Розовый лучик солнца пробился через залепленное морозным узором стекло, упал бледной полоской на стёртый дощатый пол, добрался до каминной полки, осветив фотографический портрет молодого военного в белой папахе и бурке, а затем переполз на постель и уколол в глаза.

Маша поморщилась – просыпаться не хотелось. Завернувшись в приспособленный под одеяло тулуп, подбитый шкурой волка, повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. От дыхания в комнате шёл пар. Всё, что натопила на ночь, – выморозило. От перемены позы заболело бедро. Она снова легла на спину. Повернула голову. Открыла глаза. Точнее один глаз, левый. Правый, задетый пулей, часто опухал за ночь и открывался плохо. Она взглянула на портрет.

Вспомнился ослепительный свет, ворох летящих под звуки вальса кружев, сверкание драгоценностей, блеск золотых погон и орденов на парадных мундирах – рождественский бал в доме Энгельгардтов в Петербурге, давно ушедшая жизнь, которой, казалось теперь, и не было вовсе. Никогда не было.

Маша помнила, как Гриц, наклонившись к ней, шептал ей на ухо: «Давай убежим отсюда, поедем к цыганам. Твоя тётушка просто ест меня глазами. Она меня превратит в дым, это точно. Наверное, ей рассказали, что ты провела ночь у нас на Фонтанке». Маше будто слышался её собственный тогдашний смех, счастливый, беззаботный.

Рождественский бал шестнадцатого года. Ничто не предвещало беды, а через два года, в восемнадцатом, в такой же декабрьский вечер накануне Рождества, но только не в Петербурге, а в Париже, Маша получила от Грица письмо с извещением о расторжении помолвки. И в тот же вечер выстрелила в себя из трофейного турецкого пистолета, добытого её дедом – генералом – у какого-то стамбульского паши. От стыда, от муки, от ужаса. Но не убила себя. Персидская кошка Краля, прыгнув со шкафа, толкнула руку с пистолетом; пуля прошила правую часть лица и раздробила челюсть. Маша осталась жива, но предпочла, чтобы все, кто знал её прежде – и в первую очередь он, князь Григорий Белозёрский, – считали её погибшей. Её доверенное лицо и единственная помощница, двоюродная сестра княжна Зина Шаховская, убедила всех в том, что Маши больше нет, а сама каждый день ухаживала за ней во французском госпитале, где раненая лежала под вымышленным именем.

Зине поверили – даже великая княгиня Мария Павловна, давняя покровительница, – и никто даже не поинтересовался, когда похороны. Никто не захотел проститься.

Не до того было – обрушилась империя, обрушилась вся прежняя жизнь, началась братоубийственная война – похороны были едва ли не в каждом благородном доме. Давний друг и поклонник барон Карл Густав Маннергейм помог Зине перевезти сестру в Финляндию, где в Коуволе, недалеко от крепости Утти, на берегу озера у Шаховских находилось последнее из сохранившихся после революции имений. Сначала Зина отказывалась от помощи блестящего барона, она не хотела посвящать его в тайну. Но одному ему ведомыми путями Маннергейм узнал, что в захолустном пансионе в предместье Сен-Жермен, содержащемся на средства принцессы Мюрат, одной из наследниц знаменитого наполеоновского маршала, в скудных и бедных условиях, практически в нищете находится княжна Мария Шаховская – одна их немногих бывших знатных петербургских дам, от которой известный донжуан получил отказ. Она предпочла ему князя Белозёрского – и проиграла.

Маннергейм часами простаивал под окнами пансиона, и в конце концов Зина сдалась. Маша не упрекала её – Зина была одна, она была в отчаянии. Состояние сестры ухудшалось, княжна не получала достойной медицинской помощи – врач приходил всего раз в неделю и не очень-то интересовался пациенткой. Возможно, просто не знал, что делать. Барон Маннергейм сразу же решил везти Машу к себе на родину. Он рассчитывал на свои связи со шведами, и действительно шведский хирург сделал в Хельсинки операцию, после которой княжна пошла на поправку, во всяком случае, опасения за её жизнь исчезли. Челюсть восстановили из взятой из бедра кости, речь вернулась, но появилась хромота и сильные боли в ноге. Операцию оплатил Маннергейм, взял в долг у шведской родни. Зина хотела продать фамильные драгоценности, княжескую диадему и ожерелье из сапфиров, которые Маша взяла с собой из Петербурга в свой последний приезд в столицу, но барон не позволил ей. Все расходы взял на себя. Он же сообщил Зине о гибели бывшего жениха Маши князя Григория Белозёрского в бою под Царицыном в 1919 году. Ему написал один из старых гвардейских приятелей, служивших у Деникина.

Зина плакала, она не знала как сказать Маше, которая была ещё слаба. Как сказать о смерти Григория, а особенно о том, что незадолго до гибели он всё-таки обвенчался с той, другой, «капитанской дочкой» Катенькой Опалевой, ради которой, собственно, и расторг помолвку с Машей. И как Белозёрский мог жениться на этой Опалевой – девице без роду, без племени! Они были из таких разных кругов, что даже казалось странным, как судьба могла свести их вместе. Увы, Катенька являлась воспитанницей матери Григория, княгини Алины Николаевны. И из-за этого вся жизнь Маши оказалась разбита.

Зина мучилась сомнениями – но Маша догадалась сама. И о венчании, и о смерти. И на удивление сестры восприняла сообщение спокойно. Как будто знала. В беспамятстве она видела, как Гриц падает с коня, и всё вокруг залито кровью. Она знала, что ему не выжить. Да и какой смысл? Что будет он делать в Париже? Блестящий князь Империи, канувшей в небытие? Волочиться за богатыми француженками, в надежде, что его возьмут на содержание? Служить таксистом, швейцаром в отеле? Бог миловал его, а вот её – нет. Ей остались долгие, одинокие дни в имении на берегу озера – единственном, которое уцелело. На небольшую пенсию от финского государства, выделенную при содействии всё того же Маннергейма. И только портрет князя Белозёрского на каминной полке в драгоценной раме, украшенной сапфирами, теперь напоминал об исчезнувшей Империи, о разбитых надеждах и мечтах, о прошлой жизни, кажущейся сном.

Рядом на ковре завозилась овчарка Магда – верная спутница Маши все эти годы. Преодолевая боль, Шаховская наклонилась, почесала собаку между ушами. Она нашла Магду щенком на соседнем хуторе, сожженном красными во время Гражданской войны. Собака обгорела, ей повредило лапу. Как и теперешняя её хозяйка, овчарка слегка хромала. Маша вылечила её, и всё это время они вместе – бывшая княжна Мария Николаевна Шаховская, овчарка Магда и долгожительница кошка Краля.

Княжна Зина, после того как Маша пошла на поправку, вернулась в Париж, но иногда навещала её в Финляндии и пересылала ей рассказы и романы своего давнего друга ещё по Петербургу, писателя Набокова, тоже эмигранта, к которому явно была неравнодушна. Маша с радостью читала всё присланное, и это составляло едва ли не единственную её связь с Россией. Не с той, новой, красной, большевистской Россией, а с той, которая всё ещё жила в памяти, страной детства, юности, страной, которой князья Шаховские служили более четырехсот лет. А потом прежняя Россия исчезла. Как будто её и не было вовсе. И все Шаховские стали ей совершенно чужими. Все стали не нужны.

Старший в их роду, князь Борис Борисович Шаховской, отец Зины, красавец, гурман, меценат, высокопоставленный офицер царской разведки, был схвачен чекистами в Варшаве в 1921 году. И расстрелян. Он был привязан к Маше, но о том, что она выжила, не знал. Зина так и не сообщила ему. В письме писать не хотела, надеялась рассказать при личной встрече. Но встреча так и не состоялась. Зина рыдала украдкой, стараясь не отягощать страдания Маши, но та сама догадалась.

Всё, что досталось в наследство от отца, Зина честно поделила с двоюродной сестрой, отдав половину. «Я уверена, отец именно так и сделал бы», – уверяла она Машу, когда та отказывалась. Так жизнь материально стала легче. От адъютанта Бориса Борисовича, чудом вырвавшегося из Польши и навестившего Зину в Париже, она узнала, что выдала князя Шаховского чекистам некая Екатерина Белозёрская, личный агент Дзержинского, а девичья фамилия этой особы, как удалось выяснить – Опалева. Катенька Опалева.

Та самая «капитанская дочка», на которой женился Гриша! Она выдала чекистской разведке друга и наставника своего мужа. В молодые годы вместе с Борей Шаховским гвардейский корнет Гриша Белозёрский снимал квартиру на Галерной рядом с Мариинским театром, подальше от маменьки Алины Николаевны. Туда скопом свозили балерин после спектакля и цыганок из гвардейского клуба по соседству. Весёлая гульба шла всю ночь.

Как Опалева смогла? Как смотрела в лицо Бориса Борисовича, ведь они наверняка встретились перед тем, как он был убит. Но «черни неизвестно слово честь», как сказала Зина, а провинциальную дворянку Опалеву обе они, петербургские принцессы, считали «чернью». И потребовалось, чтобы рухнули все устои, все основы, просто рухнул мир, чтобы «чернь» вдруг стала знатной дамой, пусть и на короткое время.

Отвлекшись от тягостных воспоминаний, Маша приподнялась на локте, спустила ноги с кровати, сразу сунув их в тёплые меховые унты. Кошка Краля вскочила на постель и уселась на коленях, мурлыкая. Маша ласково обняла её. «Спасительница. Значит, так надо было», – подумала она.

«Так надо было». Вчера она услышала эту фразу из уст Густава, когда в десятый, сотый раз упрекала его за то, что увез её из Франции в Швецию, «не дал умереть», как Маша хотела.

– Так надо было, Мари, – взяв её руку, он прижал её к груди. – Я не мог поступить иначе. Боль пройдёт.

– Она не проходит, Густав, – Маша отвернувшись, смахнула слезы со щеки. – Я инвалид, я плохо говорю, я плохо хожу, я плохо вижу. Как мне жить? Зачем мне жить? Мне надо было утопиться в проруби, ещё там, на Урале, когда я поняла, что Гриц больше не испытывает ко мне прежних чувств, когда узнала о гибели государя, государыни, наследника, о смерти княгини Алины Николаевны. Зачем он спас меня? Зачем уговаривал ещё подождать? Чего же я дождалась?

Шаховская в отчаянии вырвала руку и отошла к окну: каждый шаг давался с усилием, она морщилась, с трудом сдерживая стон. Барон Маннергейм молчал. И Маша молчала тоже. Она вдруг вспомнила, как впервые встретилась с ним в гостиной Зининого папы Бориса Борисовича, куда гвардейский поручик-кавалергард Густав Карлович Маннергейм, – он предпочитал, чтобы его так называли, – приехал, чтобы увидеть балерину Гельцер, за которой он тогда ухаживал. Борис Борисович, будучи меценатом, собирал в своём доме множество деятелей искусства, так было и в тот день. Гельцер должна была приехать, поэтому Маннергейм напросился в гости.

Маша с Зиной музицировали на белом рояле в Розовой гостиной, украшенной цветами, и шёпотом обсуждали гостей, смеялись, когда Густав показался в дверях.

Шаховская как будто воочию увидела всё это сейчас, спустя почти тридцать лет. Он – статный, двухметрового роста викинг с голубыми глазами, в парадном кавалергардском мундире, она – тонкая девушка в бледно-зелёном платье из брюссельских кружев, с дерзкой рыжей копной волос и смелым взглядом янтарно-золотых глаз. Маша и Густав сразу увидели друг друга, а затем несколько мгновений смотрели друг на друга, не отрывая взора. Она танцевала с Гусавом мазурку, а утром проснулась в цветах, которые он ей прислал. Букеты белых роз занимали все пространство спальни перед её кроватью. «Ай-ай, Маша, проказница, – погрозил ей за завтраком пальцем князь Борис Борисович, – я погляжу, ты покорила сердце нашего донжуана. Имей в виду, у него очень длинный список побед такого рода, – предупредил он. – Держись». «И это всё он прислал тебе? О, боже!» – ахала Зина, прохаживаясь между букетами, как в саду.

Маша была рада. И сердце её откликнулось. Но он был женат на дочери генерала Арапова – ради состояния, как уверял. Машу же ради того же состояния, в уплату за долги, Шаховские предназначали в жёны князю Григорию Белозёрскому, и соглашение было заключено, как только та появилась на свет. Они оба были несвободны. Густав обещал подать прошение о разводе с Анастасией, но Маша… Она совсем не хотела расставаться с Грицем. И как оказалось – страшно ошиблась. Впрочем, и Гриц ошибся тоже. Она была уверена в этом. Потому и погиб – он сбился со своего пути.

– Я уверен, Мария Николаевна, что Григорий Александрович вас любил, – Маннергейм тоже подошёл к окну. – И умер с вашим именем на устах. Это смута, Маша, – он с нежностью взял её за руку. – Смута в стране, смута в головах, смута в чувствах. Промысел дьявола, и ничего другого. Так было угодно свыше, чтобы ты осталась жива. Чтобы мы остались, ты и я. Он ушёл. Анастасия, моя жена, умерла в Париже. Теперь мы оба свободны. Нам ничто и никто не мешает. Что же касается болезни, – он притянул её к себе, обняв за плечи. – Я понимаю твои переживания. На днях я отправляюсь в Германию. Геринг, бывший летчик кайзеровской авиации, теперь второе лицо в правящей в Германии партии. Его первая жена Карин, шведская аристократка, была нашей родственницей, я познакомился с ним в Стокгольме. К сожалению, Карин умерла. Сказалась старая болезнь. И сейчас Геринг отстроил поместье, назвав его в честь неё Каринхалле. Он собирается устроить там мавзолей Карин, торжественно перезахоронить её. Я получил от него приглашение присутствовать на этом мероприятии.

– Ты согласился? – Маша повернулась, взглянув ему в лицо. – Но эта партия Адольфа Гитлера, в которой, как ты говоришь, Геринг второе лицо – они же социалисты, в чем-то родня большевикам. К тому же они провозгласили главенствующей идею национального превосходства.

– Имея под боком такого врага, как Сталин, мы не можем оставаться без союзников, Мари, – возразил Маннергейм, – мы вынуждены искать дружбы сильных мира сего, чтобы сохранить свое государство. Финляндия – единственный осколок бывшей царской империи, который выиграл у красных Гражданскую войну. Но они ни в коем случае не отказались от планов захватить нас. Нас ждут большие испытания. Одним нам не выстоять, надо искать опору, надо искать друзей. Я написал Герингу о своей личной проблеме, – Маннергейм подошёл к камину и, упершись носком сапога в каминную решетку, смотрел на огонь. – О том, что очень близкий мне человек тяжело болен. Геринг обещал помочь. У них сейчас прекрасная медицина. Возможно, немцы справятся с тем, с чем не справились шведы, – он взглянул на Машу, она закрыла лицо руками.

– Я не сплю ночами, думая, что не могу дать тебе того, что хотела бы, что не могу быть женщиной для тебя, не могу быть любовницей, – прошептала она отчаянно, – каждое движение причиняет мне боль. Я инвалид. И это безнадёжно. Я не захотела, когда могла, а теперь, теперь – всё кончено. Мне говорят, что эта шведская графиня, которая живёт с тобой в Хельсинки, она заняла моё место, и…

– Она самая обыкновенная проститутка, Мари, – Маннергейм подошёл и снова обнял её, гладя по рыжим волосам, – она продаёт свою любовь за деньги, но между нами нет никаких чувств. Не повторяй всего того, что я годами слышал от Анастасии, прошу тебя. Я уверен, немцы помогут, у них есть врачи. Ты станешь прежней. А я… Я и так счастлив, что все преграды между нами рухнули, эту последнюю преграду мы сломаем, Мари, это в наших силах. Ты веришь мне?

– Да, Густав, – она подняла заплаканные глаза. – Верю.

Хотя сама едва смела надеяться.

Этот разговор был вчера, а сегодня утром Маша, вспоминая это, посмотрела на потухший камин и поёжилась от холода.

За замороженным оконцем послышался скрип снега под полозьями саней, фырканье лошади. Магда вскочила, настороженно вытянула морду, прислушиваясь.

– Молоко! Сыр! – прокричал бодрый мужской голос по-фински. – Фру Мария, вы проснулись?

– Да, да, Оле, я сейчас… – пробормотала Маша тоже по-фински.

Оле Паркос, фермер с соседнего хутора, как всегда спозаранок, привез продукты. По происхождению он был швед, его предки остались в Коуволе ещё с тех пор, как эта земля входила в Шведское королевство. Оле привозил продукты, дрова, чинил дом летом, следил за печкой. Его жена Марта стирала белье, приезжала убрать дом.

– Доброе утро, Оле! – добравшись до окна, Маша приоткрыла створку.

– Тут моя старуха прислала вам еды, фру, – высокий, худощавый швед слез с саней, взял большую корзину, покрытую куском плотной ткани, – а вот ещё белье постиранное. Сейчас поднимусь, принесу, – добавил он, привязывая лошадь к сараю. – Печь помогу растопить, да и дров наношу. Подождите, фру.

– Спасибо, Оле, поднимайтесь. Магда, открой, – приказала Маша собаке.

Овчарка сбежала по лестнице вниз, потянув зубами за веревку, привязанную к засову, отодвинула его. Дверь скрипнула, открываясь. Собака уселась на пороге, дожидаясь гостя.

– Привет, зверь!

Оле вошел в дом и потрепал Магду между ушами. Она едва заметно махнула хвостом.

– У вас ведь нет радио, фру Мария? – спросил он, поднимаясь по лестнице на второй этаж, ступени заскрипели под ногами. – Да, наморозило за ночь, – он покачал головой, – но ничего, сейчас натоплю.

– Радио нет, – подтвердила Маша. – А что, что-то важное произошло? – спросила она с тревогой, взяв из рук шведа холщовый мешок с бельем.

– Да пока-то не произошло, – ответил Оле, поставив на стол корзину с едой. – Но вот-вот грянет. Чует моё сердце. Не дадут эти русские нам жить спокойно. То есть большевики, – он быстро поправился, взглянув на Машу виновато. – Всё время забываю, фру, что вы и сама-то из них будете. Из русских то есть.

– Ничего страшного, Оле, – успокоила его Маша, – я понимаю, кого вы имеете в виду. Сталина и его приспешников?

– Да, да, этих коммуняг, будь они неладны, – Оле взял охапку дров в углу и присел перед печкой. – Вы хлеб-то, хлеб ешьте, фру. Ещё теплый должен быть. Марта только из печки вытащила караваи, я хорошенько их завернул в тряпку, чтоб не остыли. А для собаки и кошки там косточки и мясные шкурки. Марта их отдельно собирает. Крупа опять же, кашу сварите.

– Спасибо, Оле, я так признательна. Так что сообщили по радио? – спросила Маша, разбирая корзину. – Скоро война?

– На то похоже, – кивнул швед. – Сталин ихний, видите ли, географическим положением Петербурга очень обеспокоился, или как они его сейчас называют, в честь вождя своего…

– Ленинград.

– Вот-вот. Мол близко, говорит, располагается город от границы. И хитро так выразился, – Оле поднял палец. – Мы, говорит, не властны над географией. И город передвинуть мы не можем. А вот финны свою границу вполне могут отодвинуть. Отдать им земли вплоть до Виипури, или Выборга, как они его называют. Хотят оттяпать кусок нашей территории. А ещё им острова понадобились, Гогланд, Лаавансаари и ещё какие-то. Они, мол, там базы военно-морские устроят от нападения Германии, говорят. А чего им германцев бояться, если они с ними в августе пакт о ненападении заключили? Сколько шуму-то было. Отговорки всё это, просто пользуются моментом, что немцы в Польше заняты. Сами-то они тоже туда влезли, хоть и обещали полякам, что нападать не станут. Обманули. Всё мало им. Видать много силушки накопили, руки чешутся применить. Наши, как я понимаю, решили не уступать. На Прибалтику смотрят, те палец только дали этим большевикам, а они войска к ним уже эшелонами завозят, что ж они надеются, они обратно уйдут? – Оле криво усмехнулся. – Как бы не так. Всю эту Прибалтику откусят, а ни немцы, ни англичане даже и не пикнут. Кому охота с ними связываться? Ну вот, огонёк занялся, сейчас дровишек подбросим, – Оле сунул в печку несколько поленьев, – так вы до вечера следите, чтоб не потухло, тепло у вас будет, фру. Конец октября, а уж кажется, зима глубокая, снег выпал, мороз накинулся.

– Спасибо, Оле, – Маша улыбнулась. – Деньги возьмите, где обычно. Сколько нужным считаете.

– Вы же знаете, фру, я лишнего не беру.

Распрямившись, швед открыл лакированную шкатулку рядом с портретом князя Белозёрского, взял несколько банкнот.

– Всё спросить хотел, старуха моя плешь проела мне от любопытства, это муж ваш, фру? Или брат? – он несколько смущённо кивнул на портрет Грица. – Видать, генерал, знатный мужчина?

– Муж, – ответила Маша грустно. – Генерал-лейтенант русской армии, командовал дивизией во время мировой войны. Давно погиб, – она вздохнула.

– Это ясно, – сунув деньги в карман, Оле запахнул тулуп. – То бы мыкались вы тут одна, коли он бы в живых был.

– Это правда, – согласилась Маша. Окажись Гриша жив, он не оставил бы её без помощи, даже женившись на другой. А может быть, и вернулся бы со временем. Она почему-то очень верила в это, хотела верить, несмотря на всю очевидность самообмана. Ведь только вчера сама говорила Маннергейму, что из-за своего увечья не является женщиной в полном смысле этого слова. Гриша просто не мог бы принадлежать ей. Поэтому и Густав не принадлежал.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Маша спросила:

– А что, Оле, в Москве какие-то переговоры идут? Откуда о высказываниях Сталина известно?

– Да идут, – кивнул тот, нахлобучив оленью шапку. – Наша делегация туда поехала. Министр какой-то наш её возглавляет. Но толку они не добьются. Все говорят, война будет. Попрут на нас большевики своей силушкой. Но мы сдаваться не намерены, за землю свою постоим. Сынку моему младшему уже извещение пришло, чтоб готов был в любой момент явиться на пункт сбора. А так он в крепость Утти на тренировку ездит, там его стрелять учат, снайпера из него готовят. Это дело. Да и я хоть стар, тоже в ополчение пойду. Я ж ещё на мировой войне за царя русского воевал, к германцам не бегал, как некоторые, – он хмыкнул. – В Гражданскую гнал этих коммуняг, сколько мочи было, и теперь в стороне не останусь. Пусть попробуют. У меня тут дом, хозяйство, мои предки триста лет на этих землях жили, хлеб растили, скотину пасли, а они меня куда – в коммуну? Да не бывать этому. По радио ещё сообщили, что генерал Маннергейм в Германию поехал помощи просить, но, боюсь, откажут ему немцы. Зря они со Сталиным что ли договор подписывали? Отсидятся в стороне. И Черчилль этот английский – тот тоже всё про Гитлера дудит, мол, угроза главная там. А что ж они Сталина не видят? Или слепые? Очухаются потом, поздно будет. Нахлебаются ещё. Даже мне старику понятно, а Черчиллю в его Англии хваленой – нет. Ладно, заболтался я, дома работы много, желаю здоровьичка, фру, – Оле поклонился и направился к двери. – Если срочно что нужно будет, собачку пришлите, – он кивнул на Магду. – Я приеду или внука пришлю. Мы всегда помочь рады. Да и если за доктором в город съездить. Вы не стесняйтесь, фру, опять же – за лекарством. Только скажите.

– У меня пока ещё всё есть с прошлого раза, благодарю, – Маша с признательностью прижала руку к груди. – Даже не знаю, как бы жила без вашей помощи, без вас и без вашей супруги Марты.

– Да ладно, что там, всё ж люди мы, доброго дня вам, фру, – Оле застеснялся и, поправив шапку, начал спускаться по лестнице. Магда сбежала следом. Как только старик вышел, закрыла засов, потянув за веревку. Подтянувшись к окну, Маша смотрела, как он отвязывает лошадь, усаживается в сани.

– Пошла, пошла, милочка, – подняв воротник тулупа, Оле махнул Маше рукой и тряхнул поводьями. Лошадь, успевшая заскучать, пока её хозяин был в доме, бодро рванулась вперед. Заскрипел снег. Вскоре всё стихло.

Маша закрыла окно. Опираясь на руки, чтобы лишний раз не нагружать бедро, пересела в кресло, к которому Оле приделал колесики, чтобы она могла передвигаться по комнате, отталкиваясь руками.

– Вот и тепло у нас, – ласково сказала Шаховская подбежавшей собаке, – погреемся. И сейчас есть будем.

Она наклонилась, чтобы взять собачью миску. На полу увидела письмо – слетело с каминной полки от сквозняка.

Зина написала ей из Парижа. «Набоков увлечен этой Гуаданини, причём всерьез, я это чувствую, – перечитала она строки в середине письма. – Просто с ума схожу от ревности. Она же посредственность, пишет никуда не годные стихи, но смазлива. Вера с их сыном Митей сейчас у его матери в Чехии. Настаивает, чтобы он приехал. Вера тоже знает про Гуаданини, и в ярости, я уверена. Набокова наверняка ждёт большой скандал. Так и надо…»

Маша улыбнулась, положила письмо в журнал, присланный всё той же Зиной. Журнал издавался в Париже русской эмиграцией. Там часто публиковались рассказы Набокова. В сентябрьском номере журнала – рассказ «Адмиралтейская игла» и первые главы романа «Дар».

«Ты обратила внимание, он назвал героиню Зиной, – писала дальше в письме сестра. – Героиню зовут Зина Мерц. Ну, скажи, разве он обо мне не думает? Я для него ничего не значу?» «Ах, Зина, – Маша покачала головой. – Набоков – это просто её помешательство. Во всех его героинях она всегда умудряется найти черты, которые якобы её напоминают. Или ей хочется, чтобы напоминали».

Это восторженное отношение к таланту, готовность простить ему всё, восторгаться, Зина унаследовала от отца Бориса Борисовича, и желание во всём потакать, кстати, тоже. Набоков, конечно же, замечал это и ловко использовал её отношение себе на пользу.

Маша положила журнал на книжную полку. Кошка Краля, мяукнув, прыгнула хозяйке на колени.

– Ты напоминаешь, что ты тоже ещё не кушала? – Маша улыбнулась и погладила любимицу. – Чтобы я не забыла о тебе? Как же я о тебе забуду? Всё – завтракать. Магда, – позвала она собаку. – Иди. День начинается.

– Сегодня утром я имел беседу с рейхсфюрером. К нему обратился Геринг. Он говорил о вас, фрау Ким.

Глава отдела Е (контрразведка) в IV управлении РСХА штурмбаннфюрер СС Вальтер Шелленберг сделал паузу. Маренн насторожилась. Как-никак рейхсминистр авиации – второе лицо в государстве.

– У рейхмаршала заболел кто-то из близких знакомых? – осторожно спросила она. – Насколько мне известно, сам он здоров.

– Можно сказать и так. Хотя нельзя скрыть и политическую составляющую.

Маренн удивилась ещё больше. Шелленберг встал из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. За закрытыми решетками окнами ветер качал мокрые после дождя ветки сирени и рододендроны.

– Вы, вероятно, знаете, фрау Ким, – продолжил штурмбаннфюрер, – что в ближайший вторник наш рейхсминистр собирается устроить у себя в Каринхалле большой прием. Он пригласил лучших музыкантов, будет петь Эрна Бергер, это любимая певица и подруга его супруги Эмми. Отрывки из Вагнера, «Вольный стрелок» Вебера. Об угощениях не стоит и упоминать, всё, как любит Геринг, – чтобы всего много, – Шелленберг улыбнулся. – Дичь из его поместья в Роминтене в Восточной Пруссии, горы жареного картофеля и сосисок, лучшие итальянские вина из личной коллекции дуче. Повод – самый приятный. Геринг наконец-то отважился показать широкой публике свою дочь Эдду. Ей исполнился год.

– Да, я знаю, – кивнула Маренн. – Эмми предполагала сделать это ещё в июне, когда у девочки был день рождения, но рейхсминистр был очень занят польскими делами.

– Да, решили сейчас.

Шелленберг снова сел за стол. Чиркнув зажигалкой, закурил сигарету.

– По такому случаю даже фюрер обещал навестить его в Каринхалле, – продолжил он. – Всё-таки Эдда – его крестница.

– Но по какому же поводу Геринг обеспокоил рейхсфюрера? – Маренн пожала плечами. – Если дело касается здоровья девочки, то Эмми вполне может без всякого его участия обратиться прямо ко мне.

– Как я сказал, без политических мотивов не обошлось, – объяснил Шелленберг. – Геринг приурочил к торжеству ещё одно мероприятие. Он решил перезахоронить в Каринхалле прах своей первой жены Карин фон Канцов.

Маренн недоуменно приподняла брови.

– Эмми не возражает, – Шелленберг ответил на её невысказанный вопрос. – Она понимает, как много в жизни Германа связано с этой женщиной, как тяжело ему было её потерять. К тому же она достаточно умна, какой смысл ревновать к мёртвым? Геринг же использовал этот повод, чтобы совершенно открыто пригласить в Германию главу Совета обороны Финляндии генерала Маннергейма. Ведь Карин была его родственницей, и они частенько общались в прошлом. И хотя у Финляндии сейчас весьма напряженные отношения с Советами, вряд ли они смогут что-то возразить, частное дело, никакой политики, во всяком случае, на поверхности. Собственно, если говорить начистоту, ради этого Геринг всё и затеял, – Шелленберг сделал многозначительную паузу, – с согласия фюрера, естественно, и заручившись поддержкой рейхсфюрера. Прах Карин мог бы покоиться там, где он и сейчас покоится, но как провести переговоры с Маннергеймом, чтобы Советы не подняли вой, когда они уже на пороге войны с Финляндией? Мы после заключения пакта ничего не можем противопоставить их намерениям, во всяком случае официально. А переговоры очень нужны, Финляндия остро нуждается в поддержке, так что генерал Маннергейм будет иметь встречу не только с самим Герингом, но и с рейхсфюрером, и не исключаю, с фюрером тоже.

– В чем же состоит моя скромная роль? – спросила Маренн.

– Она исключительно в пределах вашей компетенции, фрау Ким, – Шелленберг внимательно посмотрел на неё. – Но возможно и больше.

– Я слушаю.

– Дело в том, что Маннергейм – вдовец. Его жена русская аристократка Анастасия Арапова скончалась в Париже три года назад. Но расстались они давно, ещё до Русской революции. Жена ревновала Маннергейма, и не без повода, надо признать. Одной из его возлюбленных в Петербурге была княжна Мария Шаховская. После эмиграции из России сейчас она находится на территории Финляндии. Шведские медики сделали ей неудачную операцию, и состояние у неё незавидное. Сейчас она практически не способна передвигаться. Ни в Финляндии, ни в Швеции больше ей помочь не могут. Маннергейм обратился к Герингу на предмет таких возможностей в Германии. Ну а рейхсминистр, вспомнив о вас, сразу же связался с рейхсфюрером. Естественно, рейхсфюрер не отказал. И очень бы просил вас, фрау Ким, отнестись к просьбе генерала Маннергейма с должным участием, так как это позволило бы ещё укрепить наши связи.

– Ну, конечно, я сделаю всё, что могу, – ответила Маренн с готовностью. – А что за операция была у этой русской дамы?

– Геринг ничего не сказал рейхсфюреру, да того и не интересуют медицинские подробности. Вы знаете, рейхсфюрера никогда не заботят детали, он принимает общее политическое решение, а детали додумываем и выясняем мы. Я полагаю, – предположил Шелленберг серьёзно, – что Геринг и сам-то не в курсе, и Маннергейм всё объяснит вам с глазу на глаз. Скорее всего, вам придется отправиться в Хельсинки, фрау Ким. И уже на месте разбираться с ситуацией. Могу ли я сообщить рейхсфюреру, что вы готовы исполнить эту его просьбу?

– Да, конечно, я готова, – подтвердила Маренн решительно. – Если помочь этой женщине в моих силах, то я, конечно, сделаю всё, что смогу.

– Если бы при этом вы выполнили в Хельсинки ещё несколько поручений рейхсфюрера, попутно, – добавил Шелленберг неожиданно, – то он был бы вам очень признателен. Но об этом позже, – произнес штурмбаннфюрер быстро, поймав удивленный взгляд Маренн, и встал из-за стола, показывая, что разговор закончен.

– Мама, нас пригласили на прием в Каринхалле? В резиденцию рейхсминистра Геринга? – голос дочери, доносящийся из её комнаты со второго этажа, Маренн услышала, как только вернулась вечером домой в Грюнвальд. – Там на столе приглашение, – прокричала Джилл.

Она увидела в окно, как подъехала машина и как Маренн поднялась по лестнице на крыльцо, – Джилл была уверена, что мать её услышит.

– Я просто не знаю, что надеть! Агнесс, где моя красная накидка? Я никогда ничего не могу найти!

– Это неудивительно, – ответила Маренн, подходя к комнате дочери. – Я удивляюсь, как это удается Агнесс. О, боже! Что это, Джилл?

Едва она открыла дверь, как тут же упёрлась в горку одежды, сложенной прямо на полу на пушистом розовом ковре.

– Что тут происходит, я не понимаю?

Она перешагнула через платья и юбки, а также несколько экземпляров кружевного нижнего белья и поняла, что спрашивать незачем – всё было совершенно ясно. Всё содержимое трёх зеркальных шкафов, в которых дочь хранила одежду, было развешано на стульях, креслах, лежало на кровати и прямо на полу.

– Агнесс, я так и не услышала, где моя накидка?

Джилл стояла посередине всего этого беспорядка в форменной юбке и рубашке с галстуком, серый китель с погонами висел на дверце ближайшего шкафа.

– Что ты тут устроила? – Маренн недовольно поморщилась. – Зачем тебе красная накидка?

– Зилке сказала, что у неё будет платье с красным воротником.

– А разве твоя подруга Зилке тоже ходит на приемы к рейхсминистру? – Маренн искренне удивилась. – С каких это пор? Или её существенно повысили в должности?

– Нет, что ты! Она недавно познакомилась с одним известным летчиком, я забыла, как его фамилия, но известная, – сообщила Джилл, встряхнув пышными каштановыми волосами, – сейчас встречается с ним. Так что их пригласили вместе.

– Но если только так, – Маренн наклонилась, поднимая с пола гипюровое платье на бретельках.

– Кстати, мама, там ещё пришло письмо от Штефана из Польши, – сообщила Джилл. – Плотное такое, наверное, внутри фотографии. Я ещё не смотрела.

– Я посмотрю, спасибо.

– Наконец-то он написал, а то он там совсем забыл о нас, приударяя за польскими пани, – пошутила Джилл.

– Вот нашла, вот накидка, фрейлейн, – горничная Агнесс протиснулась в комнату, держа в руках красную пелерину. Идеально белая кружевная наколка на тёмных гладко зачёсанных волосах Агнесс сбилась, передник помялся, сама же горничная раскраснелась.

– Уф, устала, – призналась она, поправляя косынку. – Нашла в том шкафу, что в гостиной.

– Но она же мятая! – возмутилась Джилл. Она выхватила накидку из рук Агнесс и вертела, рассматривая.

– Я поглажу, – с готовностью предложила Агнесс.

– Обязательно погладьте, Агнесс, но надевать это на приём, я думаю, не стоит, – Маренн взяла накидку из рук дочери. – Красный цвет в данном случае слишком вызывающий. Это вещь не для государственных приемов. Ты ведь не тореадор и не на корриду собралась. Тем более что Зилке уже решила надеть нечто подобное. Ну пусть она одна там чувствует себя неловко, потому что её воротник будет привлекать внимание, как сигнальный флажок. Все оглядываться станут. Ты хочешь такого внимания? Зачем тебе присоединяться к ней?

– Но мне казалось, это красиво, мама, – возразила Джилл растерянно.

– Может быть, и красиво, – согласилась Маренн. – Но в совершенно других условиях, для частного праздника, например. Не на приеме в присутствии иностранных делегаций, где тебя, кстати, ещё могут попросить поработать, перевести что-то за столом. А ты будешь сидеть вот в этой красной накидке? В присутствии фюрера и дипломатического корпуса? Джилл, ты меня расстраиваешь, – Маренн поморщилась. – Наденешь чёрное шёлковое платье в пол и жемчуг – достаточно. Строго и красиво.

– Но…

– Никаких возражений. Агнесс, я попрошу вас, – Маренн повернулась к горничной, – приготовьте фрейлейн к завтрашнему вечеру её наряд.

– Слушаюсь, фрау, – Агнесс присела в реверансе.

– А это, – Маренн передала накидку обратно Агнесс, – погладьте и положите в шкаф, до подходящей возможности.

– Слушаюсь, фрау.

– А сейчас всё убери здесь, пожалуйста. Вместе с Агнесс, – Маренн обратилась к заметно приунывшей Джилл. – И спускайся в гостиную. Посмотрим, что прислал Штефан. Не грусти, – она ласково обняла дочь за плечи. – Если тебе так хочется надеть эту накидку, пригласи Зилке и её нового друга к нам на Рождество, если, конечно, их отношения продлятся так долго. В Рождество красный цвет не выглядит вызывающим и даже не наводит на мысли о большевиках, – пошутила она, поцеловав Джилл в висок.

Затем, перешагивая через вороха одежды, направилась к выходу.

– Я жду тебя внизу. Будем ужинать.

– Хорошо, мама, – Джилл кивнула, поправила волосы. – Наверное, ты права, я не подумала, – согласилась она.

– Вот и славно. Поторопись, – Маренн улыбнулась. – Я сама накрою на стол, Агнесс, – предупредила она на пороге горничную. – Вы пока не отвлекайтесь.

– Благодарю вас, фрау, – та снова поклонилась. – Я быстро.

Музыка смолкла, вспыхнул свет. Завершив арию Королевы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта, белокурая Эрна Бергер в ослепительном концертном платье склонилась перед гостями. Зал разразился аплодисментами. Рейхсминистр Геринг в белом парадном мундире с голубой лентой через плечо подошёл к сцене, подав руку, помог певице спуститься. Затем подвел её к своей супруге Эмми Зоннеман, державшей на руках их годовалую дочку. Та, улыбаясь, благодарила Эрну. Два молодых офицера в мундирах люфтваффе поставили перед певицей огромную корзину роз. Эрна отступила на шаг, подозвав к себе дирижера, снова присела в глубоком реверансе. Шквал аплодисментов усилился.

– Мне кажется, она поёт так легко, как будто просто ведёт беседу, – Джилл проговорила это прямо в ухо Маренн, так как расслышать что-либо было трудно даже на близком расстоянии. – Как-то очень естественно, без всякого надрыва, ненужных аффектов. Помнишь, мы слушали «Волшебную флейту» в Дойче Штатсопер два месяца назад? Тогда певица очень старалась, но это было заметно и намного хуже. Кстати, ты была права, – добавила она, когда аплодисменты стали стихать и зрители вставали со своих мест, – здесь тепло, даже жарко, и в той накидке я бы здесь просто взмокла. Хорошо, что ты меня отговорила.

– Я же сказала, самое подходящее – отправиться в ней на пикник, – Маренн, улыбнувшись, взяла дочь за руку. – Сейчас, осенью, очень кстати. Это же хоть и искусственный, но всё-таки мех. Кто же сидит в концертном зале в шубе?

– Фрау Ким, фрейлейн Джилл, как вам понравилось выступление госпожи Бергер?

Вальтер Шелленберг в чёрном смокинге с атласным белым галстуком-бабочкой под накрахмаленным воротником идеально белой сорочки подошёл к ним, чуть склонив голову в приветствии. На безымянном пальце правой руки блеснул перстень с крупным голубым камнем.

– По-моему, великолепно, господин штурмбаннфюрер, – призналась искренне Маренн. – Я получила удовольствие. Вот и Джилл очень понравилось, – она взглянула на дочь.

– Это правда, – подтвердила та.

– Я, кстати, хотел сказать, что очень доволен работой фрейлейн Джилл, – Шелленберг едва заметно улыбнулся. – Хотя она работает всего три месяца, она очень хорошо проявила себя. Особенно ей доволен мой личный адъютант барон фон Фелькерзам. Она очень ему помогает. Как говорит Ральф, сняла чуть не половину хозяйственной нагрузки, и теперь он может посвятить себя куда более серьезным делам. Фрау Ким, я хотел бы вас представить нашему гостю, как мы говорили, – напомнил штурмбаннфюрер, – вы не возражаете?

– Нисколько, штурмбаннфюрер, я готова, – откликнулась Маренн.

– А фрейлейн Джилл, может быть, пока прогуляется с моей супругой?

Шелленберг указал взглядом на фрау Ильзе. Она стояла в стороне в длинном платье из темно-синего бархата и обмахивалась веером. Чуть сдвинутые над переносицей красиво изогнутые брови и прикушенная губа явно свидетельствовали, что она недовольна, что её заставили ждать.

– Мама, я не хочу, – прошептала Джилл Маренн, у неё сразу испортилось настроение. – Лучше я пойду к Зилке.

– Джилл, так нужно, – строго ответила Маренн. – Фрау Ильзе тоже не может стоять в одиночестве. Это всего несколько минут, потерпи.

– Но о чем мне с ней говорить?

– Ну, расскажи ей о накидке из леопарда, очень женская тема.

– Мама, ты шутишь?

– Иди, Джилл.

– Ну как? Договорились?

Шелленберг терпеливо дождался, пока они закончат диалог, и предложил Маренн руку.

– Пойдемте, фрау. Барон Маннергейм сейчас как раз беседует с рейхсфюрером.

– Конечно, штурмбаннфюрер.

Маренн ободряюще улыбнулась дочери. Глубоко вздохнув, Джилл направилась к Ильзе. Заметив, каким колючим взглядом та наблюдала за её приближением, Маренн поняла, почему Джилл неприятно это общение. Когда Джилл подошла, Ильзе сухо поздоровалась. Впрочем, Маренн было хорошо известно, что и к ней самой супруга штурмбаннфюрера относится не лучше. В каждой молодой привлекательной женщине она видела конкурентку, и это вызывало у неё раздражение. Но что поделаешь, ради дела Джилл придется несколько минут изображать, что фрау Ильзе для неё – просто лучший собеседник. Она была уверена, что дочь справится с задачей. Самой же ей предстоял разговор куда серьёзнее. Финского барона Маренн увидела издалека. Он стоял с рейхсфюрером в нише окна, мимо них только что прошёл официант в ливрее, предложив шампанское. Высокий, около двух метров не меньше, с идеальной гвардейской выправкой – приземистый рейхсфюрер рядом с ним вообще как-то терялся. На парадном мундире барона – ордена царской русской армии, Большой крест шведского ордена Белой Розы, финские и прибалтийские награды. Она знала, что Маннергейму около семидесяти, но выглядел он гораздо моложе. Бесспорно, в молодости он считался красавцем. Да и сейчас то и дело привлекал взгляды дам, находившихся поблизости.

– Фрау Ким, подойдите, – заметив, что Маренн подходит с Шелленбергом, пригласил Гиммлер. – Вот наше светило, барон. Надежды многих наших воинов, раненных в военной кампании в Польше, сейчас связаны с ней, и надо отдать фрау должное, они оправдываются.

– Рад познакомиться, фрау, – светлые глаза барона пристально взглянули на неё, ей показалось, в них мелькнуло удивление. Она протянула руку в чёрной кружевной перчатке, он коротко пожал её.

– Взаимно, барон, – ответила Маренн сдержанно.

– Фрау Сэтерлэнд, по сути, возглавляет Главное медицинское управление СС, – продолжал тем временем рейхсфюрер. – Штурмбаннфюрер Гербрахт там исключительно для административной работы. Чтобы фрау не отвлекалась на бюрократию, а больше занималась практикой. Признаться, она кардинально изменила всю систему, теперь это на редкость хорошо отлаженный механизм, и фрау следит, чтобы он не давал сбоев. Самые передовые методы, лучшие лекарства – наше медицинское управление забирает в ведомстве больше денег на свои нужды, чем некоторые дивизии СС, – пошутил рейхсфюрер, в свете четырёх свечей, горящих в канделябре у окна, блеснули стекла очков. – Но мы не экономим на здоровье наших солдат. Наше правило – все должны вернуться в строй. Ну, кроме мёртвых, естественно, – он снова пошутил, Маннергейм кивнул, соглашаясь. – Я думаю, барон, лучшего специалиста, чтобы оказать помощь вашей протеже, вам не найти, – заключил Гиммлер уверенно. – Что касается меня, фрау Ким, – он повернулся к Маренн, – в этом вопросе можете полностью рассчитывать на мою поддержку. Как и во всех прочих, – рейхсфюрер сделал паузу. – Мы оставим вас. Идемте, Вальтер, – кивнул он штурмбаннфюреру. – Я ещё не имел возможности взглянуть на чудесную Эдду, наследницу рейхсминистра. Вы видели?

– Нет, мой рейхсфюрер.

– Тогда поторопимся, – Гиммлер взглянул на часы. – Скоро приедет фюрер.

– Мне кажется, лучше пройти в соседнюю комнату, – предложила Маренн барону. – Там не так людно и можно присесть. Пойдемте?

– Конечно, фрау, – согласился Маннергейм. – Скажите, прежде мы не могли с вами встречаться? Мне кажется знакомым ваше лицо. Вы не бывали в Петербурге? До революции, я имею в виду? – спросил он, следуя за ней.

– Была, один раз, – честно призналась она.

Обернувшись, она увидела, как Джилл разочарованно провожает взглядом Шелленберга, направляющегося с рейхсфюрером к чете Герингов. Это означало, что ей ещё довольно долго придется развлекать фрау Ильзе разговорами, и это её, безусловно, расстроило.

– Во время конференции стран – членов Антанты, – добавила она, входя в небольшую комнату, украшенную в охотничьем стиле. – Кажется, в конце февраля семнадцатого года.

– За месяц до отречения государя императора, я помню, – лицо Маннергейма помрачнело. – Я был в свите Его Величества.

– А я с французской стороны, – продолжила Маренн. – Хотя даже больше с английской, – она исправилась с улыбкой. – Я служила сестрой милосердия в госпитале герцогини Сэтерлэндской, – объяснила она, – вместе с её светлостью мы посетили несколько госпиталей в Санкт-Петербурге. Её Величество императрица Александра Федоровна сама лично показывала нам, как ухаживают за ранеными русскими солдатами и офицерами, её дочери принимали в этом участие. Кажется, ещё нас сопровождал доктор Боткин, – вспомнила она. – Личный врач императорской семьи.

– Он был расстрелян большевиками вместе с государем императором в Екатеринбурге…

– Я слышала об этом, – грустно подтвердила Маренн. – Прошу вас, присаживайтесь, барон.

Она села в кожаное кресло напротив камина и на мгновение остановила взгляд на играющем пламени.

– Я готова выслушать вас, очень внимательно.

– Благодарю вас, фрау, – Маннергейм сел в кресло напротив. – Я хочу вас предупредить, это очень личная история.

– Я понимаю, барон, – Маренн кивнула. – Я сделаю всё, что в моих силах.

– Женщина, за которую я имею честь просить, близка лично мне, – Маннергейм начал осторожно. – Она пережила чудовищную трагедию, то, что она осталась жива – это чудо. И каждый день жизни доставляет ей исключительно страдание. Всё, что случилось с ней, произошло не по моей вине. Но я чувствую свою ответственность. Кроме меня, ей некому помочь. У неё нет родственников. Речь идёт о княжне Марии Николаевне Шаховской. Хотя вам вряд ли что-то скажет имя.

– Я знаю, что в России существовал такой княжеский род, но ни с кем лично мне не пришлось быть знакомой, – ответила Маренн. – А что случилось с княжной? Она попала в аварию?

– Она пыталась совершить самоубийство, – Маннергейм опустил голову и смотрел в зеленые узоры ковра под ногами. – Ещё двадцать лет назад в Париже, в 1918 году, она пыталась застрелиться. Стреляла в рот, но пуля раздробила челюсть и прошла сквозь затылок навылет. Мари повезло. Ни один из серьезных сосудов не был задет, и она избежала парализации, но челюсть была повреждена очень серьёзно, и почти десять лет жизни она провела в молчании, она не могла говорить. Я перевёз Мари в Финляндию, где после революции обосновался сам, и всё это время по мере возможности искал врача, который вернул бы ей речь. Я нашёл такого специалиста в Стокгольме, он сделал Мари операцию – восстановил челюсть, использовав кость бедра. Вначале всё шло восхитительно. Речь постепенно возвращалась, нога почти не беспокоила, так что Мари даже ездила верхом, но затем боли в ноге усилились. И с каждым годом становилось всё хуже, а три года назад наступило резкое ухудшение. Сказать, что нога просто болит – это ничего не сказать, фрау.

Глядя прямо в лицо Маннергейму, Маренн прочла в его глазах глубокую печаль.

– Мари испытывает кошмарные боли, – продолжал он. – Испытывает боли, но боится принимать наркотические вещества, которые ей прописывают доктора. Она сама служила сестрой милосердия в госпитале во время Первой мировой войны и знает, как легко к ним привыкнуть. Но терпеть становится всё труднее. Каждое движение доставляет ей страдание. Она практически не может ходить. В последние два месяца по комнатам передвигается на инвалидном кресле, которое смастерил для неё сосед-фермер, не может спуститься по лестнице. Практически не спит, только со снотворным. Боль изводит её, терпения становится всё меньше, и я боюсь непоправимого, – Маннергейм сделал паузу. – Поддавшись отчаянию, она совершит самоубийство. И эта третья, да, да, третья попытка окажется успешной. Она одна, я не могу находиться рядом с ней постоянно. У неё нет родственников, только двоюродная сестра в Париже. Но Мари категорически запретила мне сообщать ей о том, что с ней происходит в последнее время. У Зинаиды Борисовны большевики расстреляли отца в Варшаве, она едва пережила эту потерю, Мари не хочет её расстраивать. Но её положение уже кажется мне безвыходным. Я не суеверен, но мне чудится во всем этом какой-то чудовищный рок. Какая-то сила желает ей смерти и тащит за собой. Простите.

Маннергейм замолчал на некоторое время. Отвернувшись, смотрел на огонь. Маренн не торопила его. Она уже понимала, что дело обстоит крайне серьёзно, случай тяжелый, и с точки зрения медицинской, и с точки зрения психологического состояния будущей пациентки.

– Она была одной из самых красивых женщин в Петербурге перед революцией, – продолжил барон, его голос прозвучал хрипло. – Простите, – он кашлянул в кулак. – Одной из самых знаменитых. Прекрасная наездница, искусная охотница, безупречна в танцах, манерах и языках. Но, как часто случается в аристократических семействах, её судьбу решили родственники, не спросив её, ещё при рождении определив, за кого она выйдет замуж. У Мари, правда, не было причин обижаться на родню, когда она выросла, она полюбила своего суженого, и он, как казалось, отвечал ей взаимностью. А потом предал, женившись на другой. Сейчас его давно уже нет в живых. Князь Григорий Белозёрский погиб в 1919 году во время наступления белой армии на Царицын в России. Там, в России, у большевиков осталась его молодая жена. Насколько мне известно, она согласилась на сотрудничество с чекистами. Мари очень тяжело перенесла известие о расторжении помолвки. Она любила Григория, не представляла жизни без него, мне это хорошо известно, – Маннергейм грустно улыбнулся. – Когда она почувствовала охлаждение с его стороны, она попыталась утопиться. Это было ещё в Сибири, у Колчака. Её спасли, но с тех пор её мучает хронический бронхит, она плохо переносит холод, а в их старом доме на озере Пяйянне холодно почти всегда. Она кашляет, пьёт микстуры, но переезжать в Хельсинки категорически отказывается. Я понимаю, этот дом – собственность их семьи, это её связь с прошлым, воспоминания, можно сказать, корни. Они дают ей силу сопротивляться. Лиши её этого дома – не исключено, что она умрёт, – Маннергейм вздохнул. – Но кашель – это всё вторично. Нога, нога – вот что мучает больше всего. То, что она не может ходить, – вот трагедия.

