахнула глазищи, изумилась совершенно искренне:

— Любить? Вот еще. Настоящая женщина не должна любить. Настоящая женщина должна дарить себя тому, кто этого наиболее достоин.

Эдик схватился руками за голову и застонал:

— Дрянь…

— Ну, что ты, Эдичка, — голос Зины Беловой стал медовым, — ты же умный мальчик, должен был понимать…

Я даже порадовался, что эта холодная расчетливая гадюка не моя любовь. Что я сейчас не на месте Эдика. Что на подобные откровения мне наплевать.

Ната сжала кулаки, но приближаться к подруге не стала:

— Достойные рассуждения для комсомолки, — сказала она.

Зиночка звонко рассмеялась. В воздухе словно рассыпали хрустальные шарики.

— Ой, насмешила. Да кому он нужен этот ваш комсомол. Что мне с него? Он в карманах не звенит!

— Мда, — только и сказал Антон, — однако…

Когда первый пыл угас, когда сладкая парочка устала лаяться, когда страсти немного поутихли, Тоха рассадил всех у огня.

Колька, никого не спрашивая, заварил чай. Я оглядел всю компанию. Удивительно, но Эдик вновь обнимал Зиночку, словно и не было обидных слов. Невольно подумалось, странная у некоторых любовь. Хотя, если вспомнить Мишку, Нату и Юрку… Было бы чему удивляться.

Двое последних тоже сидели рядом и выглядели по-своему счастливыми. Я чуть подумал и устроился возле Тохи. Он мне казался самым надежным, если, конечно, не считать Кольки.

В озере плескала рыба. Стало удивительно спокойно. Тайге были безразличны на наши проблемы, страсти и горести. Она жила своей жизнью. И в жизни этой практически не было места человеку.

Костер горел жарко. Колька не стал жадничать, засунул в огонь целую охапку хвороста, подкинул от души полешек. Мы все сидели вкруговую. Почти.

Рядом с Эдиком и Зиночкой образовалась пустота. Впрочем, их это не сильно напрягало.

Тоха говорил спокойным голосом, обращаясь в основном ко мне с Санжаем:

— Вы, ребята с самого начала не задали себе нужные вопросы.

— Это какие? — поинтересовался Колька.

— Самые простые. Во-первых, кто лучше всех знает, где Гена хранит онгон. И, во-вторых, кто собирал в поход аптечку и знал, как пользоваться клофелином.

— Мать вашу, — Колька стыдливо опустил глаза.

И я был с ним солидарен. Так и хотелось воскликнуть: «Элементарно, Ватсон!»

— Вот тогда бы у вас не возникло вопросов, где искать убийцу.

Чайник над огнем закипел. Колька закинул туда известные только ему травки. Тоха принюхался, усмехнулся:

— Опять какой-то дряни намешал?

Колька притворно осклабился:

— Зачем дряни? Чего обижаешь? Здесь всего-то зверобой, земляника и бадан.

— Ну-ну, — Тоха сделал вид, что не верит, — знаю я вас, шаманов недоделанных.

Я думал Санжай обидится, но нет, он звонко рассмеялся.

Чуть позже чай разлили по чашкам. Ната чуть поколебалась, но принесла остатки ужина. Когда все снова уселись, Тоха приступил к допросу.

— Ладно, Эдик, — сказал он, — хватит отмалчиваться. Рассказывай, зачем вы весь этот цирк устроили.

— Ничего не цирк! — выпалила Зина. — Это все Генка виноват!

— Генка, — Тоха выразительно указал пальцем в лес, — лежит там. И спросить у него я не смогу. Так что, давайте, говорите вы. Кто додумался подлить всем клофелин?

Эдик потупился и признался:

— Я. Точнее, не совсем я…

— Я его попросила, — неожиданно призналась Зиночка. И тут же добавила невпопад: — Мы с Генкой поругались еще дома.

— С чего бы это? — не понял Санжай.

— Он как услышал про вашу экспедицию, сразу решил, что все найденное надо сдать в музей. Уперся, как осел!

Тоха подтвердил:

— Это правда. Он мне об этом говорил. Все надеялся сделать открытие и прославиться.

Эдик даже встрепенулся:

— Вот видите, мы не врем! А мы с Зиночкой давно в город перебраться хотели. И деньги бы нам не помешали. А о кладах шаманских ходит столько слухов, что там одно золото…

На этом месте Санжай хмыкнул, даром что не заржал. Зиночка искоса бросила на него удивленный взгляд, но все же решила продолжить:

— Вот мы и подумали, что никому не будет хуже, если мы спрячем для себя капельку, так, совсем немного. Мы же не все собирались забирать. Чуть-чуть, чтобы денег на первое время хватило.