– Надеюсь, госпожу Шаховскую осматривали врачи? – спросила Маренн серьёзно. – Имеются какие-то исследования, анализы, рентген? В чем они предполагают причину? Есть история болезни?

– Да, конечно. Я привёз с собой все документы, чтобы вы могли ознакомиться, – ответил Маннергейм с готовностью. – Я попросил, чтобы специально к этой поездке всё тщательно перевели на немецкий. Врачи в недоумении, – признался он. – Как подтвердил рентген, нога срослась успешно. Но эти постоянные боли, которые с каждым годом всё сильнее, а последние три года – особенно.

– Я, конечно, изучу внимательно все исследования, но, как подсказывает мне опыт, – ответила Маренн задумчиво, – неправильное решение было принято изначально. Использовать для пересадки бедренную кость – опасно. Тазовые, бедренные, плечевые кости – в них активно происходит кровообращение, а значит, с кровотоком могут легко попасть микробы, вызывающие воспалительный процесс. Ну а где воспаление – там гной. И если он не выступает на поверхность, он попадает обратно в кровь. Это легко может привести к сепсису, заражению крови, – объяснила она, а барон слушал её очень внимательно. – Стоит только побочной инфекции слегка подорвать иммунитет и снизить защитные силы организма. А при хроническом бронхите – это вполне возможно.

– Нужна ещё одна операции? – спросил Маннергейм напряженно. – Можно ли помочь Мари?

– Я думаю, да. Это вполне вероятно, – Маренн произнесла уверенно. – Конечно, нужно будет провести дополнительные исследования. Насколько я понимаю, наружных свищей нет. Пока нет. Значит, организм справляется собственными силами, но они на пределе. Поэтому для начала попробуем подавить инфекцию медикаментозно. Но если будет обнаружено попадание гноя в межмышечное пространство, то да, тогда операция, – она вздохнула. – Придется вскрывать флегмону кости и всё тщательно вычищать. Но опять-таки мы сможем сделать это только после того, как подавим все острые проявления заболевания. Тогда можно будет поручиться за то, что рецидивов не возникнет.

Дверь открылась, в охотничью комнату донесся шум голосов из соседнего зала.

– Я прошу прощения, фрау, – вошел адъютант Гитлера Гарри Менгесгаузен, – только что приехал фюрер, – сообщил он. – Он приглашает барона принять участие в беседе.

– Благодарю, – Маренн встала, Маннергейм поднялся вслед за ней. – Я распоряжусь, чтобы все документы, которые вы привезли с собой, доставили мне в клинику Шарите, – пообещала она. – И думаю, что уже на этой неделе смогу отправиться в Хельсинки. Если болезнь уже достигла острой стадии, медлить нельзя. И так, я полагаю, упущено много времени.

– Я вам признателен, фрау, – Маннергейм склонил голову и слегка сжал её руку. – Что касается условий работы, то можете не сомневаться. Несмотря на то что положение в стране сложное, мы на грани войны с Советами, я позабочусь о том, чтобы были созданы все необходимые условия.

– Благодарю, – Маренн улыбнулась. – Собственно, мне понадобятся только помещёние и… больная, – пошутила она. – Необходимое оборудование, медикаменты, и даже ассистентов, я привезу с собой. Чтобы не возникло никаких неожиданностей.

Вечер был холодный и необычайно ясный. Розовые лучи заходящего солнца скользили по неподвижной глади поросшего камышами озера. Изредка слышался хруст – это запоздалая утка садилась в камыши, торопясь к месту ночёвки.

– Рейхсфюрер очень доволен вашей беседой с бароном Маннергеймом, фрау Ким.

Кутаясь в пышный меховой воротник шерстяного пальто, Маренн шла с Шелленбергом по обсаженной елями и рододендронами аллее вдоль озера в загородной резиденции штурмбаннфюрера. Отблески играли на кожаных обшлагах его шинели и чёрном козырьке фуражки.

– Однако помимо сочувствия и желания оказать барону помощь в несчастье, которое постигло его лично, рейхсфюрер был бы весьма доволен, если бы вы, фрау Ким, находясь в Хельсинки, сосредоточились бы не только сугубо на своей профессиональной деятельности, но и обратили бы внимание на некоторые детали, связанные с нашей работой.

Шелленберг сделал паузу – ждал реакции.

– Я готова, мой штурмбаннфюрер, – ответила Маренн не задумываясь, – если это будет в моих скромных силах.

– Я уверен, вы справитесь.

Шелленберг улыбнулся.

– Я не попрошу вас, конечно, целенаправленно собирать сведения о противнике или следить за кем-то, для этого у меня есть в Хельсинки агенты, и они неплохо справляются с делом, – продолжил он. – Но как вы, вероятно, знаете, фрау Ким, связи, настроения, атмосфера – всё это играет существенную роль в том, какие выводы мы здесь в Берлине сделаем из полученной от агентов информации. Можно сделать акцент на каком-то факте, а можно трактовать его как второстепенный и увидеть важное обстоятельство в другом событии. Потому важна каждая мелочь. Поскольку княжна Шаховская, которой рейхсфюрер очень просит вас оказать помощь, действительно является ближайшей к барону Маннергейму персоной, вы, несомненно, будете иметь возможность наблюдать настроения в его кругу. Кроме того, есть ряд обстоятельств, связанных с прежней, ещё петербургской жизнью княжны, которые стали нам известны, и они заставляют нас отнестись к её прошлому внимательно.

– Княжна Шаховская была связана с русской контрразведкой? – удивилась Маренн.

– Нет, нисколько, – Шелленберг покачал головой. – Но не исключено, что с русской, точнее, большевистской, чекисткой разведкой связана другая персона, с которой княжна Шаховская когда-то была близко знакома в Петербурге, и теперь, по сведениям наших агентов, можно ожидать появления этой персоны в Хельсинки, – Шелленберг сделал паузу, обдумывая. – Об этой персоне нам известно немного.

– Я ничего не понимаю, – призналась Маренн. – Что за персона? Это мужчина или женщина?

– Женщина. Это человек лично близкий Сталину, пользующийся его доверием. Во всяком случае, прежде это было так. В недавнем прошлом – личный агент Дзержинского, то есть работавший с ним на прямой связи, без посредников. Она помогла шефу чекистской разведки полностью избавиться от белогвардейской верхушки в Париже и Берлине, практически обезглавить белоэмиграцию. Возглавляла европейский отдел до прихода к руководству Ежова. Три года назад через чешских союзников Кремля нам удалось вбросить на эту персону компромат, и в результате чисток по делу маршала Тухачевского она была снята со всех постов, арестована и отправлена в ссылку. Сейчас после очередной смены руководства, видимо, вернулась, и, насколько нам известно, не утратила доверия вождя. Приезд Эльзы – это её позывной – не станет проходным эпизодом. Такие лица обычно появляются перед важнейшими событиями, и перед ними, как правило, ставятся очень серьезные задачи. Этот приезд фактически будет означать, что Сталин решился на войну с Финляндией. Все эти переговоры, которые сейчас ведутся в Москве между советской и финской сторонами, просто отвлекающий маневр. Сталин уже понял, что на переговорах ему ничего не добиться, он просто выигрывает время, ждёт удобного момента. И безусловно, уже разработал план, как свалить на финнов вину за агрессию. Эльза – мастер всякого рода провокационных штучек. Не исключено, что она получила соответствующие инструкции, и они разыграют «спектакль» наподобие того, который организовал в Глейвице Науйокс для того, чтобы иметь повод для агрессии. Сейчас главное действующее лицо от НКВД в Хельсинки – это один из помощников русского посла Борис Рыбкин, известен под псевдонимом Ярцев, он имеет неограниченные полномочия, ему помогает его жена, тоже крупный сотрудник органов, госпожа Зоя Рыбкина, она возглавляет отделение «Интуриста» в Финляндии. Все эти люди ведут активную деятельность, но как сообщил мне на днях оберштурмбаннфюрер СС Кнохен, возглавляющий соответствующее подразделение в Шестом управлении и курирующий, в частности, Скандинавию, в Хельсинки большевики планируют смену резидента, чета Рыбкиных отозвана, вместо них ожидается другой человек. Мы предполагаем, и это подтверждается косвенными данными из Москвы, что это будет Эльза. Её приезд будет означать войну.

– Каким образом княжна Шаховская могла быть связана с этой дамой? – внимательно выслушав штурмбаннфюрера, Маренн пожала плечами. – Весьма неприятной, надо полагать. Дама, устраивающая войны, – она склонила голову, – это мне кажется не вполне естественным. Видимо, это и есть большевистская реальность, тот новый мир, который они всем обещали. Не может же она оказаться бывшей русской аристократкой. Когда-то работала на кухне у Шаховских, если только так.

– Не совсем так, – сдержанно поправил Шелленберг. – Мы не располагаем исчерпывающими сведениями, но, по нашим данным, она дворянка. И даже успела приобрести титул, выйдя замуж за знатного аристократа. Но муж её был убит во время Гражданской войны в России, она же осталась с большевиками…

– Осталась с большевиками?! – Маренн даже остановилась на мгновение. – После того, как они убили её мужа?

– По тем временам вполне обычная история, – ответил Шелленберг. – Разделение проходило по самым близким людям, по семьям, мы и сами недавно наблюдали это в Германии. Идеи побеждали чувства привязанности, родства. Именно потому, что муж её был известным в Петербурге человеком и, конечно, входил в круг знакомств князей Шаховских, я предполагаю, что княжна Шаховская может знать её. Если мы вовремя узнаем о прибытии агента, это поможет нам действовать быстро и, возможно, упредить события. Согласно пакту мы должны сохранять нейтралитет, мы не можем помочь Финляндии не то что войсками или вооружением, даже промышленными технологиями, это всё приходится делать в обход, через третьи страны. Мы можем действовать только тайно, в этом, кстати, весьма преуспел наш друг шеф абвера адмирал Канарис, – Шелленберг усмехнулся. – Совместно с финскими разведчиками они организовали морские патрули и, курсируя вдоль береговой линии, собрали немало данных о пунктах сосредоточения Красной армии и о силах, которыми располагает Сталин. Канарис, конечно, делится информацией со своим бывшим подчиненным, нашим шефом Гейдрихом. Мы, правда, тоже не бездельничаем. Кнохен организовал регулярную заброску диверсионно-разведывательных групп в Карелии. Всё это позволяет нам держать руку на пульсе событий. Но повторяю, в открытую мы ничего не сможем сделать, – Шелленберг сделал паузу и, отвернувшись, закурил сигарету. – Мы ничем не сможем помочь финнам в случае прямой агрессии. Пакт связывает нам руки.

– Разве большевики могут быть союзниками Германии? – осторожно произнесла Маренн. – Это неестественно, этот пакт – лицемерие, ведь совершенно очевидно, что Сталин – враг европейской цивилизации, какими бы силами она не была представлена. Он – враг нашей культуры, римской культуры, он представляет хаос, разрушение. Большевики погубили блестящую европейскую Российскую империю, какой её основал их император Пётр, и они не успокоятся, пока не осуществят свой Интернационал, который везде провозглашают, пока весь мир не превратится в единое государство пролетариата. Разве Англия не более естественный союзник для Германии?

– Для какой Германии, Мари? – Шелленберг остановился и внимательно посмотрел на неё. – Германии, которую возглавляет Адольф Гитлер? Который хочет стереть Англию с лица земли, разве вы не слышали последние речи нашего фюрера? Такие разговоры опасны, Мари, и я надеюсь, вы не позволите себе вести их с кем-либо ещё, кроме меня, даже в самом близком кругу, – предупредил он. – Да, с цивилизационной точки зрения Англия – естественный союзник Германии. У нас одни исторические корни, одна культура. Но англичане победили в прошлой мировой войне, а мы проиграли, и сейчас наступает время реванша. Униженный будет мстить. В том, что эта идеология отмщения победила в нашем обществе, возможно, виноваты мы, образованный класс, так как теперь сами вынуждены исполнять приказы далеко не самых высокоинтеллектуальных персон, отражающих, однако, мнение большинства граждан, а потому пользующихся популярностью. Это, безусловно, приведёт к большой беде, так же, как и вы, я понимаю это ясно. Но в наших силах сейчас лишь ослабить удар, не отменить его. Схватка рейха и большевистской России неизбежна, пакт – это только отсрочка. Два хищных зверя не живут в одной клетке, они уничтожают друг друга, бьются до гибели одного из них. И это нам предстоит. И очень важно, на чьей стороне окажется именно Англия. Боюсь, что не на нашей. Вы же слышали обращение Черчилля к парламенту. «Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться в городах и на холмах, мы будем сражаться на островах, но мы никогда не сдадимся». Это в английском духе. И сейчас, когда Англия и Франция объявили нам войну, надо успеть достичь победы и мира на западе, пока восточный колосс связан пактом и намерен пока решать свои территориальные споры с маленькой Финляндией. Так что мне передать рейхсфюреру? – Шелленберг спросил озабоченно. – О его просьбе.

– Я сделаю всё, что я смогу, конечно, – подтвердила она.

– Вы там не будете одна. Вам будут помогать. Наши люди будут извещены, – заверил её штурмбаннфюрер. – Я сегодня же попрошу Кнохена, чтобы он подготовил эту поддержку. Однако очень прошу вас быть осторожной. Это просьба рейхсфюрера. И моя лично. Мари, – рука Шелленберга легла поверх руки Маренн, лежащей на кованых перилах, украшающих небольшой мостик над озером, где они стояли. Его пальцы скользнули по тонкой лайковой коже перчатки. Маренн почувствовала, как от волнения у неё вздрогнуло сердце. Она неотрывно смотрела в чёрное зеркало воды внизу, в котором отражались камыши. Она боялась повернуться и затаила дыхание. Вальтер приблизился на шаг. Его пальцы сжали её руку. Он повернул её к себе, несколько мгновений смотрел ей в лицо блестящими от волнения светлыми глазами, потом наклонился, чтобы поцеловать.

– Нет, нет…

Маренн резко отстранилась и уперлась рукой ему в грудь.

– Я не могу. Простите.

– Я понимаю.

Не поворачиваясь, боясь обернуться, она быстро пошла по аллее парка к дому. Обогнув дачу, направилась к выходу. Офицер службы охраны удивленно взглянул на неё, но ни о чём не спросил и приготовился выпустить с территории, едва взглянув на пропуск, который она протянула ему, достав из кармана пальто. Сзади мягко прошуршали шины – остановилась машина.

– Фрау Ким, подождите, – она услышала за спиной знакомый голос помощника Шелленберга – унтерштурмфюрера СС фон Фелькерзама; голос раздавался из опущенного окна машины. – Уже поздно, и до Грюневальда далеко. Штурмбаннфюрер приказал мне довезти вас до дома.

– Благодарю, Ральф.

Она подошла к машине. Фелькерзам предупредительно распахнул перед ней дверцу – она села на заднее сиденье. От охватившего смятения её бил озноб, она едва сдерживала дрожь.

– Поднимите шлагбаум, – приказал Ральф солдату охраны, садясь за руль.

– Слушаюсь, унтерштурмфюрер, – тот быстро выполнил приказание.

Машина тронулась с места и, выехав с территории резиденции, ещё несколько минут ехала по лесной дороге, освещая путь фарами. Стало совсем темно.

– Как вы хотели идти здесь в темноте, фрау? – спросил Ральф удивленно. – Здесь легко споткнуться и упасть.

– Я как-то совсем не подумала об этом, Ральф, – призналась Маренн честно. – Хорошо, что вы догнали меня. Спасибо.

– Это приказал штурмбаннфюрер, – ответил Фелькерзам сдержанно.

Маренн промолчала.

– Мама, ты так поздно! Ой, простите.

Накинув пальто, Джилл выбежала на крыльцо, но, увидев Ральфа за рулем, смутилась.

– Агнесс уже третий раз греет ужин, – добавила она растерянно. – Мы заждались.

– Ничего страшного, я немного задержалась, – Маренн ободряюще улыбнулась дочери. – Если вы не торопитесь, унтерштурмфюрер, – обратилась она к фон Фелькерзаму, – я приглашаю вас поужинать с нами. Нам это будет приятно, – она бросила взгляд на Джилл, та смотрела под ноги, опустив голову.

– Нет, нет, благодарю, фрау, – Ральф вышел из машины. – Добрый вечер, фрейлейн, – поприветствовал он Джилл, та едва заметно кивнула в ответ. – Штурмбаннфюрер поручил мне всего лишь довезти вас до дома, и мне необходимо вернуться назад. Благодарю за приглашение, но принять не могу.

– Я понимаю, – ответила Маренн мягко. – Хотя жаль. Тогда – увидимся завтра, – она слегка пожала плечами.

– Спокойной ночи, фрау. До завтра, фрейлейн.

Ральф фон Фелькерзам снова сел в машину. Хлопнула дверца, заработал мотор. Мягко шурша шинами, «мерседес» медленно развернулся и выехал за ворота.

– Ты что, его боишься? – спросила Маренн у дочери, когда ворота закрылись. – Ты как-то излишне смущаешься. Или мне кажется? – Маренн внимательно посмотрела на дочь.

– Нет, я не то что боюсь, – ответила Джилл неуверенно и направилась к двери. – Мне кажется, он уделяет мне слишком много внимания. Но больше, чем это положено по службе.

– Тебе это неприятно?

– Нет, напротив, – возразила Джилл горячо, снимая пальто в прихожей. – Но я не уверена, можно ли это? На службе всё очень официально.

– Я не думаю, что Ральф может позволить себе что-то, что было бы неудобно или тем более оскорбительно, – уверенно сказала Маренн. – Так что тебе не стоит волноваться, напротив, мне кажется, у тебя есть причины радоваться, – поправляя волосы, она посмотрела на Джилл в зеркало.

– Радоваться чему? – дочь искренне удивилась.

– Что ты ему нравишься, как я понимаю, – Маренн сказала намеренно равнодушно и прошла в столовую.

– Мама, это ты серьёзно? – Джилл побежала следом. – Нет, ты всё это серьёзно сказала? – допытывалась она.

– Вполне. Добрый вечер, Агнесс.

Под хрустальной люстрой, освещающей комнату, горничная накрывала на стол.

– Добрый вечер, фрау.

– А что Отто, не приедет? – спросила Маренн у Джилл, присев в кресло перед камином.

– Нет, – ответила та, встряхнув пышными волосами. – Он звонил и сказал, что останется ночевать у себя на квартире, в Берлине. Завтра рано утром совещание.

– Останется у себя? – Маренн не повернулась, спросила намеренно равнодушно. – Так рано совещание, что он не успеет доехать? Я что-то не замечала, что он большой любитель поспать, – заметила она с горькой иронией.

– Ну да, он так сказал, – Джилл растерянно пожала плечами. – Ты расстроилась, мама?

– Нисколько, – Маренн постаралась, чтобы её слова прозвучали весело. – Значит, мы будем ужинать вдвоем.

– А ты знаешь, я сегодня показывала фотографию Штефана Зилке, – Джилл придвинула стул и села рядом. – Она сказала, что он собрал вокруг себя столько девушек, что танка за ними не видно. И письмо у него такое беззаботное, даже радостное, не скажешь, что оно с войны. А ты когда поедешь в Польшу, мама? – спросила она. – Ты знаешь, одна наша сотрудница, её зовут Софи, она специализируется по славянским языкам, как раз польский и всё такое, хочет написать Штефану письмо, он ей очень нравится. Геббельс же бросил клич: напиши письмо солдату. Она всё это очень всерьёз воспринимает, – Джилл рассмеялась. – Ну то, что доктор Геббельс говорит, – уточнила она. – Вот буквально не отходила от меня: можно я напишу твоему брату, – пока я не дала согласие. Мне-то что? – Джилл пожала плечами. – Пусть пишет. Уверена, что Софи ему совершенно не интересна, но расстраивать её не стала, жалко. Я даже сказала, что ты передашь ему, когда поедешь в Польшу. Вот будет для него сюрприз!

– Конечно, я поеду, Джилл, – ответила Маренн, не отрывая взгляда от огня в камине. – Но боюсь, что это будет не скоро, а через некоторое время. В ближайшее время я поеду в Финляндию, в Хельсинки, таков приказ рейхсфюрера. Так что Софи лучше воспользоваться военной почтой. Я бы с удовольствием ей помогла, но так будет быстрее.

– Мадемуазель Катрин, вы прекрасно держитесь в седле и вели себя сегодня очень смело. Признаюсь, я восхищён.

Князь Белозёрский, наклонившись, поцеловал её руку. Его глаза смотрели с теплотой, и Катя, засмущавшись, отвернулась, так и не сообразила, что ответить…

…Крупные капли дождя стучали в тусклое окно сторожки, ветер рвал ветки дуба, темно-зелёные ажурные листья скользили по стеклу, где-то вдалеке слышались раскаты грома. Денщик Григория растопил печь и набивал углями старинный, ещё времен матушки Екатерины, медный самовар. Она в волнении сжимала бледными пальцами край кружевной занавески на окне. Григорий приблизился на шаг, у неё перехватило дыхание, когда он положил руку ей на плечо и повернул к себе, она видела его глаза очень близко, как будто растворилась в его взгляде…

– Мадемуазель Катрин…

Железный подоконник за окном застучал – несколько голубей подрались из-за хлебных крошек, которые насыпала им в кормушку соседская домработница Клава. Екатерина Алексеевна приподняла голову и повернулась к окну, и тут же острая боль пронзила висок, она стиснула зубы, чтобы не застонать, и снова положила голову на подушку. Сладковатый привкус тошноты появился во рту, она судорожно проглотила слюну. Закрыла глаза. В дверь постучали, затем она приоткрылась.

– Катя, ты спишь?

По легкому акценту она узнала наркома внутренних дел Берию.

– Твоя девица сказала мне, что сегодня тебе стало лучше. Мы с Симаковым ненадолго…

– Да, Лаврентий, входите, – Екатерина Алексеевна с трудом приподнялась на локте.

– Я помогу, – её заместитель майор Симаков быстро подошёл и, осторожно поддержав за плечи, помог ей сесть.

– Спасибо, Николай Петрович. Присаживайтесь, – она показала рукой на два стула у окна. – Сейчас Аннушка принесёт чаю.

– Да особой суеты не нужно, – Берия придвинул стул, сел, постукивая пальцами по толстой кожаной папке, которую принёс с собой. Симаков расположился чуть дальше. – Мы уж начаёвничались, – продолжал нарком. – На совещании у Хозяина.

– Это что-то об Алексее? – она показала взглядом на папку. – Ты нашёл о нём что-то? Он жив? – спрашивая о муже, генерале Петровском, она неотрывно смотрела в лицо наркома и даже не чувствовала в этот момент навязчивой, нудной боли в голове, ставшей в последнее время её неразлучной спутницей.

– Нет, это не об Алексее, – Берия отвел взгляд. – Это по финляндским делам. Я пришёл, чтобы обсудить с тобой это. Не волнуйся, – он быстро добавил, увидев, как исказилось и без того бледное, измученное болезнью лицо Кати, – я же обещал. Если я обещал, я сдержу слово. Мы найдём его. Приговор не привели в исполнение. Он где-то в лагере, он жив, Катя, это совершенно точно. И я его найду. Но очень много текучки. А после ежовских прихвостней чёрт ногу сломит. Я помню, Катя. И его найдём, и Кондратьева. Не сомневайся. Нам самим эти люди сейчас нужны. Я уже заручился поддержкой Хозяина на этот счёт, а это дорогого стоит. – Берия сделал многозначительную паузу. – Ты должна поддерживать себя надеждой, – он понизил голос, наклонившись к ней. – Не расстрелян, Хозяин отменил приказ в тридцать седьмом, значит, вернётся. Ты об этом должна думать, надеяться.

– У меня не хватает сил, – призналась она честно. – Но и на том спасибо. Так о чём ты хотел говорить?

– Чай, можно? – В комнату вошла медсестра, исполнявшая заодно обязанности и сиделки, и горничной, и кухарки, проверенный сотрудник органов, назначенный лично Берией. В руках она держала поднос с чашками и накрытым салфеткой заварным чайником.

– Поставьте там, – Симаков показал на стол.

– Екатерине Алексеевне через полчаса лекарство принимать, – строго предупредила она.

– Мы успеем, – сухо ответил Берия. На мгновение повисла тишина.

– Хозяин настаивает, чтобы ты отправилась на финскую границу, – сообщил нарком, как только медсестра вышла. – Здесь информация, полученная от нашего резидента Рыбкина, он же консул Рябцев, ознакомься, – он протянул Екатерине Алексеевне папку. – Все его попытки склонить финнов к нейтралитету оказались безуспешны. Они упорно смотрят в сторону Германии, готовы в случае конфликта предоставить немцам свою территорию, а тех сдерживает только пакт, формально, – Берия вскинул брови, – тайно они оказывают Маннергейму всю необходимую техническую помощь, и это становится опасно. К тому же они упёрлись на переговорах по островам. Похоже, их не удастся склонить к компромиссу. Надо организовать операцию, Катя. Симаков кое-что уже обмозговал, Хозяин в общих чертах одобрил. Детали нам поручено с тобой домыслить самостоятельно. Важен политический аспект, – Берия со значением поднял вверх указательный палец, – международный резонанс, так сказать. СССР – государство, которое стремится к миру во всём мире. Мы защитники всех обиженных и угнетенных, надежда пролетариата всего земного шара. Мы против войны. Нельзя допустить, чтобы буржуазная пресса обвинила нас в агрессии против соседнего государства. Всё должно выглядеть так, что финны сами на нас напали, а мы вынуждены ввести войска, чтобы ответить на действия зарвавшегося агрессора.

– Мы войны не хотим, но острова нам всё-таки нужны, – Екатерина Алексеевна попыталась улыбнуться, но боль стала только сильнее, и она сморщилась. – Финны нападать не желают, но надо сделать так, чтобы они этого захотели, или, по крайней мере, так это выглядело для англичан и французов. Я понимаю.

Она помолчала мгновение, потом взглянула на наркома тусклыми, покрасневшими от постоянной боли глазами.

– А ты сказал Хозяину, Лаврентий, что я не могу выполнить его приказ? – спросила она, понизив голос. – Как я могу организовать операцию, тем более исполнить её, если я стоять на ногах не могу, эта проклятая пуля в голове, она меня всю наизнанку вывернула. Ты не сказал ему, Лаврентий? – она догадалась по тому, как он наклонил голову вниз. – Ты побоялся ему сказать. Он вообще не знает, что я – инвалид, почти труп. Что это за агент, которого поведут под руки? – она горько усмехнулась.

– Нина говорит, что несколько часов вчера ночью ты спала спокойно, – проговорил Берия глухо.

– Твоя жена – ангел, Лаврентий, её заботы облегчают мне жизнь, её присутствие по ночам в моей комнате возвращает мне покой, которого я давно не знала, – призналась Екатерина Алексеевна, – но я неспособна к работе. Тем более к такому серьёзному делу. Ты должен сказать Хозяину об этом, Лаврентий. Он назначит другого человека.

– Он назначит другого человека, – Берия снова низко наклонился к ней и почти перешёл на шёпот. – Но тебя выбросит. Просто как ненужную вещь. Как уже однажды выбросил в тридцать седьмом, не помешав Ежову с тобой расправиться. Мне стоило больших трудов вернуть тебя назад, Катя, спасти от судьбы многих, кто попал под расправу вместе с тобой. Хозяин тебя не пожалеет, больные, бесполезные ему не нужны. Он не забыл, кто ты есть, бывшая княгиня Екатерина Белозёрская, ты классовый враг, им и останешься. Ты существуешь только, пока приносишь пользу. Не приносишь пользы – немедленно в расход. Это не только тебя касается, меня тоже, такая власть. Его власть, – он снова поднял палец. – Мы все существуем, пока ему нужны. А перестанем быть нужными, выполним свое дело – отправимся туда же, куда и Ежов с братией. Не надейся на пощаду. Пощады не будет, не жди. Он беспощаден. В этом его сила. Так что надо встать, Катерина, и надо сделать, ну а дальше? – Берия пожал плечами. – На всё его воля. Иосифа. Так что ознакомься, – он кивнул на папку. – Симаков там набросал свои предложения. А мы завтра снова заедем, – Берия встал. – Если всё сделаешь, как я говорю, Алексей быстрей вернётся, свидишься с ним, – Лаврентий пристально посмотрел на неё, в блеклом осеннем свете, проникающем в окно, блеснули стёкла очков. – А Нина приедет вечером, как обычно, как только из института освободится. Подумай, Катя. Всё, пошли, Симаков, – нарком решительно направился к выходу. – Некогда. Дел много.

– А как же чай, Лаврентий Павлович? – услышала Катя в коридоре удивленный возглас медсестры.

– В другой раз, Анна Михайловна, в другой раз. Завтра почаёвничаем.

Хлопнула дверь. По паркету прошаркали тапочки – Аннушка ушла на кухню. Наступила тишина. Екатерина Алексеевна несколько мгновений смотрела на папку, которую нарком оставил ей. «Он не забыл, кто ты есть, бывшая княгиня Екатерина Белозёрская, ты классовый враг, а значит, должна быть уничтожена», – голос наркома всё ещё звучал у неё в ушах. Потом, размахнувшись, со всей силы ударила папку об пол. Боль ослепила её, застонав, она упала на подушки, потеряв сознание.

– Екатерина Алексеевна, что с вами? – испуганная медсестра вбежала в комнату. – Что вы?!

– Ай!

Журнал с рассказом Набокова соскользнул с колен и упал на пол. Маша беспомощно вскинула руки. Поднять его она уже не сможет – вернее, сможет, но придётся привстать с кресла, а значит, опять потревожить ногу, и будет больно. Значит, надо звать Магду. Впрочем, Маша уже услышала, как процокали коготки по деревянному полу в соседней комнате. Услышав шум, собака сама поспешила на помощь. Подбежав к креслу, в котором сидела Маша, подняла журнал и подала хозяйке.

– Спасибо, милая моя!

Маша потрепала Магду между ушами.

– Что бы я делала без тебя?

Лизнув её руку, собака улеглась у ног, положив голову на мысок ботинка. Маша взглянула в окно. Солнце садилось за высокими тёмными елями. Двадцать пять елей за окном, одинаковой высоты, точно строй солдат, почти век назад посаженные прадедом фермера Оле Паркоса, чтобы защитить хутор от холодных северных ветров. Она точно знала, что их двадцать пять. Каждый день, сидя в своём кресле, она смотрела в это окно, на ели, и пересчитывала их по десятку раз на дню. Когда теперь она их увидит снова? Завтра с утра за ней приедет адъютант Густава, чтобы помочь ей собрать вещи, и увезёт её в Хельсинки, где для неё приготовлено место в клинике. Ей предстоит длительное лечение, возможно, операция. Специально для того, чтобы лечить её, из Германии приедет известный врач, «очень компетентная женщина» – кажется, так сказал ей Густав. Её направил рейхсминистр Геринг, чтобы помочь Маше в её беде.

Накануне Густав приезжал сам. Известие, которое он привёз, поначалу испугало Машу.

– Нет, я не поеду, что ты такое говоришь? – она закрыла лицо руками, готовая разрыдаться. – Как я поеду? Как я спущусь с этой лестницы? Нет, я совершенно не готова! Опять лечение! Опять надежда, которая однажды уже не сбылась. Я больше не смогу стерпеть. Ещё одного разочарования я не выдержу. Разве ты не понимаешь? Пусть лучше так. И потом, – она отняла руки от лица и взглянула на Маннергейма полными слёз глазами. – Как я оставлю Магду и Кралю, – она указала взглядом на своих животных, сидевших рядом на коврике перед камином. – Кому я оставлю? Оле Паркосу? А если война? Сюда могут прийти большевики. Они погибнут. Ты же знаешь, – голос её дрогнул. – У меня никого нет ближе. Ты, Магда, Краля. Больше никого. Увы.

– Не надо так расстраиваться, Маша.

Маннергейм обошёл кресло, с нежностью положил руки на плечи Маши. Она прижалась щекой к его руке. Тепло его руки пронзило её, как и двадцать с лишним лет назад, когда тёплым вечером на террасе каменноостровской дачи он впервые прикоснулся пальцами к её щеке и повернул её лицо к себе, чтобы поцеловать. «Что вы себе позволяете, барон?!» – она хотела оттолкнуть его, ведь только за обедом Зина подробно рассказала ей всю историю похождений Маннергейма с графиней Шуваловой. Маша была очень сердита. Но не смогла. И ответила на поцелуй, о котором позже сожалела.

– Ты просто испугалась, я понимаю, для тебя это неожиданность, – наклонившись, Густав поцеловал её пышные рыжие волосы. – Но надо использовать любые возможности. Рейхсминистр заручился поддержкой Гиммлера. Это очень высокопоставленные люди. В их подчинении состоят службы, где свой штат врачей, очень квалифицированные специалисты. Есть одна женщина, очень хороший хирург, компетентный. Известно, что она возвращает в строй тяжелораненых солдат и офицеров, которые в иных руках считались бы безнадежными, остались бы инвалидами. У неё они здоровы и снова могут служить. Это серьезная рекомендация, как военный человек я хорошо это понимаю. Мы должны довериться, Маша, это, возможно, последний шанс, – он ласково гладил её волосы и плечи. – Не бойся. Надо рискнуть. Ради прошлых надежд, которые разбились, ради будущего, ведь если всё сложится удачно, оно ещё будет у нас с тобой, обязательно. А за Магду и Кралю не стоит переживать, – он пожал плечами. – Они поедут с тобой. Пока поживут у меня на квартире. Я когда-то умел прекрасно обращаться с царскими лошадьми, так что с этими двумя питомцами справлюсь, – он улыбнулся. – Надо думать о хорошем. Время страдания когда-нибудь кончится.

Она подняла голову, взглянула на него – он уговаривает её или себя?

– Как оно кончится, когда все говорят, что на пороге – война! Ты для того настаиваешь, чтобы мы уехали, что знаешь, сюда придут большевики? – спрашивала она с тревогой. – И этот мой дом тоже им достанется, как и дом в Петербурге, дача на Каменном острове, и его они разграбят? Мой единственный родительский дом?

Она уже не могла сдерживать себя, слёзы покатились по щекам. Маннергейм молчал, прижав её голову к себе.

– Война неизбежна, ты права, – проговорил он глухо. – Но мы намерены драться, это настроение во всех слоях общества, много добровольцев, есть и вооружение. Мы заручились серьёзной международной поддержкой. Сталину дорого обойдется его авантюра, он даже не представляет себе насколько. Он обломает зубы о маленькую Финляндию, в которой ещё жив старый русский имперский дух и прежняя русская отвага. Наши солдаты не чета их скопищам безмозглых баранов под красными звёздами, которых они гонят стаями под пулеметы. Каждый наш солдат, который защищает родной дом, родной хутор, родную землю, отца и мать, детей, – он стоит тысячи их. Но прольется кровь. Сталин хочет крови, его государство не может существовать без крови, и он добьётся своего. Но мы не сдадимся. Мы будем драться за каждый клочок земли, яростно и смело, как когда-то дрались под флагом русского царя, но Финляндия никогда не станет большевистской. Красным здесь не место. Хельсинки никогда не переименуют в честь какого-то кровавого вождя, как они варварски поступили с Петербургом. Пока я жив, на этой земле люди всегда будут помнить о Боге, о сострадании, о чести, как когда-то и в России, пока мракобесие в ней не одержало верх над разумом и добротой. Не думаю, что Сталин дойдёт до Коуволы, скорее всего, не дойдёт, я не допущу этого. Ты мне веришь, Маша? – он приподнял её голову, взглянув в глаза. – Твой старый родительский дом сохранится, Оле присмотрит за ним, пока ты будешь лежать в клинике. И мы ещё прокатимся с тобой верхом вдоль озера, моя принцесса, как когда-то по тенистым аллеям Павловского парка. Ты помнишь?

– Конечно, – прошептала она. – Твоя лошадь в яблоках всегда обгоняла мою. А ещё эти перья на шляпе! Они цеплялись за ветки и очень мне докучали. Зина знает, что мне предстоит ещё одна операция? – спросила, чуть помедлив. – Ты написал ей?

– Я не счёл себя вправе, – ответил он. – Ты сама это сделаешь, если сочтёшь нужным. Ты хочешь, чтобы она приехала из Парижа? Я это устрою.

– Мне было бы не так одиноко, – призналась она. – Её бесконечные рассказы о Набокове, об их ссорах с Верой, о жизни русской эмиграции во Франции, я частенько уставала прежде от её болтовни, но в тяжёлую минуту это хороший способ отвлечься. Не думать о страшном. А мне страшно, Густав. Меня пугает то, что должно произойти.

– Но и так как есть, продолжать нельзя, – возразил он. – Тебе становится всё хуже с каждым днем. Это кончится очень плохо. Надо попытаться ещё раз, Маша. Напиши Зине. Я позабочусь, чтобы письмо доставили быстро. Пусть приедет. Её встретят и разместят. Да, княжна Зинаида Борисовна – шумная особа, но если она будет с тобой, мне и самому будет спокойнее. Сейчас много дел в Совете обороны. Я смогу больше заниматься делами, а Зина будет сообщать мне всё важное, что происходит с тобой, – заключил он.

– Ты надеешься на Гитлера? Как можно! Он же социалист, – достав платок, Маша вытерла слёзы с глаз.

– Да, ты права, к сожалению, власть в Германии сейчас принадлежит национал-социалистам. – Маннергейм отошел к камину и сел в кресло напротив, погладив Магду по спине. – Но сохранились круги, которые придерживаются вполне буржуазных взглядов, Геринг имеет с ними связи, и именно эти круги оказывают нам содействие. Это и крупные промышленники, и банкиры, они никуда не делись, социалисты вынуждены считаться с их интересами. Внутренний террор, который произвёл в своей стране Сталин, Германии, по счастью, не грозит, и это даёт нам надежду. Но основные наши союзники – это демократии, конечно. Нейтральные страны. Швеция. Монархии. Англия, в первую очередь. Я думаю, они окажут нам прямую поддержку. Тем более сейчас, когда после заключения пакта с Советами и вторжения Германии в Польшу, Англия официально вступила в войну.

– Мне страшно, Густав, – призналась она, опустив голову. – Я уже как-то привыкла к такому убогому существованию, смирилась. Сломалась, возможно. Я не чувствую в себе сил на решительный шаг, я боюсь, я не справлюсь.

– Ты справишься, – он встал и подошёл к ней, с нежностью обнял за плечи. – Мы вместе справимся. Я уверяю тебя. Бог поможет.

– Хотелось бы, – прошептала она. – Я так давно не была в церкви, не ходила на службу. Наверное, он сильно на меня обижен.

– Бог простит, – Густав поцеловал её в висок. – Бог милостив, ты же знаешь.

И вот, вещи собраны. Два кожаных дорожных кофра с металлическими пряжками, пролежавших чуть не полвека в кладовой, – в них поместилось всё её нехитрое имущество. Портрет князя Белозёрского аккуратно завернут в шелковую шаль и положен сверху, чтоб не повредился. Оле Паркос помог упаковывать вещи и уехал всего полчаса назад. Завтра он приедет, как только рассветет, чтобы помочь адъютанту Густава погрузить их в сани.

– Вы не волнуйтесь ни капельки, я за всем присмотрю, – приговаривал Оле, доставая кофры из кладовки. – Буду приезжать, протапливать дом. Если бы вы, фру, своих зверушек не взяли, я бы их пригрел, уж не сомневайтесь, нашлось бы, чем покормить. Так что, может, и нет нужды вам тащить их с собой в столицу, здесь вас подождут? Марта согласится.

– Спасибо, Оле, – она искренне поблагодарила старика, – но животные поедут со мной. Это уже решено.

– Что ж, может, оно и правильно, – Оле пожал плечами. – Будем ждать вас, фру, может, и смилостивится Господь, поправитесь вы, – он взглянул на Машу, взгляд его оплетенных морщинами глаз выражал сочувствие. – Очень мы вас с Мартой жалеем. А если доктор хороший, как вы говорите, из заграницы приедет, то таким случаем грех не воспользоваться. Может, и вернетесь вы к нам на собственных ножках. Да и в гости пожалуете. Уж как моя старуха будет рада! Но если только война не начнется, – добавил он, помрачнев, – если все живые будем.

Двадцать пять елей в ряд, окутанные холодным осенним туманом, и – полное одиночество на краю пропасти. Одна, совсем одна. И силы надо черпать только в себе. А ещё в памяти, в прошлом. Решиться, отважиться, преодолеть судьбу. Удастся ли ей? А если нет – переживёт ли она разочарование, сколько уже выпало на её долю? Но нет, как убеждал её Густав, не надо думать о дурном. Надо надеяться. Надо иметь смелость надеяться.

– Гриша, я знаю, что задумал Феликс, не ходи, я умоляю тебя.

В тот темный декабрьский вечер они стояли друг против друга при одной горящей свече в небольшой будуарной комнате, и между ними – только лик Богородицы с младенцем в танцующем свете пламени. За опущенными шторами проезжают по Невскому экипажи, сигналят автомобили, торговцы зазывают в лавки за подарками к Рождеству. Но всё это словно другая жизнь, не имеющая отношения к минуте, которую переживают они оба. Минута, так похожая на те, которые ей выпали сейчас. Эта минута, которая определит всё их будущее, решиться или нет. Уйти, свернуть, потерять честь? Следовать данному слову до конца, но тогда вполне вероятно – царский гнев, изгнание, Сибирь, ссылка.

– Не ходи, я прошу.

Она просила и знала, что он не может отказаться. Что честь дороже жизни. Что, вполне вероятно, судьба России в его руках, в руках его друзей, она зависит от их решительности. Так почти сто лет назад, бессонной ночью 14 декабря 1825 года, перед восстанием декабристов княгиня Екатерина Трубецкая, наверное, молила супруга не ходить на Сенатскую площадь. И знала, что он не сможет не пойти. И знала, что пойдет за ним в ссылку, на казнь, примет все страдания. Потому что иначе нельзя. В их руках – судьба России.

– Маша, о чём ты? Это невозможно.

Гриц с нежностью взял её руки, поцеловал пальцы.

– Ты же слышала речь Пуришкевича в Думе. Он говорил о пагубности присутствия Распутина при царе. Требуется всего лишь рекомендация старца, чтобы самый захудалый гражданин мог занять высокий пост. Тёмный мужик не может больше править Россией. То, что задумал Феликс, что мы вместе с ним задумали, это единственный выход, Маша. Разве ты не видишь, что происходит? – он говорил горячо, убедительно. – Просвещённая, европейская Россия, как её задумал император Петр, в опасности. Силы хаоса, поднимающиеся из самой глубины, становятся всё могущественнее, это силы тьмы, силы варварства, угрожающие образованию и культуре. Распутин – их посланец. Его цель уничтожить династию как основу миропорядка в России. Уничтожить всё созданное с петровских времен могущество империи, разложить её. Государь слаб, безволен. Он не может противостоять их натиску. Николай Александрович прекрасный человек, он добр, он привязан к семье. Но эти силы уничтожат и его самого, и его семью, он пригрел змею, хотя пока не понимает этого. Силы, которые представляет Распутин, не оставят его в живых, но они уничтожат и всё государство. Надо действовать. Это решающий момент в истории России. Такой же, как и 14 декабря 1825 года, – он словно прочитал её мысли, впрочем, они думали об одном и том же, – если бы государь Николай Павлович прислушался к требованиям декабристов, Россия не знала бы крымского позора. Для нас же, Маша, всё обстоит гораздо серьёзнее. Мы выбираем между жизнью и смертью, мы образованный, благородный класс общества, мы – элита, белая кость. Те, от кого зависит будущее страны. Нас сметёт тьма. И надо опередить её, пока не поздно. Отступать некуда. Как говорил когда-то граф Платон Зубов, фаворит государыни Екатерины, «если государь заблуждается, гвардия выйдет из казарм и его поправит». Блеск той эпохи не угас, пусть не надеются те, кому бы так хотелось. Дух братьев Орловых жив в наших сердцах. Государь помазанник Божий, но он лишь первый среди равных. Гвардия должна снова сказать веское слово. Феликс сказал, Ирина напишет Распутину, позовет его в гости, ведь он страстно охоч до знатных дам, унизить их и издеваться над ними, наслаждаться их страхом.

– Но ведь Ирина в Крыму, – возразила Маша. – Она прислала мне письмо из Ливадии. К тому же княгиня Зинаида Николаевна, матушка Феликса, она не допустит, чтобы «отвратительный монах», как она называет Распутина, переступил порог их дома.

– Зинаиде Николаевне всё известно, – ответил Гриц невозмутимо. – И ради того, чтобы старец навсегда исчез, она готова несколько дней пожить в Москве, куда и отправилась вчера вечером. Через два часа, – Гриц взглянул на часы на каминной полке, – Феликс заедет за Распутиным на своем автомобиле. Я должен быть в это время у него. Мы с Дмитрием Павловичем и Пуришкевичем будем изображать в соседней комнате гостей, которые занимают княгиню Ирину, и она не может уделить время старцу. В это время Феликс должен угостить его пирожными с приправой, – Гриц усмехнулся. – Надеемся, он накушается вдоволь, – добавил уже мрачно. – А если не подействует, будем стрелять.

– Твоя матушка княгиня Алина Николаевна знает? – спросила Маша с замиранием сердца.

– Нет, и ни звуком не обмолвись ей, – предупредил он. – Она близка с Александрой Федоровной, и хотя Распутин ей тоже не нравится, может не удержаться, скажет, чего не следует.

– Гриц, ты должен знать, – она приблизила свое лицо к его лицу, смотрела прямо в глаза, – что бы ни случилось, вплоть до виселицы, Господи сохрани, – она перекрестилась, бросив взгляд на икону, – но и такое случалось, вспомни декабристов. Ссылка, каторга, всё, что угодно. Я всё равно стану твоей женой, пусть родственники лишат меня наследства. Я последую за тобой, босая, нищая. Ты должен знать, я думаю, сейчас сказать об этом очень важно.

– Я знаю, ты – ангел, Маша, – он наклонился и поцеловал её в губы, – я не стою таких жертв. Но будем надеяться, всё обойдется. Что бы ни случилось, оставайся дома. Я дам знать, как всё решится.

За участие в убийстве Распутина князь Феликс Юсупов был сослан в имение, а князь Григорий Белозёрский – в действующую армию. Как и обещала, Маша последовала за ним, сменив драгоценные наряды на скромное одеяние сестры милосердия в госпитале. Смерть Распутина не спасла империю. Силы хаоса оказались непомерно велики, и вскоре она рухнула, а вместе с ней и вся их прежняя жизнь. Но те минуты решимости, последний проблеск света перед наступлением тьмы, сколько раз она вспоминала их в тяжёлое для себя время! Вот и сейчас само всплыло в памяти. Когда надо решиться. И она решится. Она переломит судьбу. За себя, за Григория, за всё утраченное и погубленное. Ради памяти. Ради будущего, как убеждал Густав.

Она задремала, когда макушки елей едва заметно проступили в темноте. Гулкий крик ночной птицы стих. Свеча догорела и потухла, и лишь тусклый огонёк лампады перед иконой Богородицы освещал комнату.

Обугленные ветки вишен, выкорчеванные пни яблонь, сваленные кучей и затоптанные сапогами кусты крыжовника – всё, что осталось от сада княгини Алины Николаевны Белозёрской. Поросшая травой тропинка тянется к озеру, на берегу которого – Кирилловская обитель с заколоченными окнами и сбитыми крестами на куполах. Кажется, и с расстояния хорошо видны бурые круги крови на белом камне – это расстреливали монахов, не желавших впускать красногвардейцев в монастырь. За серой сеткой мелкого унылого дождя денщик Григория Кузьма, седой как лунь, прихрамывая, тащит вязанку дров, чтобы обогреть разрушенный, разграбленный дом. В нём не осталось стекол, двери выбиты, ветер гуляет по некогда уютным, теплым, светлым комнатам.

– Отличная статья сегодня в «Ленинградской правде». Вы читали, Екатерина Алексеевна?

Жданов хлопнул ладонью по газете, развернутой на столе, отхлебнул из стакана чай с лимоном.

– Нет, Андрей Александрович, о чём там?

Она с трудом отвела взгляд от окна, от голубеющих за мокрыми под дождём чёрными стволами деревьев стен Смольного собора, творения Растрелли, закрытого большевиками.

– А вы послушайте. «Невольно любуешься доблестными бойцами Красной армии, – прочитал Жданов. – Они вооружены новейшими снайперскими винтовками, блестящими автоматическими ручными пулемётами. Нет никакого сомнения в том, на чьей стороне окажется подавляющее преимущество в случае столкновения двух миров. Наша доблестная Красная армия – самая миролюбивая, самая героическая, самая могучая, оснащенная передовой техникой, армии же продажных капиталистических правительств, которые заставляют финнов бряцать оружием, оснащены значительно хуже. У финнов же и вовсе, скажем откровенно, всё старенькое, поношенное. На большее пороху не хватает». Как? Точно подмечено, – похвалил Жданов. – Главное, хлестко, по сути.

– Очень вдохновляет, – Екатерина Алексеевна кивнула головой, скрыв улыбку. – Так, значит, по сообщениям нашего полпреда Ярцева, финны ни в чем уступать не намерены, и переговоры зашли в тупик, – она взглянула на своего помощника Симакова.

– Так точно, Екатерина Алексеевна, – доложил тот.

– И нам поручено решить вопрос.

– Вчера на совещании в Москве Иосиф Виссарионович сказал однозначно: «Давайте начнем, – Жданов отложил газету. – Мы лишь чуть повысим голос, финнам останется только подчиниться. Если они станут упорствовать, мы произведём только один выстрел, и финны сразу поднимут руки и сдадутся». Это точно его слова.

– А если одного выстрела не хватит? – Екатерина Алексеевна усмехнулась. – Мы действительно исчерпали все аргументы на переговорах? Компромисс невозможен?

– А он нужен? – хмыкнул Жданов, снова уткнувшись в газету.

– Екатерина Алексеевна, поскольку вы были больны, Климент Ефремович попросил меня информировать вас подробнее. – Заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Кулик подошёл к карте. – Вот, взгляните. Для финской стороны уступка территории на Карельском перешейке означает потерю всей укрепленной полосы оперативного обеспечения линии Маннергейма, которую они так упорно строили. Кроме того, они теряют весь правый фланг главной оборонительной полосы с узлами сопротивления в треугольнике Муурила – Куолемаярви – Койвисто. А это, по данным нашей разведки, того же Ярцева двадцать два железобетонных оборонительных сооружения, две стационарные береговые батареи в районе Хумалйоки. Острова Бьерке и Тиуринсаари со стационарными батареями и укреплениями береговой обороны означают для финнов потерю всей системы прикрытия правого фланга линии Маннергейма со стороны Финского залива. То, что предлагается взамен, наша территория в Карелии, это вот здесь, – Кулик показал указкой. – По стратегическому значению с указанной территорией не сравнится. Маннергейм это понимает. Кроме того, финская сторона ни при каких условиях не хочет отдавать в аренду Ханко, поскольку этот порт при господстве в Финском заливе советского Балтийского флота может стать пунктом высадки оперативного десанта в тыл всем оборонительным системам, в жизненно важный регион между Хельсинки и промышленным городом Турку. Пока что финны согласились только сместить границу на Карельском перешейке южнее выступа, образуемого пограничной рекой Сестрой на линию Хаапала – Келломяки, тем самым граница отодвигается от Ленинграда в самом близком месте. Мы тоже пошли навстречу и отказались от Койвисто и острова Тиуринсаари. Мы даже рассмотрели возможность отказа от аренды порта и полуострова Ханко и предложили взамен сдать нам в аренду несколько небольших островов к востоку. Они же и это наше предложение не приняли, согласившись лишь ещё немного отодвинуться от реки Сестры на линию Яппиля – Райвола и далее по реке Ваммельйоки до Мятсякюля. По сути, переговоры зашли в тупик, – заключил Кулик.

– Но с учётом того, что на территории Эстонии и Латвии уже развертываются советские базы, аэродромы, береговые батареи, – произнесла Екатерина Алексеевна, – настойчивость на переговорах с финнами можно было бы и снизить. Я не специалист военного дела, но даже я вижу, что вполне можно в сложившихся условиях отказаться на Карельском перешейке от предложенной новой линии границы, с тем чтобы найти компромиссное решение. Фактически мы очевидно ставим финнов перед выбором: потеря независимости или война. И можно легко догадаться, что они выберут. Войну.

– Что вы чепуху городите? – Жданое раздраженно пожал плечами. – Кому нужен компромисс? Это всё пропагандистская болтовня. Товарищ Сталин сказал однозначно: «Нам придётся воевать с Финляндией», – и сейчас это в наших интересах. Ещё весной приходилось нянчиться с Маннергеймом и его шайкой, этими белыми недобитками, но сейчас какой смысл? Прежде главным противником была Германия, в противостоянии ей с некоторыми капризами финнов можно было смириться, а сейчас пакт заключен, Гитлер занят в Польше, к тому же у него появился ещё один противник – Англия. Как говорится, куй железо, пока горячо. По договоренностям с немцами Прибалтика и Финляндия относятся к нашим сферам влияния, так надо брать их тепленькими, пока немцы не передумали и не захотели снова взять их под свое крылышко. Молниеносная война, финны быстро поднимут лапки, товарищи из финской компартии у нас уже готовы, просоветсткое правительство, и вот, пожалуйста, расширение лагеря социализма, убедительная победа наших идей, что ещё нужно? Всё больше стран встаёт под наши знамёна.

– А если война будет неудачной? – спросила Екатерина Алексеевна серьёзно.

– С чего это вдруг? – Жданов недовольно поморщился. – Вы, товарищ Белозёрская, сомнения не распространяйте, – предупредил он строго. – Товарищ Берия прислал вас для совершенно конкретного дела, вот его давайте и обсудим. Спасибо, товарищ Кулик, присаживайтесь. Я тут кое-что набросал вчера на заседании Главного военного совета, – Жданов достал из портфеля блокнот. – Товарищ Сталин изложил кратко, я записал. От нас требуется, товарищи, продумать следующие действия. Во-первых, выбрать район проведения операции. Это как раз под ответственность Лаврентия Павловича, то есть вы его здесь представляете, – Жданов кивнул, – и тебе, Григорий Иванович, – он кивнул Кулику. – Планируется изолировать выбранный район силами войск НКВД, численностью до батальона, они же будут и непосредственными исполнителями операции. К границе доставляются заключённые, переодетые в форму военнослужащих Красной армии, их расстреливают. Это представляется как обстрел с финской территории или как вылазка финского отряда на нашу территорию. Переодетые трупы будут сфотографированы, затем это будет использовано в пропагандистской работе. Это основное, – Жданов кашлянул и снова отхлебнул чая. – Дальше уже начнется наша работа. В частях Красной армии, на предприятиях, в учреждениях партийными органами будут организованы митинги, на которых граждане будут выражать возмущение провокацией финской военщины, приведшей к гибели бойцов Красной армии. Нужно будет подготовить так называемых очевидцев обстрела, этим мы тоже займемся. Напечатаем около тридцати тысяч листовок, чтобы информировать как можно более широкие слои и возбудить ненависть к агрессору. Вячеслав Михайлович Молотов, естественно, выступит по радио с нотой и перечислит все агрессивные действия Финляндии и события, которые имели место на границе. Мы ожидаем, что наши граждане будут требовать от правительства решительных действий, – заключил он. – Перед началом наступательной операции где-то часов в 6 или 7 утра по радио прочитают обращение Центрального Комитета Компартии Финляндии к трудовому народу. Это мы тоже подготовим. Параллельно будет идти формирование корпусов Народной армии Финляндии, его предполагается укомплектовать финнами и карелами, служащими в Красной армии, а также теми активистами, которые оказались на нашей территории после разгрома финских красногвардейцев в 1922 году. Это будет народная армия, которая заменит оккупационные части Красной армии после захвата территории Финляндии и послужит опорой народного правительства во главе с товарищем Куусиненом. Ну, дальше тут связь, типография, пропагандистская работа, – Жданов прошуршал листками. – Это всё важно, но не первостепенно. Первостепенно определиться с выбором места. Что скажете, товарищи? Где будем действовать? Может быть, есть возражения?

Жданов обвёл присутствующих взглядом. Все молчали.

– И сколько же «погибших красноармейцев» предполагается? – спросила наконец Белозёрская. – Восемнадцать, тридцать, сто? Таких указаний нет? Сколько человек надо расстрелять?

– От пятнадцати до двадцати пяти, – ответил Жданов, понизив голос. – А что вас не устраивает, Екатерина Алексеевна?

– А скажи-ка мне, Николай Петрович, – Белозёрская повернулась к своему заместителю, – этот нынешний главный герой рейха, как его фамилия?

– Штурмбаннфюрер Науйокс, Екатерина Алексеевна, – подсказал тот.

– Вот-вот, Науйокс, штурмбаннфюрер, – Белозёрская сделал паузу. – Он в Гляйвице 31 августа 1939 года разве не заключенных переодетых расстрелял? Перед тем как Гитлер вторгся в Польшу? Собственно, повод предоставил.

– Так точно, Екатерина Алексеевна, – доложил Симаков. – Был инсценирован захват поляками радиостанции вблизи Гляйвица, расстрелял там группу переодетых в военную форму немецких уголовников, потом их представили за убитых польских нападавших.

– Ничего не напоминает, Андрей Александрович? – Белозёрская наклонилась к Жданову. – Науйокса будем копировать? Своих мозгов нет? Не думаю, что Иосифу Виссарионовичу это понравится, когда до него дойдёт, – предупредила она.

– Да, как-то не подумали, – Жданов помрачнел, – нехорошо, нехорошо. Немцы могут использовать. Это вы правильно подметили. А что вы предлагаете, Екатерина Алексеевна?

– Что мы предлагаем, Николай Петрович? – она протянула руку, Симаков, тут же подложил ей лист с напечатанным текстом, вытащив его из папки. Не глядя в текст, Белозёрская тут же адресовала документ Жданову. – Вот, взгляните, Андрей Александрович. Предлагаем ограничиться артобстрелом своей территории с последующим возложением ответственности на финскую сторону. Использовать планируем, естественно, те артиллерийские системы, которые находятся на вооружении армии Финляндии или максимально приближены к ним по конструкции. А также снаряды, которые не обладают большим срединным отклонением, чтобы не попали, куда не надо. Например, к тем же финнам не угодили, что уж совсем некстати было бы.

– А есть у нас подходящие системы? – поинтересовался Жданов.

– Подходящих систем у нас две, – ответила Белозёрская. – Это бывшая русская 76-миллиметровая полевая пушка образца 1902 года, сейчас это полковая пушка, модернизированная в 1927 году. И батальонный миномет. У финнов он 81 миллиметр, а у нас 82 миллиметра. Но как меня заверили специалисты, решающего значения это не имеет. Мы предлагаем использовать миномет, из него можно стрелять с закрытой от зрительного наблюдения позиции, у него хорошая кучность падения мин, не разлетятся, куда попало, также преимущество – это малый вес и габариты в боевом положении.

– Хорошо укрытый миномёт трудно определить, откуда стреляет, – пояснил Кулик. – Особенно если навесным огнем с закрытой позиции. Звук выстрела у миномета сравнительно слабый, пламя выстрела небольшое, пыль и снег при выстреле не поднимаются, поскольку ствол миномета направлен вверх. Да и вес у него 61 кг всего. А полковая пушка на все 900 кг потянет. Кроме того, пушка может стрелять прямой наводкой с открытой боевой позиции, то есть её легко обнаружить с сопредельной стороны по пламени выстрела и по более сильному звуку. Ухает, будь здоров. Миномёт тише.

– Миномёт разбирается на части, – добавила Белозёрская, – и может быть доставлен к месту стрельбы в кузове грузовой машины вместе с расчетом. Кроме того, эти 82-миллиметровые минометы находятся на вооружении у нас в НКВД, в пограничных частях, так что тоже лишних участников не потребуется привлекать. А чем меньше участников, тем выше секретность.

– Это разумно, разумно, – Жданов быстро делал пометки в блокноте, видимо, для доклада Сталину. – Ну а с местом, с местом что, товарищи? Выезжали? Смотрели?

– Конечно, Андрей Александрович, – подтвердила Белозёрская. – Всё сама лично осмотрела. Вот Григорий Иванович возил, помог, – она кивнула Кулику. – Кое-что наметили.

– И что? – Жданов придвинулся ближе.

– Выбор наш, как я понимаю, обоснован целью, – продолжила Белозёрская. – А цель состоит в том, что нам нужен повод к разрыву отношений, то есть к войне. Значит, обстрел должен быть организован так, чтобы он прежде всего был замечен с финской стороны и выглядел правдоподобно по условию обстрела частей Красной армии. То есть эти части там должны дислоцироваться. Мы искали хорошо открытый для наблюдения участок территории, чтобы финские пограничники могли зафиксировать как падение снарядов, так и сам факт обстрела. Одновременно местность должна обеспечить скрытое развертывание миномета на боевой позиции и скрытое произведение выстрелов. Мы предполагаем перед обстрелом развернуть на этой территории подразделение войск НКВД для учений. Это будет отвлекающим маневром и одновременно главным смыслом всего мероприятия. Такие участки местности мы наметили в районе населенных пунктов Белоостров, Александровский, Старый Алакюль, Аккаси, Майнила. Григорий Иванович, покажи, – попросила она Кулика. – Знаешь, мне трудно.

– Конечно.

Кулик снова подошёл к карте.

– Вот здесь и здесь, – показал он Жданову, тот кивнул и сделал пометки.

– Однако Белоостров и Александровский мы сочли неподходящими, – продолжила Белозёрская, – по причине, что там довольно большая плотность населения. В районе Старого Алакюля излучина реки Сестры узким клином вдается в нашу территорию. Но местность с высокого берега просматривается только в одном направлении. Самый подходящий – район Майнилы, там наша погранзастава, – Кулик показал на карте. – Река огибает этот район широкой дугой с трёх сторон так, что с финского берега можно вести наблюдение сразу в нескольких направлениях. Майнила обезлюдела ещё лет десять назад, когда там начали строительство Карельского укрепрайона, и все гражданское население было удалено из 22-километровой приграничной зоны.

– Посмотрели мы так же севернее Лемболово, Андрей Александрович, – добавил Кулик. – Ну там вообще болото, лес густой, чуть не завязли. Дорог нет. Фактически ни одного открытого участка для наблюдения. Устроить там операцию с обстрелом невозможно. Екатерина Алексеевна так решила. Я её поддержал.

– И на чем остановились? Что мне доложить Иосифу Виссарионовичу? – Жданов оторвался от блокнота и внимательно посмотрел на Белозёрскую. – Майнила?

– Да, Майнила, – подтвердила она. – Этот район можно полностью изолировать. Всю большую излучину реки Сестры мы закроем проволочным заграждением, проведем его по просеке от левого берега реки примерно в двух километрах юго-восточнее Майнилы до берега реки ниже по течению примерно в полутора километрах юго-западнее селения. На пересечении просеки с шоссе Ленинград – Виипури располагается КПП НКВД, так что Майнила – это идеально подходящее место.

– Да, Майнила, – командарм Кулик кивнул, закурив папиросу. – Лучше и искать нечего.

– Что ж, так и доложу, немедленно, – Жданов встал. – Думаю, одобрит. А ты, Григорий Иванович, – приказал он Кулику, – пока позаботься, что если есть там у этой Майнилы лишние люди с нашей стороны, население какое, воинские части, если больше батальона, надо их всех отвести пока подальше, предоставить временное жилье. Как правильно сказала Екатерина Алексеевна, чем меньше свидетелей, тем лучше.

Ну, оцепление, охрана, пограничники, это все на вас, НКВД, – Жданов взглянул на Белозёрскую. – Я в это влезать не стану.

– Не сомневайтесь, Андрей Александрович, – ответила она, неотрывно глядя в окно на тающую в сумраке арку собора. – У меня от Лаврентия неограниченные полномочия. По нашей линии сбоя не будет. Докладывайте спокойно.

– Что же, отлично.

Жданов вышел в соседнюю комнату. Было слышно, как он сказал телефонисту:

– Москву, пожалуйста.

И спустя минуту:

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Дозорные первого егерского батальона, расположенного на холме Соммерико напротив селения Майнила, докладывают, что сегодня с утра можно наблюдать, как на советской территории проводятся учения пограничников, – голос генерала Ненонена в телефонной трубке звучал сухо, по-деловому. – Идёт снег, тем не менее, вполне ясно можно различить, что имеет место учеба со стрельбой из стрелкового оружия, используются ручные гранаты и взрывпакеты для имитации артиллерийского огня. Мы насчитали уже около тридцати таких взрывов на протяжении трёх часов. Сейчас к полудню разрывы стали реже.

– Это вполне может быть шумовой фон, которым они хотят прикрыть реальные действия, – Маннергейм слегка примял пальцем поднявшийся в трубке табак и поднес спичку, чтобы прикурить, терпкий жестковатый запах наполнил комнату. – Не спускайте с них глаз, – приказал он. – Ни в коем случае нельзя дать им повод обвинить нас в провокации. Где располагается наша артиллерия?

– Вся артиллерия отведена за линию укреплений, господин маршал, – доложил Ненонен, – оттуда ни одна батарея не в силах произвести выстрелы за пределы границы. Это невозможно технически, и это легко проверить.

– Хорошо, держите меня в курсе.

Маннергейм повесил трубку.

– Большевики вот-вот сделают первый шаг, – произнес он, взглянув на карту, расстеленную на столе. – Адмирал Канарис предупредил меня, что ожидать провокации, с которой начнется война, нужно в самые ближайшие дни. Вполне вероятно, что и сегодня. Как вы разместились, госпожа Сэтерлэнд? – он взглянул на Маренн, она сидела в кресле напротив его рабочего стола. – Мне доложили, что вы положительно оценили нашу подготовку. Мы старались, – Маннергейм едва заметно улыбнулся, но взгляд оставался напряженным, чувствовалось, что мысли его далеко.

– Я убедила рейхсфюрера, что нам просто необходима здесь передвижная операционная, – Маренн чуть наклонилась вперед, чёрный кружевной манжет скользнул по обитому зелёным сукном столу, было решено, что в Хельсинки она отправится в гражданской одежде и под псевдонимом – госпожа де Кле.

– Это недавняя разработка, – она отпила кофе из фарфоровой чашки с искусно выписанными на ней гиацинтами, любезно поднесенной ей адъютантом Маннергейма. – Таких у нас пока только три. Но будут ещё. Это абсолютно независимая конструкция, даже мини-госпиталь, я бы сказала, так как больной некоторое время может находиться внутри на полном обеспечении, это важно для тяжёлых случаев. В комплекс входят генераторы для обогрева и освещения, рентгеновский аппарат, электрокардиограф, лаборатория для срочного проведения анализов. Мой план, – призналась она, – чтобы такой комплекс находился в распоряжении не то что каждой дивизии СС, а каждого батальона в каждой дивизии СС, и чтобы врачи на низовом уровне имели бы все эти приспособления в пользовании. Это намного повысило бы мобильность, качество медицинской помощи, спасло бы много жизней. Но как всегда всё упирается в деньги. Танки и самолёты забирают много, – она улыбнулась. – Нам уж что останется. Тем не менее кое-что удается. Вот такой комплекс по приказу рейхсфюрера доставили в Хельсинки, так что всё, что нам потребовалось, – это свободное место. Его нам любезно предоставили. Лечебная и исследовательская часть уже развернута, так что госпожа Шаховская уже сегодня пройдёт обследование. Если потребуется хирургическое вмешательство, развернуть операционную не займёт много времени. Отдельно хотела бы поблагодарить, персонал размещён очень комфортно, все довольны, – добавила она.

– Ну что ж, я рад. Княжна Мария Николаевна находится здесь, уже два дня она в Хельсинки. Пойдемте, фрау Сэтерлэнд, я познакомлю вас.

Маннергейм встал из-за стола.

– Она очень волнуется, – добавил он, жестом приглашая Маренн пройти в соседнюю комнату. – После всего, что она пережила, в этом нет ничего странного.

– Я понимаю, – Маренн кивнула.

Как только она вошла, то сразу узнала её. Много лиц промелькнуло, не оставив в памяти следа, но некоторые почему-то запечатлелись, и это лицо стало одним из них.

В памяти тут же ожили и обстоятельства первого «знакомства». Вот доктор Боткин подробно рассказывает герцогине Сэтерлэндской, как организована помощь раненым русским солдатам и офицерам, а за его спиной одна из сестёр милосердия – та самая, которая сидит теперь в инвалидном кресле и которую Маннергейм назвал «княжна».

Маренн помнила дерзкий блестящий взгляд янтарных глаз и у виска едва заметный рыжий завиток волос, выбившийся из-под белой косынки с красным крестом. Один раз Боткин даже обернулся через плечо и о чём-то спросил эту рыжеволосую красавицу. Та отвечала уверенно, но без того безразличия, которое часто свойственно медицинским работникам, повидавшим многое. Тогда Маренн и узнала её имя – Мария…

…А теперь узнала и фамилию – Шаховская, но только теперь многое изменилось – взгляд потух, у глаз собрались морщины, бледное лицо осунулось. На висках была заметна ранняя седина.

– Мари, вот доктор, госпожа де Кле, – представил Маннергейм Маренн. – Я говорил тебе. Она будет тебя лечить. Я надеюсь, всё будет благополучно.

– Мария Шаховская, – женщина в инвалидном кресле слегка потупилась, будто стыдясь малозаметного шрама на щеке. – Моя сестра Зинаида, – указала она на даму средних лет, сидевшую на диване рядом. – Она приехала из Парижа, чтобы поддержать меня.

Серый парижский костюм на даме смотрелся современно, но вот причёска с тщательно уложенными с помощью многочисленных шпилек волосами выглядела слишком сложной и оттого казалась старомодной.

– Я очень рада. Мы очень надеемся на вас, – произнося это, дама привстала, и, взяв сестру за руку, чуть сжала ей ладонь, чтобы ободрить, а затем, указывая Маренн на кресло рядом с собой, предложила: – Прошу вас, садитесь. Если у вас есть к нам вопросы, мы ответим самым подробным образом, будьте уверены.

Зинаида помолчала немного и призналась, будучи явно взволнованной:

– Я так хочу, чтобы Мари поправилась. Она столько страдала…

– Зина, – княжна Мария Шаховская остановила её, взглянув на сестру с упрёком.

– Я вас оставлю, – кивнув, Маннергейм направился к двери. – Но пока не прощаюсь. Мадам де Кле, прошу меня подробнейшим образом информировать, – попросил он. – При любых обстоятельствах.

– Конечно, господин барон. Я буду сообщать все детали через вашего адъютанта, – заверила Маренн.

– Благодарю.

– Господин маршал, из Майнилы поступают противоречивые сведения, но можно составить некоторую картину, – доклад генерала Ненонена, когда он позвонил после обеда, прозвучал как давно ожидаемая информация. – По данным наших пограничников, в 14.40 южнее расположенного дозора были слышны пять разрывов снарядов, выпущенных, по нашим предположениям, из небольшого орудия или миномета. Место, куда падали снаряды, было хорошо видно. Перед началом стрельбы на месте находились примерно десять человек пеших и всадник. Все двинулись в направлении моста Яппинен, затем всадник повернул в сторону заставы, остальные же продолжали движение в сторону моста. Примерно через десять минут после того, как солдаты покинули первоначальное местонахождение, началась стрельба.

– Есть ли убитые на месте взрывов? – спросил Маннергейм напряженно.

– Никаких признаков того, что на том месте был кто-то убит или ранен, нет, – уверенно ответил генерал Ненонен. – Скрыть вынос тел и эвакуацию раненых очень трудно, с нашей стороны мы бы видели это. Однако дозорные отмечали, что примерно через семь минут после окончания стрельбы на том месте появились несколько военных, которые рассматривали воронки, но быстро ушли. Нет, скорее всего, никто убит или ранен не был.

– Из какого оружия производились выстрелы?

– Судя по звуку, из миномета, господин маршал, с расстояния где-то полтора-два километра от границы, частота разрывов примерно через двадцать секунд. Вероятнее всего, выстрелы были проведены с русской стороны с направления 18–00 или 19–00. С этого направления также слышались и одиночные винтовочные выстрелы. То, что стреляли из миномета, свидетельствует сам интервал стрельбы, – продолжал Ненонен. – Если бы они стреляли из пушки, то, учитывая скорость снаряда и дистанцию в 1500–2000 метров, частота составила бы 4–5 секунд. К тому же масса снаряда у орудия составляет где-то 6,2 килограмма, поэтому не только звук выстрела, но и звук разрыва был бы более сильным. Минометные мины в два раза легче, потому и эффект слабее. Кроме того, при стрельбе из пушки было бы заметно пламя от выстрела и снежная пыль, но пограничники этого не наблюдали.

– Сколько всего выстрелов было сделано?

– Семь, господин маршал. Все они были произведены по опушке у приграничного леса, находящейся примерно в восьмистах метрах от границы. Красноармейцы, проводившие учения на этом месте и действовавшие как прикрытие для подготовки операции, покинули опушку за десять минут до обстрела.

– Позицию, с которой были произведены выстрелы, удалось установить?

– Так точно. После произведения расчётов мы пришли к заключению, что, скорее всего, миномет находился прямо на шоссе Ленинград – Виипури, где-то на 49-м километре, либо на опушке леса юго-восточнее Майнилы. В этой точке позиция миномета не могла наблюдаться нашими пограничниками, поскольку она находилась на обратном скате возвышенности, на которой расположена Майнила. Однако с опушки леса хорошо просматривается направление предполагаемой стрельбы и место падения и разрывов мин. Скорее всего, стреляли с грузовика, так как после выстрелов быстро покинули позицию. Относительно продолжительный интервал между отдельными выстрелами свидетельствует о том, что производилась тщательная корректировка стрельбы, с тем, чтобы исключить попадание мин на финскую территорию или на само селение Майнила. Семь осколочных мин – это стандартный боезапас к миномету, – добавил генерал Ненонен, – не считая дымовых. Всё расстреляли и уехали. Вы считаете, это начало, господин маршал? – спросил он, помедлив.

– Считаю, что да, – ответил Маннергейм веско. – Немедленно приведите все войска в боевую готовность. Но пока не предпринимать никаких действий. Будем ждать, что предпримут они. Если они сделают заявление и обвинят нас в провокации, предложите им совместное расследование, необходимо потянуть время. Уверен, что они откажутся.

«Наглая провокация финской военщины была совершена 26 ноября. В 15.45 наши войска, расположенные в километре северо-западнее Майнилы, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем. Всего финнами было произведено семь орудийных выстрелов. Убиты три красноармейца и один младший командир, ранены семь красноармейцев, один младший командир и один младший лейтенант. Советское правительство обратилось с нотой протеста, в которой, в частности, отмечается: «… по сообщению Генерального штаба Красной армии, сегодня 26 ноября в 15.45 наши войска, расположенные на Карельском перешейке у границы Финляндии, около села Майнила, были неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем. Ввиду этого Советское правительство, заявляя решительный протест, предлагает Финляндскому правительству незамедлительно отвести свои войска подальше от границы на Карельском перешейке – на 20–25 км, чтобы предотвратить возможность подобных провокаций…»

– А для чего погибших-то налепили? – Екатерина Белозёрская с раздражением бросила газету на стол.

– А, Николай Петрович? – спросила она Симакова, стоявшего перед столом с папкой. – Ты знал? Об этом никакого разговора не было. Планировали обстрел, и – всё. Откуда погибшие взялись? Чья самодеятельность?

– Это Андрей Александрович приказал включить, – ответил Симаков, пожав плечами. – Говорит, сам решил, – он кивнул на портрет Сталина на стене. – Для убедительности.

– Для убедительности?! – Белозёрская зло рассмеялась. – Всё дело завалили. Для чего мы место выбирали, чтобы оно с финской стороны просматривалось? Чтобы они увидели, что у нас ни одного убитого или раненого не было? Это же очень легко заметить. Стрельба? А кто стрелял? Может, кто-то и стрелял, вот вам воронка, вот осколки, вот доказательства, с вашей стороны? С вашей. Мы ни при чём. А тут чуть не двадцать человек погибших. Их как эвакуировали? Куда они делись? Это же полный провал всего дела. Теперь списки надо составлять, кто погиб, как фамилии, где похоронены. Для чего нам вся эта канитель? А Жданов мне с утра: вы посмотрите, Екатерина Алексеевна, какой подъем, какое возмущение трудящихся. «Дать отпор зарвавшимся налётчикам!», «Ответить тройным ударом!», «Уничтожить гнусную банду!». А всё, оказывается, белыми нитками шито. И если финны сейчас сухонькими выйдут из воды, я не удивлюсь. Они ещё расследование затеют и докажут, что никто там не погиб, да ещё додумаются нас обвинить, что мы сами по своим же и стреляли. А мы всему миру на посмешище.

– Но так сам же приказал, – Симаков повторил растерянно. – Кто же возразит? Андрей Александрович не посмел.

– Пусть теперь и расхлебывает, – смяв газету, Белозёрская швырнула её в угол. – Когда сам его спросит, а что это немцы и англичане нам не верят, будто это финны на нас напали, пусть-ка он ему напомнит, что, мол, вы же, Иосиф Виссарионович, приказали, а мы сделали, как попугаи, не думавши. А объяснить, что к чему, какие последствия могут быть, язык к заднице приклеился от страха. Он же не слепой и не глухой. Ты возрази, аргументируй. А зачем? Вдруг нарвешься? Пулю-то в затылок, как я, получать не хочется. Здоровьице-то дороже. Ну, дурак. Но хоть и дурак, да наш дурак, свой, пролетарский дурак. Ну, пожурят, даже поругают, пусть, а потом забудут. И голова на месте, а то, что дело провалил – плевать. Никаких возражений, даже звука не сказали – что изволите-с. Лакейская порода. Быстро побежали делать. Вот пускай покрутится. Только поздно всё – уже не поправишь. Как это говорится, слово не воробей, вылетит – не поймаешь, – она криво усмехнулась. Потом спросила, указав на папку.

– Что у тебя, Николай Петрович? Что-то срочное?

– Да, тоже по финнам, Екатерина Алексеевна, – Симаков положил перед ней документы, – срочное сообщение от нашего полпреда Деревянского, работали на частоте, предусмотренной для экстренных случаев и во временном режиме «высокая степень опасности». Мы расшифровали. Я попросил Васильеву заняться этим вне очереди.

– Что у них стряслось? – Белозёрская склонилась над сообщением.

– Фактически Ярцев на грани провала. У него нет связи, – доложил Симаков. – Две явочные квартиры провалены, на них засады. Три связника перехвачено, информацию успели уничтожить.

– Немцы? – Белозёрская серьёзно взглянула на заместителя. – Что-то не припомню, чтобы финны так успешно работали. Да ещё с нами так расправлялись.

– Абвер, безусловно, активизировался в последнее время. Они тесно сотрудничают с финнами, дают им информацию, это правда, – согласился Симаков. – Не дремлют и эсэсовские разведчики. В последнее время Гейдрих старательно пытается обойти Канариса, перехватить инициативу. Тоже землю роют, по-нашему говоря. Но я думаю, завелся «крот», причем из тех, которых вербуют на вырост, – предположил Симаков. – Уж больно точно бьет. Безошибочно.

– «Крот» в полпредстве?

– Не исключено, – Симаков пожал плечами. – Однако Ярцев и его жена Зоя Ивановна – очень опытные работники. Знают все правила, работают только по проверенным каналам, утечка практически невозможна. Круг задействованных лиц строго ограничен, никаких случайных поручений, никаких контактов по этой теме с человеком, который не изучен вдоль и поперек. Мы хотели отзывать обоих. Но сейчас это просто опасно. Однако и оставаться – опасно вдвойне.

– Вы проверили все возможные связи Ярцева и его жены? Есть новые лица, получившие в последнее время допуск?

– Всё проверили, вчера занимался весь день, – ответил Симаков. – Вроде всё чисто.

– Москва? С кем на связи? Здесь какие контакты? – продолжала спрашивать Белозёрская.

– Ограниченные. Вы, я, Павел Анатольевич Судоплатов. Всё. На радиосвязи и дешифровке – постоянные, проверенные люди. Любая случайность исключается.

– Если «крот» и есть, то это не финский крот, а немецкий, – Белозёрская задумчиво постукивала концом карандаша по столу. – И искать его всё-таки надо в Хельсинки. Причем, чем скорее, тем лучше. Он нам может обрушить всю сеть в Северной Европе, этого допустить нельзя. Если аналитика не помогает, будем ловить на наживку, как крестьяне на огороде настоящих кротов, – она усмехнулась. – Причем это должна быть такая наживка, которую они проглотят, и не надо забывать, что наш противник, кто бы он ни был – абвер или СД – заграница, они не дурнее нас. Дайте в полпредство сообщение о прибытии агента особой важности, поеду сама….

– Екатерина Алексеевна, это очень опасно! – запротестовал Симаков.

– Опасно, – согласилась Белозёрская. – Но другого пути не вижу. Ярцев в безвыходной ситуации, без связи он совершенно бесполезен. Они практически блокировали его. Послать мелкую сошку – это только ещё одним сотрудником пожертвовать, а их у нас, дельных, и так не очень много. Да и хватит уж – трижды на одни и те же грабли наступили. Фигура должна быть крупная, не исключено – новый резидент. Тогда они активизируются, проявят себя. Кого я могу послать? После ежовской чистки сам знаешь – поле голое, кто успел сбежать на Запад и там осел, кто и вовсе с жизнью распростился. Крупных фигур не осталось. Только сама. Иного варианта нет. У меня репутация серьезная. Как только они пронюхают, что Эльза, вероятно, появится в Хельсинки, чтобы сменить Ярцева, тут все «кроты» сразу повылезают. Взять такого агента для них очень крупный успех. Ну а нам надо подготовиться. Так все проработать, Николай Петрович, чтоб не они нас, а мы их обхитрили, и Ярцева деблокировали, и «крота» на свет ясный вытащили. Так что продумай всё. Даю тебе сутки. В пятницу, – она взглянула на календарь, – я уже должна быть в Хельсинки. И подготовь докладную наркому. «Порадуем» Лаврентия Павловича. Не только же Жданову его веселить, у нас тоже для него развлечения найдутся, – добавила она мрачно. – И как оказывается, похлеще ждановских.

«Сегодня 27 ноября 1939 года в ответ на заявления советской стороны финским посланником в Москве господином Ирие-Коскиненом была вручена ответная нота правительства Финляндии. В ней указывается, что “…в связи с якобы имевшим место нарушением границы Финляндское правительство в срочном порядке произвело надлежащее расследование. Этим расследованием было установлено, что пушечные выстрелы, о которых сообщает Советское правительство, были произведены не с Финляндской стороны. Напротив, из данных расследования вытекает, что упомянутые выстрелы были произведены 26 ноября между 15 часами 45 минутами и 16 часами 05 минутами по советскому времени с советской пограничной стороны близ упомянутого вами села Майнила. С Финляндской стороны можно было видеть даже место, где взрывались снаряды, так как селение Майнила расположено на расстоянии всего 800 м от границы, за открытым полем. На основании расчета скорости распространения звука от семи выстрелов можно заключить, что орудия, из которых были произведены эти выстрелы, находились на расстоянии около 1,5–2 км на юго-восток от места разрыва снарядов. Наблюдения, относящиеся к упомянутым выстрелам, были занесены в журнал пограничной стражи в самый момент происшествия. При таких обстоятельствах представляется возможным, что речь идёт о несчастном случае, происшедшем при проведении учебных упражнений, имевших место на советской стороне. Вследствие этого я считаю своим долгом отклонить протест, изложенный в вашем письме, и констатировать, что враждебный акт против СССР, о котором вы говорите, был совершен не с Финляндской стороны. Правительство Финляндии предлагает, чтобы пограничным комиссарам обеих сторон на Карельском перешейке было поручено совместно произвести расследование по поводу данного инцидента в соответствии с “Конвенцией о пограничных комиссарах”, заключенной 24 сентября 1928 года». Нота была вручена Наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову».

– Если мои дела очень плохи, скажите мне об этом прямо, я прошу вас, – янтарные глаза княжны Шаховской смотрели прямо в лицо Маренн. – Во взгляде не было ни тени страха, только решимость. – Скажите мне. Не надо огорчать Густава, – попросила Маша, чуть смягчившись, – вы же слышали, – она указала взглядом на радиоприемник, стоявший на столе перед окном, – сообщение прочли по-фински и по-немецки. Густаву сейчас не до моих болячек. Большевики хотят любым способом заполучить себе часть царской империи, которая им не досталась. Я уверена, что они устроили сами эту провокацию в Майниле, чтобы намекнуть Густаву, мол, отдавай нам, что нам нужно, иначе мы сотрём вас в порошок, они же так мыслят, как я понимаю, – она грустно улыбнулась. – Пожалуйста, ничего не скрывайте от меня, – попросила она, понизив голос, и обернулась к сестре, – мы решим, как нам быть.

Зина только молча кивнула, но Маренн видела, тонкие пальцы сжали кружевной платок.

– Скажу вам прямо, как вы просите, – ответила она, помедлив. – Процесс зашёл довольно далеко. Рентгенография показала значительное утолщение кости и образование нескольких полостей с присутствующими в них секвестрами, очагами некроза. Воспаление охватывает всю кость, уже задеты тазобедренный и коленный суставы. Однако положительным моментом является то, что проникновения некротических бактерий в мягкую ткань не обнаружено, свищей нет, и костный мозг пока не задет, что очень важно. Это значит, что лечение займёт достаточно продолжительное время, но шансы на выздоровление высокие. Скорее всего, причина заболевания – это нарушение асептических процедур при предыдущей операции. Инфекция была занесена в кость, но она подавлялась организмом до определенного момента. Общее ослабление, возрастные изменения нарушили баланс, и начался воспалительный процесс. Хорошо, что мы схватили его сейчас. Дальше всё развивалось бы намного драматичнее, – заключила она. – Так что новости не очень приятные, но они не безнадежные.

– Испытывая такие боли, каких хороших новостей можно ожидать? – Маша опустила голову, напряжение спало. – Я очень боялась, что мне придется распроститься с ногой.

– Что ты! – Зина всплеснула руками. – Как ты могла такое думать!

– Я просто не хотела тебя пугать. Но я всерьез опасалась этого, – призналась Маша. – Так что любое известие, что нога сохранится и я смогу ходить, пусть даже прихрамывая, но без этой ужасной боли, – для меня радость. Я же смогу ходить, мадам де Кле? – она вскинула на Маренн глаза, внезапно испугавшись.

– Вполне, – невозмутимо ответила та. – Даже и не прихрамывая, а вполне нормально. Даже бегать сможете, если захочется, – она улыбнулась. – Но для этого придется пережить ещё одну операцию, – сообщила уже серьёзно. – Кость надо вскрывать, чистить. Затем продолжительная антибактериальная терапия, чтобы подавить инфекцию окончательно и избежать рецидивов в будущем.

– Это случится завтра? – спросила Зина негромко.

– Нет, не завтра, ни в коем случае, – успокоила её Маренн. – К операции надо подготовиться. Это займёт ещё дня два. Надо провести общие исследования, подобрать наркоз. Действовать наспех, это только обеспечить осложнения в будущем. Операцию назначим на 29-е. А пока стационар, медикаментозное лечение, анализы.

– Мне бы хотелось поскорее, – Маша вздохнула. – Теперь, правда, когда я пью лекарства, которые вы привезли, мадам де Кле, боли не так меня мучают, как раньше. Но хочется поскорее избавиться от всего этого.

– На этой неделе всё решится, будьте уверены, княжна, – Маренн наклонилась к ней и ободряюще пожала руку. – Я вам обещаю.

«Советское правительство расценивает заявления Финляндской стороны, как отражающие глубокую враждебность правительства Финляндии к Советскому Союзу и призванные довести до крайности кризис в отношениях между сторонами. Советское правительство продолжает настаивать на том, что инцидент в Майниле был организован Финляндской стороной и является, по существу, нарушением пакта о ненападении. В связи с этим Советское правительство заявляет, что оно считает себя свободным от обязательств, взятых на себя в силу пакта о ненападении».

Украшенные позолоченной резьбой часы на камине пробили одиннадцать. За ажурной решеткой потрескивали березовые поленья. Небольшая гостиная в стиле рококо освещалась двумя настольными лампами на высоких ножках с вышитыми шелком абажурами. В приоткрытую дверь, выходящую на террасу, струился прохладный вечерний воздух. Всплески воды свидетельствовали о близком присутствии озера, из леса, обрамляющего его, доносилось уханье ночных птиц.

– Этот дом принадлежит русскому генералу Добровольскому. Он любезно предоставил его нам для встреч, которые мы не желали бы афишировать. Прошу вас, фрау Сэтерлэнд, проходите. Присаживайтесь.

Подчинённый Шелленберга гауптштурмфюрер СС Курт Росслинг любезно указал жестом на обитое бледно-розовым бархатом кресло перед камином.

– Я получил шифровку из Берлина. Очень рад познакомиться, – сообщил Росслинг.

– Взаимно.

Маренн прошла в комнату, туфли утопали в ворсистом розовом ковре, которым был покрыт пол. Она села в кресло. Гауптштурмфюрер расположился напротив.

– Прежде наша основная резидентура располагалась в Таллине, – продолжил он. – Но после того как в Эстонию нахлынули большевики, пришлось перебазироваться сюда. Конечно, всем здесь заправляет Канарис, он давно наладил тесные контакты в этом регионе. У него здесь располагается целая организация, «Бюро Целлариуса», которая полностью сориентирована на борьбу с большевиками. Однако группенфюрер Гейдрих настоял, что штурмбаннфюрер Шелленберг должен иметь здесь самостоятельную резидентуру. Правда, все свои действия мы вынуждены согласовывать с абвером, но в этом есть определенный смысл. Они очень аккуратно отслеживают то, чтобы никакая информация не попала на стол фюрера, не пройдя через их руки. Однако рейхсфюрера это не устраивает. И мы стараемся всё-таки действовать независимо, когда предоставляется случай.

– А сейчас? – спросила Маренн.

– Сейчас после заключения пакта ситуация осложнилась, – Росслинг покачал головой. – Раньше мы переправляли сообщения по почте с применением тайнописи и через курьеров на немецких морских судах или же по каналам посольства. Но после того как большевики взяли под контроль порты Прибалтики, пользоваться судами стало невозможно, так как корабли по их требованию тщательно обыскиваются властями, а за членами команд, сходящими на берег, ведётся неослабное наблюдение. Приходится, засучив рукава, браться за прокладывание новых каналов связи, а также искать новые, свежие источники сведений. Для нескольких очень важных людей, которые остались на территории Прибалтийских стран, нам удалось получить дипломатические паспорта, и сейчас они работают под прикрытием посольства. Так что они остались недосягаемы для большевиков. Это я считаю, спасло ситуацию. Что касается Финляндии, здесь пока препятствий нет. – Росслинг наклонился и, взяв блестящую стальную кочергу, поворошил дрова в камине; в воздух взвились яркие искры. – Абвер здесь заручился полной поддержкой властей. Адмирал Канарис и его ближайшие помощники Пикенброк и Бентивеньи ещё с 1936 года регулярно приезжали сюда, проводили переговоры с представителями финской разведки. Свенсон, который сейчас контактирует с нами, оказывает нам всеобъемлющую помощь. Абвер полностью держит в поле зрения Балтийский фронт, войска Ленинградского военного округа, части, дислоцированные в странах Прибалтики. Опираются в основном на бывших царских офицеров, местных националистов. Естественно, мы тоже не сидим без дела. Некоторое время назад нам совместными усилиями удалось продвинуть нашего человека в большевистском посольстве и практически блокировать их резидента. Это было непростой задачкой, – Росслинг усмехнулся. – Но нам повезло. Удалось сделать так, что он вошел в доверие к супруге резидента госпоже Рыбкиной, или Ярцевой, как её здесь именуют. Это очень ценное приобретение. Все их действия у нас – как на ладони.

– Я не имею отношения к разведывательной деятельности, но мне кажется, – осторожно заметила Маренн, – что если резидент практически блокирован, как вы сказали, в Москве это не могут не заметить. Они должны предпринять какие-то действия.

– Естественно, – подтвердил Росслинг. – Мы ждем их посланца. Трёх мы уже поймали, но это мелкая сошла, связники. Мы ждем крупную рыбку. И уверен, она приплывет, – добавил он саркастически. – Прямо нам в лапы. А что госпожа Шаховская? – спросил он, внимательно взглянув на Маренн. – Удалось ли вам расспросить её о прежних петербургских связях?

– Я пока наблюдаю, – ответила Маренн уклончиво. – Княжна Шаховская действительно тяжело больна. Сейчас она полностью сосредоточена на предстоящей операции, любой неуместный разговор может испугать её и насторожить её покровителя, маршала Маннергейма. Он может попросту отказаться от наших услуг. Нет, я жду подходящего момента. Пытаюсь прощупать психологическую почву. Насколько я понимаю, княжна Шаховская была заметной фигурой в дореволюционном Петербурге, связи у неё были обширные, спрашивать обо всех нельзя, надо двигаться в каком-то определенном направлении. Я намереваюсь расспросить её о даме, которую княгиня Белозёрская, мать её жениха, приютила у себя после гибели её отца перед самой революцией. Она потом разрушила надежды Марии Николаевны на брак с князем и сама заняла её место в его сердце. Как я поняла, она осталась в России после гибели князя и может оказаться тем самым агентом Эльзой, которого абвер и ваша служба, гауптштурмфюрер, сейчас ждут в Хельсинки. Но надо понимать, это тема для Марии Николаевны очень больная. Она мучает её так же, как гниющая кость в бедре. И пока я не избавлю её от одной из этих болей, нет смысла теребить вторую. Морально она может просто не выдержать. А перед операцией это просто опасно. Если операция пройдёт успешно, а я уверена, что это так и будет, настроение у княжны сразу улучшится, и тогда с ней будет возможно побеседовать о её прошлом.

– Когда назначена операция? – спросил Росслинг задумчиво.

– Завтра, в десять утра, – ответила Маренн. – Думаю, вечером она придёт в себя, а дальше я буду действовать по обстоятельствам. Не исключено, что беседа состоится уже завтра.

– Что ж, я не смею вас торопить. Вы, фрау Сэтерлэнд, лучше ориентируетесь в этих вопросах, – согласился Росслинг. – Буду ждать. Время у нас ещё есть. Но мало. Вы слышали сегодняшнее заявление советского правительства? – спросил он.

Маренн кивнула.

– Фактически они расторгают договор о ненападении, это полностью развязывает им руки, – сказал гауптштурмфюрер. – Большевистское руководство попросту пропустило мимо ушей предложения финской стороны о совместном расследовании инцидента. Это их нисколько не интересует. Не будут же они расследовать то, что устроили сами! Да ещё совместно с пострадавшей стороной. «Майнильский намек» Сталина состоял в том, что либо финны принимают все требования по уступке и обмену территориями, а также по аренде порта Ханко, либо как правильно перевели с «минометно-дипломатического языка» их собственные газеты «Правда» и «Известия»…

Маренн невольно бросила взгляд на лежащую на столе советскую прессу. Как видно, Росслинг хорошо знал русский язык.

– «Мы ответим тройным ударом по поджигателям войны», – меж тем насмешливо процитировал гауптштурмфюрер, которого забавлял пафос официального сообщения. – Финны намек явно не поняли, или сделали вид, что не поняли. Они стараются тянуть время и дальше, в надежде на изменение политической ситуации в Европе и помощь, прежде всего, Скандинавских стран, а также Англии, Франции и США. И надежды эти, надо отдать им должное, не беспочвенны. Время не на стороне Сталина. Ситуация в Европе меняется. И большевистскому руководству надо действовать решительно, пока наша армия занята в Западной Европе и фюрер заинтересован в сохранении пакта.

– Они рассчитывают, что быстро сокрушат Финляндию?

– Они накопили огромную силу. И надеются, я полагаю, в результате быстрой военной операции, в течение двух-трёх недель, разгромить финскую армию, решить все свои территориальные проблемы и привести к власти в Финляндии послушный им просоветский режим. По сведениям, получаемым нами из Москвы, сейчас готовится новая нота, которая будет означать фактический разрыв дипломатических отношений с Финляндией. После этого они начнут. Считайте, 30 ноября, самое позднее 1 декабря, – Росслинг взглянул на календарь.

– Начнут зимой? – Маренн удивилась. – Здесь, в Финляндии, как я знаю, нешуточные морозы.

– Они подготовились к холодам, – ответил Росслинг уверенно. – К тому же, не забывайте, они рассчитывают на войну в течение двух-трёх недель от силы, то есть до наступления сильных морозов планируют всё закончить. Удастся ли Сталину осуществить свой план, зависит от того, с каким упорством станут сопротивляться финны. А они настроены очень решительно. Не исключено, что их отвага заставит красного вождя пожалеть о его решении. Но силы всё равно неравны. В результате Финляндии так или иначе придется уступить часть своих территорий. Но вопрос, какие это будут территории и в какую цену это обойдется Красной армии. Хотя большевики не привыкли жалеть людей. Для них это расходный материал – не более. Наша задача, как её сформулировал рейхсфюрер, – заключил Росслинг веско, – состоит в том, чтобы помогать финской стороне всеми возможными способами. Чем дольше восточный зверь будет занят со своими соседями, чем больше крови он потеряет в этой схватке, тем дольше останется спокойным наш тыл, и мы вполне можем сосредоточиться на борьбе с давними противниками, Францией и Англией, не опасаясь, что нам вонзят зубы в спину. Весь этот пакт – оттяжка времени перед главной схваткой, это отчетливо понимают и в Берлине, и в Москве. Кто выиграет больше времени и сохранит силы, тот выиграет партию.

Поезд сбавил ход и остановился – в чистом поле. Отбросив журнал, Екатерина Белозёрская наклонилась к окну, отдернула занавеску – всё белым-бело. Вьюга вихрится, ничего не видно. В коридоре слышались голоса – пассажиры выходили из купе, громко переговаривались.

– Оставайтесь в вагоне, господа! Остановка!

По коридору прошел проводник. Он объявлял по-фински и по-немецки.

– Спокойствие, господа! Не волнуйтесь! Вынужденная остановка!

– Сколько будем стоять? – спросил кто-то.

– Не могу знать. Сами видите, пути занесло, дальше двигаться просто опасно. Будем стоять, пока не расчистят путь.

– А когда это будет?

– Никто не знает.

«Никто не знает, – Катя повторила про себя. – Ясно. Поезд может простоять сутки, пока утихнет буря. А я должна быть в Хельсинки максимум сегодня ночью. Завтра, скорее всего, объявят войну. Надо деблокировать Ярцева до официального сообщения. Иначе финны его просто не выпустят. Объявление войны развяжет им руки».

Она сдернула с вешалки белое шерстяное пальто с пышным воротником из чёрно-бурой лисицы, поправив перед зеркалом шляпку с вуалью, – чтоб держалась крепче, – взяла ридикюль. Отодвинув дверь, вышла в коридор – здесь было полно народу. Мужчины дымили сигарами, обсуждая ситуацию. Дамы нервно щебетали, кто-то плакал.

– Мы на грани войны, если Советы нападут, а мы застряли здесь, – возмущался кто-то с затаенным страхом. – Это просто безобразие.

– Кого винить? – возражали ему. – Господа Бога. Ну, не повезло.

– Нет, войны не будет. Сталин не решится, – успокаивали то ли соседа, то ли самих себя.

– Чай, извольте чай! – снова послышался голос проводника.

– Позвольте, позвольте, – Катя протиснулась к нему. – Скажите, какая ближайшая станция? – спросила она по-немецки.

– Коувола, – ответил он. – Аккуратно, мадам, аккуратно, – и налил чай в чашку, протянутую бледной от страха юной особой с пышным кружевным воротником на платье. – Не обожгитесь, мадам. Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

– А сколько до Коуволы? – спросила Катя, раздумывая.

– Ну, ещё порядочно, – проводник пожал плечами. – Верст с десяток будет, – ответил он по старинке, как в Российской империи, – а то и больше.

– Можно чаю, можно чаю ещё, – нервная барышня уже опорожнила чашку и снова протягивала её. – Будьте добры…

– Да, конечно, мадам, – тот налил чай, – не переживайте так. Успокойтесь.

– Ох, у меня голова кружится, – барышня прижала пальцы к вискам. – Эрнест, – окликнула своего спутника, – принесите нюхательную соль. От снегопада у меня головокружение.

– А если большевики сюда придут, в поезде есть оружие? – юноша лет шестнадцати, подскочив к проводнику, спросил совершенно серьёзно и ожидал ответа, покусывая губу.

– Нет, – тот ответил растерянно. – А зачем?

– Они же нас всех убьют, – взвизгнул юнец и исчез за спинами других пассажиров.

– Скажите, а в Коуволе можно нанять автомобиль? – спросила Катя, как только юнец скрылся.

– Нанять можно, – тот пожал плечами. – Да кто же повезет, в такую-то погоду? Дороги-то тоже все замело. Если только какой отчаянный найдется, да и то втридорога.

«Если пойду пешком вдоль железнодорожного полотна, часа через два, два с половиной дойду, по такой погоде максимум три, – размышляла Катя напряженно. – Деньги есть, водителя найду. К ночи буду в Хельсинки. Успею».

– Пропустите, пропустите!

Приподняв ридикюль, она начала пробиваться к выходу.

– Куда вы, мадам?! – крикнул ей вслед проводник. – В такую погоду вас заметет, собьетесь с пути. Куда ж в туфельках-то!

– Она права, – завизжала за спиной девушка в кружевах. – Вот-вот придут большевики, надо бежать!

– Сиди на месте, истеричка! – зло прикрикнул на неё её спутник. – Меня тошнит от твоей паники.

– Вы бы, барыня, дома сидели, а то в такую погодку, в туфельках, считай, что босиком, так и простудиться недолго. Вы присаживайтесь, присаживайтесь к печке, погреетесь.

Пожилой фермер придвинул скамейку к огню, забрав промокшее насквозь пальто, набросил на плечи старый заячий тулуп. Екатерина Алексеевна прислонилась виском к теплому кирпичу, закрыла глаза, голова кружилась. Главное – чтобы снова не начался приступ. Сильные немецкие лекарства, которые ей доставили из Москвы по приказанию Берии, действовали. Больше она не чувствовала болей. Но кто знает, насколько надежно это действие? Организм привыкает – её предупреждали, злоупотреблять нельзя. Вот уж будь неладен этот буран! Проводник был прав. Затея её не удалась. Сильный ветер с мокрым снегом в лицо – ушла она недалеко. Сбилась с дороги. Только что вроде бы видела рельсы справа, а куда ни глянь – поле, слякоть, лес стеной. И хотя вьюга начала стихать, где теперь станция, как до неё добраться?! Всё, что попалось ей по пути, – это домик фермера у излучины реки, обсаженный старинными елями, да разрушенная барская усадьба неподалеку, на взгорке. Единственное, что успокаивало – поезд, скорее всего, стоял всё на том же месте, где она с него сошла. Так что, в сущности, она ничего не потеряла, ну кроме как собственные силы. Может быть, ещё отсюда доберётся быстрее до Коуволы, чем там пути расчистят.

– У нас и переодеть кое-что найдется. Вы мокрую одежду-то снимайте, снимайте. Марта, неси!

Фермер говорил по-немецки, правда, с ошибками, но она понимала.

– Спасибо, спасибо, не нужно, – она попыталась отказаться. – Мне надо идти дальше. Мне надо в Хельсинки. Как отсюда до Хельсинки добраться?

– Так вы погрейтесь, переоденьтесь, покушаете, я вас до станции потом и отвезу, – успокоил её фермер. – Буря-то стихает. Завтра и будете в Хельсинки. Куда ж торопиться?

«Надо торопиться, – подумала Катя, – очень надо. Завтра будет поздно».

– Вещи стираные все, вы возьмите, барыня.

Жена фермера, худощавая, со слегка сгорбившейся от постоянной работы спиной, положила перед ней кружевное белье и бархатное темно-синее платье с вышивкой.

– Ваш размер, подойдёт, – она окинула Катю взглядом. – Как на вас сшито. Ты бы отошел, – прикрикнула фермерша на мужа. – Не смущай, что стоишь тут? Обувку тоже подыщем, – добавила она ласково. – Не думаю, чтоб хозяйка возражала.