— А клофелин-то зачем? — Юрка никак не мог взять в толк.

— Вы бы точно были против. — Это уже вступил Эдик. — Вот мы решили, если найдем золото, надо обязательно отпраздновать. А там уже подлить в вино клофелин. Ну и, когда вы все уснете… — Он замялся, сказал невнятно: — Ну, это…

— Что ты мямлишь, — не выдержал Тоха, — говори прямо — украсть!

Эдик отчаянно помотал головой.

— Зачем украсть? Взять свое.

Колька с досадой сплюнул.

— А потом взять карту, уйти и бросить нас здесь?

Зиночка даже оскорбилась.

— Нет, что ты, мы не хотели никого бросать. И карту брать не хотели. Только золото спрятать. Потом, когда все забудется, можно было вернуться и забрать. Никто бы и не понял, что это мы.

Тоха покачал головой.

— Ладно, с этим все понятно, рассказывайте по порядку, что случилось той ночью.

— Да ничего особенного. Сначала все прошло гладко. Я подлил в вино клофелин. Мы с Зиной пить не стали, но никто этого не заметил. А потом как-то все не заладилось.

Эдик обреченно махнул рукой и замолчал. Зина продолжила за него рассказ:

— Когда вы все стали засыпать, мы помогли вам разойтись по палаткам. Выждали еще немного, и я полезла в Генкин рюкзак за онгоном.

— Мы заранее приглядели место, где можно спрятать золото.

— И где? — с любопытством спросил Санжай.

— Да какая теперь разница, — Эдик поморщился. Он вообще чувствовал себя не в своей тарелке.

Колька хотел возразить, но Тоха его остановил:

— Давайте дальше.

— Ну, — Зиночка замялась, рассказ подходил к самому щекотливому моменту, — когда я вышла из палатки с онгоном, следом неожиданно выбрался Гена. Он был, как пьяный, плохо стоял на ногах. Его сильно качало. Я так и не поняла, почему он проснулся.

«Что тут непонятного, дорогие мои, — подумал я, — вы нехило накосячили с дозировкой. Маловато ему оказалось клофелина. И Мишке, судя по всему, тоже». Вслух я, понятное дело, говорить об этом не стал.

— Короче, он выскочил, стал кричать, что мы воры. Что он не оставит это просто так. А потом принялся отбирать у меня онгон. — Она наморщила нос, глянула на нас жалобно. — Я его совсем не сильно оттолкнула. Я не думала, что все вот так получится. Он просто неудачно упал! Понимаете? Я в его смерти совсем не виновата!

— Мишка тоже неудачно упал? — язвительно поинтересовался Тоха.

Зиночка опустила глаза. Ни она, ни Эдик не спешили рассказывать, что же было дальше.

— Ну? — подстегнул их Санжай. — Почему из вас все приходится словно клещами тянуть? Договаривайте уже. Что случилось с Мишей?

— Мы сами не особо поняли.

Зиночка вздохнула, придвинулась к Эдику и взяла его за руку. Тот был не против.

— Когда Гена упал, я бросился проверять, что с ним. Сначала казалось, что просто подействовало лекарство. Что он уснул. Но все было не так. Пульса нет, затылок в крови. Этот камень дурацкий…

Они вновь замолкли. На меня за все время рассказа никто из них не бросил даже взгляда. Я уже хотел дальше спрашивать сам, но опередила Наташа.

— И тут появился Мишка, — подсказала она.

Эдик понурился.

— Да. Налетел, начал какого-то черта щупать у Генки пульс. Потом разорался, что мы воры и убийцы, что он все видел, что молчать не будет…

Примерно так я себе все и представлял. Остался только один вопрос, который меня тревожил.

— Кто меня ударил?

Наши преступники переглянусь.

— Зина, твердо сказал Эдик. Ты присел над Генкой, я был рядом. А она испугалась…

— Все понятно, — Ната криво усмехнулась, — струсила и решила не оставлять свидетеля.

— А ты бы как на моем месте поступила?

Зиночка вскочила и воткнула руки в боки. Ната холодно отрезала со своего места:

— Я бы на твоем месте не оказалась.

— Не зарекайся! — Эдик потянул Зину за руку, усадил обратно. Уже потом продолжил. — Мы решили, что она Мишку тоже убила. Стали думать, что делать дальше.

— Надумали? — Тоха уже все понял.