– А кто хозяйка? Дочка ваша? – спросила Катя, чтобы поддержать разговор.

– Дочек нет у меня, Бог не дал, – фермерша вздохнула. – Сыны, мужики одни. Да и то, подмога нужна в хозяйстве, сила, природа всё знает, как делает. А женятся, приведут девиц в дом, вот и дочки будут.

– Приведут, коль сами с войны воротятся, – пробурчал недовольно фермер в сенях. – Вон чего делается-то в мире.

– Помолчи, Оле, – прикрикнула на него жена. – Вещи эти хорошие, вы не сомневайтесь, – продолжала она объяснять Кате. – Не краденые. Не с мёртвой, упаси боже, – фермерша перекрестилась. – Это соседки нашей. Из того дома, что на пригорке стоит, у реки. За елками. Хозяйка-то сама сейчас тоже в Хельсинки уехала, лечиться. А вещи я у неё забрала, чтоб постирать. Да они все высохли уже. Хозяйка – такая же барыня, как вы, – продолжала фермерша, помогая Кате снять намокшее, прилипшее к телу платье. – Прежде она в столице, в Петербурге жила. Княжна. Мария Николаевна Шаховская. Не слыхали? Это их усадьба, там, на пригорке…

– Мария Николаевна Шаховская? – Катя вдруг почувствовала такую резкую боль в теле, как будто её ударили ножом, она обернулась. – Вы сказали – Мария Николаевна Шаховская? – судорога сковала щеки, но она изо всех сил пыталась справиться с собой. – Это дом Шаховских, рядом?

– Да, так и есть, – ответила фермерша немного удивленно. – Князей Шаховских. Из Санкт-Петербурга. Они ж здесь давно жили, ещё до того, как революция в Петербурге случилась. Вот Мария Николаевна и приехала сюда, куда ж ей ещё ехать? – фермерша вздохнула. – В России-то всё отобрали у неё. А она больна очень. Операцию неудачную сделали, как она сама рассказывала. Ходить не может. Даже из дома выйти – никак. Оле ей кресло инвалидное соорудил и каждый день ездил, чтоб дом протопить, помочь по хозяйству. А муж у неё генерал, красивый такой, – сообщила фермерша, понизив голос. – Погиб. Оле портрет видел. Рамочка вся в драгоценных камнях, переливаются. Ну, Оле так рассказывал, – фермерша спохватилась. – И платила Мария Николаевна исправно. Грех было ей не помочь. Жалко её было очень. Ведь ни единого родственника на свете не осталось. Совсем одна-одинешенька. Да и сама того гляди на тот свет отправится. Искалеченная вся. Может, хоть на этот раз в Хельсинки вылечат её. Мы уж день и ночь молимся.

– Княжна Мария Николаевна Шаховская…

Катя пыталась застегнуть пуговицы на платье, но пальцы не слушались. От волнения её охватила дрожь, и никак не получалось справиться с ней. Фермерша поняла это по-своему.

– Отец, горячего питья принеси, – крикнула она мужу в сени. – Озябла гостья наша. Брусники да клюквы разомни в кипяток, да ягод можжевеловых добавь, а то как бы не заболела, не приведи господь, – добавила она озабоченно.

– Сейчас, сейчас несу, – пробормотал недовольно Оле. – То пошёл вон, то неси скорее…

– А соседка ваша, княжна Шаховская, она как выглядела?

Катя буквально выдавила из себя вопрос. Нет, она не могла поверить в то, что услышала. Это было невероятно. Это ошибка – не может быть. Или Бог всё-таки есть? Он их помиловал, её саму и Гришу…

Она помнила этот день прекрасно. Это был второй день после их венчания. В Ростове, перед тем как дивизия выдвинулась в Царицын, Грицу передали в штабе письмо. Он прочитал его в саду губернаторского дома, где им любезно предоставили комнаты, и побелел, пробежав глазами строчки. Она качалась в гамаке, не спуская с него глаз, и вскочила, едва заметив, как изменилось его лицо.

– Что случилось? От кого это письмо? – спрашивала она, заглядывая ему в глаза, он не смотрел на неё.

– Ничего, не волнуйся, всё хорошо, – он с нежностью поцеловал её, но голос был глух. Больше ничего не сказав, ушёл в дом. Уже после его гибели она нашла это письмо от великой княгини Марии Павловны из Парижа. В нём сообщалось, что, получив известие в расторжении помолвки, бывшая невеста князя Белозёрского княжна Мария Николаевна Шаховская покончила с собой, выстрелив из трофейного пистолета деда в рот. «Не знаю, простит ли Вам, Григорий Александрович, Господь Ваш грех, – писала князю великая княгиня, – молитесь. Мы все скорбим. Это огромное горе. Огромная несправедливость». Через полтора месяца Катя узнала, что Гриц был убит в атаке. От горя она потеряла ребёнка, зачатого после свадьбы. Она осталась совершенно одна, вся жизнь покатилась под откос.

– Она прежде была красавицей, верно, – до неё снова донесся голос фермерши. – Волосы такие рыжие, пышные. Лицо благородное. А манеры, голос… Вежливая всегда такая, терпеливая, слова грубого не скажет. Вы пейте, пейте, что ж не пьете? Горячо, что ли?

– Да, горячо. Извините.

Катя неотрывно смотрела на огонь в печке. Спустя три года после смерти Грица, в подвале чекистской тюрьмы дядя Маши, полковник белогвардейской разведки князь Борис Борисович Шаховской, перед расстрелом смотрел на неё с усмешкой, и этот взгляд в мучительном бреду, накрывавшем её во время приступов болезни, преследовал её вот уже больше десяти лет. «Я отправлюсь туда же, куда ты отправила Машу, – сказал он, не теряя хладнокровия. – Мне не вырваться, как и ей. Но и твоя жизнь здесь, на земле, будет невыносима. Ты сущий дьявол, Катя. Маша и Гриц соединились на небе, ты же останешься здесь, чтобы приносить горе и смерть дальше. Ничего иного ты не умеешь. Только горем и смертью ответить на добро».

Он тоже не знал, внезапно поняла она. Тогда, в двадцать втором году, князь Борис Борисович не знал, что Маша осталась жива. И Гриц не знал. Погиб, не узнав. А теперь и могилы его не осталось, где бы она могла рассказать ему об этом. Монастырь в Ростове, на кладбище которого был похоронен князь Белозёрский, большевики сровняли с землей, и кладбище заодно – тоже. На его месте построили заводской клуб. Там теперь на костях Грица поют и пляшут народные казачьи ансамбли.

– Что с вами, барыня?

Катя закрыла лицо ладонями. Слёзы против воли катились из глаз. На какое-то время она забыла о Ярцеве, о том, что ей срочно нужно добраться до Хельсинки. Она вспомнила себя юной пятнадцатилетней девушкой где-то в Польше, в госпитале русской армии в 1916 году. Рядом с ней на постели лежит бездыханное тело её отца. Артиллерийский капитан Опалев, лишившись обеих ног, умер от гангрены. Она закрыла ему глаза. Её горе так велико – одна, совсем одна на свете. Матушка, дочь священника, скончалась ещё при её рождении, она никогда не видела её, кроме как на фотографическом портрете после свадьбы с отцом. У неё нет слез плакать. Она оглушена, раздавлена.

– Катрин, Григорий Александрович сказал, что написал матушке в Петербург, он уверен, она даст согласие, и вы не останетесь без крова. Княгиня Алина Николаевна приютит вас, не отчаивайтесь. Капитан Опалев служил в дивизии Григория Александровича. Он был очень смелым офицером. Генерал не оставит вас без поддержки.

С трудом преодолев оцепенение, она повернулась на этот мелодичный, красивый голос. Стройная рыжеволосая красавица в одеянии сестры милосердия обняла её за плечи, прижав её голову к себе.

– Не бойтесь, Катрин, мы вас не оставим, – обещала она ласково. – Меня зовут Маша. Княжна Мария Николаевна Шаховская. Но вы можете меня называть просто Мари.

Так они встретились в первый раз. «Гори, гори, моя звезда», – Маша восхитительно пела этот романс, когда Гриц аккомпанировал ей на гитаре в редкие часы затишья на фронте. Она не слушала её тогда. Она смотрела только на Грица. Была ли она виновата, что она полюбила его? Как она могла его не полюбить! Он был для неё, девочки из провинции, настоящим принцем из сказки. Она не знала тогда, какой трагедией обернется эта сказка. Она не знала, что сказки – это обман, и в конце не добрый финал, а разочарование, слезы, боль. Она не смела надеяться на его взаимность, она не желала Маше зла ни единого дня, ни единой секунды в жизни. Она восхищалась ею. Она хотела во всем походить на неё. Она никогда не заикнулась ему о своей любви, не подала вида. Она бы просто не посмела. Что произошло? Когда он проникся к ней чувством, она и сама этого не заметила. Но он оставил Машу и предложил ей стать его женой. На полтора месяца, как оказалось. А дальше – сущий ад. Точно расплата за мимолетное счастье, за быстро окончившуюся сказку. На годы – бесконечно.

– Куда вы, барыня? Куда вы босиком-то? Да она с ума сошла!

Она не слышала, что кричали ей фермер и его жена, она не чувствовала холода, когда бежала по грязи и снегу к дому Шаховских на взгорке.

– Там же нет никого, там закрыто!

Слезы застилали глаза. «Маша жива. Маша жива, – только эта мысль заполняла собой всё её существо, – она была здесь. Она жива». Перед запертой дверью упала на колени, содрогаясь от рыданий. «Господи, прости, прости, – шептала она. – Кара твоя сурова, но, видно, я заслужила. Прости».

– Барыня встаньте, барыня, до смерти себя доведёте!

Оле подогнал сани, закутав её в тулуп, поднял на руки. Впервые за двадцать лет она шептала молитву, как когда-то в юности, не боясь, что донесут, не боясь расправы. «Боже милосердный, если Маша жива, дай ей силы, дай здоровья, пусть она живёт долго. За Грица, за меня, за всех нас, Господи, пусть я расплачусь за всё. Господи, благодарю тебя, что снял с меня грех, что уберег её. Господи, дай ей силы. Дай ей счастье и покой. Дай, чего нет у меня. Милость твоя велика. Боже всемогущий…»

Спустя час, когда почти стемнело, Оле отвез её на вокзал. Сидя в санях и кутаясь в пышный воротник высушенного на фермерской печке пальто, Катя молчала, внутри, в сердце, она ощущала пустоту. «Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная! Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда». Мягкий голос Маши звучал в ушах, за пеленой всё ещё сыпавшего мелкого снега перед ней плыли её яркие янтарные глаза, рыжие непослушные волосы вились по плечам. Тоска, отчаяние – сейчас нельзя поддаваться этим чувствам. Время тает. Надо успеть на поезд, надо успеть в Хельсинки.

– Барыня, я того, понял, вы с Марией Николаевной-то прежде знакомы были.

Когда сани остановились перед зданием вокзала, Оле наклонился к ней.

– Так может, весточку передать, когда вернется? – спросил он.

– Мы с ней когда-то любили одного и того же мужчину, – произнесла Катя негромко. – Того генерала на портрете, которого вы видели. А он… – Катя помедлила. – Он любил её, а женился на мне. Так бывает.

Она почему-то сейчас как никогда ясно понимала это. Гриц любил Машу, он любил Машу. Он принял смерть за неё. За неё погиб, сам того не зная, а ей своей смертью вымолил жизнь, хоть и полную страданий, но жизнь! Что за сила ворвалась тогда, всё спутала. Недобрая, разрушительная сила. Их словно разорвало, отбросило друг от друга. Порядок рухнул, мрачная тень хаоса накрыла всех. Нет, он не мог забыть Машу. Он хотел, чтобы она уехала в Париж и там жила. Он понимал, куда всё катится, он хотел избавить её от ужасов разрушения. Он выбрал для неё жизнь. Она же предпочла смерть жизни без него. Он умер, потому что узнал, что она умерла. «Мне он не достался», – подумала Катя грустно. Кто знает, может, под Царицыном он искал смерти после того, как получил известие из Парижа. И намеренно подставил себя под пули. Скорее всего, так и было. Он умер, потому что она умерла, они были связаны невидимой нитью. Она сама, или кто-то ей неведомый разорвал эту связь.

– Он любил её, а женился на мне, – повторила Катя.

Затем, подняв голову, взглянула на часы на вокзальной башне.

– Пора. Скоро поезд.

Сошла с саней. Открыла ридикюль.

– Сколько я должна, Оле, за труды ваши? Вы меня спасли.

– О чем вы, барыня, я даже имени вашего не знаю, – фермер смутился. – Кто же бросит человека в такую погоду? Собаку на двор не выгонишь.

– Нет, возьмите, – она сунула ему купюру в карман тулупа. – Княжна Мария Николаевна Шаховская платила, и я заплачу. А Марии Николаевне скажите, когда она приедет, что навестила её, сама того не ожидая, Катя Опалева. Так и скажите – Екатерина Опалева, воспитанница её давней знакомой по Петербургу княгини Алины Николаевны Белозёрской. Скажите, очень рада была узнать о ней, да сожалела, что свидеться не пришлось.

– А вы ещё приезжайте, – пригласил Оле. – Тогда и Мария Николаевна вернутся.

– Я постараюсь. А теперь – всего хорошего. Спасибо вам. И супруге вашей – тоже.

Не оборачиваясь, она пошла на платформу.

– Да уж счастливого пути! – крикнул вслед Оле. – Во вьюгу не попадайте больше! Надо же, как бывает, – проводив её взглядом, он поправил шапку. – Любил одну, а женился на другой. И для чего это? Чудно как-то. Если только из-за приданого, что ли?

Он пожал плечами, натянул поводья, разворачивая лошадь.

– Ну, пошла, пошла, не нашего ума дела.

Стоя в коридоре у окна вагона, Катя смотрела, как Оле тронулся с места, подхлестнул лошадь и вскоре исчез за поворотом. Послышался удар колокола. Поезд медленно пополз от перрона.

– Билеты, билеты прошу, господа!

Проводник шел по вагону, Катя не глядя протянула ему билет.

– Благодарю, мадам. Принести чаю? – любезно предложил проводник.

– Да, спасибо, – она кивнула.

В сгущающихся сумерках за окном потянулись покрытые грязным, мокрым снегом поля. Вдруг за изгибом реки, как последний привет, стройные высокие ели в ряд и деревянный двухэтажный дом на взгорке – усадьба Шаховских. Появились-исчезли, поезд набирал ход. За окном совсем стемнело. Катя вошла в купе и, закрыв за собой дверь, упала на мягкий диван, уткнувшись лицом в подушку. Рыдания душили её. Сейчас она могла дать слезам и горю волю. В дверь постучали.

– Чай, мадам.

Она не пошевелилась, не встала, чтобы открыть. Немного постояв, проводник ушёл, решив, что она спит.

– Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная. Ты у меня одна заветная. Другой не будет никогда!

Глубокий, мелодичный голос Маши наполнял собой небольшую гостиную, отделанную бронзой в скандинавском стиле. Напротив окна ярко горел камин. За приспущенными бархатными шторами беззвучно падал снег. Три зажжённых свечи в канделябре на каминной полке освещали круглые, с фарфоровыми вставками часы и портрет военного в отделанной драгоценными камнями раме. Маша сидела в кресле у огня, рядом, придвинув круглый бархатный пуф, расположилась сестра Зина. Она аккомпанировала Маше на гитаре и тихонько подпевала, вполголоса.

– Лучей твоих волшебной силою вся жизнь моя озарена… – Маша подняла голову, взгляд её наполненных слезами глаз устремился на портрет князя. В памяти всплыло холодное серое утро 1918 года. Сожженный казачий хутор в окрестностях Екатеринбурга. Спрыгнув с коня, Григорий в отчаянии разбрасывает ещё дымящиеся бревна, разрывает золу. Приподняв за плечи обугленное тело матери, сожженной заживо на хуторе пьяными чекистами, пытается обнять в последний раз, едва различая изуродованные черты дорогого, любимого лица, и… тело рассыпается в его руках. Рассыпается в прах.

– Княжна, я прошу вас, не ходите, – адъютант генерала барон Корф пытается удержать Машу. – Там страшный смрад. На это невозможно смотреть. Звери.

– Нет, прошу, не удерживайте меня, Алекс.

Отстранив его руку, она бежит к Григорию, задыхаясь от сладковатого удушающего запаха сожженной плоти, смешанного с сырым запахом земли и перепревших листьев. Он стоит на коленях над тем, что осталось от княгини Алины Николаевны, голова опущена, кулаки сжаты. Упав на колени рядом, она обнимает за плечи, прижавшись лбом к спине, и тихо плачет, глотая слезы, не смея дать волю отчаянию.

– Догнать! Живьем закопать в землю!

Она никогда не видела у него такого лица. Оно словно превратилось в непроницаемую гипсовую маску. Серо-зелёные глаза под красиво очерченными густыми чёрными бровями – точно две могильных ямы. Казачий отряд, бросившийся в погоню за чекистами, вскоре нагнал их. Вмиг протрезвевших и струсивших пролетариев притащили к генералу.

– Связать, вырыть им могилы и засыпать землей, пока не задохнутся.

Она понимала, он желал им мучительной смерти, такой же, как испытала его матушка. Никто из офицеров не посмел возразить, хотя все понимали бессмысленную жестокость приказа. Никто не хотел бы оказаться исполнителем.

– Я прошу, не надо.

Она отважилась возразить ему:

– Они достойны смерти, но расстрела достаточно. Зачем подвергать мучению души тех, кто будет исполнять приказ? Чем мы отличаемся от них? Григорий Александрович, я прошу. Не надо.

Она видела, он смотрит в землю перед собой, и папаха надвинута на брови. Вокруг офицеры, казаки, большинство думает так же, как она. Всё напряглось у неё внутри до предела. Если он поступит так, как решил – это будет шаг, который изменит всё между ними. Это будет шаг, который изменит его самого, безвозвратно. Она не сможет забыть, да и он сам не сможет – тонкая нить, связывающая их, порвется. Но это не всё – он потеряет моральный авторитет для тех, кто его окружает сейчас. Отступив от идеалов, сплотивших их, приняв звериные правила врага, он их предаст, он уподобится безнравственным чекистским чудовищам и их вожакам. Культура, история, мораль – всё будет сброшено в пропасть, туда же, куда и кресты с сожженных, разрушенных церквей. Он перестанет быть ей близким человеком – его природа изменится навсегда, душа будет отравлена ненавистью и, в конце концов, разрушится.

– Прости их, Гриша, – она отважилась положить ему руку на плечо, тонкие пальцы – на золотой погон с императорским вензелем. – Надо простить. Чтобы жить дальше. Не мсти.

Он повернулся, взял её руку в свою. Несколько мгновений неотрывно смотрел ей в лицо. Она не отвела взгляда. Какое-то мгновение он колебался, она ясно ощутила это, внутри происходила борьба, потом взгляд потеплел, и у Маши отлегло от сердца. Оттаяло, спасены. И он, и она сама, и все, кто вокруг. Спасены, Господи!

– Так что делать с пленными, Григорий Александрович?

Заметив перемену, барон Корф отважился переспросить.

– Расстреляйте, – ответил Гриша негромко, потом наклонился, поцеловал её руку. – Спасибо, Маша.

Он понял то же, что понимала и она.

– Вы отважная женщина, Мария Николаевна, – заметил барон Корф, когда, оставив генерала, она направилась к раненым в госпиталь. – Я думал, что ещё немного, и все мы встанем на четвереньки, как будто мы тоже от обезьяны, как эти красные, а не божеское подобие имеем. Господи, прости, – он перекрестился…

Это было давно, а сейчас Маша сидела в гостиной и продолжала петь:

– Сойдёт ли ночь на землю ясная, звёзд много светит в небесах, но ты одна, моя прекрасная, горишь в отрадных мне лучах.

Дверь в гостиную открылась. Маршал Маннергейм вошёл в комнату и, подойдя к обтянутому зелёным сукном столу, затушил в пепельнице сигару.

– Как я давно не слышал, как ты поёшь. В последний раз, наверное, это было ещё во время мировой войны. В Варшаве, в доме у Любомирских. Ты помнишь?

Он приблизился к Маше, с нежностью положил ей руки на плечи, Маша прижалась щекой к его пальцам. Зина перестала играть. Кошка Краля, пригревшаяся на коленях у хозяйки, соскочила и перебралась на канапе.

– Я вообще удивлена, что ты тогда меня слушал, – заметила Маша. – Мне казалось, ты был очень увлечен графиней Любомирской. Вы много времени проводили вместе.

– Что мне оставалось? – он пожал плечами. – Я знал, что ты поёшь не для меня, – он взглянул на портрет князя, – не для меня дышишь, не для меня живёшь. Григорий Александрович занимал все твои помыслы. Но это в прошлом, – заключил он, поцеловав волосы Маши, собранные в узел на затылке.

– Я так волнуюсь перед завтрашней операцией, Густав, – Зина отложила гитару. – Я волнуюсь больше, чем Маша, – призналась она. – Правда, после того, как эта мадам де Кле, которую прислали немцы, я так подозреваю, это её не настоящее имя, – Зина вскинула брови, но, не дождавшись ответа, продолжила: – После того, как она прописала Маше новые лекарства, и у неё боли стали меньше, я немного прониклась к ней доверием. Может быть, она и в самом деле светило, и нам повезёт наконец-то. Во всяком случае, она, не моргнув глазом, пообещала, что Маша скоро сможет ходить, – Зина пожала плечами. – Прежде никто не отваживался давать таких прогнозов. Либо шарлатанка, либо гений.

– Скорее второе, хотя это громко сказано, – поправил её Маннергейм. – Геринг заверил меня, что, во всяком случае, она может многое, чего не могут другие. А как поживает ваш гений, Зинаида Борисовна? – поинтересовался он с иронией. – Случились ли за это время новые публикации?

– Вы о Набокове, Густав? – Зина вздохнула. – Насколько мне известно, он сейчас выехал в Чехию. Там на государственной стипендии проживает его мать. И туда же отправилась Вера с маленьким Митей. Пытается оторвать его от Гуаданини. Мне он, во всяком случае, не пишет. Так что я ничего не знаю. И грущу, как вы понимаете.

– Ничего, объявится, – заверил её Маннергейм. – Писатели, они, как правило, не забывают состоятельных и родовитых поклонниц, которые могут оказаться весьма полезными в некоторых обстоятельствах.

– На что это вы намекаете, Густав? – возмутилась Зина. – Если на деньги, то это касается не только писателей. Вы и сами, мне помнится, не брезговали пользоваться кошельком графини Шуваловой, когда Анастасия из ревности закрыла для вас семейные источники. Или скажете, что вы преследовали не меркантильные интересы?

– Зина, перестань, – остановила её Маша.

– Мне хорошо известно, Зинаида Борисовна, что все мои похождения у вас на учёте, – мягко парировал Маннергейм. – И вы регулярно информировали о них Марию Николаевну ещё в Петербурге. Мне пришлось пережить по этой причине несколько очень неприятных минут, когда Мария Николаевна всерьез сердилась.

– Не будете же вы утверждать, господин маршал, что все это была неправда!

– Ещё какая правда, Зинаида Борисовна!

– Вот видите!

– Ты, правда, спокойна перед завтрашним днем? – он наклонился к Маше, заглядывая ей в лицо. – Мне не надо уговаривать тебя, убеждать, что это необходимо нам обоим, как было раньше?

– Я спокойна, Густав, – она сказала честно. – Я почему-то доверилась мадам де Кле. Мне думается, она искренне желает помочь мне, и это меня успокаивает. Мне кажется, я встречалась с ней прежде, но не могу вспомнить, – Маша поморщилась. – Не могу вспомнить, – повторила она. – Где, когда. Но лицо её кажется мне знакомым.

– Я испытал такое же ощущение, когда Геринг представил мне её в Берлине, – Маннергейм сел в кресло напротив. – Мадам рассказала мне, что в 1917 году посещала Санкт-Петербург, она была в составе делегации союзников, возглавляемой генералом Фошем. Она служила сестрой милосердия, как ты, в госпитале герцогини Сэтерлэндской. Вместе с патронессой они посетили госпитали в Санкт-Петербурге. Её Величество императрица Александра Фёдоровна лично принимала их. Вполне вероятно, ты могла видеть её тогда.

– Так она француженка, англичанка или немка? – Зина снова пожала плечами. – Я ничего не понимаю.

– Нам совсем не нужно знать лишнего, – ответила за Маннергейма Маша. – Густав прав. Если она приехала сюда из Берлина по поручению рейхсминистра Геринга, то, конечно, изменила имя, чтобы не давать Советам поводов для придирок. Мы должны радоваться, что такая возможность предоставилась, а кто она, как её зовут на самом деле, разве нас касается?

– Но за кого свечку ставить Богородице, если всё кончится удачно! – воскликнула Зина.

– Там наверху и без нас известно всё, и всё решено заранее, – взгляд Маши снова скользнул по портрету князя. – Так что не спутают, не беспокойся. Все наши молитвы уйдут по адресу. Будем надеяться. Мне даже не верится, что я смогу ходить, – она опустила голову на руки. – Смогу самостоятельно выйти на улицу, пройтись по модным магазинам. Смогу… – она взглянула на Маннерегйма, глаза их встретились. – Ради этого я готова на любой риск, – прошептала Маша, не отводя взора. – Чем бы всё ни кончилось. Будь что будет.

«Сегодня, 29 ноября 1939 года, наш посланник в Москве господин Ирие-Коскинен был вызван в Народный комиссариат иностранных дел, где ему была вручена нота Советского правительства следующего содержания: “Ввиду сложившегося положения, ответственность за которое ложится на правительство Финляндии, правительство СССР пришло к выводу, что оно больше не может поддерживать нормальных отношений с финским правительством и поэтому признало необходимым немедленно отозвать из Финляндии политических и хозяйственных представителей”».

Белые круги, вращающиеся перед её взором, внезапно исчезли, вместо них яркие зигзаги, похожие на диких птиц, заполнили сознание, затем исчезли, она почувствовала, что вдыхает воздух, и открыла глаза. Белый потолок с лепниной, рядом у кровати – приглушенный свет лампы под абажуром. Она с трудом повернула голову, чтобы взглянуть на неё.

– Маша, Маша, я здесь.

Красноватое мерцание лампы заслонилось бледным лицом Зины, рука сестры заботливо прикоснулась к руке Маши.

– Ты очнулась, всё закончилось…

Тёмные круги под глазами Зины выдавали напряжение бессонной ночи и долгие часы ожидания, пока шла операция. Она убрала волосы, упавшие Маше на лоб.

– Зина, что с моей ногой? – Маша с трудом заставила себя разомкнуть губы. Язык едва слушался, слова получались глухими, деревянными, а в голове постоянно ощущался какой-то шум, как будто ветер шевелил листву множества деревьев в лесу.

– У меня есть нога, Зина? – спросила Маша, едва сдерживая внезапно охватившую её дрожь. – Мне сохранили ногу?

– Да, да, конечно, Машенька, – Зина всхлипнула и прижала её пальцы к губам. – Нога на месте. Просто ты её не чувствуешь, это от лекарств.

– Тогда почему ты плачешь? – удивилась Маша.

– Мне не верится, не верится, что может стать лучше, – призналась Зина и смахнула слёзы кружевным платком. – Не верится, что теперь уже наверняка станет лучше. Что всё страшное позади.

– Я уже дома, – Маша окинула глазами комнату. – Я думала, что очнусь в операционной.

– Да, дома у Густава, – подтвердила сестра. – Мадам де Кле сказала, что если ты придешь в себя здесь, это будет для тебя легче. Словно заснула дома в своей постели, а потом проснулась. А всё, что было, – просто страшный сон. Тебя привезли сюда, пока ты была без сознания. Мадам де Кле сказала мне, что через четверть часа ты проснешься. Так и вышло. Мадам де Кле сейчас придёт, – сообщила Зина. – Она пообещала мне, что уже сегодня ты сможешь встать и пройти по комнате, но с нашей помощью, конечно.

– А где Густав? – спросила Маша. – Он знает, что операция закончилась?

– Да, конечно, – быстро ответила Зина и почти перешла на шёпот. – Но ситуация очень тяжелая. Советы опять вручили ноту. Фактически разрывают дипломатические отношения. Их войска подтягиваются к границе. Очевидно, нападут не сегодня завтра. К слову, Густав договорился с мадам де Кле, что если ситуация станет совсем тяжелой, – Зина наклонилась к Маше, – она заберёт нас с тобой в Германию. Ты будешь долечиваться там. Вроде бы её германские начальники дали на это согласие.

– Я никуда не поеду, – Маша запротестовала. – Я останусь с Густавом здесь. Как бы тяжело ни пришлось.

– Но это невозможно, Маша, что за эгоизм! – упрекнула её Зина. – Представь, если красные подойдут к Хельсинки, в таком состоянии ты станешь Густаву только обузой. Ты же не сможешь пока передвигаться самостоятельно. За тобой потребуется уход, процедуры, – продолжала она, загибая пальцы на руке для убедительности. – Кто будет заниматься всем этим, когда каждый человек будет на счету. Каждый, кто может держать оружие. Вместо того чтобы сражаться с красными, они будут переносить тебя и делать тебе компрессы? – Зина поджала губы. – Нет, мадам де Кле права. Тебя отправят самолетом в Германию, там ты полностью вылечишься. За это время здесь наступит, в конце концов, какая-то ясность, – сестра пожала плечами. – Я не верю, что западные страны позволят Сталину растерзать Финляндию, в этом ведь не заинтересована даже Германия, с которой Сталин сейчас связан пактом.

– Они не заинтересованы, тем не менее отдали Финляндию в сферу его интересов, – возразила Маша. – А что касается Англии, Франции, они видели, что происходит в России, что творят большевики. Они мало чем помогли Белому движению. По сути, бросили на произвол судьбы. Так что многого ждать от них не стоит.

– Как бы то ни было, в Германии тебе будет спокойнее, – настойчиво повторила Зина. – А главное, спокойнее будет Густаву. Он будет знать, что ты в безопасности, и сосредоточится на своих делах. По-моему, хотя бы ради него ты должна согласиться.

На этот аргумент Маша не нашлась, что ответить, она промолчала.

– Добрый день. С пробуждением. Как ваше самочувствие, княжна?

Маренн вошла в комнату. Белый докторский халат поверх строгого чёрного платья с белым кружевным воротником. Волосы собраны на затылке и скреплены деревянной спицей.

– Вы уже о чём-то спорите?

Она подошла к постели Маши.

– Я убеждаю сестру, мадам, что она должна согласиться на эвакуацию в Германию при наихудшем стечении обстоятельств, – сообщила Зина. – Но у меня с трудом получается, – она обиженно скривила губы. – Маша не хочет понимать простых вещей, которые очевидны. Впрочем, тогда, в восемнадцатом, с этой госпожой Опалевой было то же самое.

«С госпожой Опалевой?» – Маренн насторожилась, но промолчала.

– Сколько я тебе твердила, – видимо, от пережитого напряжения Зина никак не могла справиться с нервами и говорила быстро, без пауз. – Сколько повторяла, ей нужен титул, она бесприданница, у неё ни гроша за душой, только смазливое личико. Она будет добиваться Грица. Этой своей скромностью, тихостью, послушанием, вся такая мягкая, смотрит на него широко раскрытыми глазами – князь, вы мой бог. Не то, что ты – на всё имеешь свое мнение и пол-России в приданое, запросто. С такой просто, на первый взгляд. А когда в 1921 году в Варшаве она со своими дружками чекистами моего отца и двух его офицеров, графа Валевского и Ванечку Ищеева, к стенке поставила в подвале, куда её тихость делась? Всё напускное было, всё розыгрыш. Всё ради денег и положения в обществе. А ты её жалела, у неё отец погиб. Она тебя не пожалела. Кто тебя в прорубь столкнул, когда ты госпитальное белье полоскала, а Грише потом сказали, что ты сама хотела утопиться. Даже Густав верит, что это было так.

– Это случайно получилось, Зина, что ты говоришь? – Маша поморщилась. – Я поскользнулась.

– Поскользнулась?! – Зина презрительно пожала плечами. – А вот прапорщик Ищеев, которого мой отец после гибели князя Белозёрского к себе взял на службу, рассказывал мне, что видел, как Катрин пошла за тобой. «Я помогу, я помогу», – как это она умеет, тихоня. И подтолкнула слегка. А Грише потом рассказывала в слезах: я не понимаю, почему княжна, то есть ты, так сделала, мол, это же не по-божески. Он ни сном ни духом не собирался с ней никаких отношений иметь, с тобой был всегда. Хоть и не венчаны, а сколько лет ты самый близкий ему человек, ближе матери. Тебя за руку держал, когда останки княгиня Алины Николаевны хоронили. А она ему внушала, мол, княжна ревнует, боится молодости моей. А какая молодость, всего-то ты на три годочка её старше, – Зина усмехнулась. – Ей Ванечки Ищеева, прапорщика, довольно было бы в мужьях, он и не скрывал, что ей симпатизировал. Так она его и отправила на тот свет, к его матушке и батюшке, от тифа погибшим. Рука не дрогнула. Приказала расстрелять. Моему отцу в глаза смотрела… – плечи Зины содрогнулись. – А он ей в Петербурге гардероб оплачивал по твоей просьбе, чтоб она на выездах с княгиней Алиной Николаевной прилично смотрелась, чтоб её в хорошие дома приглашали. Чернь! Прапорщика много было, а то князь, генерал-лейтенант, командир дивизии понадобился…

– Но он обвенчался с ней, Зина, ты не поспоришь с этим, – ответила Маша негромко. – Я так и осталась княжной Шаховской, а она стала княгиней Белозёрской. И меня в прорубь она не сталкивала, этого никто не видел, это всё вымысел. Мало ли, кто и что говорил. Может быть, и надоела я жениху своему с годами, но сейчас думаю, что-то другое во всём этом было. Не измена, не конец нашей любви. Я думаю, он хотел разрыва между нами, чтобы моя жизнь больше не была связана с его жизнью. Чтобы я осталась в Париже, утешилась со временем, вышла замуж. Сам же он жить в эмиграции в нищете не собирался. Работать таксистом или швейцаром в ресторане – это всё не для Грица. Для него борьба за Россию была борьбой за собственную жизнь. Он женился на Кате, чтобы я никогда его не простила. И тем самым желал, чтобы я осталась жива. Он знал, что мужем он ей не будет и никакого состояния не оставит, – всё большевики схватили. Но тянуть меня с собой не желал. Я же, конечно, не могла тогда знать всего этого. Но даже если бы и знала, – Маша вздохнула. – Нет, я не согласилась бы жить без него. Я всё равно сделала бы то, что сделала, и не важно, женился он на ней или нет. Я знаю, что ему сообщили о моей гибели, – добавила она, помолчав немного. – О гибели, – повторила с горечью. – Не сказали, покушалась на себя, но осталась жива. Великая княгиня Мария Павловна написала ему письмо. Это заставило его принять окончательное решение. Из-под Царицына он не собирался возвращаться к молодой жене. Теперь почему-то я именно так думаю.

– Это как отец рассказывал, – тихо произнесла Зина, – в Крыму офицеры, прижатые красными, уходили в море, пока вода не накроет с головой, потому что идти-то некуда, никто нас нигде не ждет, хором, еды не приготовил, жизни безбедной. Да и ни одна земля не мила, кроме той, на которой родились, где деды-прадеды похоронены. И если тебя с неё гонит чернь озверевшая, которую кормили, поили, пытались образовывать, да всё зря, то и остается только одно – умереть. Пусть море и земля тебя поглотят. Может, и был Гриц прав в этом. Отец мой по-другому рассуждал, но пули не избежал, как известно.

Разговор прекратился. Обе женщины замолчали, каждая раздумывала о своем. Маренн тоже молчала, осматривая послеоперационный шов. Княжна Шаховская и её сестра говорили по-французски, Маренн прекрасно понимала их, понимала их чувства. Она хорошо знала это ощущение, когда кажется, что родина тебя предала, самый близкий человек, отец, отдал приказ расстрелять собственных безоружных солдат, и в твоих глазах – он убийца. И с этим невозможно смириться. Нестерпимая ситуация, когда надо сделать выбор, а что последует за ним – невозможно предугадать, а там бедность, унижение, всё то, с чем никогда прежде не сталкивалась, но надо преодолеть, потому что уже отступать некуда. Всё это она пережила сама. Одиночество, отчаяние, смерть любимого человека, муки ревности к другой женщине. Пока время не успокоило, не расставило все по местам. Четкая ясность событий выступила перед ней в один миг, когда спустя десять лет после отъезда из Франции она пришла к могиле отца в Доме инвалидов в Париже, держа за руки детей, Штефана и Джилл. Он не мог позволить, чтобы Франция проиграла войну, он всю жизнь посвятил тому, чтобы принести ей славу, военную славу. Он не мог пожертвовать Францией. Он пожертвовал собой. Это был его выбор, который принёс ему бессмертие в истории и глубокую сердечную боль, сведшую его в могилу. Но Маренн хотя бы смогла прийти на могилу отца, смогла объясниться с ним после смерти. Этим двум женщинам и многим русским, покинувшим родину после прихода к власти большевиков, такого случая не представилось. И, видимо, не представится уже долго. На родине их ждёт смерть.

– Мне кажется, княжна, вы можете попробовать встать, – сказала Маренн, намереваясь перевести разговор на другую тему.

– Встать? – Маша с недоверием взглянула на неё. – Но как?

– На ноги, – ответила Маренн с улыбкой. – Конечно, я не позволю вам идти самостоятельно, кость ещё очень слаба, она не выдержит полной нагрузки, но, опираясь на меня и госпожу Зинаиду, – она указала взглядом на сестру княжны, – вы сможете дойти до окна, например. А потом снова вернуться в постель. Попробуем? Пожалуйста, опирайтесь на меня.

Она наклонилась к постели, чтобы Маша могла обхватить рукой её шею.

– Зинаида, поддержите её под другую руку, – Маренн всё так же невозмутимо попросила сестру. – Не бойтесь. Если я говорю, что можно, значит, можно. Делайте, что я говорю, пожалуйста. Вот так, хорошо. Не бойтесь. Вы можете слегка наступать на ногу, – разрешила она. – Во всяком случае, вы сможете сообщить господину маршалу, – добавила она, заметив на лице Маши испуг, – что сегодня прошли несколько метров сами. Или почти сами, – Маренн поправилась, улыбнувшись. – Но в наших обстоятельствах это уже не имеет значения.

– Маша, ты идешь, ты идешь! Я не верю глазам! Машенька!

Зинаида Борисовна едва не отпустила Машину руку, чтобы захлопать в ладоши, но Маренн строго остановила её:

– Я вас прошу, Зинаида, оставьте эмоции на потом. Сейчас очень ответственный момент.

– Да, Зина, я иду, – голос Маши дрожал от волнения.

Опираясь на Маренн и сестру, она маленькими шажками дошла до окна. Протянув руку, отодвинула штору. Мелкий сырой снег вихрился за окном. За крышами домов виднелся зелёный купол вокзала, блики солнца, едва пробивающегося сквозь тучи, поблескивали на его выпуклой влажной поверхности. Внизу по улице проезжали машины, несколько прохожих спешили по своим делам.

– Странно, что так мало людей, – проговорила Маша. – Обычно у вокзала всегда столпотворение.

– Никто никуда не едет, все боятся, – объяснила ей Зина. – Я же говорила тебе, Советы вот-вот начнут войну. Все попрятались по домам. Кто ж в такое время отправится в путешествие?

Несколько студентов прошли мимо дома, оживлённо обсуждая что-то. За ними со стороны вокзала появилась дама в белом пальто с пышным воротником и небольшим ридикюлем в руке. Она явно торопилась на стоянку такси. Сама не зная почему Маша неотрывно следила за ней взглядом.

– Что ты там увидела? Что ты? – спросила Зина удивленно.

– Может быть, вернемся в постель? – поинтересовалась Маренн. – Вы не устали, княжна?

– Нет, нет, подождите.

Дама внизу поравнялась с домом. И вдруг остановилась, подняв голову, словно почувствовала что-то. Она явно смотрела на окно. Темно-голубые глаза под вуалью, бледное с тонкими чертами лицо. «Я не могу скрывать от вас, Мари, что князь Григорий Александрович занимает собой все мои помыслы, но клянусь, я никогда не подам вида, и если княгиня Алина Николаевна, как обещала, подберёт мне партию в Петербурге, я подчинюсь безропотно», – она словно услышала её голос через годы. «Маша, ты выдумываешь, я сочувствую Катрин, но то, что я испытываю к тебе», – Гриц повернул её к себе, взглянув в заплаканное лицо. «Гриц, я не переживу, ты должен знать». Женщина под окном приподняла вуаль. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, княжна Шаховская и женщина в белом пальто с пышным меховым воротником.

– Это она! – Маша повернулась так порывисто, что не удержала равновесие и покачнулась, Маренн едва сумела удержать её. – Зина, это Катя Опалева, там внизу, – она протянула руку к сестре, как бы призывая её засвидетельствовать. – Это она.

– Где? Где ты увидела её?

Зина в недоумении отдернула штору. Взглянула вниз. На улице никого не было. Только чёрное такси, притормозив, свернуло в соседний проезд.

– Там нет никого, – Зина пожала плечами. – Тебе показалось.

– Пожалуйста, пойдёмте в постель, – настойчиво повторила Маренн. – Зинаида, помогите нам, пожалуйста.

– Да, да, конечно.

Зина опустила штору и снова подхватила Машу под руку.

– Я видела её, – добравшись до кровати, Маша легла, прикрыв глаза от усталости.

Наклонившись, Зина заботливо прикрыла ноги сестры пледом.

– Она шла от вокзала, – продолжала Маша. – В белом пальто с воротником из чёрно-бурой лисицы. Она хотела сесть на такси. И уехала на нём. Она смотрела на меня, Зина. Ты должна понимать, это та женщина, которую я узнаю из тысячи, – с упреком заметила она сестре. – Кого-то и забуду, не узнаю, но только не Катрин Опалеву. Слишком часто я о ней думала. Слишком много боли накопилось в сердце. Это была она. Я уверена. Катрин Опалева приехала в Хельсинки. Она шла с вокзала, наверное с поезда.

– Если это она, она тоже тебя видела, – Зина в страхе прижала пальцы к губам. – Сюда придут чекисты! Господи! Нас арестуют!

– Не думаю, что видела, – Маша ответила спокойно. – Я стояла за шторой. Но она почувствовала мой взгляд, она смотрела на наше окно. Не только я о ней, она обо мне наверняка тоже постоянно думает. Гриц погиб. Он своей смертью связал нас навсегда, пока мы обе живы. Так же как и он, она уверена, что я умерла. Но память – куда она от неё денется. Никуда. Как и я.

– Ты рассуждаешь о ней так, как будто она осталась той же, что и была во время мировой войны, – упрекнула её Зина. – Осиротевшая дочка артиллерийского капитана, который храбростью заслужил расположение Грица. Она стала высокопоставленным сотрудником этой их разведки, ЧК, и если она появилась в Хельсинки, что это значит? – продолжала спрашивать Зина. – Это же неспроста. Наверняка она не одна здесь объявилась.

– Я не знаю, – Маша снова устало закрыла глаза. – Зачем она приехала, что ей нужно. Но это была она, – повторила она уверенно, – её лицо я узнаю, как бы оно не изменилось с годами. Я видела его за порогом смерти. Она меня не в прорубь столкнула, как ты говорила, Зина. Она меня в могилу столкнула, это вернее. Но ангел-хранитель удержал над бездной, приняв облик любимой кошки. Может быть, и для того, чтобы мы с Катрин вот сейчас встретились.

Маша глубоко вздохнула, этот вздох выражал глубокое душевное страдание, которое она испытала. Овчарка Магда, подбежав, лизнула её опущенную с постели руку. Маша, повернувшись, ласково погладила собаку между ушей.

– Со мной всё в порядке, не волнуйся. Скоро мы сможем с тобой гулять. На поводке. Ты веришь?

Магда села рядом, виляя хвостом.

– Даже если это она, ты с ней не встретишься, с этой Катрин, хватит, – решительно заявила Зина. – Никто этого не допустит. Надо сообщить Густаву. Срочно. Нам требуется охрана.

– Не думаю, что ей легко было знать все эти годы, что она довела до смерти двух людей, сделавших ей добро, – заметила Маша негромко. – Это тяжелый крест. Он для неё мучителен, я думаю.

– А скольких она довела до смерти после? – возмутилась Зина. – Приговорила к смерти? Моего отца, Ванечку Ищеева. Скольких достойных людей.

– Это не личный её счет, – ответила Маша, – ты сама понимаешь. Это ЧК, большевики. Она оказалась на их стороне, и дальше – боюсь, у неё не было выбора. Её личный счёт – я и Гриц. Я полагаю так. И наверняка она так сама думает.

– А ты считаешь, она у большевиков зря оказалась? Ей там самое место. Мне надо срочно позвонить Густаву.

Зинаида решительно направилась в соседнюю комнату.

– Он мне назвал номер, звонить, если вдруг возникнет необходимость, – из кабинета слышался её голос, Зина набирала номер. – У нас необходимость, – говорила она вполголоса. – Агент НКВД прибыл. Куда уж больше.

– Княжна, давайте отвлечёмся ненадолго, я введу лекарства, – Маренн приготовилась сделать укол. – Потом я оставлю вас, вы сможете вдоволь наговориться с сестрой.

– Да, да, конечно, – оторвавшись от собственных мыслей, Маша покорно подставила ей руку.

«Большевики в Хельсинки планируют смену резидента, чета Рыбкиных будет отозвана, вместо них ожидается другой человек», – Маренн вспомнила, что говорил ей штурмбаннфюрер СС Вальтер Шелленберг перед тем, как отправить её в Финляндию по просьбе Маннергейма. «Мы предполагаем, и это подтверждается косвенными данными из Москвы, что это будет агент Эльза. Её приезд будет означать войну. Такие лица не появляются без веских на то причин, – говорил Шелленберг. – Фактически приезд Эльзы будет означать, что Сталин решился на войну с Финляндией. Мы не располагаем исчерпывающими сведениями, но, по нашим данным, эта дама – дворянка. И даже успела приобрести титул, выйдя замуж за знатного аристократа. Но муж её был убит во время Гражданской войны в России, она же осталась с большевиками». «Что ж, господин штурмбаннфюрер, теперь я почти наверняка могу сообщить вам, – подумала Маренн, – что агент Эльза – дочь артиллерийского капитана Катрин Опалева, после замужества Белозёрская. Вполне может статься, что и сейчас носит эту фамилию, если не вышла замуж второй раз за какого-нибудь красного командира». В сущности, Вальтер не ошибался, когда утверждал, что именно княжна Шаховская может дать ниточку к советскому агенту, но наверняка даже он бы удивился, узнав, что они оказались так близки к истине. Интуиция разведчика не подвела Шелленберга. Он нашел кратчайший путь. Теперь необходимо известить Берлин как можно скорее.

– Агент Эльза в Хельсинки? Прибыла на поезде? На каком поезде?

Гауптштурмфюрер Росслинг постукивал пальцами по столу, перелистывая документы в папке, лежащей перед ним.

– Поезд из Санкт-Петербурга, на котором мы ожидали прибытие агента, застрял в районе Коуволы, – он взглянул в записи. – Они попали в снежный занос. Этот поезд ещё не прибыл. Вы же утверждаете, что агент Эльза уже в Хельсинки, и требуете, чтобы я известил об этом штурмбаннфюрера, – он внимательно посмотрел на Маренн, она сидела в кресле напротив стола. – Не могла ли ваша подопечная ошибиться?

– Мне неловко объяснять вам, гауптштурмфюрер, поскольку всё-таки область моей деятельности не разведка, а медицина, – Маренн отвернулась на мгновение, чтобы стряхнуть пепел с сигареты. – Но даже я могу сообразить, что если сопоставить все данные, всю картину, которую мы имеем, а не только впечатления моей подопечной, то логический вывод – да, Эльза, скорее всего, в Хельсинки. Во-первых, политическая обстановка крайне напряжена, фактически до начала войны остаются уже не дни, а часы, вы же не будете с этим спорить? – она взглянула на Росслинга, тот кивнул, подтверждая. – Вероятно, уже сегодня, в крайнем случае завтра, Сталин введёт войска. Эльза получше нас знает, когда это произойдет. И так же хорошо ей известно, что советский резидент блокирован, и если не снять его блокаду до начала боевых действий, разрыв дипломатических отношений будет означать, – а Ярцев работает не в подполье, а под дипломатическим прикрытием, – что он оказывается в лапах противника. Его просто не выпустят на родину. То есть если Эльза едет, чтобы деблокировать своего резидента, она должна торопиться. Время играет против неё, события развиваются быстрее, чем чекистам того хотелось бы, но они сами заварили кашу и теперь вынуждены спешить. Как вы считаете, в таких условиях, если происходит непредвиденная ситуация, такая как буран или наводнение, и поезд останавливается на половине пути, будет ли Эльза ждать, пока пути расчистят или вода сойдет. Я сомневаюсь, – Маренн покачала головой. – Она немедленно покинет поезд и будет искать способы оказаться в Хельсинки как можно раньше. Мне неизвестно, каким образом она всё-таки добралась до столицы. Но она здесь, я уверена, и моя подопечная не ошиблась. Здесь всё совпадает. И необходимость. И предыстория. Дочери расстрелянного главы врангелевской разведки, сестре моей подопечной, совершенно точно известно из надежных источников, что приказ о расстреле её отца был отдан Феликсом Дзержинским, и Опалева была исполнителем. Значит, она была связана с главным чекистом, пользовалась его доверием. Она продолжает службу и сейчас, после его смерти. И вполне логично, что в условиях, когда времени остается в обрез, она сама едет в Хельсинки, чтобы деблокировать резидента, так как она – крупная фигура, на неё клюнут. Щедрая приманка. Она рискует собой. Но, видимо, другого выхода у неё нет. Ну и кто как не княжна Шаховская, которой эта госпожа Опалева фактически разбила жизнь, отняв возлюбленного, хорошо знает её и помнит? Нет, я уверена, гауптштурмфюрер, Эльза – это Екатерина Опалева, она в Хельсинки, она, безусловно, уже начала действовать, и надо как можно скорее информировать Берлин. В конце концов, нам повезло, что квартира маршала Маннергейма, одна из его квартир, – Маренн уточнила, – в которой он поселил княжну Шаховскую, располагается так близко от вокзала, и что сама госпожа Опалева так ответственно относится к своему заданию и прибыла в Хельсинки практически вовремя. Во сколько должен был прийти поезд, который застрял в снегу? – спросила она.

– В 11.45, – Росслинг посмотрел в расписание.

– А мы видели её где-то в полдень. Как профессионал она точна, – констатировала Маренн. – Ярцев наверняка получил сообщение из Москвы, когда её ждать. У него тоже своя партия, он играет свою игру. И они должны играть синхронно. У Опалевой нет возможности послать резиденту другую информацию, и у неё нет связи с центром, пока она не добралась до связника. Поэтому время для неё играет решающую роль. Иначе вся операция сорвётся. И пока она с честью преодолела все трудности и работает по графику. Давайте и мы поторопимся, гауптштурмфюрер, – предложила Маренн Росслингу. – А то госпожа Опалева с её самоотверженностью и сообразительностью запросто нас переиграет. Точнее, вас, – поправилась она. – Вы говорили мне о ценном сотруднике, который работает у супруги Ярцева в представительстве «Интуриста». Вы его лишитесь, смею вас заверить. Госпожа Опалева наверняка прибыла, чтобы его ликвидировать. И она сделает это. Если вы будете сомневаться и тянуть время. Или вас опередит абвер, – Маренн привела последний аргумент, чтобы подхлестнуть решительность гауптштурмфюрера. – Они наверняка тоже отслеживают ситуацию, и Эльза у них под наблюдением. Вы дадите адмиралу Канарису шанс снова показать высокий профессионализм своих сотрудников и выставить разведку СД как дилетантов? Не думаю, что рейхсфюреру это будет приятно. Но с другой стороны, – Маренн пожала плечами, – Эльза очень опытный агент, если ей всё-таки удастся задуманное, то пусть абвер берет провал на себя, мы же не будем претендовать, правда? – она улыбнулась и затушила сигарету в пепельнице. – Во всяком случае, я так понимаю мысли штурмбаннфюрера. Не думаю, что я неправа. Доложите в Берлин, штурмбаннфюрер ждёт этого сообщения. Нас известят, что делать дальше. Но поторопитесь.

– Да, я согласен, – Росслинг раскрыл блокнот и набросал шифровку. – Вы знаете, фрау Ким, на месте штурмбаннфюрера я пригласил бы вас на работу в аналитический отдел. Серьезно, – заметил он.

Встав из-за стола, он нажал кнопку, вызывая помощника.

– Благодарю, Курт, – Маренн отрицательно покачала головой. – Пока что мне хорошо в госпитале. Там моё место, и оно меня устраивает. Смею вас заверить, что штурмбаннфюрера – тоже. Вряд ли он нуждается в моих указаниях и даже помощи. У него много талантливых сотрудников.

– Слушаю, гауптштурмфюрер.

Дверь открылась, в кабинет вошел секретарь Росслинга.

– Немедленно отправьте, – гауптштурмфюрер протянул ему шифровку. – С пометкой «срочно».

– Слушаюсь.

– Вы вернётесь к княжне Шаховской? – поинтересовался Росслинг, провожая Маренн к двери.

– Да, конечно, – подтвердила она. – Я выполнила поручение штурмбаннфюрера в том, что касается госпожи Опалевой, но ещё не совсем справилась с тем, чтобы исполнить просьбу рейхсфюрера Гиммлера, – она улыбнулась. – Касательно самой госпожи Шаховской. Операция прошла успешно, но чтобы воспаление не повторилось, сейчас очень важна послеоперационная терапия и внимательный уход. Так что я ещё задержусь. Кроме того, через штурмбаннфюрера я получила согласие рейхфюрера на то, чтобы эвакуировать госпожу Шаховскую с сестрой из Финляндии в Германию и поместить княжну в клинику Шарите, если ситуация в Хельсинки в результате нападения красных станет критической. В этом случае мне потребуется ваша помощь, Курт. Самолёт для эвакуации предоставит лично рейхсмаршал Геринг, для Маннергейма он постарается. Но организация, аэродром, посадка, как доставить больную. Я уверена, маршал Маннергейм сделает всё от него зависящее, чтобы спасти княжну в тяжелой ситуации, но поддержка с нашей стороны не будет лишней.

– Я получил указание из Берлина оказывать всяческое содействие, – подтвердил Росслинг. – Обращайтесь при первой необходимости. И очень прошу вас, фрау Ким, будьте осторожны. У меня нет оснований сомневаться в лояльности самого маршала Маннергейма и большинства людей из его окружения, все они испытывают вполне определенные чувства к большевикам, отнюдь не положительного свойства. Но в Хельсинки немало и законспирированных красных бандитов. Они ушли на дно после окончания Гражданской войны. Но сейчас, если Сталин нападет, в них снова возникнет необходимость, и это подполье поднимет голову. Не исключены диверсии, провокации. Это пятая колонна, оставленная большевиками ещё в 20-х годах, все эти сторонники финской коммунистической партии, члены Интернационала, очень скользкая и опасная публика. Мы будем, конечно, отслеживать их действия, – пообещал Росслинг. – Но настоятельно прошу, все передвижения согласуйте со мной. Никакой самодеятельности. Старайтесь иметь как можно меньше контактов. Если возникнет необходимость куда-то поехать, я выделю охрану, только наши люди, это надежно. Финнов, настроенных патриотично, – большинство, но кто знает, и в самых элитных их частях могут оказаться скрытые интернационалисты. Так сказать, по убеждениям. Нельзя терять бдительность.

– Я согласна, – коротко ответила Маренн. – Обязательно буду информировать. Обо всём, – пообещала она.

Екатерина Белозёрская сидела в кафе на улице Алексантеринкату. За стеклом, покрытым мелкими капельками тающего снега, она видела остановку трамвая на Эспоо. Туда по плану, предварительно составленному в Москве, должен был приехать резидент советской разведки в Хельсинки Борис Рябцев. Но время шло, а Рябцев не появлялся. Екатерина Алексеевна уже пила третью чашку кофе. Она понимала – что-то пошло не так. Что?

Безусловно, поезд, на котором Белозёрская должна была прибыть в столицу Финляндии, из-за погодных условий остановился, не доехав до Коуволы, и она оказалась в Хельсинки на четыре часа позже, чем планировалось. Сообщить об этом Рябцеву у неё не было возможности. Но на этот счёт тому заранее были даны четкие указания. В случае, если встреча не состоится вовремя, он должен был появляться на остановке каждый нечётный час, таким образом, даже из-за её опоздания они не могли разминуться.

Поезд прибыл в 11.45, через тридцать пять минут Екатерина Алексеевна уже находилась в кафе, но Ярцев не появился на остановке в 13.00, и вот уже 15.10 – его нет.

Подозрительным было и то, что фактически за ней не было слежки. План, задуманный в Москве, основывался на предположении, что в окружении советского резидента в Хельсинки завелся «крот», как выражалась сама Екатерина Алексеевна, «с нордическим характером», то есть работающий на немцев. Это фактически блокировало деятельность резидентуры, так как вся информация считывалась противником, и положение необходимо было исправлять срочно. Нельзя было допустить, чтобы при возвращении Ярцева в Москву, он привез «крота» в багаже, его надо было стряхнуть здесь.

Но времени оставалось крайне мало. На эвакуацию сотрудников посольства в связи с грядущим началом боевых действий оставалось не более суток. Задумка состояла в том, что, получив информацию о прибытии крупного советского агента, «крот» выдаст себя сам. Он поторопится информировать своих хозяев, и на этом попадется – за всеми сотрудниками на этот краткий период был установлен негласный, строжайший контроль. Выявив «крота», Ярцев должен был принять все меры к его нейтрализации и сообщить об этом, появившись сам или прислав связника, свою жену Зою. Иначе как Эльза узнает, что её миссия выполнена и она может отправляться обратно. Выход также был подготовлен через посольство Швеции, где специально подготовленные люди должны были обеспечить дипломатическое прикрытие. Вернется она через Стокгольм, на границе в Финляндией к этому времени уже вовсю будут идти боевые действия.

Однако Ярцев не появился. Но что настораживало более всего – агенты финской контрразведки тоже. Предполагалось, что за ней будут следить с самого момента появления в Хельсинки. Был разработан план, как она оторвется от слежки, чтобы выйти из игры. Вот только слежки не было – это было очевидно. Появление Эльзы в Хельсинки как будто не заметили. Случайно это не могло произойти. Наружная служба наблюдения должна была бы её вести. Но агентов не было. Екатерина Алексеевна уже привыкла их вычислять безошибочно, на этот счёт у неё накопился богатый опыт. Значит, это уловка. И Ярцев знает о ней, поэтому и не пришел.

Финнам и покровительствующим им немцам, безусловно, известно о том, что она в Хельсинки, но они предпочитают делать вид, что это им безразлично. Ей остается только ждать. Покинуть кафе на Алексантеринкату она не может. У советского посольства нет никаких иных координат, где с ней можно связаться, и, по предварительным условиям, она должна здесь находиться до 17 часов, после этого вступает в силу план выхода. В шведском посольстве уже подготовлены для неё документы, которые она должна забрать в 17.30 в тайнике, и дальше она отправится в порт, где сядет на корабль, отплывающий в Стокгольм.

Она должна оставаться здесь. Рано или поздно Ярцев даст о себе знать, если нет – она всё равно отправляется в Стокгольм и, видимо, только там узнает, что произошло на самом деле. Итак, до 17.00 мозолить глаза кельнеру, который и так поглядывает на неё с раздражением – заняла место, и уходить не собирается, похоже. «Придется потерпеть, дружок», – подумала Екатерина Алексеевна с иронией. Подозвав официанта, попросила:

– Принесите ещё кофе и сметану, пожалуйста.

Тот безропотно принял заказ и удалился.

– Нам удалось практически невозможное. Мы перехватили сообщение из Москвы, и как утверждают в Берлине, наши специалисты включили в него кодированный знак дезинформации.

Эту новость Росслинг сообщил Маренн спустя два часа после их беседы, и было трудно не заметить, что он очень доволен.

– Советский резидент воспринял сообщение как фальшивое, переданное не из центра, а от работающего под контролем сотрудника, – объяснил гауптштурмфюрер. – Эльза прокатилась в Хельсинки совершенно зря. Её здесь никто не ждёт. Правда, Свенсон из финской разведки настаивает на её аресте, но в Берлине считают, что это ненужный шум. Надо дать ей возможность выехать к нейтралам. В конце концов, схватить такую большую и хищную рыбу без специальной подготовки даже опасно. Что с ней делать? Какая польза? – Росслинг пожал плечами. – Агента такого уровня не будешь гноить в Моабите, сбросив гестапо. Она представляет собой политический вес. А какой? Торговаться ею со Сталиным? Но у нас пакт, мы союзники, только лишние объяснения, как так вышло, что схватили нашего агента, ненужные подозрения. Всё равно придется отпускать, чтобы не будить зверя раньше времени. Отпускать как-то тоже не хочется – портить имидж. Сбросить же на финнов не получится. Они просто не справятся с такой акулой. Да и в ближайшее время им явно станет не до этого. Пусть едет в Швецию. Знаете, фрау Ким, крупный агент, как и крупная политическая фигура, это даже частенько хуже, чем слишком мелкий. Мороки слишком много. Сейчас не то время.

– А как же ваш человек, о котором вы упоминали, сотрудник Ярцева, – осторожно поинтересовалась Маренн. – Я так понимаю, Эльза приехала в Хельсинки, чтобы заставить его проявиться.

– Мы дали ему приказ на некоторое время прекратить всяческую деятельность и затаиться, – ответил Росслинг. – «Спящий агент», – Росслинг усмехнулся. – Более того, вопреки требованиям Свенсона мы, пожалуй, позволим выехать из Хельсинки не только Эльзе, но также Рябцеву и его супруге. Тем более что Москва требует от них сделать это уже сегодня. Пусть едут. А наш человечек поедет с ними, и пока будет вести себя тихо, неприметно. Никаких контактов, пока всё не успокоится. Устроится в Москве. Мы найдём ему применение. Мы давно проталкивали эту фигуру, завербовали ещё во время обучения в Германии пять лет назад, сейчас мы никак не можем согласиться на то, чтобы наши усилия пропали даром. Он пользуется доверием у Зои Рыбкиной, вот пусть пока послужит ей, а мы дернем за ниточку, когда политические ветры изменятся, и разговаривать со Сталиным нам придётся уже куда менее дружественно, потому что его дивизии будут стоять на наших границах. Вот тогда и наш агент пригодится, и провал Эльзы в Хельсинки, а это провал, – Росслинг удовлетворенно прищелкнул пальцами. – Для агента такого уровня это провал. Вот тогда всё припомнится. А нам будет выгодно, если такой опасный человек, как госпожа Опалева, впадёт в немилость и будет отстранена от дел. Компромат – это мина, которая взрывается не сразу, её надо умело подложить и вовремя подвести провод. Пусть едут в Москву все, – Росслинг рассмеялся. – Мы там их настигнем.

– Не слишком ли вы самоуверенны, гауптштурмфюрер, – Маренн недоверчиво пожала плечами. – Я не верю, что у Эльзы нет никаких запасных вариантов, и можно ли быть на сто процентов уверенным в том, что Ярцев не распознал дезинформацию и не решил подыграть по каким-то только ему известным мотивам. Вы сами убеждали меня, что и Опалева, и Ярцев-Рыбкин – это опытные чекисты, не молодняк, они в профессии не первый день, мне же они кажутся наивными в вашем изложении. Может такое быть? Или они разгадали игру и ведут свою партию, вы не предполагаете? Я надеюсь, за Эльзой хотя бы установлено наблюдение, – спросила она осторожно. – Иначе можно вообще упустить её из вида. Да и себя выдать с головой.

– Я приказал Свенсону снять наружку, – настроение Росслинга явно испортилось, но он старался держаться как прежде бодро. – Зачем наружка, если Эльзу никто не ждет. Дезинформация. За кем следить, если никто не приезжает. В этом и весь фокус.

– Значит, она может делать в Хельсинки всё, что ей угодно? – Маренн покачала головой. – А вы уверены, что большевики так просты, что у них в Хельсинки нет никаких иных законспирированных контактов, которыми они могли бы воспользоваться?

– У них нет времени, – уверенно ответил Росслинг. – Время работает против Эльзы. Сегодня они все должны покинуть Финляндию. Завтра Сталин введёт войска, возможно, это случится даже ночью. К этому моменту они все должны находиться на безопасной территории. Ну, кроме тех, которые, как вы говорите, фрау Ким, законспирированы, то есть находятся на нелегальном положении. Эти останутся, конечно. И они есть, я в этом не сомневаюсь, кое-кто даже есть у нас на подозрении, – Росслинг нервно постучал пальцами по столу. – Но у Эльзы нет времени воспользоваться этими каналами, и потому я спокоен. Она уйдёт к нейтралам, не причинив никакого существенного вреда. Ну а в Москве ей придётся оправдываться, зря прокатилась. Резидента она не деблокировала, он привезёт нашего человека с собой. Это провал, – повторил он. – Для неё. Совершенно точно.

Итак, 16.00. Ярцев не появился в 15.00. И никакой надежды на то, что он появится в 17.00, – нет. Екатерина Алексеевна посмотрела на часы – прямо напротив её столика над небольшим фонтанчиком в камнях, украшающим пространство рядом со стойкой. Дальше оставаться здесь бессмысленно. У неё час на то, чтобы предпринять что-то решительное или же убраться в Стокгольм, несолоно хлебавши, как, вероятно, того ждут немцы. Что произошло? Дезинформация? Перехватили сообщение и подсунули фальшивку, скорее всего. Ярцев посчитал, что сообщение о её приезде – блеф, ловушка, его выманивают, чтобы арестовать. Поэтому он остается в посольстве, а рядом с ним – неприятель, замаскировавшийся под друга, который следит за каждым его шагом и сообщает о нём противнику. Скорее всего, он и подсунул дезинформацию. Или способствовал тому, чтобы она была получена вовремя, ещё до приезда Эльзы в Хельсинки.

Времени всего час. Но этот час должен решить, привезёт ли Ярцев с собой «хвост» в Москву. Или ненужный «отросток» удастся ликвидировать по дороге. Надо действовать.

– Счёт, пожалуйста.

Екатерина Алексеевна подозвала кельнера. Тот подбежал, как ей показалось радостно. Взяв кожаный футляр с подноса, она взглянула на сумму в чеке, вложила в футляр две купюры, вместо одной, как требовалось – щедрые чаевые приглушат не только раздражение, но и память. Зачем, чтобы официант со злостью вспоминал о том, что одна барыня тут сидела-сидела у окна, всё смотрела на остановку. Ещё и внешность вспомнит, раздражение – оно злопамятно. А вдруг кельнера после её ухода кто-нибудь о ней спросит. А так щедрые деньги – короткая память. Да, был кто-то, какая-то дама, а как выглядела, что делала – не знаю, у меня много работы. Опыт. Психология.

Надев пальто, Екатерина Алексеевна взяла ридикюль и направилась к выходу. Официант любезно улыбался, провожая её взглядом. Перед выходом она остановилась перед зеркалом, поправила шляпку с вуалью, взглянув в зеркало на зал. Нет, слежки не появилось. Они упрямо продолжают гнуть свою линию. Хорошо. Тогда она свободна. И у неё есть ещё час, чтобы выполнить свою задачу. Она воспользуется им.

Улыбнувшись кельнеру, Екатерина Алексеевна толкнула стеклянную дверь, звякнул колокольчик. Она вышла на Алексантеринкату. Смеркалось. Играть ва-банк она не могла, слишком рискованно. Но если у неё час, то по требованию советского правительства все работники политических и хозяйственных миссий, в том числе и дипломаты, должны были покинуть Финляндию до 24.00, то есть у Ярцева в запасе оставалось ещё девять часов. Это немного. Но достаточно, если постараться.

Екатерина Алексеевна прошла по Алексантеринкату. Холодный северный ветер дул в лицо, встречные прохожие попадались редко. Близость войны, ненастная погода – люди предпочитали оставаться дома, следить за новостями. В такое время не до прогулок по магазинам, не до развлечений. Да и большинство магазинов закрыто. Только небольшие продуктовые лавки с товаром, который может понадобиться в любое время.

Она вышла на Сенатскую площадь, пересекла её и свернула в проулок Суурикату. Екатерина Алексеевна хорошо знала этот район. Здесь в одном из старинных домов, построенных ещё в тридцатые годы девятнадцатого века, проживала княгиня Дарья Александровна Ливен, младшая сестра некогда всемогущей директрисы Смольного института Елены Александровны Ливен, скончавшейся в эмиграции. Дарья Александровна в 1916 году по просьбе княгини Алины Николаевны Белозёрской преподавала Кате Опалевой основы придворного этикета, французский и музыку. Она осталась в России, бедствовала. Екатерина Алексеевна помогла ей выехать в Финляндию и высылала деньги от своего ведомства, иногда обращаясь с просьбой выполнить то или иное поручение.

Дарья Александровна была бездетной вдовой, жила уединенно, бывших соотечественников сторонилась. Иных источников существования, кроме как от Кати, у неё не было. Это был её личный агент, человек, на которого Екатерина Алексеевна могла положиться. Прежде она щадила Дарью Александровну, учитывая её возраст и слабое здоровье, старалась не поручать по-настоящему опасных дел. Но сейчас ситуация сложилась так, что больше ей рассчитывать было не на кого.

Катя прошла по вымощенной брусчаткой улице, остановилась перед домом. Перейдя на другую сторону, взглянула на выступающее окно в форме фонаря на втором этаже – в нём мерцал свет. Значит, Дарья Александровна дома. Катя подошла к парадной двери. Помедлила – она не была уверена, согласится ли Дарья Александровна на её предложение. Как и в том, сможет ли она настоять на нём. Потом, поднявшись по выложенным мозаикой ступенькам, позвонила в дверь. Через мгновение услышала голос Дарьи Александровны. Она спросила по-немецки:

– Кто?

– Это Катя Опалева из Петербурга.

Екатерина Алексеевна ответила по-русски. Дверь открылась. Она поднялась по мраморным ступеням на второй этаж. Тяжелая дубовая дверь квартиры была открыта – Дарья Александровна ждала её на пороге. Как и все Ливены, она была высокая, крупная, с возрастом начала полнеть. Белокурые волосы, посеревшие на висках, собраны узлом на затылке, вокруг светлых глаз и на щеках – несколько глубоких морщин.

– Катрин, не опускайте кисть, расслабьте пальцы, стокатто – это отрывисто, легко, весело, вы же всегда грустите…

На мгновение Екатерина Алексеевна вспомнила обитую деревянными панелями из кедра гостиную во дворце князей Белозёрских на Невском. Уроки княгини Ливен. В лёгком светлом платье из кружев она сидит на круглом стульчике перед роялем, рядом – Дарья Александровна, в строгом тёмно-синем платье с белым воротником, держит перед ней ноты. Княгиня Алина Николаевна в удобном мягком кресле, накинув на плечи шаль, читает французский роман. На столе горячий кофе в кофейнике, свежее безе с клубникой, его только что привезли от Елисеева, с наилучшими пожеланиями от магната на открытке. Было ли всё это в их жизни? Или это был сон?

– Прошу вас, входите.

Дарья Александровна пригласила Катю в квартиру.

– Вы давно не приезжали. Вы здоровы? – спросила она озабоченно, провожая её в комнату по длинному коридору, обитому темно-синим шелком.

– Да, сейчас почти здорова. Но долго болела, вы правы, – ответила Катя сдержанно.

Пугать одинокую женщину рассказами о том, как она была арестована, провела два месяца в подвале на Лубянке, как её пытали, допрашивали по делу Тухачевского, как на её глазах расстреляли второго мужа, генерала Петровского, – хотя теперь Лаврентий утверждает, что вовсе и не расстреляли, а отправили в лагерь. Вот только найти не торопится, в какой лагерь. Да и вернуть назад желания не проявляет, только плечами жмет. Как саму приговорили к расстрелу, а потом заменили расстрел ссылкой в разоренную княжескую усадьбу на Белом озере. Как пьяные чекисты нагрянули туда гурьбой, и один их них разрядил в неё весь оставшийся запас маузера, три пули вытащили потом врачи, а одну в затылке трогать побоялись, признавая, что рано или поздно она Катю убьет. Про всё это Катя повествовать Дарье Александровне не собиралась. Зачем? Только зря терять время и волновать добрую, пожилую женщину, которой и представить-то подобное трудно.

– Я знаю, вам не платили деньги, пока я болела, но сейчас должны были компенсировать. Вы получили? – спросила она, усаживаясь в глубокое бархатное кресло, стоявшее посреди комнаты.

– Да, я подрабатывала, по-разному, как силы позволяли, – Дарья Александровна присела на диван напротив, пушистая чёрная кошка, сверкнув яркими светло-зёлеными глазами, пристроилась к ней бочком и мурлыкала, облизывая лапку.

– Теперь расплатилась с долгами. Благодарю, – заключила Дарья Александровна.

– У меня мало времени, простите, – Катя взглянула на старые настенные часы красного дерева, висевшие над диваном. – Я пришла по срочному делу, Дарья Александровна, – призналась она.

– Я догадалась, – кивнула та. – Вы хотите попросить меня сделать что-то, что оправдает все затраты на моё существование. Это справедливо, я понимаю.

– Это не совсем так, – Катя почувствовала, как у неё сжалось сердце. – Я пришла, потому что я сама нахожусь в безвыходной, очень тяжелой ситуации. Я пришла просить вас о помощи. Вы можете отказаться, я не упрекну вас. Я знаю вашу физическую слабость и болезни. И деньги не перестанут вам поступать после этого.

– Вы служите Сталину, Катрин? – поблекшие от возраста и нужды синие глаза княгини Ливен внимательно смотрели на неё.

– Да, – призналась она. – Но вы знаете, у меня не осталось выхода. Эмиграция меня не приняла. Меня обвинили в смерти княжны Шаховской, и хотя Мария Николаевна, как я узнала на днях, жива, это уже не имеет никакого значения. Я для них чужая. Но и для красных – тоже. Они терпят меня, пока я им нужна. Я одна. Сама по себе. Я как бездомная собака, сколько выдержу, столько выдержу. Сколько Бог даст, в которого я всё равно верю. К тому же меня мучает болезнь, она сведёт меня в конце концов в могилу, – Катя вздохнула. – Это вопрос времени. Врачи дают кто три года, кто пять лет. В Москве помочь мне не могут. А там, где могут помочь, как помогли княжне Шаховской, туда я не могу обратиться.

– Вы хотите, чтобы я тоже помогала Сталину? – спросила Дарья Александровна, всё так же пристально глядя на неё. – Я ждала вас, я хотела спросить вас об этом. Вы знаете, Катрин, это против принципов нашей семьи.

– Я знаю высокие моральные устои семьи Ливенов, – Катя наклонила голову, глядя перед собой в изъеденный молью красный ковер, которым был закрыт пол. – Но Россия не здесь, не в Хельсинки, Дарья Александровна, её здесь никогда не было, – она взглянула княгине в лицо. – Россия – там, откуда приехала я. Там природа, язык, просторы, которые мы любили. Здесь ничего этого нет. Здесь мы чужеземцы. Только там мы дома, и вы, и я, и многие, кто вынужден был уехать. В России и прежде правили безумцы, правили тираны, но родину нам ничто не заменит, её другой просто нет. Она там. Она не здесь. Я повторяю, вы можете отказаться, я не упрекну вас. Я даже если вернусь назад буду продолжать помогать вам деньгами, и больше ни о какой услуге просить не стану. Но разве мы хотим, чтобы там, в Москве, Санкт-Петербурге, Туле, когда-то перестали понимать русский язык? Чтобы забыли Пушкина, Толстого? Сталин не вечен, и власть большевиков, я верю тоже, хоть мы, скорее всего, не доживем до её конца. Более того, сама эта власть расправится с нами. Во всяком случае, в своей судьбе, пленницы большевиков, я не сомневаюсь. Но будет ли Россия? Или германский рейх в конце концов превратит её в свою провинцию. Вот что меня беспокоит. Она в плену, над нею иго дьявольское, похлеще татарского, мы все её бросим? Потому что нам так спокойнее? Потому что народ нас не понимает? Если вы откажетесь, мне останется всё сделать самой, – она снова взглянула на часы и резко встала. – Времени мало. Я пойду в посольство сама. Я не боюсь. Но проку от этого будет мало. Простите, Дарья Александровна.

Она направилась к двери. Но Ливен остановила её.

– Подождите, Катрин. Я хотела бы вам помочь. Что надо сделать? Пойти в посольство? В какое? Вы должны знать, я ведь ничего такого, секретного, не умею, – добавила она растерянно.

– Я всё объясню вам, – Катя повернулась. – Не бойтесь. Вы справитесь. И я расскажу вам, где вы спрячетесь после этого. Я должна предупредить вас, что эту квартиру придется покинуть, возможно, навсегда. Сюда придут с обысками, устроят засаду, всё это будет. Готовы ли вы, Дарья Александровна?

– Оставить квартиру? Навсегда? – Дарья Александровна побледнела.

– Я сниму вам ничуть не хуже в Стокгольме, – поспешила успокоить её Катя, – и обеспечу всеми необходимыми документами. Я отправлюсь в Швецию раньше, и когда вы там окажетесь, все уже будет готово, вы ни в чем не будете знать неудобств.

– Но как я попаду в Швецию? – Ливен оторопела.

– Я всё объясню вам, – Катя снова решительно направилась в комнату. – Присядем. Есть ли у вас красная шаль? – спросила она серьёзно.

– Нет, только красный шарф, шерстяной, сама связала на досуге, – княгиня Ливен растерянно пожала плечами. – А зачем?

– Вы возьмёте этот шарф, – Катя снова взглянула на часы, хорошо, время ещё есть, – соберёте самые нужные вещи, так как повторяю, в квартиру вы уже не вернётесь…

– Но у меня кошка, Маруся, – воскликнула Дарья Александровна. – Как я её брошу?

– Кошка? – Катя помедлила, раздумывая. Отправлять агента на задание с кошкой – верх беспечности, анекдотическая ситуация. Хотя какой Дарья Александровна агент? Это спасательный круг. Для неё самой, для Ярцева, для всех. И лишить и без того перепуганную, больную женщину единственного существа, скрашивающего её одиночество, – это жестоко. Так поступить нельзя. Надо сделать исключение.

– Ладно. У вас есть для неё клетка? – спросила Катя.

– Да, есть, – кивнула Дарья Александровна.

– Возьмёте Марусю с собой. Сядете в такси, идти пешком или ждать трамвай времени нет. – Дарья Александровна уже раскрыла рот, чтобы спросить о деньгах, но Катя опередила её. – Я дам деньги. Доедете до советского посольства. Это улица Техтаанкату 1С, запомнили? – Ливен кивнула. – Перекинете шарф, красный шарф, через левую руку и пройдёте по левой стороне, по левой стороне, имейте в виду, – уточнила она, – от остановки трамвая до угла улицы Коркеавуоренкату три раза, туда и обратно, с интервалом в три-четыре минуты. Старайтесь, чтобы вас было видно из двух крайних окон второго этажа посольства. Там есть наблюдатели, они обязательно обратят на вас внимание. Красный шарф – знак экстренной тревоги, этот знак поймут. После этого немедленно поворачивайте на Коркевуоренкату, идите в кафе «Карл Фазер», садитесь за второй столик справа у окна.

– С кошкой? – испуганно спросила Дарья Александровна.

– Да, конечно, – Катя взглянула на неё недоуменно. – В крайнем случае, оставьте её в гардеробе, ничего с ней там не сделается. К вам подойдёт связник из посольства, я думаю, это займёт минут десять, не больше. Пароль: «Вы потеряли красный шарф?»

– Что, простите? – Дарья Александровна даже привстала.

– К вам подойдёт человек и спросит: «Вы потеряли красный шарф?» Вы должны ему ответить: «Нет, мой шарф при мне. Вы, видимо, ошиблись». Запомнили? – Ливен кивнула, но Катя видела, что она ошарашена. – После этого связник сядет к вам за стол, – продолжала она. – Вы должны быстро сообщить ему, что Эльза, так и скажите: Эльза, – это мой псевдоним, – объяснила она, – ждала в указанное время в указанном месте, но поскольку господин Ярцев не явился, она уезжает в Стокгольм. Однако мой приказ, так и скажите, – она повторила жестко, – мой приказ Ярцеву немедленно после разговора с вами отправиться в кафе «Орхидея» на улице Алексантеринкату, 20. Сделать он это должен до 17.10. Меня он там не найдёт. Зато его срочный отъезд из посольства заставит пошевелиться «крота»…

– Кого пошевелиться? – переспросила снова Дарья Александровна.

– Шпиона, – поправилась Катя, скрыв улыбку. – Немецкого шпиона, который находится в посольстве, но мы пока не знаем, кто это. «Крота» обнаружить и ликвидировать. Это мой приказ, так и скажите. Только после этого я разрешаю Ярцеву эвакуацию в Москву. В противном случае буду считать его действия невыполнением приказа. Время у него до полуночи сегодня, он сам это знает. Всё запомнили? – спросила Катя требовательно. – Пожалуйста, повторите мне.

– Я должна… – Дарья Александровна быстро перечислила всё, что от неё требовалось, запомнила она задание на удивление точно. «Вот что значит память, с детства вышколенная изучением четырёх иностранных языков, – подумала Катя. – Справится». От сердца немного отлегло.

– Теперь о вас, – продолжила она, как только Дарья Александровна замолчала. – Сразу после того, как сотрудник посольства уйдёт, вы должны отправиться на вокзал и взять билет на поезд до Турку. В Турку вы наймёте автомобиль и попросите довезти вас до Пори. Это будет стоить дорого, но все расходы я вам обеспечу. В Пори сразу отправляйтесь в порт. Спросите мастера Арво Паанена, он владелец рыболовецкой шхуны, его там знают. Ему скажете просто, что вы прибыли от Эльзы. Да-да, от Эльзы, и вас надо срочно переправить в Евле в Швецию. Он спрячет вас до темноты у себя, а ночью переправит на тот берег. Там вас будут ждать. Сюда возвращаться нельзя ни в коем случае, – ещё раз напомнила Катя. – Здесь будет полиция, они очень быстро вас вычислят и арестуют. Итак до Турку, там в Пори, и в Евле. Я позабочусь о том, чтобы у вас было удобное жилье и никто бы вас не беспокоил. Вот деньги. Здесь хватит на всё, – она раскрыла ридикюль и положила перед княгиней несколько крупных купюр. – Я понимаю, Дарья Александровна, – видя, что княгиня оцепенела, Катя наклонилась к ней, ласково прикоснувшись к руке. – Это потрясёние. Это всё трудно для вас. Поверьте, и для меня непросто. Даже сейчас, не то что вначале. Но надо постараться. Мы с вами одинокие женщины, у нас нет семьи, нет детей, мы потеряли всех, кого любили, потеряли страну. И я потеряла тоже. Сталин водит меня на поводке, как собачку, но может пнуть в любой момент сапогом, я раб. И никто меня нигде не ждёт. У меня даже нет кошки, которая бы меня любила и ждала, – Катя с нежностью погладила животное между ушами, – потому что я всякий раз не знаю, вернусь ли я назад, и кто меня настигнет, чужие или свои. Но мы русские женщины, этого никто не отменял, и пакт между Сталиным и Гитлером, как бы отвратителен он ни был, это только отсрочка, схватка впереди, мы должны выполнить свой долг. Может быть, когда-нибудь Россия воспрянет и забудет это злое время как страшный сон, а Сталин и Ленин займут свое место среди злодеев, которых проклинают потомки. Я не знаю, когда это случится, скорее всего, мы с вами не доживем. Но зло уничтожает само себя, так говорят японцы. И большевизм себя скушает, рано или поздно, и те, кто захочет ему подражать в дальнейшем, безусловно. У России должно быть будущее. Её мы никак не можем предать. И ради этого надо делать то, что сейчас необходимо. Вы готовы, Дарья Александровна? – Катя взглянула на часы. – У нас семь минут. Решайтесь.

– Я готова, – княгиня Ливен кивнула головой, смахнув со щеки слезы. – Я всё сделаю, не сомневайтесь.

– Тогда – с Богом. – Катя встала и обняла Дарью Александровну, прижавшись лбом к её плечу. – С вами я чувствую себя прежней, и у меня появляются силы жить дальше.

– Да, с Богом, – Дарья Александровна с нежностью погладила её по волосам. – Я помню вас девочкой, Катрин. Мне жаль вас. Вы достойны более удачного жребия, счастливой судьбы. Но надо верить, Катрин. Бог поможет.

– Я верю. Вопреки всему ужасу, в котором живу, – призналась она негромко.

– Болван! Предатель! Ему было приказано не рыпаться! Всё из-за этой старухи с красным платком!

Узнав о гибели своего сотрудника, гауптштурмфюрер Росслинг побелел от ярости. Он буквально бегал по кабинету от двери до окна, так что Маренн очень хотелось, чтобы он быстрее сел за стол, – у неё рябило в глазах.

– Они пристрелили его прямо в посольстве, как собаку! Даже не попытались перевербовать, не предоставили ни единого шанса. А теперь они едут в Москву! А Эльза преспокойно убралась в Швецию под дипломатическим прикрытием. Столько времени потеряно зря! Столько усилий впустую!

– Рейхсфюрер Гиммлер, конечно, будет недоволен, – заметила Маренн.

Росслинг наконец-то плюхнулся в рабочее кресло и нервно закурил сигарету.

– Такой поворот событий подрывает репутацию разведывательной службы СД, – продолжила Маренн. – Это провал. Рейхсфюрер этого не любит.

Росслинг криво усмехнулся – он прекрасно знал это.

– Ещё бы! А Гейдрих! Как он преподнесёт всё рейхсфюреру? Наконец-то появился шанс обойти адмирала Канариса, вырвать у него инициативу, и такая осечка! Чёрт! – Росслинг затушил сигарету в пепельнице, сломав её. – И никаких вариантов. Труп! Просто варварство какое-то.

– Видимо, они получили такой приказ от Эльзы, – предположила Маренн. – Их можно понять. У них просто нет времени на перевербовку, они должны срочно эвакуироваться, Красная армия вот-вот начнет наступление. А тащить агента с собой в Москву, это рискованно. Видимо, ситуация оказалась слишком очевидной, и они не могли среагировать по-другому. Эльза всё-таки добилась своей цели, – констатировала она. – И сама вышла невредимой из сложной ситуации, сохранив и репутацию, и жизнь. Я вас предупреждала, гауптштурмфюрер, вы напрасно приказали Свенсону снять наружку. Вы думали об Эльзе слишком примитивно, что она будет придерживаться плана и ни в коем случае не отступит от него. Видимо, она человек творческий, умеет перестроиться на ходу. К тому же у неё есть для этого возможности, связи. Вы же не выявили все её связи, как оказалось, и ваш агент в данном случае опростоволосился. Вот откуда взялась эта женщина с красным шарфом? – спросила она Росслинга. – Вы что-то о ней знали? Нет, как я понимаю, – Маренн пожала плечами. – И ваш агент не знал.

– Она никогда раньше не выходила на контакт с Ярцевым, – перебирая бумаги, Росслинг снова закурил сигарету. – Все его контакты были у нас под наблюдением. Эта дама вообще никогда не появлялась в посольстве, близко её никто не видел. Свенсон сейчас бросил людей по её следу. Одиночка. Жила уединённо в доме у Сенатской площади. Жила бедно. На какие средства – правда, неизвестно, не исключено, что на подачки большевиков. Почти не выходила из дома. Обыскали её квартиру – ничего особенного, одно старье, никаких компрометирующих бумаг, тем более передатчика, или что-то в этом роде. Как говорят соседи, вроде бы сегодня днём к ней кто-то приходил. Но кто – они не видели. Никаких следов пребывания посторонних людей в её жилище тоже нет.

– Эту женщину арестовали? Кто она? – поинтересовалась Маренн.

– Нет, я же говорю, она исчезла, видимо срочно уехала куда-то, и Свенсон объявил её розыск, – сообщил Росслинг, успокоившись. – Не похоже, что какой-то законспирированный агент, скорее содержанка госпожи Опалевой. Давняя знакомая по Петербургу. К слову, тоже дворянка, кажется княгиня, прибалтийского происхождения. Фамилия Ливен, – Росслинг заглянул в бумаги. – Дарья Ливен. Если её поймают, всё выяснится подробно, – заключил он. – Дилетантка, с кошкой! – добавил раздраженно. – Она отправилась на задание с кошкой! С кошкой и исчезла!

– Боюсь, что ничего не выяснится, даже если поймают, – возразила Маренн задумчиво. – Это случайный персонаж, Эльза была вынуждена использовать её, оказавшись в полной изоляции на грани провала, но теперь она, конечно, позаботится о том, чтобы вывести старую знакомую из-под удара. Не удивлюсь, если выяснится, что старушка уже в Швеции, там же, где и Эльза. Они ловко обставили вас, гауптштурмфюрер, – она покачала головой, – и теперь, как я понимаю, надо больше заботиться не о том, как поймать старушку, это, скорее всего, уже невозможно. Лучше придумать ход, как свалить неудачу на бюро Канариса, если для этого есть варианты, конечно. Если вы подскажете группенфюреру Гейдриху, как это сделать, его гнев наверняка смягчится, – заключила она. – Я на вашем месте сейчас бы раздумывала над этим. А то можно потерять должность, вообще отправиться на фронт, группенфюрер не любит поражений. Мы все это хорошо знаем. А уж рехсфюрер – и подавно. Ему не понравится, если он узнает, что именно вы, Курт, посоветовали Свенсону снять наружку. Надо представить в отчёте так, что этот совет вы получили от людей Канариса, – предположила она. – Но нужны обоснования.

– Вы подтвердите, если потребуется, фрау Ким? – Росслинг с тревогой посмотрел на неё, явно раздумывая над её словами.

– Я постараюсь, – ответила она уклончиво. – Но не обещаю. В конце концов, я представляю здесь рейхсфюрера Гиммлера. И буду исходить из его интересов.

Скалистый берег, с редкими макушками сосен, запорошенных снегом, постепенно таял в густом белесом тумане. Стоя на палубе парохода «Микко», взявшего курс на Стокгольм, Екатерина Алексеевна смотрела, как он удаляется. Через пять часов она сойдёт с парохода в столице Швеции, всё чудовищное напряжение прошедших суток останется позади.

В первую очередь она должна позаботиться о Дарье Александровне, чтобы верные люди встретили её в Евле и приготовили ей жилье. Она очень надеялась на то, что княгиня Ливен успешно справилась с её заданием и уже находится на пути в Турку. Без сомнения, если в результате этой операции «крот» обнаружен и ликвидирован по её приказу, ищейки Свенсона из финской контрразведки бросятся разыскивать Дарью Александровну повсюду. Но сейчас уже время играет против них. Агент им неизвестен, его ещё надо идентифицировать, собрать данные, разослать ориентировки. Всё это можно организовать оперативно, но не мгновенно. Дарья Александровна вполне сможет добраться до Турку и встретиться с Паананеном, который скроет её на конспиративной квартире до вечера, прежде чем информация из Хельсинки поступит в местную полицию.

Арво Паананен – верный человек, хорошо зарекомендовал себя во время Гражданской войны, у него огромный опыт подпольной работы. Когда Дарья Александровна окажется с ним, за неё можно не беспокоиться. Главное, чтобы не сбилась раньше, всё сделала, как договаривались. И ни в коем случае не вздумала возвращаться на квартиру – там наверняка всё перевернули вверх дном.

Паананен на своей шхуне переправит Дарью Александровну в Евле. А там она уже может окончательно забыть об опасностях и волнениях. Новое жилье и содержание ей обеспечено. Во всяком случае, пока Екатерина Алексеевна остается на своем посту. Таких услуг не забывают. Сама же она вернётся через Стокгольм в Москву, и когда она снова окажется у себя в кабинете на Лубянке, война с Финляндией будет в полном разгаре.

Конечно, Лаврентий заведёт речь о том, что «крота» не надо было ликвидировать, «вы поломали всю игру», как он любит говорить. Какую игру? Агента можно было бы использовать, если бы Ярцев оставался на месте и резидентура в Хельсинки продолжала работать. Можно было бы попробовать через него «поиграть» с немцами. Но тащить его в Москву, да ещё в нынешних тяжелейших политических обстоятельствах, тащить врага в собственный дом? Это могло привести к очень опасным последствиям. Неминуемо пришлось бы выводить его на дополнительные контакты. Кто знает, как бы он ими воспользовался? Это всё лишнее.

Она была совершенно уверена в собственном решении. «Хорошо ещё, что голова не подвела и не заболела ни разу», – подумала она с иронией. Опустив глаза, взглянула на ботинки – и улыбнулась. Только сейчас она вспомнила, что уехала от фермера из Коуволы в ботинках Маши и в её платье. Только пальто, шляпка и ридикюль – свои. Вот так штука! Она надела одежду той, кого многие считали её злейшим врагом, сама она никогда так не считала. И хотя Катя не была суеверной, может быть, это принесло ей удачу в тяжелейшем деле?

Платье из бледно-лилового шелка, Маша любила такие цвета – нежно-зёленый, песочный, светло-голубой. Они прекрасно сочетались с её темно-рыжими волосами и светло-коричневыми, цвета янтаря, глазами.

Что было главное в этой поездке? Екатерина Алексеевна вдруг всерьез задала себе этот вопрос. То, что всё-таки удалось деблокировать резидента в Хельсинки, или то, что она узнала, совершенно неожиданно, что княжна Шаховская не погибла в Париже в 1918 году, что её спасли, она жива.

Для Лаврентия и руководства Лубянки – первое, лично для неё – второе. Она вспомнила застрявший в снегу поезд. «Никому не ведом промысел Божий, – говорил её дед – священник, – прими, как есть. Он мудр. Ему известно то, что не знаем мы».

Не для того ли случился буран, чтоб она сбилась с дороги и забрела на хутор фермера Оле рядом со старой усадьбой князей Шаховских и узнала наконец то, что должна была узнать, – нет на ней смертного греха, в котором всегда себя винила. Снял Господь этот страшный крест. Нет, не оттолкнула она руки, помогавшей ей, не предала, не обрекла на гибель. Маша жива, значит, и её страдания теперь смягчатся, станет легче. «Мадемуазель Катрин, вы должны научиться играть также бегло, как Мари!» Князь Григорий Белозёрский подошёл к роялю в гостиной, поставив на блестящую белую крышку инструмента искрящийся бокал с шампанским, подыграл Маше в басах. Она рассмеялась. Повернула голову к Кате – блестящий взор светло-карих глаз, рыжие волосы, завитые локонами, красиво опускаются на обнаженные плечи, бледно-лиловый шелк платья, – такой же, как и на ней самой сейчас, – переливается в свете свечей. «Мари, ты же научишь Катрин, правда?» – «Конечно, Гриц, она очень старательная ученица! Вы любите Шопена, Катрин?» – «Да, конечно, он такой романтичный!» – «А мне больше всего нравится “Осенний вальс”».

Гранитный финский берег окончательно растаял в тумане. Стало очень холодно, сыро. Подняв пышный воротник пальто, Екатерина Алексеевна спустилась в каюту, она ощущала покалывание в висках, оно становилось сильнее с каждым мгновением. Снова начинался приступ болезни – это означало, надо срочно пить лекарство, благо Лаврентий щедро снабдил её в дорогу, понимая, что с больной головой она не принесёт никакой пользы, только провалит всё дело. Нежные звуки «Осеннего вальса» звучали в её памяти. Княжна Маша Шаховская играла на рояле в гостиной дома князей Белозёрских на Невском. «Позвольте пригласить вас, Катрин», – Гриц щелкнул перед ней каблуками, звякнули шпоры. Смутившись, она присела в реверансе и робко положила руку ему на плечо.

Ворох кремовых кружев под рукой, унизанной перстнями, мягкий соболиный мех на плечах. Легко подхватив её на руки, Гриц перенес её через затоптанный на тротуаре снег и посадил в сани.

– На Галерную, к цыганам! – приказал ямщику, усевшись рядом.

Щелкнула пробка шампанского.

– И побыстрей, любезный! Плачу серебряный!

– Довезу, барин, не сумлевайтесь!

Сани рванулись по схваченному морозом, искрящемуся снегу. Отпив шампанского из бутылки, Гриц обнял её за плечи, прислонив голову к своему плечу.

– Мы всю ночь будем вместе, Маша! – горячо прошептал на ухо.

– Мы забыли подопечную твоей матушки, – вспомнила она. – Алина Николаевна будет недовольна.

– Ничего, они найдут, чем заняться. Да и к чему? – он пожал плечами, в свете фонаря блеснул золотой погон на шинели.

– Катрин сегодня разучила «Осенний вальс» Шопена, – сказала Маша мягко. – Мне кажется, у неё неплохо получается.

– Обязательно послушаем. Но не сегодня, ладно? – наклонившись, Гриц приник поцелуем к её губам. – Сегодня без неё, ты согласна?

– Конечно…

Ямщик свистнул, подняв облако снежной пыли, сани пронеслись мимо Медного всадника на Сенатской и свернули на Галерную…

– Зина, где моё кремовое кружевное платье, которое нравилось Грицу? – Опершись на руку, Маша села в постели. – Оно должно быть в саквояже. Пожалуйста, достань его, его надо погладить.

– Погладить для чего? – сестра отложила книгу и настороженно взглянула на неё. – Ты собираешься его надеть?

– Да, собираюсь, – ответила Маша решительно.

– Когда?

– Сейчас. Сегодня. Я пойду в нём к Густаву. Он приехал?

– Да, приехал, – Зина пожала плечами. – Он в кабинете. У него какие-то важные финские генералы. Ты же знаешь, большевистские дипломаты покинули Хельсинки, это означает, вот-вот начнется война, ситуация очень тяжелая. Я передала Густаву записку, как ты просила, – сообщила она. – Он всё знает: и что ты не чувствуешь больше боли, и что ты сегодня уже прошла от кровати до окна под присмотром мадам де Кле. Он просил передать тебе, что он счастлив. Но сейчас он очень занят. Ты должна понять.

– Я понимаю, но если он не может прийти, я должна пойти сама, – кивнув, Маша произнесла настойчиво. – Пожалуйста, достань кремовое платье, Зина.

– Его нельзя отвлекать…

– Я не собираюсь его отвлекать.

– Нет, это невозможно, – Зина в отчаянии всплеснула руками. – С тобой невозможно спорить. Как ты себе представляешь? – она подошла к постели сестры. – Мадам де Кле нет, она уехала, чтобы встретиться с какими-то своими немецкими друзьями, как она сказала. Обещала вернуться часа через два, два с половиной. Она запретила тебе вставать с постели без неё. Ещё сутки не прошли после операции, Маша. Это безумие. Я не могу позволить.

– Достань платье, Зина, – теперь голос Маши прозвучал требовательно. – Если ты не сделаешь это, я сделаю сама.

– Ну до чего же ты упрямая!

Понимая, что переубеждать бесполезно, Зина направилась к чемодану, стоявшему на подставке у двери. Опустив на пол, открыла его.

– Ты же сама себе вредишь, – продолжала сокрушаться она, перебирая аккуратно сложенные вещи. – К тому же Сталин…

– Мне всё равно, что Сталин, – Маша нетерпеливо прервала её. – Всё равно, что большевики, что эта самая мадам Опалева, о которой ты сегодня твердишь беспрерывно. Сейчас мне всё равно даже, что вот-вот начнется война. Я была на войне, Зина, я знаю все её ужасы. Я видела красных, я знаю, на что они способны, мне прекрасно известна госпожа Опалева, кем она стала, на чью сторону переметнулась, как изуродовала мою жизнь. Я её простила, Зина. Пусть Бог её судит, мне судить её не дано, я не в праве. Но то, что она оказалась с ними – для неё само по себе наказание, какого и врагу не пожелаешь. Они никогда её не примут, используют и выбросят как тряпку, но это её судьба. Она сама её выбрала. Если бы зависело от меня, то я бы ходатайствовала перед кем угодно, чтобы она заняла достойное место в нашем обществе, я бы всё сделала, чтобы спасти её от этих краснозвездных извергов. Но репутация, Зина, – её уже не исправишь, достойного места среди эмиграции она не займёт, с тобой и со мной не сравняется. А на меньшее она не согласна. Тут уж я ничем помочь не могу.

– Сравняться с тобой?

Зина встряхнула платье, рассматривая его.

– Чего захотела? Сравняться с княжной Шаховской! Она всегда к этому и рвалась. Из грязи в князи, говорят. Вот из самой грязи в княгини и прошла. Хорошо, что ненадолго.

– Осуждая её, ты осуждаешь Грица, – заметила ей Маша серьёзно. – А этого я не могу тебе позволить. Подойди, дай я посмотрю на платье, – попросила она сестру. – Я не доставала его много лет. Зачем? Всё равно надеть не смогу. Только плакать от обиды.

– Вот что значит Франция, сколько ему лет, а как новое, – Зина положила платье перед Машей на постель. – Пошив салона мадам Жоли, Санкт-Петербург. Где теперь эта мадам Жоли, к которой очередь на рождественский туалет надо было занимать ещё летом, столько было у неё заказов? Если успела убежать от большевиков, то наверняка в Париже. А если не успела – увы, – Зина грустно вздохнула. – Совсем даже не помялось. Его и гладить не надо.

– Я берегла его, потому что это было любимое платье Грица, – Маша провела дрожащими от волнения пальцами по мягким кружевам. – Потому что я была в нём счастлива. В минуты отчаяния, одиночества, когда я дрожала от холода там, в нашем доме у озера, и даже не могла затопить печь, ждала, когда же приедет Оле, я говорила себе, что если случится чудо, если я снова смогу ходить, я надену его для Густава, как когда-то надевала для Грица. Сегодня наступил такой день, и ты не убедишь меня, что это не так, что надо ещё поберечься, – она взглянула на сестру, глаза её блестели от слез. – Мы ждали этого дня годами, и я, и он. Он должен увидеть, что я могу ходить, Зина, пойми. Что я такая же, как была прежде, и седина на висках – не в счет. Пожалуйста, помоги мне, – попросила она тихо. – Я хочу надеть это платье и дойти до гостиной. Хотя бы до гостиной. Сама.

– Я не знаю, Маша, – Зина тоже готова была разрыдаться. – Я всё понимаю, я понимаю твои чувства, наверное, я думала бы так же на твоем месте, того же желала. Но если, – она прижала ладонь к губам, – мне даже страшно подумать, если кость не выдержит?

– Выдержит, Зина, я уверена в этом. Не бойся. Время бояться прошло. Оно никогда не вернётся.

Решительно отбросив одеяло, Маша осторожно опустила ноги на пол. Зина зажмурила глаза и отвернулась.

– Я не могу смотреть, – призналась она. – Мне хочется просто провалиться на месте.

– Не бойся, – повторила Маша. – Я уже стою и одеваюсь, – голос её звучал на удивление спокойно. – Мне совсем не больно. И нога держит хорошо. Поищи там, в чемодане, жемчужное ожерелье и туфли, пожалуйста.

– Ты просто героиня, Мари, – Зина наконец-то отважилась взглянуть на сестру. – Алина Николаевна не зря говорила, что кровь Раевских в тебе, что от младшей внучки генерала тебе досталась, посильнее, чем в их прямых потомках. Вот странно, – прошептала она, раскрывая чёрный бархатный футляр, в котором хранился жемчуг, – война на пороге, всё застыло в предчувствии беды, а у нас радость. И страшно, и плакать хочется, а в то же время глазам своим не веришь. Ты красавица, Мари, как когда-то в Петербурге, я даже не могу выразить словами…

Опустив раскрытый футляр на кресло, она приложила кружевной платок к глазам, чтобы вытереть слезы. И вдруг услышала шелест кружев по ковру. Замерла, не смея поверить. Маша надела платье и подошла к ней. Взяла ожерелье из футляра, повернувшись к зеркалу, надела его на шею. Зина как завороженная наблюдала за ней, губы кривились в нервной улыбке.