— Надумали. Решили все свалить на Генку. Ему все равно. Он ничего не узнает.

Эдик говорил это так, словно пытался оправдать себя. Я испытал острое чувство гадливости, едва сумел выдавить:

— И что вы сделали?

— Сначала оттащили тебя в кусты. Ну, словно ты там… Словно Генка тебя там ударил, а потом сбежал.

Это было понятно. Очень удобно все свалить на покойника.

— А почему удара два? — вдруг вспомнил Тоха.

— Почему? — Эдик беспомощно глянул на Зиночку. Та сидела, опустив глаза, и больше ничего говорить не собиралась. Пришлось ему самому. — Ну-у-у, когда мы тебя положили, ты вдруг пришел в себя, стал стонать, зашевелился.

— А мы думали, что ты уже того! — Вскинулась его напарница и посмотрела на меня так, словно я был виноват во всех их бедах. — Нельзя тебя было оставлять живым. Понимаешь? Нельзя! Ты бы нас выдал.

— И ты ударила меня второй раз?

Я даже испытал восхищение. Это надо же, такой решительностью обладать. А по виду и не скажешь — девчонка, как девчонка. Самая обычная.

— Я, не со зла! Испугалась просто. За него, за себя.

— Ясненько, — Тоха с чувством прихлопнул себя ладонями по коленям, — а Генку вы решили утопить.

Эдик с готовностью кивнул.

— Надо же было его куда-то спрятать.

— Хорошо, с этим разобрались.

Антону надоело сидеть, он встал и принялся ходить у меня за спиной туда-сюда. Чувствовалось, что он нервничает.

— Хорошо, — повторил он, — кто подкинул к раскопу бутылочку из-под клофелина?

Зиночка подняла вверх руку, совсем как на уроке.

— Я.

Юрка вскинулся.

— Вот кстати, пузырек-то вы туда зачем подкинули.

Антон вернулся на место, не дал никому ответить, сказал:

— Это я тебе и сам объясню. Они решили подстраховаться и свалить все на Наташу.

— Зачем?

— Сам посуди, кто громче всех кричал, что золото надо поделить? Наташа и ты. А то, что девчата для дамских дел облюбовали эти кустики, знали все. Вот они и решили, что все подумают, будто Ната бутылочку случайно выронила из кармана.

Я поразмыслил, и задал вопрос, который у меня никак не укладывался в общую схему.

— Глупо как-то, не логично. Куда проще было пузырек сразу в Наташины вещи спрятать. Почему они это не сделали?

Санжай ответил слегка снисходительно:

— Ты сам подумай — не успели просто. Ночью это не пришло им в голову. А утром, когда все начали искать карту, первой обшарили вашу палатку, потом нашу с Юркой. Тут уже бутылочку в вещи не подсунешь. Все видели, что ее там нет. А когда ты ожил, то оказалось, что ничего не помнишь.

— Все равно глупо, — не согласился я.

Эдик огрызнулся:

— Не всем же быть такими умными, как ты. Не у всех дед академик!

— С академиками будем разбираться после, — Тоха прекратил не успевший разгореться спор, вновь обернулся к Эдику, — а пока объясни мне, друг ты наш недобрый, — куртку-то Генкину ты зачем нашел? Ведь после этого ни у кого не осталось сомнений, что Генки нет в живых.

Эдик горько вздохнул.

— Случайно. Мы этого не планировали. Знал бы, что так выйдет, один бы пошел за этим чертовым рогозом.

— Мы вообще не поняли, как она туда попала, — Зиночка казалась расстроенной.

— Буря им подкузьмила, — хохотнул Санжай. — Правильно говорят — Бог шельму метит.

— А как же хозяин? — тут же съязвил Юрка.

Колька довольно осклабился в ответ:

— А хозяин с Богом заодно. Им нечего делить.

— Погодите! — голос Наташи заставил всех встрепенуться. — А карта-то где?

Вот что значит задать правильный вопрос. Все замолкли. Самое главное так и осталось без ответа.

— Мы карту не брали, — тут же отрезал Эдик.

Тоха поскреб небритый подбородок и протянул задумчиво:

— Дела… Куда же она девалась?

И правда, куда девалась? Если карта все время была у Михи. Никто ее не забирал. Никто не прятал. В голове у меня мелькнула такая важная мысль, я едва успел ухватить ее за хвост и выпалил, совсем как Наташа:

— Погодите!

Все уставились на меня с надеждой.

— Зина, вспоминай, — потребовал я. — Получается, я выскочил из палатки на шум, сразу подбежал к вам и никуда больше не ходил?