– Мне не больно, Зина, не бойся, – Маша с нежностью обняла её за плечи и поцеловала в висок, – ангел мой, родная моя, что бы я делала, если бы тебя не было рядом? Мне было бы в сто раз трудней.

– Ты – красавица, Мари, – Зина отстранилась, рассматривая её, слезы катились у нее по щекам. – Сегодня, правда, великий день. И, правда, нет никакого дела до Сталина, до его войны. Ему не сломить нас, я верю. Потому что Бог есть. Я всегда это знала, даже ни секунды не сомневалась, но сегодня я вижу воочию – я вижу его чудо. Он послал нам мадам де Кле, чтобы наши мучения наконец-то закончились. Это счастье, Мари.

– Пожалуйста, причеши мне волосы, – попросила Маша, присев в кресло. – Самой мне пока трудно это сделать. Я боюсь потерять равновесие.

«Осенний вальс» Шопена звучал проникновенно. Маренн услышала его ещё на улице, как только вернулась из резиденции Росслинга в квартиру Маннергейма, где оставила княжну Шаховскую с сестрой. Выйдя из автомобиля, она поспешно поднялась в квартиру. Нетрудно было догадаться, что её пациентка не послушалась её рекомендаций.

– Мадам де Кле, я удерживала её, – отчаянно прошептала Зина, едва Маренн появилась в гостиной.

Все свечи были зажжены. Княжна Шаховская сидела за чёрным роялем, её пальцы умело скользили по клавиатуре. В кремовом бальном платье из густого гипюра с открытыми плечами, нитка жемчуга вокруг стройной шеи, в собранных на затылке волосах – жемчужный гребень. Перед роялем – овчарка Магда, в кресле у камина – любимая кошка Краля. За окном в сумерках густо кружится снег.

– Я знала, что этого нельзя. Но она не послушала меня, – оправдывалась Зина. – Вы будете сердиться. Но она всё сделала сама. Сама оделась, сама пришла сюда, отказалась от моей помощи. Сама шла по коридору, на каблуках – это ужас, мадам де Кле, – рассказывала Зина шёпотом. – Я думала, я сойду с ума. Но ничего, она играет, – Зина развела руками. – Ну что я могла сделать?

– Ничего и не нужно было делать, всё верно.

Сняв манто, Маренн отдала его горничной и прошла в комнату, присев на диван перед окном. Оторвав взгляд от клавиатуры, Маша посмотрела на неё. В глазах княжны Маренн прочла радость, сопряженную с глубокой затаённой печалью, которая уже никогда не пройдет, к сожалению.

– Играйте, играйте, мне очень нравится, – подбодрила её Маренн, улыбнувшись.

– Теперь она ждёт, когда освободится маршал, чтобы показать ему, как она может ходить, – всё так же шёпотом сообщила Зина.

– Я уверена, что сейчас это очень важно для княжны, – признала Маренн. – Да и для господина барона – тоже.

– Прошу извинить меня, господа, я на одну минуту.

Дверь, соединяющая гостиную с кабинетом маршала, открылась, на пороге появилась высокая фигура Маннергейма.

– Зина…

Он сделал несколько шагов и остановился. На лице, сером от усталости, застыло изумление. Он не мог поверить в то, что увидел.

– Это не Зина, это я, Густав.

Маша прекратила играть и… встала из-за рояля. Зина бросилась к ней, чтоб поддержать, но Маренн удержала её.

– Не надо, – негромко произнесла она. – Ею руководит вдохновение, это подпорка покрепче, чем наши руки. Сейчас с ней не случится ничего. Не нужно мешать. Только всё испортите.

Зина снова опустилась в кресло, придавив хвост Крале. Та с шипением соскочила на пол.

– Господи боже мой, – Зина перекрестилась. – Только тебя не хватает.

– Мари, не рано ли…

– Нет, нет, не рано, я прекрасно чувствую себя.

Маша сделала шаг вперед, потом ещё один, и ещё. Кремовые бархатные туфельки переступали по ковру, за ними тянулся кружевной шлейф платья.

– Только бы не наступила, – прошептала испуганно Зина. – Давно уже не носила такого….

Услышав её слова, Маннергейм быстро подошёл к Маше – он словно сбросил оцепенение. Взял её руки в свои, прижал к груди. Она смотрела ему в лицо блестящими от слез янтарными глазами.

– Завтра начнется война, я знаю, – она тоже говорила почти шёпотом, как будто боялась спугнуть мгновение, которое они переживали. Однако в комнате царила такая тишина, что ясно было слышно каждое слово. – Я хотела, чтобы ты знал, обо мне не надо беспокоиться, со мной всё хорошо, я почти здорова. Ты можешь полностью сосредоточиться на обороне от страшного врага, который идёт на нас. Этого врага, увы, мы слишком хорошо знаем. Однажды он уже разрушил нашу жизнь, теперь он настигает нас здесь. Но я знаю, ты ему не сдашься. Я буду с тобой, я всё готова разделить, все тяготы, я готова сражаться со Сталиным. Пожалуйста, определи меня в госпиталь, – неожиданно попросила она. – Я буду ухаживать за ранеными, как сестра милосердия. У меня большой опыт, я умею.

– Какой госпиталь, Мари, ты с ума сошла! – воскликнула Зина. – Она сошла с ума! – она повернулась к Маренн, ища поддержки. Та только пожала плечами.

– Почему нет?

– Нет, нет, Мари, об этом не может быть и речи.

Маннергейм осторожно подвел княжну к дивану и усадил рядом с Маренн.

– Я потрясён твоим мужеством, Мари, твоей силой духа. Я счастлив, что ты опять можешь ходить. И наши давние мечты наконец осуществятся. Но сражаться со Сталиным – позволь это мне, ради бога. Ты должна восстановить силы, окончательно поправиться, вот что сейчас главное. Если же положение станет опасным, ты уедешь в Германию вместе с Зиной, – сообщил он. – Нет, нет, не возражай, – он предупредил её восклицание. – Геринг пришлёт самолет. Я не могу позволить, чтобы большевики доставили тебе неприятностей больше, чем они уже сделали. Но пока – ты здесь хозяйка, в этой квартире, – он наклонился, поцеловав её в губы. – Полновластная хозяйка, Мари. Распоряжайся. Я же должен вернуться к своим помощникам. Мы скоро закончим.

– Тогда, возможно, я приготовлю ужин, – предложила Маша.

– Я не возражаю, – Маннергейм пожал плечами. – Но что скажет мадам де Кле?

Он взглянул на Маренн, ожидая, как она среагирует.

– Мы с госпожой Зинаидой с радостью поможем княжне, – пообещала Маренн. – Это всё только на пользу. Только сначала надо принять лекарства и сделать перевязку, – строго сообщила она Маше. – Лечения никто не отменяет.

– Я согласна, – Маша покорно кивнула.

– Госпожа де Кле, вас просят к телефону, – адъютант Маннергейма вошел в комнату. – Господин Росслинг, говорит, что срочно.

«Я только что приехала от него, – недовольно подумала Маренн, – что ему ещё нужно? Никак уже получил взбучку от рейхсфюрера и срочно придумывает, как выкрутиться».

– Зинаида, прошу вас, возвращайтесь с княжной в спальню, – попросила она. – Я вернусь через несколько минут.

– Мадам де Кле, я хочу, чтобы вы знали, моя признательность вам безгранична.

Маннергейм подошёл к ней и, наклонившись, галантно поцеловал руку.

– Сегодня утром в разговоре с рейхсминистром я уже выразил свое восхищение и благодарность, но я даже не мог представить, что результаты столь чудесны. Я обязательно сообщу ему ещё раз, и надеюсь, что мои благожелательные отзывы будут переданы рейхсфюреру. Вы возвращаете к жизни не только Машу, но и меня, словно возвращаете молодость, – признался он. – Возрождаете давно разрушенные мечты. Вы можете рассчитывать на любую поддержку с моей стороны. Здесь, в Финляндии, где угодно, где это будет в моих силах, и даже выше моих скромных сил.

– Я только делаю свою работу, маршал, – скромно ответила Маренн. – Правда, в Германии мы продвинулись несколько дальше в практической медицине, чем другие страны, но это лишь повод как можно шире распространить наш опыт. Я буду рада поделиться знаниями с вашими специалистами, если для этого предоставится возможность.

– Я учту это ваше пожелание, мадам, как только обстановка станет не такой напряжённой. А сейчас прошу меня простить, дамы, я должен вернуться к делам.

Кивнув головой, Маннергейм вышел из гостиной в кабинет.

– Пойдем, Мари, ты верно устала, вся бледная, – Зина заботливо взяла Магу под руку. – Ты героиня, – повторила она, – я тобой восхищаюсь. Ты видишь, я плачу, это и от страха, и от восторга.

– Ну что ты, Зина, всё хорошо, – Маша заботливо смахнула слезинки с щеки сестры. – Так мы ждем вас, мадам де Кле, – она обратилась к Маренн.

– Да, конечно. Я скоро буду.

Маренн спустилась на первый этаж, где был телефон.

– Я слушаю, – сказала она, взяв трубку.

– Я прошу прощения, что отрываю вас от вашей пациентки, – она услышала в трубке на удивление веселый голос Росслинга. – Но новость потрясающая. Старушка всё-таки попалась! – сообщил он торжествующе. – Вместе с кошкой. Она заблудилась в Турку. Наняла машину, но спутала адрес. Водитель привез её не туда. Она разнервничалась и всё выложила ему, кто такая, куда едет. Тот оказался не промах, сдал её в полицию. По радио твердят, что надо проявлять бдительность. Вот такой патриотичный водитель попался, на наше счастье. Ну а мы уже разослали её приметы и все данные. Они её задержали. Скоро доставят в Хельсинки.

– Я понимаю, – Маренн ответила с сожалением, – но какой вам прок от этой пожилой женщины. Она вряд ли сообщит вам что-то ценное. К тому же ваш человек всё равно мёртв.

– Зато есть маневр, – парировал Росслинг. – Приезжайте, мадам де Кле, я познакомлю вас с нашей новой версией. А заодно и со старушкой, если желаете, – он как-то неприятно рассмеялся.

– Сейчас я очень занята, извините, – ответила Маренн сухо. – Если только позже.

– Как угодно.

Росслинг повесил трубку. Маренн поднялась на второй этаж. «Сейчас он использует эту женщину для того, чтобы оправдаться перед Гейдрихом, – размышляла она. – Обвинит её во всем – она станет в его изложении едва ли не главной виновницей его провала. Старушку Росслинг не выпустит живой. Для него вопрос стоит ребром – либо его карьера, либо жизнь этой старушки. Надо как-то противостоять этому. Но как? Срочно связаться с Шелленбергом. Но без помощи Росслинга этого не сделаешь. Если только воспользоваться предложением Маннергейма и действовать через него. Это единственный выход».

– Я боюсь, мне нечем вас порадовать, Екатерина Алексеевна.

Посол Советского Союза в Стокгольме Александра Коллонтай смотрела на Катю с сочувствием.

– Ваша протеже так и не появилась в Евле, наши люди зря прождали её там. Предполагаю, что случилось что-то непредвиденное. Никаких сведений о ней нет и в Пори, – продолжила она через мгновение, – я проверила по нашим каналам. Бывшая княгиня Ливен в Пори не приезжала. Арво Паананен ждал её в условленное время. Но – всё напрасно, – заключила Коллонтай. – Я чем-то ещё могу помочь?

– Простите, Александра Михайловна, мне надо подумать, – Катя неотрывно смотрела перед собой в обитый зелёным сукном рабочий стол посла.

Неизбежная мысль, которая напрашивалась сама собой, – Дарья Александровна по неопытности совершила какую-то ошибку, возможно, просто растерялась, замешкалась, и финская полиция настигла её. Однако с заданием она справилась. Отчет Ярцева, переданный через Коллонтай в Москву, свидетельствовал, что резидент выполнил её приказ – агент был уничтожен ещё до того, как дипмиссия СССР выехала из Хельсинки. Это означало, что Дарья Александровна в назначенное время приехала к советскому посольству и всё сделала так, как Катя её просила. Она встретилась со связником, передала приказ Эльзы Ярцеву, и тот благополучно получил все сведения. Что было дальше? Дальше Дарья Александровна осталась предоставленной самой себе. Наверняка она растерялась, что-то забыла, спутала, задержалась. Но если бы она оставалась на свободе, то рано или поздно она у Паанена бы появилась. И переправить её в Евле было бы ещё возможно. По приказу Коллонтай верные люди дежурили и на шведском берегу, и на финском. Но, видимо, финская полиция всё-таки схватила пожилую княгиню. Как это вышло? Неужели она решила вернуться на квартиру, что-то забыла, например.

«Я же предупреждала её, – размышляла Катя. – Действовать в соответствии с инструкцией, вот как сказано – так и делать, ни шагу в сторону, никакой самодеятельности. Но инструкция – закон для профессионала, а Дарья Александровна – это дилетант, разведчик на час, она могла решить для себя, что дело сделано, информацию она передала, а дальше всё не так серьёзно. И угодила в ловушку. Надо было приставить к ней сопровождающего, или хоть кого-то, кто следил бы за ней, но в такое время, когда дан приказ практически всех сотрудников, кроме глубоко законспирированных, вывезти из страны, это практически невозможно».

Конечно, бывшая княгиня Ливен – случайный человек, это сразу поймут и финны, и немцы, как только они её допросят. Никакой существенной информации они с неё не получат, кроме того, что её навестила бывшая ученица из Петербурга и попросила прогуляться по улице перед советским посольством с красным шарфом в руке. Но это всё уже сделано, здесь уже ничего не исправишь. Их агент мёртв. В иное время можно было быть спокойным – Дарью Александровну отпустят. Но в условиях начинающейся войны, а по сведениям Коллонтай, до неё осталось не более двух часов, пожилую женщину легко могут сделать козлом отпущения. В первую очередь немцы, конечно же, чтобы смягчить свой провал. Гибель ценного агента они так просто не спустят, но на ком выместить зло – Ярцев и его сотрудники уехали. И тут под руку попалась несчастная Дарья Александровна. Мысль о том, что она послала наивную, не очень здоровую женщину фактически на смерть, угнетала Катю. Надо было что-то срочно предпринять. Но что?

– Вы просили достать лекарство, Екатерина Алексеевна. – Оторвавшись от бумаг, Коллонтай взглянула на неё поверх очков. – Я дала распоряжение секретарю. Утром доставят.

– Благодарю, Александра Михайловна, это очень кстати, – Катя кивнула. – У меня осталась последняя упаковка. А дозу постоянно приходится увеличивать.

– Лаврентий Павлович консультировался со мной насчёт того, чтобы через нейтралов, то есть через нас, устроить вам консультацию у немцев. У них сейчас лучшая хирургия. Я сейчас зондирую этот вопрос. Возможно, попытаться вытащить эту пулю здесь в Стокгольме, тайно, не афишируя, но чтобы сделал немецкий хирург. Лаврентий очень озабочен этим. У нас с немцами пакт. Мы оплатим.

– Это значительно облегчило бы мне жизнь, – призналась Екатерина Алексеевна. – Могу ли я связаться с Москвой? – спросила она. – Я хочу взять санкцию на возвращение в Финляндию, – сообщила она.

– Связаться с Москвой – пожалуйста, вас проводят в переговорную комнату. Но возвращение в Хельсинки, это, по крайней мере, неразумно, – Коллонтай пожала плечами. – Наши войска уже практически пересекли границу. Вот текст сообщения, которое будет опубликовано утром, – посол показала ей бумагу. – «Ввиду новых вооруженных провокаций со стороны финской военщины, войска Ленинградского военного округа 30 ноября перешли границу Финляндии на Карельском перешейке и в ряде других районов». Война фактически началась. Ваше возвращение – неоправданный риск, учитывая вашу значимость, Екатерина Алексеевна. Я сомневаюсь, что Лаврентий Павлович даст санкцию, – заключила она веско. – В конце концов, что финны сделают с этой вашей протеже? – Коллонтай пожала плечами. – Она дилетантка, они это сразу поймут. Я уверена, они её отпустят. Когда наши армии продвинутся в глубь Финляндии, им станет не до какой-то бывшей княгини, – уверенно продолжала она. – В конце концов, борьба требует жертв.

– Да, от вас, и от меня, от бойцов партии, – ответила Катя негромко. – Но от Дарьи Александровны мы не имеем права требовать, чтобы она отдала за нас свою жизнь. Она не член партии, она эмигрантка, совершенно посторонний человек.

– Но она патриотка?!

– Разве у Дарьи Александровны есть родина? – Катя возразила, пристально глядя на Коллонтай. – СССР ей не родина, это родина для нас с вами, а в наши с вами идеи она не верит, и мы не имеем никакого морального права требовать от неё жертвы.

– Это буржуазная мораль, нам чуждая. А в понимании коммуниста, он должен отдать жизнь по приказу партии.

– Но Дарья Александровна Ливен – не коммунист, она нам ничего не должна. Это мы ей должны компенсацию за то, что лишили её родины. Хоть морально, хоть материально – без разницы. Куда мне пройти на переговорный пункт? – спросила она, встав с кресла.

– Вас проводят.

Коллонтай нажала кнопку, вошел секретарь.

– Николай Иванович, проводите, пожалуйста, Екатерину Алексеевну в переговорную, – попросила посол и, водрузив очки на нос, снова уткнулась в бумаги. Разговор с Катей ей явно не понравился.

– У старушки случился приступ. Я только начал её допрашивать, она побелела, стала задыхаться. Я ничего не понимаю!

Как только Маренн приехала на виллу Росслинга, гауптштурмфюрер встретил её тревожным сообщением.

– У вас есть лекарства какие-то, что ли? Не хочется звать финского врача, – признался Росслинг. – Поэтому я позвонил вам.

– Конечно, есть, – подтвердила Маренн, поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Свенсон отдал вам эту женщину? – спросила она.

– Ещё бы он не отдал, – Росслинг усмехнулся. – Да и для чего она ему? Убит-то наш агент, не их. Да у них теперь совсем другие заботы. Вы слышали сообщение по радио? – осведомился он. – Красная армия в восемь утра сегодня пересекла границу, начались бои. Всё, Сталин взялся за дело. До старушки ли сейчас Свенсону?

– А где эта женщина?

– Вот, проходите.

Росслинг распахнул перед Маренн дверь. Комната была узкая, душная. Из мебели – всего лишь стол у окна, два кресла, угловой диван. Княгиню Ливен Маренн увидела сразу. Она сидела на диване, высокая крупная женщина с седыми волосами в тёмном дорожном костюме. Судя по тому, что она тяжело дышала, а бледное лицо было покрыто испариной, женщина находилась на грани инфаркта.

– Откройте окно, здесь нечем дышать, – приказала Маренн Росслингу. – Вы вовремя позвонили, ещё немного, и боюсь, я бы уже не смогла помочь.

Около дивана в клетке жалобно мяукала чёрная кошка.

– Выпустите животное, – Маренн присела рядом с больной, пощупала пульс. – Кошка никуда не убежит, – сказала она Росслингу. – Но ей надо справить свои дела, и покормите её, Курт. У вас найдется что-нибудь?

– Да, конечно, но…

Гауптштурмфюрер явно не хотел покидать комнату и оставлять Маренн наедине с княгиней.

– Я пока буду делать уколы, – предупредила Маренн серьёзно. – Это действительно сердечный приступ. Пройдёт время, прежде чем положение нормализуется и вы сможете задавать вопросы. А пока не мешайтесь, – она поморщилась. – Дама от вас никуда не сбежит, она просто физически не в состоянии это сделать. Займитесь кошкой.

– Да, вы правы.

Росслинг взял клетку с животным и вышел из комнаты. В раскрытое окно струился прохладный воздух. Набрав лекарство в шприц, Маренн наклонилась к больной.

– Вы говорите по-немецки? – спросила она.

– Да, конечно, – та ответила едва слышно.

– Сейчас я введу лекарство, вам станет легче, – пообещала Маренн. – Пожалуйста, расслабьте руку. Вот так. Не бойтесь. Это всего лишь лекарство. Оно расширит сосуды, будет поступать кислород в кровь, боль пройдёт. Вы чувствуете боли в груди?

– Да, очень болит, – призналась женщина.

– Скоро пройдёт.

Маренн ласково прикоснулась пальцами к плечу княгини и отошла к столу. Достав из коробочки со спиртом новый шприц, надломила ещё одну ампулу, набрала лекарство.

– Скажите, где я? – всё также тихо спросила её женщина. – Где Маруся? Что с нами будет?

– Я не могу вам сказать, где вы находитесь, это запрещено, – мягко ответила Маренн, подходя со шприцем. – Но что касается Маруси, вы можете не волноваться, господин Росслинг сейчас покормит её, она прогуляется, и он принесёт её обратно. Она же ручная, не убежит? Пожалуйста, дайте руку, – попросила Маренн. – Вот так.

– Правда, стало легче дышать, – призналась княгиня Ливен. – Маруся не убежит, – подтвердила она. – Мы десять лет вместе. Только она и я, одни на всем белом свете.

– Вы раньше жили в Петербурге? – спросила Маренн осторожно.

– Да, до переворота, я давала уроки, – подтвердила Ливен, лекарство подействовало, щеки у неё порозовели, она оживилась. – У нас педагогическая семья. Старшая сестра служила директрисой Смольного института в Санкт-Петербурге. Я одно время преподавала в Александровской гимназии. После переворота бедствовала, денег не было, бывшая ученица помогла мне перебраться в Хельсинки.

– Она же вас попросила оказать ей помощь в каком-то деле, из-за которого вас арестовала полиция? – догадалась Маренн. – Вы можете не отвечать, – быстро поправилась она, заметив, как напряглись скулы на лице княгини. – Я не следователь, я всего лишь врач. Господин Росслинг сам спросит вас о том, что его интересует.

– Я знала, что всё испорчу, – княгиня опустила голову и закрыла лицо руками. – Знала, что я ничего не умею. Но я не могла ей отказать. Я чувствовала, что она просто в безвыходном положении. А все эти годы она присылала мне деньги. Мы с Марусей выжили только благодаря ей. Вы не знаете, меня теперь убьют? – она вскинула голову и посмотрела Маренн в лицо, в глазах читался испуг. – А как же Маруся? Как Маруся? Она погибнет на улице.

– Нет, я не думаю, что всё закончится так плохо для вас, – произнесла Маренн, хотя сама вовсе не была уверена в том, что говорила. «Во всяком случае, – подумала она, – я сделаю всё, чтобы этого не допустить».

– А вашу ученицу звали Екатерина Опалева? Она приехала из Москвы? – продолжала спрашивать Маренн. – Она сотрудница НКВД?

– Я ничего не знаю толком, – ответила княгиня Ливен. – Кроме того, что действительно её зовут Екатерина Опалева, до переворота она жила в доме князей Белозёрских на Невском. Княгиня Алина Николаевна взяла её в свой дом после того, как она осиротела. Елена, моя старшая сестра, попросила меня позаниматься с новой воспитанницей княгини Белозёрской, улучшить её образование. Так мы познакомились. Позднее, я слышала, она вышла замуж за сына княгини, но он погиб. Кто она сейчас, мне неизвестно. Но она приехала их России, это верно. А вы откуда знаете? – пожилая женщина посмотрела на Маренн с подозрением. – Вы же врач, вы сказали.

– Да, я врач, – подтвердила та невозмутимо. – И я узнала о госпоже Опалевой из очень надёжного источника. От своей пациентки, княжны Марии Шаховской, вам наверняка известно и это имя, – предположила она.

– Машенька, конечно, – бледное, напряженное лицо княгини Ливен смягчилась. – Я и её учила. Но она постарше Кати. Очень красивая, способная девушка. Мне сказали, с ней случилось большое несчастье в Париже. Она наложила на себя руки после того, как Григорий, сын княгини Белозёрской, – она смущённо замолчала, – женился на другой.

– Княжна Шаховская жива, и я лечу её сейчас, – ответила Маренн. – Она случайно увидела госпожу Опалеву в Хельсинки и рассказала мне о ней.

– Вот и Катя сказала: «…княжна Шаховская, которая, как недавно выяснилось, жива», – вспомнила Ливен. – А я ещё подумала, с чего это она взяла? Я ничего не слышала, – женщина пожала плечами. – Хотя я мало общаюсь, это верно, – призналась она. – Но вы правы, наверное, они встретились.

– Да, так и есть.

Маренн не стала разубеждать княгиню Ливен, хотя её сообщение, что и Эльзе известно о том, что Мария Шаховская жива, насторожило её. «Откуда она узнала? – спросила она себя. – Видела в окно? Вряд ли. Об этом известно в Москве – тоже не похоже. Она сказала недавно, видимо, после того, как уже оказалась здесь, в Финляндии. Росслинг говорил, что поезд, на котором Эльза должна была приехать в Хельсинки, попал в снежный занос в районе Коуволы. По словам княжны Шаховской, именно там находится их старая усадьба, где она жила всё это время. Видимо, там Эльзе встретился кто-то, возможно из прислуги, кто открыл ей глаза на истинное положение вещей».

– Княжна Шаховская пользуется покровительством барона Маннергейма, – сообщила она. – Это он попросил меня лечить её.

– Маннергейм – донжуан, повеса в молодости, – княгиня Ливен слабо улыбнулась. – Его похождения были известны всей столице. Но к Маше он всегда питал привязанность. Мне казалось, Маша отвечала ему взаимностью, но старалась не давать повода для надежды. Ведь она была обручена с князем Белозёрским. Я рада, что они снова нашли друг друга.

Дверь приоткрылась. Чёрная кошка прошмыгнула в комнату, стремглав промчавшись по ковру, вспрыгнула на диван и уселась на коленях хозяйки.

– Маруся, золото моё! – княгиня Ливен радостно прижала животное к себе.

– Я же говорила, ничего с ней не случится, – Маренн улыбнулась. – Жива, здорова, сыта.

– Подойдите сюда! – за дверью она услышала требовательный голос гауптштурмфюрера. – Фрау Сэтерлэнд.

– Одну минуту, – ответила она. – Пожалуйста, прилягте, – взяв с кресла подушку, она подложила её под голову княгини. – Лекарства уже действуют, вы заснете. Ничего не бойтесь. Маруся будет с вами. Никто не причинит вам никакого вреда, – пообещала она. – Я побеспокоюсь об этом.

– Благодарю вас, – княгиня сжала её руку, но было видно, что сон одолевает её. Положив голову на подушку, она заснула. Маренн прикрыла её пледом и вышла в коридор. Росслинга она увидела сразу. Он нервно прохаживался вдоль зажженного камина в гостиной на первом этаже.

– Мне надо снять первый допрос, – когда Маренн спустилась, он сразу накинулся на неё. – Немедленно. Вы вмешиваетесь не в свое дело. Я вызвал вас только для того, чтобы привести старушку в чувство, вы же развели целую процедуру. Мне нужны связи, факты.

– Вы их получите, Курт, как только госпожа Ливен проснется, – ответила Маренн спокойно, усаживаясь в кресло перед камином. – Но сейчас я не могу вам позволить допрашивать её, её положение очень серьёзное, можно сказать, критическое. Если надавить, как вы хотите, можно получить летальный исход. Тогда уж вы точно ничего не узнаете.

– Связи, связи, вот что важно, кто работает на Эльзу? – не унимался Росслинг. – Чёрт, старушка эта оказалась такая хлипкая.

– А к кому она ехала в Турку, вы же сами сказали, она всё рассказала водителю такси, – напомнила Маренн. – Значит, она назвала какие-то имена. Водитель дал сведения? Нашли этих людей? Вот вам и связи. Простите, я не думаю, что Эльза слишком откровенно делилась со своей бывшей преподавательницей. Она дала ей конкретное поручение, указала определенного человека, к кому обратиться в Турку, и всё. А связи – они не у княгини Ливен, они как раз у того лица, к которому Эльза её послала. Его задержали?

– Как в воду канул, – признался Росслинг и сел напротив, закурив сигарету. – Финны ищут его, сбились с ног. Некто Арво Паананен, коммунистический активист. Возглавлял партийную ячейку в порту. Несколько раз его арестовывали за участие в антиправительственных действиях. Идейный сторонник большевиков, по крайней мере так мне его охарактеризовал Свенсон, – сообщил Росслинг. – Часа два назад они нагрянули с обыском к нему – никого. Кое-какие пропагандистские материалы нашли, ещё какую-то мелочёвку, – Росслинг поморщился. – Но самого Паананена след простыл. Правда, на самом деле он никакой не Паананен, – Росслинг криво усмехнулся. – Это его партийный псевдоним. Суремаа. Микко Суремаа.

– Вот и ищите этого Паананена-Суремаа, идейного сторонника большевиков, – посоветовала Маренн. – По-моему, от него вы узнаете больше, если вы его арестуете и сумеете заставить говорить, что тоже проблема, как я понимаю, – она иронично улыбнулась. – Но хоть есть за что бороться. А что вы желаете ещё узнать у несчастной княгини Ливен, которая только знает имя этого Паананена, а самого в глаза не видела, как я понимаю? Имя советского резидента, которому она передала срочную информацию от Эльзы? Это всё новости вчерашнего дня. Эта фамилия вам известна – Ярцев. Но он отбыл в Москву. Что княгиня Ливен передала Ярцеву, да ровно то, что он и сделал, – совершить обманный ход, чтобы заставить вашего тайного сотрудника обнаружить себя. Именно это они и провернули. С успехом, как мы знаем. Но не княгиня Ливен всё это придумала. Она случайный участник, передаточное звено, не более того. Вы только зря потеряете время, Курт, даже если сейчас разбудите её и допросите. Больше она ничего не знает. Зато Паананену вы предоставите время, чтобы лечь на дно и затаиться. А больше ему ничего не нужно. Переждать.

– Мы ищем, ищем, – Росслинг нервно постучал пальцами по деревянному поручню кресла. – Я на постоянной связи со Свенсоном.

– Если вам удастся вскрыть его сеть, это, пожалуй, извинит вас в глазах рейхсфюрера за провал с агентом в советском посольстве, – предположила Маренн. – И не надо будет выдумывать хитроумную операцию, как бы всё списать на адмирала Канариса и его бюро. Я прошу прощения, Курт, мне надо вернуться в резиденцию маршала, – взглянув на часы, Маренн встала. – Мы так и не закончили процедуры с княжной Шаховской, когда вы сорвали меня своим звонком. Но я вас настоятельно прошу не беспокоить княгиню Ливен. И не допрашивать её без моего участия. Пусть она спит столько, сколько это будет необходимо для её организма, не будите её. Ещё раз повторяю, вы ничего от неё не узнаете такого, что вам уже не было бы известно, – предупредила она серьёзно. – Приставьте к ней охрану. А когда она проснется, известите меня, я приеду. Я буду присутствовать при вашем разговоре. Иначе в случае вашей неудачи с поимкой Паананена, – она сделала значительную паузу, – мне будет трудно убедить рейхсфюрера, что в деле застреленного агента вы проявили должное усердие, а всё испортили люди Канариса. Кстати, вы уже подобрали персонажей, кто бы это мог быть? Вам известны их агенты здесь, в Хельсинки.

– Да, кое-кто есть, – подтвердил Росслинг. – Благодарю вас, фрау Ким, – продолжил он, провожая её к двери. – Я очень рассчитываю на вашу поддержку в этом деле. С княгиней Ливен всё будет так, как вы скажете. Когда она проснётся, я извещу вас.

– Спасибо, Курт, – Маренн коротко пожала его руку. – Я знала, что мы с вами правильно понимаем друг друга.

– Вы так долго отсутствовали, мадам де Кле. Что-то случилось?

Княжна Зинаида Шаховская встретила Маренн напряженным вопросом. Обе сестры находились в спальне Марии, Маренн сразу заметила, что настроение у них ухудшилось.

– Ничего серьёзного, – ответила она. – А что же здесь? – с удивлением приподняла брови. – Приготовление ужина не состоялось?

– Нет, Густав сказал всё отменить, – грустно откликнулась Зина. – Ему не до ужина, и даже не до нас. Его можно понять. Красные перешли границу, – сообщила она. – Завтра утром будет сообщение. Война.

– Ну этого следовало ожидать, – Маренн постаралась среагировать спокойно, чтобы вселить уверенность в явно испуганных женщин. – Чем раньше Сталин начнет, тем скорее потерпит поражение. Как врач скажу, что сильная боль часто предвестник скорого выздоровления. Ну, кроме смертельных болезней, разумеется. Хуже, когда процесс идет, а боли нет. Так и здесь, нарыв вышел на поверхность. Теперь зависит от нас, как мы с ним справимся. Полагаю, что Сталин недооценивает ресурсы финского народа. Иначе он не начал бы войну накануне наступления сильных холодов.

– Они рассчитывают, что через две недели окажутся в Хельсинки, – Маша Шаховская села на постели, отбросив нетерпеливым движением руки рыжие локоны, закрывшие лицо. – Они надеются, что здесь их поддержит пролетариат, работники портов, судоремонтных верфей. Выйдут на демонстрации, а то и открыто возьмутся за оружие, чтобы скинуть правительство. И тогда Финляндия сама упадёт им в руки, как переспевшее яблоко с ветки. Это было бы страшно. – Она добавила мрачно: – Я помню, что творилось в Петербурге. Эта озверевшая, пьяная толпа… Хаос, разброд, мат.

– Мне кажется, красные ошибаются.

Маренн раскрыла медицинский саквояж, достала футляр с ножницами, перевязочный материал, всё аккуратно разложила на столике перед кроватью Маши.

– Позвольте, я осмотрю шов, княжна, – она откинула плед, прикрывавший ноги Маши, – прошу вас, повернитесь слегка на бок. Насколько мне известно, правительство предприняло усилия по подавлению возможных очагов мятежа, – продолжала она, аккуратно разрезая ножницами марлю. – Контрразведка под руководством Свенсона проделала огромную работу. С нашей стороны немецкие спецслужбы помогали им всеми имеющимися данными. Возможные зачинщики мятежа были арестованы, группы разрознены, связи нарушены. К тому же прочность положению придаёт то, что рабочий класс в Финляндии, на который могут опереться большевики, малочисленный, и фактически нет той крестьянской прослойки, которую они могли бы привлечь обещаниями бесплатной земли. Финляндия – страна мелких хуторных хозяйств, а это совсем другое дело. Тут у людей есть собственность, которая десятилетиями передается по наследству, и они вовсе не желают с ней расставаться. За свою землю, за свое хозяйство, за будущее детей финны готовы сражаться. Не уверена, что у Сталина получится легкая прогулка, сколько бы танков он ни скопил и сколько бы бойцов ни бросил в войну. Идея собственности на земле всегда оказывается сильнее неких отвлеченных идеальных конструкций, не имеющих никакой реальной опоры.

– Я думаю сейчас об Оле Паркосе, о фермере, который ухаживал за мной последние годы, когда я жила в нашем имении в Коуволе, – призналась Маша. – Он именно так и говорил. «За эти елки, которые сажал мой дед, я сам пойду воевать, хоть мне уже немало лет, я здесь построю дот, опутаю елки колючей проволокой, пусть только отважатся сунуться. Лучше я сам погибну вместе со всем этим, чем оно красным достанется и они организуют здесь колхоз». Он был настроен решительно. Боюсь, ему скоро придется реализовать свои намерения.

– А ваш дом, княжна, располагался далеко от железнодорожной станции? – спросила Маренн, осторожно ощупывая шов.

– Да, довольно далеко, – ответила Маша. – У озера Питкялампи. Там очень красивые места. Гранитные скалы, вековой лес, кристально чистая вода. Мой дед князь Николай Петрович Шаховской получил два тяжелых ранения во время русско-турецкой войны. На склоне лет они мучили его, и он выбрал это тихое, укромное место, чтобы доживать свои дни на лоне природы. Матушка рассказывала, что мой отец князь Николай Николаевич отвёз меня туда к деду, как только я родилась. А вскоре после этого дед умер. Так что это родные для меня места. А почему вы спрашиваете? – поинтересовалась она, взглянув на Маренн.

– Вы помните женщину, которую вы увидели в окно на днях и признали в ней давнюю знакомую, – Маренн обработала шов физраствором и аккуратно нанесла лекарство. – Вы ещё сказали, что, кажется, её имя Екатерина Опалева. И как я поняла, вам известно, что сейчас она работает в НКВД.

Она внимательно взглянула на Марию, та не торопилась ответить, явно смутившись. Вместо неё голос подала Зина.

– Это я говорила. Про НКВД. И мне это точно известно, – подтвердила она. – Она присутствовала при расстреле моего отца. Мне рассказал адъютант папы. Папа её узнал. И она не отрицала, кто она такая.

– Мне сегодня стала известно, что госпожа Опалева также хорошо информирована о том, что вы живы, Мари, – сообщила Маренн, накладывая на шов свежую марлю. – Не знаю, обрадует вас это известие или испугает, но, скорее всего, она узнала об этом в Коуволе, когда поезд, на котором она ехала в Хельсинки, попал в снежный занос, и, видимо, ей пришлось искать помощников, кто бы довёз её до станции. И этим помощником мог оказаться фермер Оле Паркос. Как бы то ни было, она теперь знает, что вы живы.

– О боже! – Зина вскрикнула, прижав пальцы к губам.

– Не знаю, чем это вам грозит, – Маренн пожала плечами, фиксируя повязку. – Не думаю, что лично для вас это опасно, – она добавила, чтобы успокоить Зину. – Так как делить вам давно уже нечего и некого, а как для сотрудника НКВД вы вряд ли представляете для неё интерес, Мари. Хотя ваша нынешняя близость к маршалу Маннергейму сможет её заинтересовать. Но я думаю, она знает заранее, что все её попытки склонить вас на свою сторону заранее обречены на провал, ни на какую симпатию с вашей стороны она рассчитывать не может, а значит, и пытаться не будет. Неудачи ей не нужны. Зато из-за симпатий к этой особе… Вы можете повернуться, княжна, и лечь как вам удобно, я закончила, – разрешила Маренн. – Из-за симпатий к госпоже Опалевой пострадал другой человек, я думаю, вам тоже известный. И положение его отчаянное. Чтобы помочь ему, я должна просить о помощи вас, Мари. И надеюсь, вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием.

– Я слушаю. О ком вы говорите?

Княжна Шаховская взглянула на сестру, та только недоуменно пожала плечами, давая понять, что совершенно не в курсе.

– Я говорю о младшей княгине Ливен, бывшей преподавательнице госпожи Опалевой…

– О Дарье Александровне Ливен! – воскликнула Маша. – Конечно, я знаю её. Она учила нас с Зиной музыке и французскому. Позднее, когда Катрин появилась в её доме, княгиня Белозёрская попросила Дарью Александровну заниматься с ней. А что случилось?

– Сегодня её арестовала финская полиция, и ею очень плотно сейчас занимаются немецкие спецслужбы, – сообщила Маренн. – Это плохо для неё. Я думаю, вы и сами это понимаете.

– Арестовала финская полиция? – Зина переспросила ошарашенно. – Как это может быть? Разве Дарья Александровна в Хельсинки? Я думала, она уехала из Петербурга в Германию. Мне говорили, она в Берлине. Ты знала о том, что она в Хельсинки? – она вопросительно взглянула на сестру.

– Что я могла знать, если уже несколько лет ни с кем не общаюсь, – ответила та с горечью, – я с лестницы в своем доме спуститься не могла, и если узнавала новости, то только те, что по радио слышал Паркос, а потом передавал мне. Как ты понимаешь, по радио о Дарье Александровне ничего не сообщалось, – добавила с грустной улыбкой.

– Княгиня Ливен, по её собственным словам, перебралась в Хельсинки благодаря помощи госпожи Опалевой.

Маренн снова прикрыла ноги Мари пледом и собирала инструмент со столика.

– Та спонсировала её деньгами, видимо от своей службы, так как собственными средствами вряд ли располагает. Сегодня днем она посетила княгиню Ливен и попросила её оказать помощь в секретном деле. Сама же на пароходе отбыла в Хельсинки. Так как княгиня Ливен не имеет никакого опыта в подобных операциях, она попалась в лапы полиции, и положение её отчаянное, – повторила Маренн. – Когда я вынуждена была покинуть вас, я отправилась именно к ней, от переживаний у неё произошел сердечный приступ.

– Эта мадам Опалева только и способна довести до смерти, на что ещё она годится? – возмутилась Зина. – Кого только она на тот свет не проводила! Длинный список. Просто дьявол во плоти.

– Вы хотите, чтобы я обратилась к Густаву и он освободил Дарью Александровну? – Маша прямо посмотрела в глаза Маренн. – Я это сделаю, не сомневайтесь. Он не сможет мне отказать. Как только он немного освободится и придёт меня навестить…

– Я не сомневаюсь в вашем благородстве, княжна.

Маренн закрыла саквояж и, поставив его на пол, села в кресло напротив кровати княжны.

– Но боюсь, одного участия господина барона недостаточно. Если бы речь шла только о финской полиции – да, вы правы, можно было бы ограничиться распоряжением барона Маннергейма, и это было бы достаточно. Но я сказала вам, в дело вмешались наши германские спецслужбы. Я не хотела бы загружать вас подробностями, но госпожа Опалева – не просто ответственный сотрудник НКВД, она крупный агент, за ней идёт охота, её отслеживают, где бы она ни появилась, и при этом, конечно, тщательно выявляют все её связи, чтобы найти подход, втянуть её в игру, сплести вокруг неё интригу. Вот Дарья Александровна нежданно-негаданно оказалась в центре этой паутины. И чтобы ей выбраться, надо, чтобы воздействие было оказано не из Хельсинки, а из Берлина. Мне придется взять существенную роль по спасению княгини Ливен на себя, – заключила Маренн. – И я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Но мне нужен доступ к секретной связи. Как вы понимаете, я не могу использовать наши германские каналы, так как это немедленно станет известно всем заинтересованным лицам со стороны рейха. Я хотела бы воспользоваться возможностями барона Маннергейма в этой области, а это куда серьёзнее, чем просто дать указание начальнику полиции отпустить пожилую женщину, попавшую в плохую историю. Мне бы хотелось, Мари, чтобы вы незамедлительно написали барону записку с просьбой приватно принять меня, а дальше я всё сделаю сама, вам уже не придется беспокоиться. Собственно, это всё, что от вас требуется, – заключила она. – Вы мне поможете?

– Маша, напиши, – требовательно произнесла Зина. – Нельзя же позволить этой дьяволице угробить ещё и Дарью Александровну.

– Я напишу, – решительно кивнула Маша. – Но скажите, Густаву это может нанести какой-то вред?

– Совершенно никакого, – успокоила её Маренн. – Всё это будет строго известно только нескольким лицам. К тому же я собираюсь обратиться к столь высокопоставленным персонам в рейхе, что любая попытка противодействовать снизу будет пресечена немедленно, уверяю вас.

– Тогда дайте мне перо и бумагу, – попросила Маша. – Я сделаю это прямо сейчас. Зачем откладывать?

– Екатерина Алексеевна, ваша настойчивость ставит меня в двусмысленное положение! – Сорвав очки, Александра Коллонтай привстала за столом. – Я получила совершенно четкие указания из Москвы, – она протянула Кате телеграфическую ленту с отпечатанным на ней текстом. – Всячески препятствовать вашему намерению вернуться в Хельсинки, ни в коем случае не выдавать никаких документов. Мне запрещено, вы понимаете?! – она снова села в кресло, чиркнув спичкой, закурила папиросу. – И если хотите знать моё мнение, я считаю, Лаврентий Павлович совершенно прав, когда настаивает на вашем срочном возвращении в Союз. Как вы себе представляете? – Коллонтай снова водрузила очки на нос и внимательно посмотрела на Катю. – Это авантюра. Объясните мне, как вы собираетесь вернуться в Хельсинки? После происшествия с вашей госпожой Ливен Паананен срочно покинул Пори, он сменил документы, переехал в другое место и полностью перешел на нелегальное положение. Такая же ситуация и с другими сотрудниками. Все в срочном порядке прекратили деятельность, ждут, пока всё успокоится. Сеансы связи отменены. Как вы появитесь в Хельсинки? Вам не на кого будет опереться. Посольство эвакуировано, все наши гражданские службы эвакуированы. Вы подвергаете себя огромной опасности, и ради чего? – Коллонтай усмехнулась, всплеснув руками. – Ради какой-то глупой старушки, которая не смогла запомнить элементарных вещей и всё перепутала. Как солдаты партии, мы не имеем права поступать подобным образом. Наша жизнь принадлежит не нам. Она принадлежит партии, и партия решит, как ею распорядиться. Наше дело – подчиняться. Сейчас партия приказала, чтобы вы возвращались в Москву.

– Я не член партии, никогда им не была, вступать не собираюсь, да меня туда не примут из-за моего непролетарского происхождения. – Хрустальный стакан с водой, которой она запивала лекарство, дрожал в руке Кати, она поставила его на стол. – Тем более, что госпожа Ливен, как вы выразились, Александра Михайловна, и вовсе не имеет к нашим делам никакого отношения. Я хочу поставить вас в известность, что я намерена нарушить приказ Лаврентия Павловича, – сообщила она негромко, но веско. – Я собираюсь вернуться в Хельсинки. И если вы не дадите мне документы, я отправлюсь туда под собственным именем. Я понимаю, – она продолжила, заметив, как брови Коллонтай приподнялись от удивления. – Меня немедленно арестуют на границе, и с агентом Эльзой будет покончено навсегда. Не думаю, что у товарища Сталина во мне отпала всяческая необходимость, иначе, как вы понимаете, я бы находилась не здесь, в вашем кабинете, в Стокгольме, а совсем в других местах, не совсем приятных. Я была личным агентом Дзержинского, а теперь – личный агент товарища Сталина, если вы забыли. Не Лаврентию Павловичу решать, куда и зачем мне ехать. Он даже заикнуться не смеет, что я больна. Мне самой пришлось доводить это до сведения вождя, чтобы он распорядился обеспечить меня лучшими лекарствами. Как вы считаете, товарищ Сталин вернул меня из ссылки, приказал закупить необходимые медикаменты – для чего? Чтобы вы из-за своего упрямства вынудили его агента совершить неоправданно рискованный шаг? Как он отнесется к этому? – Катя сделала паузу, чтобы придать своим словам значимость.

– Вы меня шантажируете? – возмутилась Коллонтай.

– Представьте, да, – ответила Катя смело. – Когда я окажусь в руках финской полиции, мне будет уже всё равно, а вот вам придется объяснить товарищу Сталину, почему вы отказались предоставить мне документы. На Лаврентия не рассчитывайте, – она усмехнулась. – Он и звука не издаст, что он давал какие-то приказания, они же нигде не зафиксированы, кто подтвердит? Вам самой придется объясняться, Александра Михайловна. И я не уверена, что товарищ Сталин будет доволен таким положением вещей. Я думаю, вам предстоит не самая приятная беседа, если не хуже. Так что будьте добры, товарищ чрезвычайный и полномочный посол, выдайте мне все необходимые бумаги, а что и как делать дальше я буду решать сама. Принимать решение – моя прерогатива, не Лаврентия Павловича, я могла бы вовсе не обращаться к нему, но мне надо было убедиться, что мои люди благополучно покинули Хельсинки. Так когда я смогу получить документы? – Катя встала, придерживаясь рукой за стол, голова кружилась.

– Их передадут вам через полчаса, – сухо ответила Коллонтай, уткнувшись в бумаги.

– Лекарства?

– Принесут всё вместе.

– Хорошо, я буду ждать, – Катя медленно направилась к двери. – Со своей стороны могу обещать, – заметила она, – что когда я вернусь в Москву, я ни словом не обмолвлюсь товарищу Сталину об этом инциденте. Более того, в случае успешного завершения моей миссии особо отмечу роль посольства, и полагаю, это не останется без внимания.

– Вы уверены, что вернётесь, Екатерина Алексеевна?

Оторвавшись от бумаг, Коллонтай взглянула на неё. В её лице уже не читалось раздражение, наоборот, оно скорее выражало сочувствие.

– Я уверена, Александра Михайловна.

«Бог поможет», – добавила она про себя.

– До свидания.

Она толкнула тяжелую дубовую дверь и вышла из кабинета посла.

– Паананен как в воду канул! Никаких зацепок.

Не трудно было почувствовать, что Росслинг явно теряет терпение.

– Я вам скажу, фрау Сэтерлэнд, – он подошёл к Маренн, – мне хорошо известно, что вы представляете здесь лично рейхсфюрера Гиммлера, поэтому я прислушиваюсь к вашим пожеланиям, – в его голосе явно появились угрожающие нотки, – но начистоту, вы лезете не в свои дела. Я не верю, что старушке Ливен ничего не известно о местонахождении Паананена. Её надо допросить, и чем скорее, тем лучше.

– Я боюсь, что никакого Паананена уже не существует со вчерашнего дня, – ответила Маренн невозмутимо. – Вы сами называли мне настоящее имя этого революционного активиста. Ничего странного, что в связи с провалом Ливен он сменил псевдоним и, конечно, перебрался на другое место. Наверняка у него имелись подробные инструкции на такой случай. Тем не менее ситуация сложная, началась война, финская полиция действует крайне жёстко и внимательно, это значит, далеко он уехать не мог, – предположила она. – Это было бы слишком рискованно. Даже если у него другие документы, внешность так быстро не изменишь. А его фотографии разосланы в местные отделения полиции, полиции на транспорте, в поездах постоянно совершаются проверки, предупреждены водители такси. Нет, он мог укрыться только в том месте, куда можно добраться пешком. В крайнем случае, на велосипеде. А это значит, искать его надо в районе Турку, или где он там жил в последнее время?

– В Пори.

– Вот в окрестностях Пори он и затаился, – повторила Маренн. – Я не уверена, что он решится отправиться в другой город в сложившейся обстановке. Надо как можно подробнее расспросить местных жителей, – предложила она. – Если появился чужак, его сразу заметят. Тем более в такой ситуации, когда все боятся, предельно внимательны. Неужели Свенсон не додумался до этого? – она удивилась. – Надо увеличить силы полиции именно в этом районе, досконально проверить всех, кто за последние сутки сменил место жительство. Не думаю, что таких окажется много, Курт. Накануне войны люди не торопятся срываться с обжитых мест. Это можно сделать только по крайней необходимости. Вот как у Паананена, например.

– Я говорил, ваше место в аналитическом отделе.

Она обратила внимание, что настроение у Росслинга сразу улучшилось.

– Я немедленно свяжусь со Свенсоном.

Гауптштурмфюрер направился к телефону.

– Меня удивляет, что такой опытный человек, как Свенсон, сам не пришел к подобным выводам, – Маренн пожала плечами. – А уж вы, Курт, могли бы ему подсказать. По-моему, ситуация просчитывается достаточно точно. Я могу подняться к госпоже Ливен?

– Да, конечно.

Видя, что Росслинг уже сосредоточен на реализации нового плана и больше не хочет ничего обсуждать с ней, Маренн направилась на второй этаж. Ещё бы идею немного приукрасить, и тогда смело можно выдать её как собственную – Маренн понимала замысел гауптштурмфюрера. Не признавать же, что ты работаешь в разведке, а какая-то докторша, пусть даже и из Берлина, пусть личный представитель рейхсфюрера, оказалась умнее тебя. «Умнее не умнее, но в своей работе мне приходится анализировать так много вариантов за ограниченное время, что это, пожалуй, сравнится с работой разведчика, – размышляла она. – Смерть – она противник посильнее большевиков или англичан, например. И главная её сила в том, что в отличие от людей, работающих в спецслужбах, она не совершает ошибок. Её не подловишь на промахах. Не дождёшься, пока она устанет, вымотается. Смерть – она безвозвратна. Опоздал – значит, проиграл. Поэтому и приходится искать решения мгновенно, а если промедлишь, тебе не представится другой шанс».

– Усильте подразделения, работающие в районе Пори, – с площадки второго этажа она слышала, как Росслинг кричит в телефон. – Опросите жителей окрестных деревень, пусть пройдут по домам! Выявить всех, кто за последние сутки сменил место жительство, даже ненадолго…

«Чтобы спасти княгиню Ливен, надо пожертвовать этим Паананеном, – с грустью подумала Маренн, подходя к дверям комнаты, где находилась Дарья Александровна. – Но тот закаленный идейный боец, он прошел соответствующую подготовку, вооружен многими приемами, которым его научили, да и вообще вооружен. Он знает, за что борется, и вполне отдаёт себе отчет, чем такая борьба может для него обернуться. Наверняка у него нет семьи, это человек, вся жизнь которого заточена на борьбу. Это достойный противник Росслингу, и я ещё не уверена, что даже утроенных сил финской полиции хватит, чтобы его задержать. Не исключено, что он их обманет. Княгиня Ливен – случайный человек, пожилая, больная женщина, одинокая и напуганная. Если ей не помочь, сама она не выпутается из дурной истории, в которую попала, пожалев бывшую ученицу».

– Доброе утро.

Маренн вошла в комнату.

– Да, уже утро, – подтвердила она, взглянув на часы, висевшие в простенке между окнами.

– Господин Росслинг сообщил мне, что вы проснулись. Как вы себя чувствуете, мадам?

Маренн подошла к дивану, на котором лежала княгиня Ливен. Она сразу заметила, что выглядит пожилая женщина значительно лучше, щеки порозовели, дыхание ровное, не прерывистое. Присев на край дивана, она потрогала пульс – почти в норме.

– Всё хорошо, – она ободряюще улыбнулась княгине. – Позвольте, я помогу вам приподняться.

Придерживая княгиню за локоть, она подложила ей подушку под спину, чтобы ты могла сесть. Кошка Маруся, пригревшаяся под одеялом, недовольно заурчала, перебравшись на плечо хозяйки.

– Я вижу, вы завтракали, – Маренн указала на поднос, стоявший на столике рядом с диваном.

– Да, господин Росслинг принес, – подтвердила княгиня Ливен. – Спасибо. Он сказал, что будет допрашивать меня сегодня, – сообщила она испуганно. Кошка, мяукнув, спрыгнула на пол и уселась напротив Маренн, рассматривая её большими ярко-зелёными глазами.

– Ты точно гипнотизируешь меня, – Маренн улыбнулась, взглянув на животное. – Не зря ещё древние египтяне были уверены, что кошки обладают такой способностью. Я полагаю, княгиня, господин Росслинг зря заставил вас нервничать, допрос едва ли состоится, – она постаралась сразу успокоить пожилую женщину. – В ближайшее время, во всяком случае, да и вообще. Мне кажется, довольно того, что мы с вами побеседовали. Господину Росслингу должно быть всё ясно.

– А скажите, вот я слышала, – спросила княгиня робко, наклонившись к ней, – кого-то ищет полиция. Нет, я не подслушиваю, вы не подумайте, – она уточнила сразу, чтобы её не заподозрили. – Я и с постели встать не могу, такая слабость …

– Я знаю.

– Но господин Росслинг внизу говорил так громко, что я невольно услышала, – продолжала она сбивчиво. – Скажите, это ищут её, Катю Опалеву?

– Нет, госпожа Опалева покинула Финляндию, – ответила Маренн. – Как она и говорила вам, она отбыла в Швецию, на пароходе «Микко» и сейчас находится в Стокгольме. Это ищут её помощников, граждан Финляндии, которые за пролетарские идеи готовы поступиться независимостью родины.

– Если их арестуют, во всем будут винить меня? – спросила княгиня Ливен обреченно. – Это я подвела их, разоблачила, вот подходящее слово. Катя будет считать, что я её предала, – лицо пожилой женщины помрачнело. – Я совсем не хотела ничего такого…

– Если их не арестуют, то вполне может статься, что вас саму «назначат» главным агентом, чтобы скрыть провал, а это означает тюрьму, а вполне вероятно, по условиям военного времени, и неутешительный приговор, – предупредила Маренн.

Она хотела добавить «вас ждёт длительное заключение, а то и петля», но, подумав, какое впечатление такая перспектива произведёт на пожилую женщину со слабыми нервами, промолчала.

– И ради чего, позвольте вас спросить? – поинтересовалась дальше. – Чтобы бывшая ученица о вас хорошо подумала? Или ради товарища Сталина, ради большевиков, которые разрушили вашу прежнюю жизнь, лишили вас родины?

– Ради России, – тихо произнесла княгиня Ливен. – Так сказала мне Катя. Это убедило меня, я отбросила сомнения.

– Ради России? – Маренн с осуждением покачала головой. – Боюсь, что это всего лишь уловка, на которую попались не только вы, княгиня, ваша бывшая ученица на неё тоже попалась, только раньше. Советский Союз не признал себя наследником исторической России, это совсем другое государство. Не национальное, а интернациональное, государство пролетариев всего мира, которое большевики организовали на территории исторической России, фактически уничтожив её. Россия погибла в 1917 году, её убийца и могильщик Ульянов-Ленин выстроил на её обломках некое искусственное здание, которое держится только на страхе, на диктатуре, на всепроникающем тоталитаризме. Это не власть рабочего класса, не общество равенства и справедливости, это один большой лагерь, где только бюрократия имеет силу. Но ни один из этих бюрократов не может быть уверен в собственном будущем, так как при малейшем проступке он мгновенно лишается всех преимуществ и превращается в узника. Это государство вы называете продолжением России, милосердной, православной, духовной державы Романовых? Государства, где казнь декабристов явилась событием, глубоко потрясшим всё общество. А скольких уничтожили большевики? Без всякой вины, по классовому признаку? Среди них – ваши знакомые, друзья, наверняка такие существуют. Та же матушка князя Белозёрского, которая просила вас заниматься с Катрин. Вы глубоко заблуждаетесь, госпожа Ливен, – заключила она. – Они просто использовали вас, как используют и вашу бывшую ученицу, и бросят вашу жизнь в топку своих химерических идей без всякой жалости. Она им не нужна. Она, эта ваша жизнь, их совершенно не заботит.

– Не говорите, Катя не такова, – запротестовала Ливен. – У неё доброе сердце.

– У госпожи Опалевой, может быть, и доброе сердце, с этим я спорить не буду, хотя оно должно было бы окаменеть от того, сколько жестокостей и горя ей приходится видеть сейчас в сталинской России, в скольких преступлениях участвовать. Только госпожа Опалева себе не хозяйка, она ничего не решает. Ей просто не позволят ничего решать, а если она воспротивится, это может стоить жизни ей самой. Беспощадность – их девиз, беспощадность к врагам, беспощадность к соратникам. Особенно они ненавидят образованных людей, образованных в широком, классическом смысле, а не по их узкому пролетарскому шаблону.

– Моя сестра Елена, она возглавляла Смольный институт, сгинула без вести в 1917 году в Петрограде, – негромко произнесла княгиня Ливен, на глаза навернулись слезы. – Я даже не знаю, где её могилка, есть ли на ней крест. Говорят, она хотела покинуть Петроград, но по пути в поезде её узнала бывшая институтка, случайно. На станции пьяные матросы вытащили Елену из вагона, а она была старше меня, уже тогда в летах, били ногами, веселились. Потом поезд пошел дальше, её же бросили на лавке, что случилось с ней потом, я так и не смогла узнать. Скорее всего, скончалась от побоев, никто помощи не оказал. Страшно, – княгиня Ливен закрыла глаза, слезинка скатилась по щеке. – Я сама едва от них спаслась, когда они ворвались в наш дом, бежала через чёрный ход. Уехала в поместье – но и там разгром, чуть не сожгли заживо. И весело так, как будто праздник какой – смотреть, как барский дом горит. Все окрестные собрались, пальцем показывали. Какая же низость! Откуда только это взялось-то всё. Вроде благочинно в церковь ходили по воскресеньям. А ту же церковь разрушили, не моргнув глазом, и никакого сожаления – забава! Что же вы думаете, мадам, прежней России уже никогда не будет? – спросила Дарья Александровна, затаив дыхание.

– Боюсь, прежней не будет, – подтвердила Маренн печально. – А будут ли Австрия, Германия? Вы думаете, Австрия под властью Адольфа Гитлера, это та страна, в которой родилась и жила моя мать, принцесса фон Габсбург? Где себя чувствовали уютно все национальности, и немцы, и венгры, и евреи, и славяне? Ни в коем случае. Это совсем другое, националистическое государство, часть германского рейха, нетерпимое к любому, в ком есть хоть капля чужой крови. Всё это страшные последствия мировой войны, которую мы пережили, – вздохнула она. – А сейчас мы вступаем в новую войну, долгую, кровавую. Вам наверняка известно, что германские войска в сентябре вторглись в Польшу, а вот несколько часов назад Красная армия перешла государственную границу Финляндии. Сталин и Гитлер снова разжигают мировой костер, каждый из них действует, исходя из собственных интересов. Кто победит, как будет устроен мир после того, как война закончится, мы ничего не можем знать вперед. Мы можем лишь бороться за ценности, в которые мы верим, за людей, которых любим, стараться вырвать у зла хотя бы малую толику того, что нам дорого.

– Вы уверены, что княгиню Ливен арестовала финская полиция?

В небольшой сторожке обходчика, примостившейся рядом с железнодорожным полотном, где теперь обосновался Паананен, Екатерина Алексеевна присела на деревянный стул, обтянутый потертым сукном, и придвинулась к дощатому столу, стоящему напротив окна, задернутого цветастой занавеской.

– Да, это так и есть, – подтвердил Паананен, стряхнув пепел с папиросы в деревянную пепельницу. – Я навел справки: её арестовали на вокзале в Турку. Водитель такси, которого она наняла, чтобы доехать до Пори, вызвал полицию. Видимо, она сболтнула ему лишнего. А сейчас тут обстановка такая, что все друг друга подозревают, боятся диверсантов.

– Её отправили в Хельсинки?

– Да, наши товарищи из порта это выяснили по моей просьбе. Но где она находится, неизвестно. Похоже, её забрали к себе немцы.

– Немцы? Это усложняет дело, – Катя опустила голову, раздумывая. – Мы должны попытаться освободить её, – сказала через мгновение, взглянув на Паананена. – Я понимаю, что ситуация тяжёлая, кругом ищейки. Но если бы не госпожа Ливен, мы бы не выполнили задание центра. Немецкий агент отправился бы в Москву вместе с нашими дипломатами, и грош цена всей нашей работе здесь. Мы не можем оставить княгиню Ливен без помощи. У вас есть люди в Хельсинки, к кому я могла бы обратиться?

– Да, я дам адреса и пароли, – с готовностью ответил Паананен, – но считаю своим долгом предупредить, вы очень рискуете, Эльза. Если финны, а вслед за ними и немцы, которые здесь плотно обосновались и имеют разветвлённую сеть, узнают, что вы вернулись, они уже не выпустят вас. Нам будет трудно помочь, мало осталось верных людей, – признался он. – Финны готовились к наступлению Красной армии, прочистили тыл, как надо, немцы им помогали. Многих арестовали, целыми партячейками забирали.

– Провокаторы?

– Были и провокаторы, но знаете, народ тут такой, – Паананен поморщился, – мелкобуржуазная среда, собственники, у кого булочная, у кого пекарня, у кого мельница, за свое добро дрожат, только и смотрят по сторонам, нет ли где кого подозрительного, чтобы в полицию донести. Сознательных мало. Ну, кто настоящий рабочий класс, понимает свои интересы. Это только в портах, докеры, механики, крановщики, – эти откликаются, терпеть не могут буржуазию с её награбленным добром. А так – трудно работать. Я вот из Пори уехал, с трудом тут себе местечко нашел, имя сменил. Да и то молочница с соседней фермы уже наведывалась, вопросики задавала, кто, мол, откуда, раньше здесь другой обходчик был. Я, мол, ему молоко, сметану привозила, постоянный клиент, куда делся? Пришлось у неё купить молоко и сметану, чтобы отвязалась, – Паананен усмехнулся. – Только деньги на уме у них, только прибыль считают. И война – не война.

– Хорошо, можете дать адреса, с кем в Хельсинки я могу выйти на связь? – спросила Белозёрская серьёзно. – Называйте, я запомню.

– Ну, в первую очередь Марко Катунен, он возглавляет самую большую группу в столице, – сообщил Паананен, подумав. – Работает на ремонте трамвайных путей. Найти его можно каждую вторую среду в пивной «Хиускикура», «Колечко» по-русски. Находится пивная на площади Хаканиементори, 8, это район Каллио, его ещё «красным районом» называют. Буржуи туда не заглядывают. Кутунен ждёт там связников с 20 до 24 часов, передаёт информацию, задания получает. Вот завтра среда как раз, он должен быть там, – Паананен взглянул на календарь. – У него обширные связи среди рабочих организаций, но вот насчёт того, чтобы в финской контрразведке своего человека иметь, а уж тем более у немцев, это я сомневаюсь, – Паананен покачал головой. – Но поговорите с ним, более надёжного человека не посоветую, что-нибудь придумает, как помочь. Может, товарищи сообразят, найдутся какие-то, хотя не знаю. Наши люди в таких организациях не служат, не берут их из-за социального происхождения, опасно. Но помочь постараются – это точно. Пароль, мне говорили, «Красный мак», отзыв «Калина», – продолжал он. – Это недавно было, не должны поменять ещё. Но вы сами не подходите к Катунену, я вам не советую, – Паананен понизил голос, предупреждая. – Не по вашему рангу всё это. Знаете, пивная место бойкое, вообще площадь эта, Хаканиементори, место известное, там рабочий класс всегда демонстрации проводит, там в 1918 году знаете какие битвы классовые проходили, вся площадь была красная от крови, когда войска и полиция набросились на баррикады. Там сам Ленин скрывался в доме на Силтасааренкату ещё до того, как в Петербург отправился, Октябрьский переворот готовить, – сообщил Паананен не без гордости. – Рабочие его охраняли, а есть и такие, что лично видели, слышали его выступления. Это я к тому, – пояснил он, – что все эти места полицейским ищейкам тоже хорошо известны, шпиков там пруд пруди, да и провокаторы встречаются в среде рабочих, что греха таить, – Паананен пожал плечами. – Бывает, и происхождение правильное у человека, и вся его семья вроде эксплуатацию терпит, а вот гляди, вобьют ему в голову чушь религиозную, Бога в его присутствии не трогай, мол, так его полицейские быстро на свою сторону переманят, опиумом этим голову ему заморочат. Идёт в провокаторы, на своих доносит. Но с такими у нас быстро расправляются, без разговоров, – заметил Паананен грозно. – Свои придушат, потом полицаям подбросят, мол, любуйтесь. Я найду способ с Кутуненом связаться, – пообещал он. – Вы держите в руках эту сумочку, – он взглянул на ридикюль, потом отрицательно покачал головой. – Это не подойдёт. По-буржуазному слишком. Одеться советую попроще, зачем зря привлекать внимание. Неброско, во всё темное, народ там живёт небогатый. Если в шубе явиться, – он указал на пышный воротник Катиного пальто, – сразу заметят, и шпики тоже, привяжутся, не оторваться потом будет. В руках лучше газету рабочую держите, свежий номер «Кансан Уутисет» называется, «Народные новости», и когда войдёте, садитесь за второй столик у окна, напротив стойки. Кутунен всегда там стоит. Он вас увидит. Я найду, как ему передать приметы. Так что будет ждать, не сомневайтесь. Он вас на конспиративную квартиру отведёт, ну чтоб ушей лишних не было вокруг и глаз, там пока скроетесь, это в том же доме, где и Ильич жил, – снова гордо заметил Паананен. – Проследит, чтоб хвост не увязался, он человек опытный. Ну а с ним обсудите, как этой женщине помочь, которая из-за нас в такой переплёт попала. Вы всё запомнили?

– Да, – Катя кивнула. – Всё запомнила.

– Я вас провожу до станции, уже темнеет, – предложил Паананен.

– Нет, нет, это лишнее, – Катя поспешно отказалась. – Вам нельзя лишний раз привлекать к себе внимание. Я дойду сама. В какую сторону идти?

– Сейчас выйдите, направо, и вдоль железнодорожного полотна, ну, с полкилометра будет, – ответил он. – Недалеко.

– Я поняла. Хорошо.

Катя встала. Застегнув пальто, взяла ридикюль.

– Не будем терять время. Не знаете, когда поезд на Хельсинки?

– Должен быть через час, – ответил Паананен, застегивая пуговицы на подбитой мехом портовой куртке. – Но война началась. Наши уже бомбили, – так он выразился о большевиках. – Так что, возможно, пути и повреждены где-то, могут быть задержки.

– Хорошо, я сориентируюсь, до встречи, товарищ Арво, – Катя пожала Паананену руку и направилась к двери.

– Я скажу Кутунену, чтобы он информировал меня, что там у вас и как…

Он не договорил. Под окнами послышался скрип снега, в сумерках за занавеской промелькнули тени.

– Кто это? – Катя раскрыла ридикюль, положив руку на рукоятку небольшого вальтера.

– Сейчас узнаем, – Паананен вытащил маузер из кармана. Он приподнял занавеску и тут же резко опустил.

– Полиция, – сообщил глухо. – Молочница, сволочь буржуазная, настучала всё-таки, – догадался он.

– Много их? – спросила Катя напряженно.

– Много. Я думаю, сторожка окружена.

Через мгновение раздался резкий стук в дверь.

– Полиция! Откройте!

Паананен направил пистолет в сторону двери.

– Вот что, – он задумался на мгновение, затем продолжил решительно: – Вам попадаться нельзя, это однозначно.

– Открывайте! – В дверь барабанили кулаками и ногами.

– Будем прорываться.

– Но как?

– Я отвлеку их на себя. Здесь есть чёрный ход, – он указал на потайную дверь позади себя. – Уходите через него. Бегите подальше от станции, наверняка там сейчас полицаев пруд пруди, переждите где-то в укромном месте. Если я выкручусь, ждите меня часа через три у ювелирной лавки Пекканена. Если до 21 часа я не появлюсь, не ищите меня, уезжайте в Хельсинки. Сейчас объявлен комендантский час, после 21.00 вас просто арестуют. Ясно?!

– Да…

Раздался грохот, дверь с шумом влетела внутрь помещёния, в пустом проеме появилась фигура полицейского. Распахнув дверь чёрного хода, Катя выбежала на улицу. Сзади послышалась стрельба. Кто-то крикнул:

– Женщина уходит!

Она бежала изо всех сил, сильный встречный ветер бросал ей в лицо комья мокрого снега. Она слышала крики за спиной – погоня шла по её следам. Держа вальтер в руке, она то и дело оглядывалась, но за снежной пеленой в сгущающихся сумерках ничего невозможно было различить. Ридикюль открылся, упаковка с лекарствами, присланными ей Коллонтай, упала в снег. Катя на мгновение остановилась, чтобы поднять, но никак не могла найти коробку в грязной снежной жиже под ногами. Шум погони приблизился. «Черт, задерживаться нельзя!» Оставив попытки найти лекарство, она осмотрелась. Она вышла на какую-то улицу. На остановке притормозил трамвай. Из него вышло два пассажира. Перебежав линию, Катя быстро села в него. Двери закрылись, трамвай тронулся с места. Преследователи ещё не появились на остановке. «Значит, и номер трамвая не видели, – подумала Катя с облегчением. – Лекарство жалко. Как я теперь без него? Но могло быть и гораздо хуже. Удалось ли уйти Паананену?» В вагоне она была одна. Вагоновожатый с подозрением смотрел на её мокрое пальто, испачканные ботинки, растрёпанные волосы. Катя заплатила за проезд. На следующей остановке она вышла из трамвая.

– Фрау Сэтерлэнд, можно вас пригласить на минуту? – прервав разговор Маренн с княгиней Ливен, Росслинг заглянул в комнату. От его веселого настроения не осталось и следа. Он снова явно был чем-то озабочен.

– Что случилось?

Маренн спустилась в гостиную.

– Мы плохо думали о Свенсоне, – сообщил Росслинг кисло. – Ему не потребовались наши указания, он сам организовал полицейскую облаву в районе Пори и, представьте, нашёл Паананена.

– Он арестован? – Маренн насторожилась. – Вас можно поздравить, Курт?

Дверь открылась, в гостиную вошел секретарь. Он принес поднос с кофе. Поставив на стол перед камином, бесшумно вышел.

– Угощайтесь, – Росслинг налил кофе в чашку и протянул Маренн.

– Благодарю.

– Увы, фрау Сэтерлэнд, порадовать мне вас нечем, – сообщил после короткой паузы. – Паананена Свенсон нашёл, но арестовать не сумел, тот застрелился, когда его окружили. Грубо, очень грубо! Разве так работают!

Поставив чашку с кофе на стол, Росслинг вскочил с кресла и прошёлся вдоль зажжённого камина.

– Паананена обнаружили на железнодорожной станции, он там определился обходчиком, – рассказывал он. – Его приметила хозяйка молочной фермы, с прежним обходчиком она была в дружбе, очень удивилась, что он исчез. Кстати, труп его нашли под мостом три дня назад, так что Паананен готовил себе пути отхода. Видимо, с началом войны собирался сменить легенду и перейти на нелегальное положение. Молочница попросила своего сына последить за новым обходчиком, за сутки работы к своим обязанностям он не приступил ни разу, хотя прежний совершал обходы каждые два часа. Молочница сообщила в полицию, что новый обходчик кажется ей подозрительным. А тут и наши распоряжения подоспели, мол, надо прочесать всё досконально, проверить всех «новичков». Вот они и направились по сигналу молочницы. И попали очень вовремя, – Росслинг криво усмехнулся и снова уселся в кресло, положив ногу на ногу. Чиркнув зажигалкой, закурил сигарету. Маренн молчала, ожидая, что он скажет дальше. Новость о том, что Паананен мёртв, её не порадовала. Это означало, что Росслинг, вероятно, вернётся к своей идее сделать княгиню Ливен главной виновницей всех его неудач, и перевести стрелки уже будет не на кого. Это Маренн совершенно не устраивало. А действующих персонажей, на кого можно было бы переключить внимание Росслинга, практически не оставалось.

– Когда они явились, у него была женщина, – сообщил Росслинг, помолчав.

– Любовница? – удивилась Маренн – Пролетарии не теряют время зря.

– Не думаю, – гауптштурмфюрер отрицательно покачал головой. – Эта дама бежала через чёрный ход, а Паананен явно принял удар на себя, чтобы её прикрыть. За ней послали погоню, она отстреливалась. На трамвайной остановке села в трамвай и, как сообщил вагоновожатый, проехала только одну остановку, потом вышла. Больше никто её не видел. По описанию блондинка, одета с белое пальто с пышным воротником из меха чёрно-бурой лисицы.

«Неужели Эльза?»

Маренн едва не поперхнулась кофе, услышав рассказ гауптштурмфюрера. Она вспомнила раннее утро 29 ноября, женщина в белом пальто с пушистым воротником и с ридикюлем в руке идёт по улице от вокзала в Хельсинки. Подойдя к окну, княжна Шаховская случайно взглянула на её и… узнала в ней Екатерину Опалеву, ту самую Эльзу. «Но Эльза, по всем данным, отбыла в Швецию, – размышляла Маренн, уже не слушая рассуждения Росслинга. – Неужели она рискнула вернуться? Зачем? Ведь она выполнила задание. Немецкий агент был уничтожен, советские дипломаты беспрепятственно покинули Хельсинки. Она должна была уже вернуться в Москву. Почему она снова оказалась в Финляндии? Неужели из-за того, что княгиня Ливен попала в лапы финской полиции по её вине, и Эльзе это прекрасно известно? Наверняка она получила информацию о происшествии в советском посольстве в Стокгольме. И она вернулась, чтобы вызволить бывшую преподавательницу из беды? Если это так, она страшно рискует здесь, но ещё больше – в Москве. Вряд ли высшее руководство санкционировало её возвращение. Это противоречит их принципам. Она явно действует от себя. Выходит, княгиня Ливен была права, когда утверждала, что Катя не такая, как они. Ну, видимо, да. Во всяком случае, этот её поступок говорит о многом».

Если Эльза здесь, то этим легко объясняется упорство Паананена, почему он не попытался бежать, а фактически отдал себя в руки полиции, чтобы задержать их. Он защищал личного агента Сталина. Приняв на себя удар и пожертвовав жизнью, он дал возможность Эльзе уйти. Так он понимал свой партийный долг.

Сообщать Росслингу о том, что блондинка в белом пальто – тот самый агент Эльза, за которым он охотится, Маренн не стала. Пусть узнает сам, если потрудится. Фотографические портреты Эльзы у него есть, он вполне может сопоставить все данные и сделать вывод. Подсказывать ему Маренн не собиралась. Нет, она ни секунды не думала, что Росслинг прикажет арестовать Эльзу, он даже будет первым, кто потребует её освобождения, если это сделают финны, не разобравшись. Она помнила рассуждения Росслинга о том, что агенты такого калибра – это головная боль. Они всегда предмет политического торга, а мутить воду после заключения пакта – сейчас не время. Да и такая рыбка Росслингу не по зубам. Только он заикнется в Берлине, на кого замахнулся, ему сразу укажут его место, политические осложнения пока никому не нужны. Однако помешать Эльзе освободить княгиню Ливен Росслинг может, и даже наверняка займётся этим – ему же нужно на кого-то взвалить вину за собственный провал, а после гибели Паананена кандидатов больше не наблюдается. Не на Эльзу же он будет валить – это у него не получится. Конечно, рано или поздно Росслинг определит, что Эльза вернулась, но, пока он занимается этим, у Эльзы будет время, а значит, будет время и у Маренн, чтобы найти в Эльзе союзника для реализации своей цели. А цель у них одна – помочь княгине Ливен. А значит, им надо объединить усилия, как это ни кажется странно.

– Мне надо вернуться к княжне Шаховской, прошу прощения, Курт.

Допив кофе, она встала с кресла.

– Думаю, вы быстро выясните, что за женщина пряталась у Паананена, и моя помощь вам в этом не требуется. Особенно, когда у вас есть такой дельный помощник, как Свенсон.

– Я займусь этим немедленно, – пообещал Росслинг.

«Мы тоже займёмся, – с иронией подумала Маренн, направляясь к двери. – Посмотрим, у кого лучше получится».

– Надеюсь, Курт, вы будете относиться к княгине Ливен с прежним вниманием, – попросила она, прощаясь.

– Да, я сделаю всё возможное, буду держать вас в курсе, – пообещал гауптштурмфюрер.

Когда Маренн вернулась на квартиру Маннергейма, где находились княжна Шаховская с сестрой, Маша встретила её восклицанием:

– Мадам де Кле, мы вас ждем! Густав ответил на мою записку, – сообщила она. – Только что приезжал его адъютант. Линию для переговоров с Берлином предоставят через полчаса. Они хотели бы раньше. Но бомбардировки повредили кабель, сейчас его чинят.

– Это очень хорошо, – обрадовалась Маренн.

«Правда, кстати, – подумала про себя. – Особенно учитывая тот факт, что Паананен мёртв и Росслинг находится в безвыходном положении. Надо обезопасить княгиню Ливен, заручившись поддержкой сверху. Пусть Росслинг поищет других виновников, чтобы списать на них неудачу».

– Как вы себя чувствуете, княжна? Позвольте, я осмотрю шов.

Она подошла к постели Маши. Взяв со столика пропитанную спиртом салфетку, оставленную медсестрой, обработала руки.

– Но скоро уже приедет адъютант Густава, – та смутилась.

– Ничего, мы успеем, – заверила её Маренн.

Откинув одеяло, она осторожно сняла повязку. Ощупала шов.

– Я могу порадовать вас, он затягивается, никаких воспалений, – сообщила через минуту. – Хотя сейчас критический период, возможны осложнения. Ну у вас всё идет благополучно.

– Слава Богу! – Зина перекрестилась на икону в углу.

– Вы быстро идете на поправку, – она ободряюще улыбнулась княжне. – Я очень рада. Сейчас снова наложим повязку, – она раскрыла саквояж, доставая медикаменты и коробку с инструментом, снова протерла руки спиртом. Положив лекарство на шов, прикрыла его чистой марлей.

– Вы ничего не говорите о княгине Ливен, как она? – спросила Маша, внимательно глядя на неё. – Ей удалось чем-нибудь помочь?

– Как я и говорила, как раз о её судьбе я собираюсь побеседовать со своим начальством в Берлине, – ответила Маренн, накладывая повязку. – Вы оказали мне большую услугу, договорившись об этом с господином Маннергеймом. Но чтобы вы сказали, Мари, если бы я сообщила вам, – остановившись на мгновение, Маренн взглянула Маше в лицо, – что как я догадываюсь, бывшая ваша протеже Екатерина Опалева, о которой вы мне рассказывали, вернулась в Хельсинки, так как, вероятно, тоже озабочена судьбой княгини Ливен.

– Она её столкнула в эту пропасть, а теперь её совесть загрызла?! – возмутилась Зина.

– Подожди, Зина, – Маша остановила её жестом. – Если она на самом деле вернулась, то совесть у неё всё-таки есть. Впрочем, в отличие от тебя, я в этом не сомневалась.

– Показательно, что княгиня Ливен также довольно высокого мнения о моральных качествах госпожи Опалевой, – подтвердила Маренн, закрепляя бинт. – Что меня даже удивило. Как вы думаете, Мари, если мне удастся найти подходы к госпоже Опалевой, сможем мы с ней действовать совместно ради спасения старой княгини Ливен? Вы лучше знаете её. Что вы мне посоветуете?

– Ни в коем случае, – поспешно заявила Зина. – Она вас немедленно сдаст в НКВД. Или каким-нибудь своим рабочим активистам.

– Зина, не торопись, – Маша снова остановила её. – Я так понимаю, что сейчас находиться в Финляндии, когда дипломатические отношения разорваны, началась война, Катрин очень опасно? – спросила она. – У неё нет никакого прикрытия, ей, в сущности, не на кого опереться. Она действует на свой страх и риск. И наверняка против воли своих начальников в Москве.

– Вы совершенно правы, княжна, – подтвердила Маренн. – Уверена, так и есть.

– Значит, её действительно волнует судьба Дарьи Александровны, она чувствует свою ответственность, – заключила Маша. – И поскольку у неё нет поддержки от своих, она будет готова на любые контакты ради достижения цели. А как иначе она доберётся до княгини Ливен, которую, как я понимаю, держат в тюрьме.

– Она не в тюрьме, но это не имеет значения, – поправила Маренн.

– Катрин добьется успеха, только налаживая контакт с кем-то из властей, кто сочувствует большевикам, – продолжила Маша. – Рабочими демонстрациями здесь не поможешь, сколько их не устраивай. Значит, она будет искать такие контакты. Я думаю, да, мадам де Кле, вы сможете на этой почве найти с ней общий язык. Если потребуется, я готова выступить посредником, – предложила она неожиданно.

– Ты встретишься с этим демоном, который лишил жизни Григория, расправился с моим отцом, а ты сама едва выжила, просто чудом! – возмутилась Зина.

– Я же не прошу тебя с ней встречаться, – спокойно возразила Маша. – Я говорю исключительно за себя. Ты можешь остаться здесь, я же готова поехать, куда мне укажет мадам де Кле, и встретиться с Катрин. Даже если бы с княгиней Ливен не приключилось несчастья, я была бы всё равно готова это сделать при возможности, – добавила она решительно. – Я бы хотела ей сказать, что не таю на неё зла, – Маша перевела взгляд на портрет князя Белозёрского на камине. – И если это мучит её, пусть она забудет и живёт спокойно.

– Нет, я не могу отпустить тебя одну на встречу с этим демоном! Я абсолютно против! – запротестовала Зина. – Ты едва держишься на ногах! Кто знает, чем закончится для тебя такая встреча?! Если нужно, я пойду с тобой, я буду молчать, ты меня уговорила, – заявила она, хотя Маша ни словом не обмолвилась об этом. – Но я тебя не оставлю. А когда состоится эта встреча? – спросила она Маренн.

– Я пока ничего не знаю, – та пожала плечами. – Сначала надо установить, где находится госпожа Опалева, потом поискать пути, как наладить с ней контакт, это всё непросто. А времени у нас мало, – предупредила она. – Представители германской разведки здесь тоже не бездействуют, рано или поздно они также обнаружат, что госпожа Опалева вернулась, и тогда ситуация сильно осложнится. Пока они не наткнулись на неё и уверены, что она отбыла в Стокгольм, надо действовать. Должна признаться, Мари, ваше посредничество действительно оказалось бы весьма полезным, я думаю, – Маренн внимательно посмотрела на княжну Шаховскую. – И ваша готовность встретиться с Катрин вселяет в меня уверенность, что нам удастся наш план.

Внизу на улице послышалось шуршание шин, хлопнула дверца автомобиля.

– Приехал адъютант Густава, – сообщила Зина, взглянув в окно.

– Это за вами, мадам де Кле, – сказала Маша. – Густав точен как всегда.

– Замечательно, мы как раз готовы, – Маренн кивнула, собирая медикаменты в ридикюль.

В дверь позвонили, дежурная медсестра пошла открывать.

– Госпожа де Кле? – спросил молодой мужской голос. – К ней от маршала Маннергейма.

– Она сейчас спустится, – ответила медсестра и сняла с вешалки меховое манто Маренн, чтобы передать хозяйке.

– Ждите меня, когда я вернусь, ситуация станет определённей, – сказала Маренн обеим женщинам, направляясь к двери. – Я надеюсь получить некоторые сведения от моих берлинских руководителей, а также заручиться их поддержкой в деле княгини Ливен. Обо всем расскажу, когда вернусь.

– Маша, ты смелая, добрая, я много хуже.

Обернувшись на пороге, Маренн увидела, как Зина присела на кровать сестры и обняла за плечи.

– Я бы не смогла, я даже не знаю, что мне делать? Простить ей смерть отца? Как это сделать? – спрашивала она.

– Прости, Зина. Не нам судить. Бог рассудит, – Маша поцеловала сестру в лоб. Та всхлипнула, прижав ладонь к лицу.

«Это верно. Не нам судить». Маренн вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Разговор с Шелленбергом состоялся спустя двадцать минут в специально оборудованной комнате в здании Генерального штаба на улице Мариенкату, где в это время располагался Совет обороны Финляндии во главе с Маннергеймом. Переговорная комната была полностью изолирована, отсюда можно было говорить свободно, не опасаясь, что подслушают.

– Добрый день, фрау Ким.

Голос штурмбаннфюрера в телефонной трубке звучал так четко, что казалось, он находится не в Берлине, а за столом напротив.

– Признаться, мы по вам соскучились. Профессор де Кринис едва ли не каждый день начинает со звонка в мою канцелярию, чтобы узнать, а когда же возвращается фрау Сэтерлэнд и почему она задерживается.

«Ещё бы де Кринис не нервничал, – подумала Маренн про себя иронично. – Так ему никакой заботы, только подписывай документы, а всё решаю я. А тут ответственность свалилась, он давно отвык от такой напряжённой работы».

– Мне доложили, операция прошла успешно, – продолжил Шелленберг. – Как здоровье княжны Шаховской? Мне звонил Геринг, он на постоянной связи с бароном Маннергеймом. Говорит, она идёт на поправку, рейхсминистр просил вас благодарить. Я доложил рейхсфюреру. Он также очень доволен.

– Да, операция прошла без осложнений, – ответила Маренн сдержанно. – Окончательные выводы делать пока рано, это покажет время. Но первые результаты обнадеживают. Думаю, нам удалось подавить процесс, так что скоро княжна забудет о неприятностях.

– Рейхсфюрер отметил важное политическое значение вашего успеха, фрау Ким, – в голосе Шелленберга послышалась скрытая усмешка.

– Я благодарна рейхсфюреру за высокую оценку, – ответила Маренн скромно.

Она понимала иронию Шелленберга: «А что ещё мог отметить рейхсфюрер? В медицине он не разбирается. Только по политике, конечно. Но ничего не сказать он тоже не мог».

– В связи с началом боевых действий между Финляндией и СССР рейхсфюрер просит вас вернуться в рейх, – сообщил Шелленберг. – Он полагает, что оставаться в Хельсинки небезопасно. Город подвергается бомбардировкам. Хотя советское правительство и не признаёт это, но скрыть такие факты им не удастся. Мы заявили протест, Молотов же ответил, что ему ничего об этом не известно, но они примут во внимание.

– Сегодня утром авиация Балтийского флота бомбила центр города, – подтвердила Маренн. – Бомбы попали в густонаселенный район около Зоологического музея. Почти сто человек среди мирных граждан убито. Атаку можно было наблюдать из окна дома, где живёт княжна Шаховская. Надо было бы спуститься в бомбоубежище, – призналась она. – Но княжне пока трудно спускаться и подниматься по лестнице. Поэтому мы остались в квартире. Я уже привычная к военной действительности, – она улыбнулась, – княжна Шаховская тоже была на войне, а вот её сестра очень испугалась.

– Сейчас бомбардировки прекратятся на время, – сказал Шелленберг, – американцы поставили вопрос об исключении СССР из Лиги наций. Но я согласен с рейхсфюрером, вам надо возвращаться в Берлин, фрау Ким.

– Можно сказать, что я вполне готова, но есть одно обстоятельство, которое удерживает меня, – призналась Маренн. – Я бы даже просила эвакуировать прибывший со мной персонал, так как больше здесь они мне не понадобятся, за княжной Шаховской смогут ухаживать финские медсестры, они достаточно квалифицированы, к тому же получили инструктаж. А мои люди, второй хирург и медсестры, нужней сейчас в Шарите. Но сама я вынуждена задержаться…

– В чем причина? – Шелленберг спросил серьёзно.

– Мой штурмбаннфюрер, вы обратили наверняка внимание, что я звоню по финской линии, – начала Маренн. – Барон Маннергейм любезно предоставил мне такую возможность, но это не потому, что у гауптштурмфюрера Росслинга, представляющего здесь нашу службу, отключилась связь. Я хотела бы получить вашу санкцию, не информируя его предварительно. Вопрос касается последней операции, когда был уничтожен наш агент, внедренный в советское посольство.

– Рейхсфюрер крайне недоволен, Гейдрих в бешенстве, – ответил Шелленберг. – Росслинг – его протеже, и он чувствует себя уязвленным лично. Советскому агенту под псевдонимом Эльза удалось перехитрить его человека. Гейдрих никак не может с этим смириться и назначил расследование.

– Советский агент под псевдонимом Эльза – это бывшая княгиня Екатерина Белозёрская, в девичестве Опалева, воспитанница княгини Алины Николаевны Белозёрской, убитой большевиками в Екатеринбурге в июле 1918 года. Неужели Росслинг не доложил? – Маренн искренне удивилась. – Эта дама хорошо известна моей подопечной княжне Шаховской, так как та долгое время считалась невестой сына княгини Белозёрской, Григория, генерал-лейтенанта русской армии, но женился он в восемнадцатом году не на Маше Шаховской, а как раз на той самой Екатерине Опалевой, которая числится в советских спецслужбах под псевдонимом Эльза. Мария Шаховская лично узнала Опалеву, когда та приехала в Хельсинки, и я сообщила об этом Росслингу. Почему он не информировал, мне непонятно, – Маренн сделала паузу, Шелленберг молчал, ожидая, что она скажет дальше, чувствовалось, что он неприятно удивлен. – Не знаю, какую игру ведет Росслинг, – продолжила она, – какую выгоду ищет, но мне думается, он также не довёл до сведения начальства, каким образом Эльзе удалось его обставить.

– Он доложил о неком глубоко законспирированном лице, которое было неизвестно ни ему, ни сотрудникам бюро Канариса, личный агент Эльзы, сыгравший свою роль, когда, казалось бы, все пути были отрезаны. Это очень опытный сотрудник НКВД, сейчас Росслинг занимается его допросами, чтобы собрать как можно больше информации.

– Собрать информацию? С кого? – Маренн возмутилась. – Он об этом докладывает вам, штурмбаннфюрер?

– Нет, Росслинг работает напрямую с Гейдрихом, он докладывает ему, а группенфюрер сообщает мне.

– Росслинг просто обманывает, чтобы выиграть время и оттянуть тот момент, когда ему придется признать, что он сам виноват в том, что Эльза его обыграла. Его тайный суперагент – пожилая, больная женщина со слабым сердцем, одышкой, кашлем в возрасте около семидесяти лет. Это княгиня Дарья Ливен, бывшая преподавательница музыки и французского в Александровской гимназии в Санкт-Петербурге. её старшая сестра возглавляла Смольный институт и пользовалась расположением русской императрицы Александры Фёдоровны. Она хорошо известна княжне Марии Шаховской, так как преподавала им с сестрой музыку. Княгиня Белозёрская, камер-фрейлина её величества, пригласила Дарью Ливен заниматься с её новой воспитанницей. Так эта добрая, наивная женщина познакомилась с будущим агентом Эльзой, – Маренн усмехнулась. – После революции Дарья Ливен бедствовала в России, и бывшая ученица, Катрин Опалева, вдова уже погибшего князя Белозёрского, предложила ей помощь. Но не от себя, у самой у неё в большевистской России давно ничего не было, даже собственной пары туфель, всё принадлежало НКВД, где она к тому времени уже служила. И помощь она, естественно, предложила от этой организации, только бедная княгиня Ливен ничего об этом не знала. Опалева помогла бывшей преподавательнице выехать из России в Финляндию, сняла для неё квартиру, спонсировала деньгами, как бы держала про запас. Пока не пришло время спросить по счету. Это случилось как раз 28–29 ноября, когда, приехав в Хельсинки, чтобы разблокировать своего резидента, Опалева поняла, что миссия её провалена, так как германские спецслужбы совместно с финской контрразведкой её опередили. И вот тогда она вспомнила о Ливен. Это не какого-то спецагента, глубоко законспирированного и обученного, Эльза направила, чтобы выманить нашего человека в посольстве, затаившегося по приказу Росслинга. Она уговорила эту старую, больную женщину, живущую одиноко с кошкой, выполнить её инструкции, а та всё перепутала и в результате попалась в руки финской полиции в Турку. Это какой опытный спецагент, о котором рассказывает Росслинг, так бы опростоволосился? Это только дилетант, напуганный, неопытный. Сейчас княгиня Ливен находится в резиденции Росслинга, он действительно забрал её у финнов, – подтвердила Маренн. – Но ни одного допроса не провёл. Я запретила ему её допрашивать, так как у неё от всего пережитого случился сердечный приступ, я вовремя успела, иначе бы она умерла. И не исключено, что он повторится. К тому же допрашивать её не о чем. Хоть я и не сотрудник спецслужбы, но даже мне это понятно, – добавила Маренн возмущённо. – Случайный человек, дилетант, отправившийся на задание с любимой кошкой в клетке, своей главной драгоценностью! Всё, что она знала, она уже изложила тому шоферу в Турку, который сдал её в полицию. К тому же в связи с началом боевых действий вся эта информация устарела. Росслинг сейчас держит у себя эту Ливен, а Гейдириху докладывает, что у него в руках крупный агент, в надежде, что таковой попадётся. Благо он с группенфюрером на прямой связи и проверить его не так просто.

– Я полагаю, фрау Ким, группенфюреру будет крайне интересно узнать всё, что вы сообщили, – заметил Шелленберг задумчиво. – Он не знает и малой части этой информации. Росслинг пользуется его крайней занятостью.

– Однако меня беспокоит то, что сейчас положение княгини Ливен усложнилось, – продолжила Маренн. – Во-первых, Росслингу пока неизвестно, но я обязана сообщить, что Эльза вернулась в Хельсинки, она уже не в Швеции, как думает Росслинг, она здесь. Её обнаружила финская полиция, когда пришла арестовывать одного из её агентов, того самого, который должен был после выполнения задания переправить в Швецию княгиню Ливен. Она назвала его имя шоферу такси, тот назвал его на допросе. Агент, конечно, поменял документы и сменил место жительства. Но в военное время новому человеку трудно остаться незамеченным, его приметила одна из жительниц поселка в окрестностях города Пори и донесла в полицию. Агент в перестрелке был убит, Эльзе удалось скрыться. Теперь не знаю, кого Росслинг постарается выставить в качестве суперагента, никого, кроме самой княгини Ливен, у него не остается, – заключила Маренн. – А это значит, что над бедной женщиной нависла смертельная опасность. Он постарается как можно скорее избавиться от неё. Ведь не предъявит же он её Гейдриху? Тот сразу уличит его в обмане. А так – убита при попытке к бегству, а документы – вот, всё оформлено верно, бумага всё стерпит. Для Росслинга это способ оправдаться. Ведь не признается же он Гейдриху, что сам совершил ошибку, приказав финской полиции снять наружное наблюдение за Эльзой, уверенный в том, что у неё нет никаких запасных вариантов. По этой причине она смогла незамеченной отправиться к княгине Ливен и устроила эту операцию. Иначе каждый её шаг был бы известен властям, и тогда её действия по-настоящему были бы блокированы. Она ничего не смогла бы сделать.

– За Эльзой не было наружного наблюдения? – Шелленберг спросил недовольно.

– Не было, – подтвердила Маренн. – И от этого факта Росслингу как-то надо увернуться, чем-то прикрыться. Крупной добычей, например. Он выдаст за такую «добычу» княгиню Ливен, я уверена. Единственное, что спасёт княгиню Ливен сейчас, – это немедленный доклад группенфюреру, а то и самому рейхсфюреру со всеми подробностями, штурмбаннфюрер. Иначе они станут заложниками очень нечистоплотной манипуляции недобросовестного сотрудника. Не хватает ещё доложить о подобном успехе разведки фюреру, а потом публично сесть в лужу.

– Я немедленно доложу всё Гейдриху, – пообещал Шелленберг. – Росслинг не успеет и пальцем пошевелить, как будет смещён со своего поста. Вы уверены, фрау Ким, что Эльза вернулась в Хельсинки? – спросил он серьёзно. – С чем это связано? Она же выполнила задание.

– По всем приметам, это она, – подтвердила Маренн. – Она вернулась вчера ночью, несмотря на начало боевых действий, я думаю, это связано с тем, что она узнала о происшествии с княгиней Ливен и будет пытаться её освободить.

– Москва не дала бы ей санкции, – заметил Шелленберг уверенно. – Это против всех правил.

– Мне кажется, она действует без всяких санкций, на свой страх и риск, – предположила Маренн. – Чувствует свою вину…

– Странное чувство для разведчика.

– Я считаю, это вполне возможно, – ответила Маренн. – Психологически Эльза очень сложный тип. Бывшая дворянка, но не признанная в своем кругу, на службе у красных не по зову сердца, а от безысходности, так как эмиграция её отвергла. Она наверняка многие годы обвиняла себя в том, что из-за неё бывшая невеста её мужа пыталась покончить с собой, и покончила, как она считала до недавнего времени. Что сам супруг погиб тоже из-за неё. Боюсь, она глубоко несчастлива, её душу разрывают противоречия. И она способна на сильные спонтанные эмоциональные порывы, тем более, что она вполне может себе это позволить, пока пользуется поддержкой лично Сталина. Я хотела просить вашей санкции, штурмбаннфюрер, выйти на контакт с Эльзой. Она же будет искать контакты. Как она узнает, где находится княгиня Ливен? На кого ей опереться? Все сотрудники советских ведомств эвакуированы, она одна, в изоляции. Она будет пытаться как-то найти дорожку, чтобы освободить бывшую преподавательницу. Может быть, ей эту дорожку предложить? – спросила Маренн осторожно. – Не думаю, что в её положении у неё большой выбор вариантов. Она может согласиться, если всё правильно сделать. Она увезёт княгиню Ливен в Швецию. Я только опасаюсь, штурмбаннфюрер, – призналась она, – Росслинг может спугнуть Эльзу, когда узнает о её возвращении.

– Росслинг будет нейтрализован уже сегодня, – уверенно ответил Шелленберг. – Думаю, я сумею убедить рейхсфюрера, что всю ответственность за судьбу княгини Ливен надо возложить на вас. Не думаю, чтобы Гейдрих, узнав все подробности, защищал Росслинга перед рейхсфюрером. Пусть Росслинг пишет рапорт, как он допустил подобное развитие событий, а здесь в Берлине уже решат, что с ним делать дальше. Что касается Эльзы, задержать её невозможно, тем более без особого повода, это прямой вызов Сталину, – продолжил Шелленберг задумчиво. – В нынешних условиях это неприемлемый ход. Да и бессмысленный – что махать руками после драки? Она уже сделала свое дело. Росслинг проиграл. Возвращаться к этой теме – только потерять лицо. Лучше сделать вид, что нас это совершенно не уязвило. Вы правы, фрау Ким, Эльза будет искать контакты. И помощников у неё немного, сейчас, после эвакуации дипкорпуса и всех советских учреждений из Хельсинки, они могут найтись только в рабочих кварталах, среди финских пролетариев, работающих на Москву. Но это не наш профиль, как вы понимаете, фрау Ким, – Шелленберг усмехнулся. – Поэтому сходу подсказать ничего не могу. С пролетариями работает Мюллер, его сфера. Сразу после нашего разговора я свяжусь с ним, он наверняка поделится с нами контактами. Я уверен, у него есть свои люди в этой среде. И мы скоро узнаем, действительно ли Эльза снова объявилась в Хельсинки и что она намерена предпринять. На тот раз я лично буду следить за этим делом, так что прежних ошибок мы не повторим.

– Княжна Шаховская при необходимости согласилась выступить посредником между нами и Эльзой, – сообщила Маренн. – Могу ли я использовать её?

– Это на ваше усмотрение, фрау Ким, – ответил Шелленберг. – Если здоровье позволяет княжне, что ж, я не вижу препятствий, при определённых условиях это может быть полезно. Но не стоит рисковать хрупким здоровьем госпожи Шаховской зря. Хотя не думаю, что Эльза настроена агрессивно. Она действует без всякого прикрытия, вполне возможно, она будет рада такого рода поддержке. Я информирую вас, фрау Ким, в самое ближайшее время, – пообещал Шелленберг. – А теперь, фрейлейн Джилл просила спросить, не хотите ли вы поговорить с ней? Она соскучилась.

– Конечно, мой штурмбаннфюрер, – Маренн искренне обрадовалась, услышав о дочери. – Я не осмелилась обратиться с просьбой. Время дорого.

– Всё в порядке, – успокоил её Шелленберг. – Я переключу вас в приемную.

– Благодарю, штурмбаннфюрер.

Узкая полоска зеркала, вставленного в створку шкафа, тускло отражала её бледное худое лицо. Светлые волосы гладко зачесаны и собраны в узел на затылке. На худых плечах, как на вешалке, болтается простое коричневое пальто со скромной вышивкой по подолу, очевидно, что оно ей великовато. «Ирма Такконен, хозяйка этой вещи, любила покушать и на здоровье не жаловалась, – подумала Екатерина Алексеевна с мрачной иронией. – Но теперь ей уже всё равно».

Перед глазами возникло белое, как лист бумаги, лицо мёртвой женщины, глаза широко раскрыты, в них застыл ужас. Она лежит на спине, в луже собственной крови, рядом – маленькая белая собачка, шпиц, тоже мёртвая. Женщина в нарядном синем платье, изящные ботинки на каблуках. Пальто и сумочка валяются на брусчатке рядом. Видимо, женщина несла их в руках и выронила, когда её поразил осколок. «Выбежала из дома по воздушной тревоге, даже не оделась толком, – подумала Екатерина Алексеевна, – только собачку взяла с собой, да самые нужные документы в сумочке. Дом-то стоит целёхонький, а они обе мёртвые. Бомба угодила в здание напротив трамвайной остановки, мощная бомба, осколки далеко разлетелись. Так и прервалась жизнь Ирмы Такконен и её собачки. Наш советский летчик наверняка получит Звезду Героя за то, что прервал их жизни. Но он не виноват – ему так приказал товарищ Сталин, – всё с той же горькой иронией рассуждала Екатерина Алексеевна, разглядывая себя в тусклое зеркало. – И мне товарищ Сталин приказал наплевать на жизнь княгини Ливен, собственно, тоже прервать её жизнь, и за это меня наверняка ждало бы поощрение. Точнее, товарищ Сталин бы приказал обязательно, если бы Лаврентий ему доложил. Но Лаврентий не доложил, конечно, ждёт, чем всё закончится, а я воспользовалась этим. Поэтому жизнь княгини Ливен ещё, возможно, продлится. А вот советский летчик оказался куда более исполнительным, и Ирме Такконен не повезло, она мертва».