— Да. — ответил за Зиночку Эдик. Он все еще не решался поднять взгляд. — Вылетел, как чертик из табакерки в носках и трусах.

— И сразу бросился к Генке?

— Сразу.

— Та-а-а-ак…

Это мое «так» весьма заинтересовало Антона.

— Что? — спросил он встревоженно. — Ты что-то вспомнил?

— Пока не уверен, но! Ясно только одно — карту я никуда не выносил. Был в одних трусах, а там некуда прятать. А это значит, что карта осталась где-то в палатке.

— Как так? — Наташа забыла про свою неприязнь, про претензии. — Я же там все проверила! Мы проверили…

— Нет ее там, — подтвердил Юрка.

— Мы тоже искали, — подала голос Зиночка, и неожиданно проболталась — пока вы дорогу пытались разведать, мы с Эдиком хотели уйти.

Что на это было сказать? Я сам проверял тоже. И тоже ничего не нашел. Но возникла у меня одна мыслишка.

— Помните, как у Эдгара По? В рассказе «Похищенное письмо»?

Кто-то покачал головой, кто-то глянул на меня с удивлением. Лишь Тоха воскликнул:

— Помню. Я помню. Но там письмо спрятали у всех на виду. А здесь?

Я поднял палец вверх.

— Правильно. У меня тоже не было времени куда-то особо прятать. Поэтому…

Я поднялся и двинулся… к Наташиной палатке. Все поспешили за мной. Даже Зиночка не стала исключением.

— И где здесь? — Санжай заглянул внутрь.

— Смотри.

Я взял Наташину книгу, обернутую газетой. Повторил:

— Смотри, Зиночка.

И снял обложку. Там, между газетой и книгой, сложенная пополам, лежала карта. Я не сдержался:

— Ты считала себя самой умной? Мне удалось тебя обхитрить.

Я думал, что она сейчас взорвется, начнет истерить и кричать гадости. Я ее недооценил — Зиночка молча развернулась и направилась к берегу.

Юрка нервно рассмеялся, закричал ей вслед:

— Что, Зинуля? Проиграла? Как он тебя обул?

Именно это почему-то вывело девушку из равновесия:

— Не называй меня Зинулей! — Тут она взорвалась, совсем как когда-то Наташа. Ткнула пальцем в сторону могилы. — Это только Гене можно… было.

И окончательно потухла.

— Михаил! Михаил! Вы меня слышите?

Голос был незнакомый мужской. Почему-то качало. Фоном стоял какой-то гул. Я никак не мог понять, что происходит — откуда все эти звуки в тайге? Им здесь попросту не положено быть.

— Миш, Миша, открой глаза! Ну Миша!

— Девушка, прекратите, вы мешаете. Сидите спокойно.

— Но как же, вы же видите, у него пальцы шевелятся.

— Вижу. Но сядьте и спокойно сидите.

Женский голос всхлипнул. Был он такой родной, такой знакомый.

— Михаил, вы меня слышите?

— Слышу, — попытался сказать я, но губы оказались до жути непослушными. Или нет?

По крайней мере, строгости в мужском голосе поубавилось.

— Попробуйте открыть глаза.

Черт! Веки словно отлиты из свинца. Мне стоило огромных трудов их поднять. Но лишь для того, чтобы снова зажмуриться. Где я? Что происходит?

На мои мы немые вопросы тут же ответили:

— Михаил, вы в скорой помощи. Мы везем вас в больницу.

Снова громкий женский всхлип. Я попытался повернуть голову на звук. Наташа? Моя Наташа? Господи, спасибо за то, что ты меня услышал!

— Что со мной случилось? — голос был тихим, слабым, почти беззвучным.

— Анафилактический шок. Знаете, что это такое?

Я кивнул. Говорить было тяжело. В горле саднило.

— Вот и славно.

— Сколько я был без сознания?

— Двадцать минут.

Надо же! А слабость такая, как будто прошел год. И столько всего случилось… Неужели все это был лишь сон? Мне почему-то не хотелось в это верить. И я для себя решил, как выйду из больницы, попробую разузнать, что же там произошло в далеком семьдесят третьем.

Немолодой мужчина в белом ободряюще похлопал меня по руке.

— Но все уже позади. А пока можете поговорить со своей спасительницей. И обязательно скажите ей спасибо, что сразу сообразила вызвать скорую.

Я повернулся к моей Наташе и совершенно искренне прошептал:

— Спасибо.

А потом подумал, что мне повезло куда больше, чем Михе. Тому Михе из семьдесят третьего.