Екатерина Алексеевна повернулась, рассматривая себя сбоку. «Хорошо, что ещё не с мёртвой сняла, – подумала она. – Рядом лежало пальто, и совсем не запачкалось. И сумочка с документами. Как по заказу. Какой-то советский сокол для меня постарался. Документами можно воспользоваться, в военной суматохе не скоро ещё выяснится, что Ирмы Такконен нет в живых, во всяком случае, это не сразу будет зафиксировано. А так, конечно, её опознают соседи».

Катя отошла от зеркала, подошла к покрытому синей тканью столу перед круглым окошком, задернутым кружевной занавеской. Взяла в руки сумочку Ирмы Такконен, раскрыла её. Внутри нехитрый женский набор – расческа, зеркальце, духи, пудреница, маникюрные ножницы и пилочка для ногтей. Ирма Такконен явно не принадлежала к рабочему классу, во всяком случае, на работу каждый день не ходила, у неё было время ухаживать за руками и пудрить нос. Впрочем, никакой классовой враждебности к Ирме Такконен, а также упоительного восторга по поводу того, что её настигла «карающая длань пролетариата», как выразились бы советские пропагандисты, Катя не испытывала. «Мне ли радоваться? – подумала она. – Разве меня она не настигла в 1917 году? И ничего хорошего я от этого пролетариата не увидела. Вот, ваше сиятельство княгиня Белозёрская, – она повернулась, снова взглянув на себя в зеркало, – всё на вас чужое. Платье и ботинки вашей бывшей подруги, княжны Марии Шаховской, взяли без спроса в её усадьбе, – она мрачно усмехнулась. – Пальто и сумочка – некой Ирмы Такконен, погибшей под бомбежкой. Только шляпка ваша собственная, да и то вуаль пришлось оторвать. Вы же собираетесь изображать из себя простушку».

Отдернув занавеску, Катя взглянула на улицу внизу. Та самая улица Силтасааренкату в рабочем квартале Хельсинки, о которой ей не без гордости рассказывал Паананен. В доме напротив от царских «ищеек» прятался их любимый Ильич, и «его охраняли рабочие». «В то время как раз мы с Машей Шаховской танцевали на рождественском балу в доме Энгельгардта и волновались, кого из нас Гриц пригласит на вальс первой». Дом Энгельгардта с тех пор тоже стал народным достоянием, как и весь Санкт-Петербург в целом, превратившись в Ленинград. Отсюда с Сиотасааренкату рукой подать до площади Хаканиементори, где в пивной «Хиускикури» она рассчитывала встретиться с рабочим активистом Кутуненом. Накануне поздно вечером в Пори, оторвавшись от полиции, она пришла к ювелирному магазину Пекканена и ждала Паананена до 21.00, как договаривались. Но он не появился. Удалось ли ему уйти от преследователей, или он погиб, – Катя не знала. Судя по яростному характеру перестрелки, которую она слышала, убегая, второе не исключалось. В 21.20 она села в Пори на поезд, который довез её до Тампере, и только там глубоко за полночь с большими трудностями ей удалось пересесть на поезд в Хельсинки. Бомбардировки повредили в некоторых местах железнодорожное полотно, сообщение нарушилось, поезда ходили редко и медленно – ждали, пока проведут ремонтные работы. По этой причине пассажиров скопилось много, вагоны были набиты битком, никто не ехал по билету, на него только смотрел проводник при посадке. В вагоне было душно – не продохнуть. О чем говорили пассажиры, Катя не знала – по-фински она не говорила. Только извиняющее улыбалась, когда её просили подвинуться, чтобы пройти. Люди в вагоне ехали самые разные, и побогаче, и победнее, на неё никто не обращал внимания. Но, в общем, все вели себя вежливо. В пути несколько раз останавливались – объявляли, что работы на путях впереди ещё не закончены, а однажды даже объявили воздушную тревогу. Поезд остановился. Началась паника, люди давили друг друга, стараясь побыстрее выйти из вагонов. По счастью, быстро выяснилось, что это ошибка, и поезд двинулся дальше. В Хельсинки прибыли утром после почти двенадцати часов, проведенных в дороге. Едва выйдя с вокзала, Катя сразу увидела, что город недавно подвергся воздушному налету советской авиации. Горели трамваи, автомашины, несколько домов было разрушено и полыхало, пожарные машины с сиренами проносились мимо, спеша к месту пожара, на тротуарах ещё лежали тела погибших – не успели убрать. Свернув с вокзала на тихую улицу, ведущую к Зоологическому музею, – Кате хотелось избежать центральных городских улиц, где наверняка было много полиции, – она и наткнулась на тело Ирмы Такконен, погибшей при бомбежке. Помня наставления Паананена, не появляться в рабочей пивной в богатой буржуазной одежде, так как это могло бы вызвать негативную реакцию, Катя ещё в поезде размышляла, где ей приобрести пальто и сумку попроще. Просто прийти в магазин и купить казалось небезопасным. У любого продавца вызвало бы удивление, что дама в богатом пальто с меховым воротником вдруг примеривает одежду, которая совсем не подходит ей по статусу. А где удивление – там и подозрение, это неразлучные спутники. В сложившихся условиях войны любое подозрение может означать мгновенный звонок в полицию. А с полицией лишний раз Кате встречаться нельзя – это верный путь к провалу всего дела, да и к собственному аресту. К тому же надо было приобрести какие-то документы. В тех, что выдала ей Коллонтай, она значилась супругой преуспевающего коммерсанта – для встречи с активистами в рабочей пивной всё это явно не подходило. Так что пальто и сумочка несчастной Ирмы Такконен пришлись Кате как нельзя кстати. Там же в подворотне, – благо, прохожих на улице не было, все ещё прятались после налета, – Катя сняла свое белое пальто, завернула его в газету, – их много валялось на тротуаре возле разбитого осколками киоска, – перевязала кушаком. Надела пальто убитой, взяла её сумочку, переложила в неё всё содержимое ридикюля, в том числе и свой вальтер. Сам же ридикюль оставила мёртвой Ирме Такконен. Её это сумка или не её – кто будет разбираться. Может, потом кто из соседей и вспомнит, что у неё никогда такого дорогого ридикюля не было, но когда это ещё будет? Да и вспомнят ли? Сумку могли просто украсть – это не исключается, хотя как раз денег-то в ней и не было. Ирма Такконен не прихватила с собой кошелек. Видимо, пилка для ногтей была ей гораздо нужнее. В новом пальто и с новой сумкой в руках, Катя обошла квартал вокруг Зоологического музея – он был оцеплен полицией после бомбардировки. Она видела много пожарных машин и машин скорой помощи – разрушения оказались значительными. И это в самом центре финской столицы. На следующей остановке она села на трамвай и доехала до Каллио. Прочитав объявление на остановке, поднялась на пятый этаж дома на Силтасааренкату, того самого, где жил Ильич. В объявлении говорилось, что хозяйка сдаёт комнату, недорого. «Может, приобщусь к великому? – подумала Катя про себя насмешливо. – Что-нибудь напишу, например “Государство и революция”. Когда вернусь в Москву». Она позвонила в дверь. Хозяйка, пожилая финка интеллигентного вида, сообщила, что комната действительно сдаётся, но находится в доме напротив. «Это жаль. Гения из меня не получится. Да и то верно, не для моей больной головы такие занятия», – вздохнула Катя.

– Можно снять комнату на дня два-три? – спросила она хозяйку. – Я заплачу сразу.

Хозяйка несколько секунд раздумывала: конечно, ей бы хотелось, чтобы комнату сняли на длительный срок – сумма была бы внушительней. К тому же беженцы уже прибывают из районов, где начались боевые действия.

– Я заплачу дороже.

Кате были понятны её сомнения. И видимо, её последний аргумент подействовал.

– Что ж, хорошо, живите, – согласилась она и отдала Кате ключ.

Комната оказалась маленькой, полукруглой. Из мебели – только стол, старый трехстворчатый дубовый шкаф, весьма вместительный, с зеркалом. Напротив окна – кровать, застеленная кружевным покрывалом. Около неё – кресло с мягкими подлокотниками. Обивка стен новая, потолок покрашен – видимо, перед тем, как сдавать, в комнате сделали ремонт. На полу шерстяной ковер, вытканный в излюбленном финском стиле – с фигурками оленей. При входе – умывальник. В туалет надо выходить на лестничную площадку, от этой двери хозяйка дала Кате отдельный ключ. В ночное время предлагалось воспользоваться горшком, который Катя обнаружила под кроватью. «Не думаю, что я задержусь здесь надолго, но, в общем, ничего, жить можно, – заключила она. – Конечно, хозяйка обратила внимание, что у меня с собой мало вещей, только выходное пальто, как она наверняка подумала. Но для того, чтобы пожить в столице два или три дня, незачем тащить с собой целый чемодан. Так что это вряд ли вызвало у неё подозрение».

Итак, сегодня среда, и Кутунен в пивной ждёт связников с 20 до 24 часов, так говорил Паананен. Пароль «Красный мак», отзыв «Калина». В руках надо держать свежий номер газеты, как она называется? Кажется «Народное дело» или «Народные новости», «Кансан Уутисет». Газета у неё есть. Катя купила её в киоске, когда вышла из трамвая на Силтасааренкату. Повесив в шкаф свое «выходное пальто», Катя присела перед небольшой печкой, находившейся между столом и кроватью. Рядом с ней в ведерке стоял уголь. «Надо попытаться её растопить, – подумала она. – В комнате холодно». А холод ей категорически противопоказан. Боли в голове становятся сильнее. Ей надо быть крайне осторожной – лекарства у неё нет, она потеряла упаковку, переданную ей Коллонтай, когда бежала от финской полиции в Пори. Без лекарства приступ болезни может оказаться для неё смертельным, но, даже если он и не будет иметь летальный исход, оказаться в финской больнице, где легко обнаружится, что она вовсе не та, за кого себя выдает, означает только одно – столкнуться с финской полицией, то есть арест. Топить печь её когда-то учил Кузьма, денщик Григория. Юная Катя в княжеском поместье находила это занятие увлекательным. Она любила смотреть на огонь, на пылающие алые угли, когда дрова догорали и рассыпались и от углей шло приятное тепло. «Перво-наперво важна затравка», – говорил Кузьма деловито. Так он называл мелко колотую щепу, которую использовал для разжигания огня. «И проверить тягу». Катя открыла заслонку, чиркнув спичкой, подожгла лист бумаги, – несколько бумажных комков и щепки она нашла на подносе за креслом, – дым уходил хорошо, – значит, тяга есть. Потом положила в печку содержимое подноса, подожгла. Когда бумага и щепки занялись, пришло время угольных брикетов. Огонь разгорался весело, в комнате стало тепло. Придвинув кресло к печке, Катя сняла пальто, накрывшись им, забралась с ногами в кресло, глядя на огонь. Она сама не заметила, как задремала. Сказалась усталость последних дней. Как и часто прежде, во сне к ней вернулись дни её юности, недолгие мгновения счастья. Высокие яблони в саду княжеской усадьбы на Белом озере клонят к земле ветки под тяжестью плодов. Вместе с Кузьмой и его женой она собирает их в корзину и относит на широкую открытую террасу, где княгиня Алина Николаевна собственноручно варит варенье по секретному рецепту, рассказанному ей когда-то бабушкой. Варит целиком, не разрезая плоды, и красноватые бока яблок медленно поворачиваются в густой оранжевой карамели в огромном чане на огне. «Позвольте, мадемуазель, я помогу вам отнести вашу корзину матушке, она тяжелая». Григорий наклоняется, чтобы поднять корзину с яблоками, на мгновение их взгляды встречаются. Она видит совсем близко его зеленоватые глаза под чёрными густыми бровями… Когда она проснулась, печка уже догорела и погасла. Но в комнате было ещё тепло. За окном стало смеркаться. Катя взглянула на круглые настенные часы над печкой – шесть часов вечера. Ей пора отправляться на Хаканиементори, 8. Вдруг Кутунен сегодня придёт раньше. Прикрыв заслонку, Катя надела пальто, шляпку, взяла сумочку Ирмы Такконен и вышла из комнаты – замок защелкнулся за ней. Она на всякий случай проверила в кармане ключ – на месте, не забыла. Дорога до площади Хаканиементори, как и говорил Паананен, оказалась недолгой, она заняла не больше семи минут. Площадь была пустынна, вообще прохожие попадались нечасто. Тем больше поразило Катю обилие посетителей в пивной – там просто яблоку негде было упасть. И все – молодые мужчины, призывного возраста. «Странно, насколько мне известно, объявлена мобилизация, а эти явно не собираются идти воевать, да и не боятся наказания». Кате пришлось поработать локтями, чтобы пробраться к стойке между столами, буквально облепленными пролетариями, обильно потребляющими пиво, закусывая его сосисками.

– А что, на фронт ребят не берут? – спросила она по-немецки у бармена, хотя и понимала, что лучше не стоит.

– Да сами не идут, а чего лезть под пули-то за буржуйское дело? – ответил тот беспечно. – Буржуям надо, вот пусть сами и воюют. У нас, знаете ли, дамочка, свой доктор есть, он справки выдает, что, мол, негодные, со здоровьем плохо, – бармен как-то неприятно засмеялся. – Мы же Советам классовые союзники. Если красные сюда придут, эти парни, – он указал взглядом на посетителей пивной, – только рады будут.

– И что, это все негодные к службе? – Катя тоже взглянула в зал.

– Все негодные, – ответил бармен с явной издевкой. – Пусть буржуи за себя кровь проливают, мы-то при чем?

«Вот так в семнадцатом году они предали русскую армию и русского императора, – подумала Катя с горечью, глядя на разгоряченные лоснящиеся лица подвыпивших пролетариев. – Они предали родину ради какого-то мифического классового братства, а на самом деле просто ради того, чтобы отсидеться в стороне, прибрать к рукам, что плохо лежит, и поделить потом награбленное. Наслушавшись большевистских пропагандистов, они братались с немцами, убивали офицеров, топтали знамена, под которыми были одержаны великие победы. Нет, это были не эти самые люди, конечно, хотя Финляндия входила тогда в состав империи, а точно такие же, их классовые сородичи. Хотя, может быть, и они, кто постарше. Теперь точно так же они предают Маннергейма. Но ведь и Сталину они не верны, там в России. Их держит только страх. А страх исчезнет, они и Сталина скинут, лишь бы их не трогали. Такие понимают только дубину и страх, как дикий зверь склоняется перед тем, кто сильнее, но тут же сможет впиться зубами в горло, как только хозяин покажет слабость. Сталин это знает. Он знает, с кем имеет дело. Они подчиняются только беспощадной жестокости».

– Так вы ждёте красных? – она снова повернулась к бармену. – У вас собственная пивная?

– На паях, – ответил тот настороженно. – А что?

– С паями придется расстаться, – заметила Катя подчеркнуто равнодушно. – Ну, если красные придут. Вот эти, – она кивнула в зал, – всё здесь разнесут по щепкам.

– Но я же сочувствующий! – возмутился бармен.

– Это не имеет значения, – Катя только пожала плечами. – У красных все сочувствующие уже давно в тюрьме. И это им повезло. По сравнению с противниками. Те просто мертвецы.

– Дайте мне тоже сосиски, что ли? – попросила она, заметив, что бармен заметно погрустнел. – Есть хочется.

– А, да, пожалуйста, пожалуйста.

Тот отскочил на минуту к большой кастрюле, стоящей у него за спиной, загремел крышкой, потом повернулся, держа в руке миску с тремя дымящимися сосисками в ней. Поставил миску перед Катей.

– Вот, пожалуйста.

Вытер руки об фартук.

– А вы почем знаете, что так всё будет? – спросил он Катю, пододвинув ей блюдце с хлебом.

– Что «всё»? – переспросила она, откусив сосиску.

– Ну, насчёт красных. С паями, – бармен оперся локтями на стойку, чтобы быть поближе. Было заметно, что его испугала перспектива, которую ему нарисовала незнакомая посетительница.

– Это точно? – спрашивал он. – Вы точно знаете?

– Точно, – ответила она, вздохнув. – Абсолютно.

«Ещё как точно-то, – подумала с горечью про себя. – Тебе даже не представить, насколько точно мне всё это известно».

– А вы сама-то кто будете? – поинтересовался бармен. – Я вас здесь раньше не видел.

Она ждала этого вопроса.

– А я и не приходила, мне что здесь делать? – доедая сосиски, Катя пожала плечами. – Я по таким местам не хожу.

– Не из рабочего класса?

– Нет, цветы продаю, – ответ она придумала заранее.

– Торгашка, значит, – бармен усмехнулся. – Мелкобуржуазная среда. Хорошо, что не буржуйка.

«Это мне и без объяснений понятно», – подумала Катя с горькой иронией.

– Ну и что вам здесь понадобилось? – продолжал спрашивать бармен. – Ищешь, что ль, кого? – догадался он.

– Ищу, – ответила Катя. – Марко Кутунена, слышали про такого? Говорят, он трамвайные пути ремонтирует, а ещё самовары чинит. Мне его посоветовали как мастера. Сказали, что здесь он бывает. Вот я и пришла. Кутунен когда приходит, вы не знаете, – она взглянула на бармена озабоченно. – Долго ждать ещё?

– Ну, он около восьми появляется, – ответил тот, и в голосе его промелькнули нотки разочарования.

«А он думал, я жениха пришла себе искать, – насмешливо подумала Катя. – Себя хотел предложить».

– Но насчёт того, чтобы он самовары чинил, я такого не слышал, – продолжал бармен. – Это вам напутал кто-то, дамочка. Правда, врать не буду. Сами у него спросите, когда появится. Он как раз по средам приходит, раньше на работе заканчивает. Я ему тут рыбку соленую на закуску приготовил, – он кивнул куда-то под стойку. – Должен явиться. Он пивка выпить любит.

– Вы ему скажите, что я его жду, – попросила Катя бармена. – Я вот за тот столик у окна сяду. Он как раз освободился. И положите ещё сосисок, пожалуйста, – она пододвинула бармену миску. – Я за всё сразу заплачу.

– Вы как с голодного острова, – удивился тот, но сосиски положил. – Хлеба ещё возьмите. Может, пива налить?

«Это мне категорически нельзя. А что голодная – это верно. Последний раз обедала ещё в советском посольстве у Коллонтай», – грустно сыронизировала Катя про себя.

– Если пиво не пьете, компот имеется, из клюквы, – предложил бармен.

– Вот компот давайте, это хорошо, – согласилась она. – Так вы не забудете сказать обо мне Кутунену?

Она положила на стойку несколько монет в оплату за еду и прибавила ещё – чаевые.

– Не забуду, – бармен быстро смахнул деньги в карман передника. – Не волнуйтесь, дамочка.

«А ещё он ждёт красных, – заметив его жест, подумала Катя. – При красных так денежку в карман не положишь лихо. Тут же вытряхнут и отберут, так сказать, на помощь пролетариату всего мира, борющемуся с проклятыми эксплуататорами».

– Благодарю.

Она взяла миску с сосисками и стакан с компотом и отошла от стойки.

Вернувшись после переговоров с Шелленбергом к княжне Шаховской, Маренн, не дожидаясь вопросов, поспешила обнадежить обеих дам. Во всяком случае, про себя она решила, что вполне вправе это сделать. Обычно у Шелленберга слова не расходятся с делами. И если он решил взять дело княгини Ливен под свой контроль, то можно быть уверенным, что штурмбаннфюрер не забудет о своем обещании.

– Я думаю, нам удастся забрать княгиню Ливен у гауптштурмфюрера Росслинга уже сегодня, – предположила она. – Возможно, ей даже разрешат вернуться домой. Во всяком случае, я буду на этом настаивать, – пообещала она.

– Это было бы прекрасно, – искренне обрадовалась Маша и тут же спросила: – А что Катрин? О ней что-либо уже известно? Она приехала в Хельсинки?

– Я не могу сообщить вам на этот счёт ничего определенного, – честно ответила Маренн. – Агенты моего берлинского шефа сейчас пытаются получить информацию, но началась война, много путаницы. Я думаю, что она уже в Хельсинки, тянуть время для неё просто опасно, ведь её в любой момент могут обнаружить, особенно после инцидента в Пори. Надеюсь, в самое ближайшее время мы получим точные сведения.

Музыка Шопена, звучавшая по радио, неожиданно смолкла. Диктор начал читать сводку новостей.

– Пожалуйста, сделайте громче, – попросила Зина. – Я так волнуюсь.

Маренн исполнила её просьбу.

– «Сегодня, 1 декабря 1939 года, упорные бои продолжались на всех направлениях, – говорилось в сообщении. – В районе Карельского перешейка 7-я армия большевиков предприняла попытку штурма комплекса оборонительных сооружений между Финским заливом и Ладогой, известных под названием “Линии маршала Маннергейма”. Особенно тяжелые бои развернулись в районе Суммакюля. Однако первые попытки большевиков взять укрепления штурмом были отбиты силами армии перешейка под командованием генерала Хуго Остермана. Нападавшие не смогли даже преодолеть полосу обеспечения линии и выйти к переднему краю главной полосы обороны. 8-я армия большевиков продвинулась на 80 километров в глубь территории от границы, но в результате успешной контратаки, проведенной 4-м армейским корпусом под командованием генерала Юко Хейсканена, часть вклинившихся войск была окружена, остальным же пришлось отступить. На севере в районе Беломорской Карелии на 400-мильном участке от Петсамо до Кухмо 9-я армия большевиков вклинилась в нашу оборону на 45 километров, но была остановлена войсками генерал-майора Вилье Туомпо. Командование отмечает, что успешно действуют наши снайперы, выводя из строя командный состав противника, а также действия минеров наносят ущерб вражеской пехоте. Сегодня в течение дня продолжались бомбардировки городов Хельсинки, Турку, Тампере. 14-й армии большевиков при поддержке флота удалось овладеть полуостровом Рыбачий в Баренцевом море. За полуостров Средний ведутся упорные бои…»

– Мне даже страшно подумать, неужели большевики всё-таки дойдут до Хельсинки? – спросила Зина, приглушив радио.

– Судя по первым результатам, пока у них не получается выполнить первоначальный план, – ответила Маренн. – Оглушительного удара не получилось, хотя они скопили много техники и людских резервов. Они не рассчитывали на столь упорное сопротивление. Я думаю, война затянется, а это совсем не в пользу Сталина. Впереди зима, морозы. Финны – народ привычный к таким условиям, к тому же они у себя дома. Многие воюют чуть ли не на пороге собственного жилища, за ними матери, жены, дети. Они будут драться до последнего. А большевистский пропагандистский накал скоро спадет, нельзя держать столь большое количество людей во взвинченном состоянии долгое время, реакция психики неизбежна – это упадок, разочарование, депрессия. Боевой дух советских частей снизится, если они не одержат быстрые победы, способные его поддержать. А долгая, позиционная война выгодна финнам. Они подтянут войска, укрепят позиции. Их боевой дух будет крепчать в отличие от советских войск. К тому же эта война имеет огромный международный резонанс. Осуждение в мире растёт. Президент США Рузвельт уже объявил СССР «моральное эмбарго», советские специалисты, проходившие обучение в США, массово высылаются на родину. Всё это не может оставить Сталина равнодушным.

– «Глава консерваторов сэр Уинстон Черчилль сегодня заявил в Британском парламенте, – словно в подтверждение её слов, сообщило радио, Зина снова сделала громче, – что неспособность советских войск вызывает в общественном мнении Англии презрение. Несмотря на огромное превосходство в живой силе и технике, Красная армия несёт неоправданные потери, оставляет в окружении тысячи людей, даже не предпринимая попыток оказать им поддержку. Они бросают на поле боя сотни орудий, теряют огромное количество танков и самолетов, не найдя им лучшего применения. Всё это говорит о том, что представления о силе Красной армии были всего лишь мифом. Разложив русскую императорскую армию в 1917 году, большевики покончили с русским военным духом, создав армию трусов, не способную решать современные боевые задачи».

– Ну как? – Маренн кивнула на радио. – Вы считаете, Сталину это понравится? Да он в порошок сотрёт своих бездарных военачальников и будет вынужден искать политический компромисс рано или поздно.

В комнату заглянула дежурная медсестра.

– Я прошу прощения, мадам де Кле, вас просит к телефону господин Росслинг.

– Я сейчас подойду, фрау Кнобель, – Маренн поднялась с кресла. – Думаю, его звонок касается княгини Ливен.

Спустившись на первый этаж, Маренн взяла трубку.

– Я слушаю.

– Мне только что звонили из Берлина, – Росслинг начал сходу, голос его звучал тускло. – Вы можете забрать эту Ливен. И делайте с ней, что хотите. Меня отстранили от этого дела. Канарис, это Канарис нажаловался Гейдриху, что я перешёл ему дорогу в работе с советской резидентурой.

Теперь он уже говорил с плохо скрываемой злостью.

– Адмирал Канарис? – Маренн удивилась искренне.

– Да, да, Канарис, – подтвердил Росслинг. – Я постоянно чувствовал, что его люди дышат мне в спину.

«Конечно, группенфюрер Гейдрих не ставит своего подчиненного в известность, – подумала она, – откуда он черпает информацию. Просто сообщает решение – и всё. А Росслинг уж сам сделал выводы. Что ж, это даже лучше. Не нужно его разочаровывать. Пусть думает так, как думает. В чём-то он, возможно, и прав. Наверняка абвер был информирован о приезде Эльзы не хуже Росслинга, следил за операцией и тоже плёл интригу, которая мне просто неизвестна. И сейчас внёс свою лепту, чтобы дискредитировать Росслинга, вероятно, это послужило последней каплей. Вряд ли Росслинг стал бы упоминать Канариса, если бы его не упомянул Гейдрих. А он звонил лично, это ясно».

– Но вы же сохраняете полномочия? – спросила она обеспокоенно.

– Пока да, – тот снова ответил вяло. – Но в деле княгини поручено передать всё вам. Когда вы её заберете, фрау Ким? – спросил он нетерпеливо.

– Могу забрать немедленно, – откликнулась Маренн с готовностью. – Но поскольку вы сохраняете полномочия, я просила бы вас, гауптштурмфюрер, об услуге. Не могли бы вы дать распоряжение финской полиции, чтобы княгине Ливен разрешили вернуться домой? Квартира же опечатана, как я понимаю.

– Вернуться домой? – Росслинг на мгновение задумался, потом, видимо, сообразив, что, собственно, ему это уже всё равно, согласился. – Да, я позвоню. Приезжайте за ней. Побыстрее.

– Мне разрешено вернуться домой? Нам с Марусей?

Когда Маренн приехала на виллу Росслинга и поднялась в комнату княгини Ливен, та не поверила её сообщению.

– Меня не будут допрашивать? Меня отпускают?

Казалось, пожилая женщина уже приготовилась к самому худшему.

– Ещё пока не совсем, но можно сказать, что всё самое страшное уже позади. Как бы вы отнеслись, если бы я попросила вас оказать мне одну услугу?

Маренн присела на диван рядом с Ливен.

– Какую? Что я должна делать?

Конечно, Ливен испугалась. Маренн это не удивило. Одного случая поучаствовать в секретной операции спецслужбы, который закончился её арестом, было для семидесятилетней женщины вполне достаточно.

– Я бы хотела, чтобы вы предоставили мне возможность встретиться на вашей квартире с одним человеком, – осторожно сообщила Маренн. – Хорошо знакомым вам человеком. Для вас это не будет представлять никакой опасности. Вы будете под охраной. Я позабочусь об этом.

Сразу после разговора с Шелленбергом Маренн раздумывала над тем, а где, собственно, она могла бы встретиться с Эльзой, если агентам Мюллера удастся её найти. Приглашать её на квартиру Маннергейма было нецелесообразно, да она и не согласится. Вполне логично, что как опытный разведчик она сочтёт такой вариант опасным. Вилла Росслинга как резиденция СД в Хельсинки отпадала сама собой. Эльзе прекрасно известно, что это за место. А никаких других вариантов у Маренн не было. «Я бы с удовольствием приняла вас, княгиня Белозёрская, у себя в Грюневальде и даже поручила бы Агнесс приготовить по этому поводу праздничный ужин, – Маренн иронизировала про себя. – Но вряд ли вы согласитесь на приглашение отправиться добровольно прямо в лапы гестапо. Даже если бы Мюллер вдруг забыл свой долг и дал санкцию на подобное мероприятие». Даже Коувола, поместье княжны Шаховской – очень далеко, надо искать подходящее место в Хельсинки. Причем место, где не было бы никаких посторонних глаз и ушей. Так что любые варианты конспиративных квартир, будь то абвера или СД, а такие в Хельсинки наверняка существовали, Маренн также не устраивали. Обычно в них устанавливалась прослушка, а нередко даже велась фотосъемка. Квартира княгини Ливен во всех смыслах подходила. Это было знакомое Эльзе место. К тому же она располагалась не так далеко от квартиры маршала Маннергейма, где жила княжна Шаховская. Мари не пришлось бы совершать долгое путешествие, такие испытания были ей пока категорически противопоказаны.

– Так что вы ответите, мадам?

Маренн снова обратилась к пожилой женщине, хранившей молчание, вероятно от испуга.

– Я стольким обязана вам, мадам де Кле, – проговорила Ливен растерянно и прижала кошку к груди. – Я не могу отказать.

«Вот так, вероятно, она мучилась, не зная, соглашаться ли ей на просьбу бывшей ученицы или лучше отказаться? – подумала грустно Маренн. – Отказаться не позволила порядочность. Слава богу, сейчас ей не грозит снова оказаться под арестом».

– Вы не должны бояться, – предупредила Маренн, ласково прикоснувшись к руке женщины. – Ничего страшного, такого, как в прошлый раз, больше не случится. Я скажу вам прямо, я надеюсь встретиться у вас на квартире с госпожой Опалевой…

– Но она же в Стокгольме! – воскликнула Ливен, всплеснув руками, так что кошка упала ей на колени и недовольно мяукнула, спрыгнув на пол.

– Вы были правы насчёт вашей бывшей ученицы, – терпеливо продолжала Маренн. – Она вернулась в Хельсинки, чтобы спасти вас. Но без моей помощи ей вряд ли это удастся. Я хочу предупредить вас, вы должны быть готовы выехать с госпожой Опалевой в Швецию, как и предполагалось с самого начала. Поймите правильно, вы скомпрометированы в глазах финской полиции сотрудничеством с большевиками. Сейчас идёт война. Они не оставят вас в покое. А я должна вернуться в Берлин уже через несколько дней, меня там ждёт срочная работа. Неизвестно как будут дальше разворачиваться события. Красная армия ведёт наступление по всем фронтам, – рассказывала Маренн. – Вы лишены здесь возможности слушать радио, но поверьте мне. Вполне вероятно, что их усилия будут иметь некоторый успех, хотя в их окончательную победу я не верю. Но это вызовет усиление контроля внутри страны. Вас будут преследовать как пособницу красных. Я понимаю, что это не так, что вы вовсе не сочувствуете большевикам, но в условиях военного времени никто не будет вникать в тонкости. Вполне вероятно, арестуют ещё раз, и тогда уже некому будет помочь. Если бы госпожа Опалева не вернулась, я думала о том, чтобы забрать вас с собой в Германию, а оттуда уже переправить в нейтральную страну. У меня есть такие возможности, поверьте. Но лучше пусть это сделает она. С моей помощью, конечно, иначе не получится. Я думаю, так вам будет спокойнее.

– А когда Катрин приедет ко мне? – спросила княгиня Ливен испуганно. – Она приедет сама?

– Пока я не могу вам сказать, как всё это будет, – призналась Маренн честно. – Мы не знаем пока, где находится госпожа Опалева, приехала ли она уже в Хельсинки, у нас нет такой информации. Но вчера она была в Пори, это совершенно точно. И путь её лежит в Хельсинки, куда же ещё? Кстати, вполне вероятно, что вам предстоит встретиться и с другой своей петербургской ученицей, княжной Марией Шаховской, она любезно согласилась выступить посредником между мной и госпожой Опалевой, чтобы Катрин мне доверяла. Думаю, все вместе мы поможем вам выпутаться из той неприятной истории, в которую вы попали. Вы согласны?

– Да, вполне, – пролепетала Ливен едва слышно.

– Вот и замечательно, – Маренн ободряюще сжала дрожащую сморщенную руку пожилой княгини. – Внизу ждёт машина. Она отвезёт вас с Марусей домой. Сейчас я приглашу свою помощницу фрау Кнобель, она очень опытная медсестра и сиделка. Она будет сопровождать вас до дома, поможет убраться в квартире, там же был обыск, ну и будет находиться с вами, на случай, если вы почувствуете себя хуже.

Маренн подошла к двери, приоткрыла её.

– Фрау Кнобель, – позвала, чуть повысив голос, – поднимитесь, пожалуйста.

– Я прошу прощения, фрау Ким, – на лестнице, ведущей на второй этаж, появился Росслинг. – Вас вызывает Берлин. Штурмбаннфюрер Шелленберг.

«Теперь Вальтер, конечно, звонит сюда, Росслинг ведь отстранен от дела Ливен», – мелькнула у Маренн мысль.

– Сейчас я спущусь, Курт, благодарю вас. Фрау Кнобель, – она обратилась к медсестре. – Спускайтесь с вашей подопечной в машину. Я скоро подойду. Соберите все вещи. И не забудьте кошку, это самое главное! – Маренн улыбнулась.

– Я всё сделаю, фрау, не волнуйтесь, – деловито кивнула медсестра.

Маренн прошла в кабинет Росслинга. Гауптштурмфюрер закрыл за ней дверь. Сам он войти не посмел. «Чему в СС учат хорошо, так это дисциплине, – подумала Маренн. – Сказано, тебя больше не касается, всё – никаких возражений».

Подойдя к столу, Маренн сняла трубку телефона.

– Я слушаю, штурмбаннфюрер.

– Добрый вечер, фрау Ким, – услышала она голос Шелленберга. – Как чувствуют себя ваши подопечные, я имею в виду обеих русских знатных дам, княжну Шаховскую и княгиню Ливен?

– Они обе радуют меня, штурмбаннфюрер, – ответила Маренн. – Княжна Шаховская уже немного ходит сама, но пока что только в помещении. А княгиня Ливен только что отправилась домой. Я забрала её у Росслинга, и пока она побудет под наблюдением фрау Кнобель, моей медсестры. Я попросила Росслинга дать распоряжение финской полиции, чтобы они сняли арест с квартиры Ливен. Я надеюсь использовать её для возможной встречи с Эльзой. Других возможностей у меня в Хельсинки нет. Если только специально снимать помещение, но это может привлечь ненужное внимание.

Маренн замолчала, ожидая, что скажет штурмбаннфюрер, одобрит ли её решение. В конце концов, ситуацию ещё не поздно изменить, княгиня Ливен и фрау Кнобель ждут её в машине.

– Это разумно, – согласился Шелленберг после паузы. – Во всяком случае, этот ход позволяет и нам, и Эльзе на время выйти из поля зрения агентов абвера и прочих заинтересованных в наблюдении за нашей деятельностью лиц. Вы приняли правильное решение, фрау Ким.

– Известно ли уже что-либо об Эльзе, мой штурмбаннфюрер? – спросила Маренн с тревогой. – Где она? Уже в Хельсинки?

– Она в Хельсинки, – подтвердил Шелленберг. – Имеет при себе документы на имя погибшей Ирмы Такконен. Сняла квартиру в доме на улице Силтасааренкату в районе Каллио, это рабочий квартал. Сегодня вечером будет ждать связь в пивной на площади Хаканиементори. Этот адрес она получила от своего погибшего агента в Пори, и это её единственная ниточка, которой она придерживается. Пивная на площади Хаканиементори – бойкое местечко, там вертится много людей сомнительного толка.

– Откуда такая точность? – Маренн искренне удивилась. – О действиях Эльзы, я имею в виду?

– От нашего общего друга оберфюрера Мюллера, – ответил Шелленберг. – Он, кстати, просил передать вам привет, фрау Ким. Гестапо умеет работать, когда захочет. У них действительно налажена четкая система, очень много информаторов. Особенно хорошо у Мюллера получается с люмпенами. Вот князи, бароны, дипломатический корпус – здесь Мюллер пас, к нему не стоит обращаться. Это по нашей части. А вот гомосексуалисты, проститутки, всевозможные пролетарии в пивных, вообще рабочий класс – здесь Мюллер незаменим. Вот и в пивной на площади Хаканиементори у него нашёлся свой человек. Кстати, весьма авторитетный в рабочей среде Каллио, его там многие знают. Некто Марко Кутунен, работает на ремонте трамвайных путей. В гестапо он проходит под кличкой Эрик. Попался Мюллеру на гомосексуализме. Предпочитает мальчиков юного возраста. Этот Кутунен координирует действия большого количества рабочих организаций в столице Финляндии. Мюллер умеет поймать крупную рыбку. Тут с ним никто сравниться не может. Кстати, НКВД сейчас настаивает, чтобы Мюллер раскрыл им провокаторов в рабочей среде, мол, согласно пакту надо обмениваться информацией. Мы вам своих людей, а вы нам своих. Но Мюллер ничего раскрывать не собирается. Он их просто уберёт и завербует новых. Так что по Кутунену у него уже принято решение. Разыскать Эльзу – его последнее задание, которое Мюллер ему уже поручил. Ему переданы её приметы. Сегодня до полуночи он должен встретиться с советским агентом в той самой пивной на площади Хаканиементори и доставить её по адресу, который ему укажут. Как я понимаю, это будет квартира княгини Ливен? – уточнил Шелленберг.

– Да, мой штурмбаннфюрер, – подтвердила Маренн и назвала адрес: – Суурикату, 6. Квартира Ливен, номеров там нет.

– Я сообщу Мюллеру…

– Мне надо быть на площади Хаканиементори, мой штурмбаннфюрер? – спросила Маренн. – Во сколько?

– Нет, ждите в квартире Ливен, – распорядился Шелленберг. – Люди Мюллера всё сделают сами. Эльзу привезут к вам туда. Это будет около полуночи, он рассчитывает.

– Если она согласится на наши условия, то как оформить выезд княгини Ливен? – спросила Маренн озабоченно. – Вряд ли Эльза справится с этим, ведь советский дипломатический корпус эвакуирован, – напомнила она.

– Я дам указание Росслингу, он свяжется с нашим посольством. Они всё сделают, – решил быстро Шелленберг. – Прошу вас, фрау Ким, постоянно оставаться с Росслингом на связи, он же будет всё сообщать сюда, в Берлин. Нельзя забывать, что Эльза – крупная фигура, мало ли кто ещё идёт по её следу. По словам Мюллера, вроде бы пока всё чисто, никаких хвостов за ней нет. Они следят за этим. Но бдительность терять нельзя, ни в коем случае, – предупредил он. – Не сбрасывайте со счетов и большевиков. В Хельсинки наверняка ещё остались их люди, которые нам неизвестны. Не исключено, что они получили какие-то указания из Москвы на её счёт, ведь Москва явно не санкционировала поступок Эльзы. Я не думаю, что Сталин сейчас решит от неё избавиться. Если её и накажут за непослушание, то, скорее всего, это произойдёт в Москве. Однако никаких вариантов, даже самых неправдоподобных, исключать нельзя. Во всяком случае, нельзя допустить, чтобы её контакт с нами каким-то образом привлек их внимание. Тем более, стал им известен.

– Я понимаю, штурмбаннфюрер, – ответила Маренн серьёзно. – Будем действовать осторожно.

– Желаю успеха, – в голосе Шелленберга послышались мягкие нотки. – Фрейлейн Джилл передаёт вам привет, как всегда. Сейчас она ушла на обед.

– Благодарю, штурмбаннфюрер. Надеюсь, мы с Джилл скоро увидимся. Во всяком случае, я желаю ей приятного аппетита, – Маренн улыбнулась.

– Я передам, – пообещал Шелленберг.

Мокрый снег хлопьями налипал на тусклое стекло и тут же таял, ручьями стекая вниз. Уже третий час Катя рассматривала то витиеватые разводы на стекле, то такие же витиеватые разводы засохшего пива на столе и присохших к нему мух, давно мёртвых. Тухловатый запах, исходящий от стола, она чувствовала всё острее по причине нарастающей боли в голове. Он становился просто невыносимым. Она уже выпила два стакана компота – больше не хотелось, да и те оказались лишними – появилась тошнота. Настырные подвыпившие кавалеры из люмпенов, одолевавшие своим вниманием и желавшие подсесть к столу, чтобы познакомиться, постепенно отвязались. Её неприветливость дала им понять, что она совсем не расположена к флирту. Квадратные часы над стойкой бармена уже пробили одиннадцать часов вечера, но Кутунен так и не появлялся. Катя дважды подходила к стойке. В последний раз – четверть часа назад.

– Так что же Кутунен, мастер по самоварам, не придёт? – спрашивала она бармена.

– А я почем знаю? – тот только пожимал плечами в ответ. – Среда – его день, он приходит по средам, это всё, что мне известно. А придёт или не придёт сегодня, я не знаю. Не вы одна его ждёте.

Он кивнул на молодого человека в серой рабочей куртке и кепке, который сидел за столом у двери.

– Тоже его спрашивал. А я ничего не знаю, – снова повторил он. – Ничего сказать не могу. Ждите. Может, ещё компоту, дамочка? – предложил бармен.

– Нет, спасибо.

Катя вернулась за стол. Ещё один человек, ожидающий Кутунена, к тому же весьма подозрительного вида, – кепка сильно сдвинута вниз, чтобы скрыть лицо, и в помещёнии он её не снял, – всё это ей не понравилось. Кто это такой? Связник рабочей организации? По словам Паананена, Кутунен встречается с ними здесь, в этой пивной. Полицейский шпик? Но раз бармен знает, что этот человек тоже ждёт Кутунена, значит, тот спрашивал его. А полицейский агент спрашивать бы не стал, ему заранее дали бы все приметы, показали фотографию, и он знал бы Кутунена в лицо. Обращать на себя внимание лишними вопросами – не в интересах полицейского агента. Ему чем незаметнее – тем лучше. Тогда кто? Остается связник от какой-то ячейки из близлежащих городов. Значит, им ничего не известно о том, что Кутунена сегодня не будет.

Катя ещё раз посмотрела на часы – одиннадцать с четвертью. Осталось сорок пять минут. «Как высидеть? – подумала она. – Голова болит нестерпимо, и без лекарства её уже не успокоить, это я знаю точно. Здесь вонь и духота, это только усиливает процесс. А лекарства нет, и где его достать, я пока не знаю, даже не думала на эту тему. Главное, Кутунен и княгиня Ливен. Не зря ли я жду его? – она задавала себе вопрос в который уже раз. – Сможет ли он мне помочь? А какие другие пути есть на сегодняшний день? Практически никаких. Без него я в изоляции здесь. Без связи, без контактов. А разведчик без связи – пустое место, это азбука. Поэтому Кутунен мне очень нужен, надо ждать».

Дверь за спиной хлопнула. У Кати всё сжалось внутри – словно предчувствие. Ей очень хотелось повернуться и взглянуть на дверь, но она понимала, что это нельзя. Но это нельзя Эльзе, а Ирме Такконен вполне даже и не запрещается проявить любопытство. Вполне естественно, что если она ждёт человека почти три часа, то уже теряет терпение и вертится на стуле при любом шорохе. Никто, в том числе и бармен, не заметит в её поведении ничего подозрительного. Так бы даже и лучше, для создания должного впечатления. Но всё-таки профессиональный навык взял верх. Катя раскрыла сумочку Ирмы Такконен, вынула пудреницу с зеркальцем, открыла её. Навела зеркальце так, чтобы в него было видно дверь и кто вошёл, и начала обмахивать пуховкой нос. Оказалось, что это был мужчина средних лет, довольно крупного телосложения, в длинной кожаной жилетке, отороченной мехом, какие носили зимой ремонтники трамвайных путей. Можно было не сомневаться, что это Кутунен. Паананен ничего не сказал ей, но, видимо, он намеренно так одевался, чтобы его легче было узнать. На голове – кожаная кепка. Войдя в пивную, он снял головной убор, открыв довольно большую лысину на макушке. Не задерживаясь при входе и даже не взглянув на ожидавшего его человека, – видимо, не ждал его и не знал в лицо, – Кутунен сразу направился к пивной стойке. Сдернул кожаные рукавицы, постучал одной о другую, стряхивая снег. Бармен засуетился за стойкой, приветствуя его. Сразу подставил стакан с пивом, потом, перегнувшись через стойку, начал шёпотом рассказывать, указывая взглядом то в сторону Кати, то в сторону субъекта, сидевшего перед дверью. Кутунен слушал, кивая. Потом что-то сказал бармену, положив перед ним деньги. Смахнув монеты в карман фартука, бармен налил большую кружку пива, поставил её на поднос и, выйдя из-за стойки, направился к столику у двери. Наклонившись к ожидавшему посетителю, что-то сказал ему, поставив перед ним кружку с пивом. Наверное, попросил ждать. Затем направился в сторону Кати. Она тут же спрятала пудреницу в сумку.

– Вы всё нос пудрите да в окно смотрите? – спросил бармен, подойдя к ней. – Пришел ваш Кутунен. Я ему сказал про вас, – сообщил с важностью. – Сейчас подсядет к вам. – И тут же добавил: – С вас две марки. За компот.

«Но я же уже платила за компот», – хотела возмутиться Катя, но сообразила – это не за компот, у бармена вовсе не дырявая память. Это за услугу, мол, мы же вам не обязаны. «Да ему неплохо бы пожить при большевиках, чтобы его раз и навсегда отучили от вредной буржуазной привычки драть деньги за всё, – подумала Катя. – Военный коммунизм с конфискациями явно его отрезвил бы. Но коммунизм пока застрял на линии Маннергейма. Так что придется платить».

– Хорошо, – согласилась она и положила на поднос две монеты.

– Благодарствуем-с. Ждите.

Бармен отскочил назад к стойке. А через минуту она услышала рядом с собой грубоватый мужской голос.

– У вас, кажется, самовар прохудился, дамочка. Мне сказали. Могу починить, но возьму дорого. Сами знаете, какие времена.

Катя повернула голову, и тут заметила, что, допив пиво, посетитель, дожидавшийся Кутунена за столиком у дверей, встал и вышел из пивной, оставив на столе монету. Это Кате не понравилось. Видимо, Кутунен распорядился, чтобы он ушёл. Зачем? Ведь он не знал заранее, кто она и что она ему скажет? Долго ли поговорить о самоваре. Кто-то предупредил его? Кто? Паананен, если остался жив в перестрелке? Она ведь не знала точно, жив он или погиб. Но вряд ли. Если бы он был способен связаться с Кутуненом, он бы и к магазину Пекканена пришёл. Скорее всего, он убит. Тогда кто?

– Так что с самоваром, дамочка?

Кутунен сел напротив неё. Достав из кармана жилетки трубку и кисет с табаком, начал набивать её, чтобы раскурить.

– Я от Арво Паананена из Пори, – сказала Катя негромко, наклонившись к нему, и назвала пароль: – Красный мак.

Положив трубку на стол, Кутунен несколько секунд внимательно смотрел на неё. Потом ответил:

– Калина.

Лицо его не понравилось Кате. Одутловатое, бледное. Глаза опухшие, тусклые. В нём было что-то отталкивающее. Но особенно не понравились ей его руки. Огромные толстые пальцы, похожие на щупальца, каждый – что та сосиска, которую Катя съела днем. «Такими легко задушить человека, – мелькнула у неё мысль. – Ни одна шея не выдержит».

– Паананен в Турку, – продолжил Кутунен, снова взявшись за трубку.

– Он раньше был в Турку, – ответила она, понимая, что он проверяет её, нашел, кого проверять. – Но с прошлого года жил в Пори. До вчерашнего дня. После провала агента вынужден был уехать и из Пори. Обосновался в сторожке обходчика путей. Его там обнаружили. Как видите, мне всё известно точно. Я была с ним…

– Паананен мёртв, – сообщил Кутунен.

Она ожидала этого, надежды на то, что ему удалось спастись, на самом деле было мало. «Тогда кто тебе сказал, что я здесь? – сразу пришла ей мысль. – Ты же знал, это очевидно».

– Застрелился, когда его окружили. Вы советский агент? – спросил вдруг, прямо взглянув ей в глаза. Она почувствовала острый приступ тошноты от его взгляда, колючего, цепкого, неприятного. «Такие вопросы не задают, браток, и тем более на них не отвечают». Ей не нравился этот Кутунен, какой-то скользкий тип. И разговор с ним не нравился. Она бы встала и ушла. Но куда? К кому? Никаких других контактов у неё нет. «Кроме бармена, – подумала она с грустной иронией. – Но толку с него мало». Она в безвыходном положении. Значит, надо пытаться дальше рисковать.

– Я думаю, вы знаете, кто я, – ответила она строго. – Объяснять не надо. У вас есть выходы на финскую контрразведку? Мне нужны контакты с ними. У меня очень важное дело.

– Но такие дела в пивной не обсуждают, знаете ли.

Кутунен завязал кисет с табаком, сунул его в карман. Потом убрал туда же трубку, так и не раскурив её.

– Идите за мной, – сказал он Кате, встав из-за стола. – Здесь недалеко.

«Вроде бы и логично, поговорить где-то в другом месте, где не так шумно, не так много народу, нет лишних ушей, – подумала Катя. – А может быть, наоборот, уши есть, и даже глаза? Уж лучше толпа веселящихся выпивох, чем одна прослушка спецслужбы. И ещё неизвестно какой, финской, немецкой?»

– Мы пойдём самовар посмотрим, – сказал Кутунен, проходя мимо бармена. – А то завтра я работаю, а дамочка торопится. Чай пить охота как привыкла, – пошутил он.

– Понятно, понятно, – бармен как-то двусмысленно усмехнулся, опустив голову.

– Меня сегодня уже не будет, – бросил ему Кутунен.

– Я понял, понял, – откликнулся тот.

Когда вышли из пивной, резкий ветер подул в лицо. Катя сразу почувствовала, как сжались сосуды в голове, виски пронзила острая боль. Её начал бить озноб. Она подняла воротник пальто. Но это не помогло. «Нужно лекарство, без него будет приступ, – подумала она, – все симптомы уже есть. Но где взять лекарство? Ладно, пока не до этого. Надо держаться», – она старалась ободрить сама себя.

– Вы что, больны?

Кутунен заметил, что она вся сжалась и замедлила шаг.

– Нет, нет, – быстро ответила она, чтобы он не заметил, как у неё стучат зубы. – Просто замерзла слегка. Куда идти?

– Сюда, за мной. Недалеко. Там погреетесь.

Ей показалось, что последнюю фразу он сказал с насмешкой. «Отвратительный тип, но куда денешься?»

Они прошли по пустынной площади Хаканиементори. Навстречу попалось несколько тёмных фигур, явно спешивших в пивную. За ними увязался бездомный пес. «Вот и я, как он, такая же жизнь, – неожиданно для себя самой вдруг тоскливо подумала Катя. – Вроде и хоромы в Москве, а дома нет, нет очага, нет тепла, уюта и миски гарантированной с едой тоже нет. Потому что не послужишь – не покормят. Этот пес даже счастливее, чем я. Он свободен. Он может бежать, куда ему захочется, может, найдётся добрая душа, которая его пожалеет, покормит, возьмет в дом. У него есть надежда. А у меня надежды нет. У меня есть хозяин. Но он взял меня не для того, чтобы заботиться обо мне. Он взял меня, чтобы я ему служила, и готов жестоко наказывать меня за любой проступок. А потом выбросит, как силы иссякнут. Выбросит труп на помойку. И никто не вспомнит обо мне, никому не нужна. Одна. Но стоп, – она одернула себя. – Раскисать нельзя. Надо держать себя в руках. Здесь твои жалобы никому не нужны, не помогут. А в Москве тем более, там тебе ещё предстоит выдержать бой за непослушание, придётся постоять за себя, показать клыки стае. Если туда ещё доберёшься, конечно. Но даже если всё здесь закончится удачно, там снисхождения не жди. Отчитают по полной. Ещё, может, и арестуют на пару деньков. Ну, больше-то у них не получится. Работы много, а работать некому. Сам Лаврентий Павлович за меня вкалывать не станет. Выпустит. Главное, не умереть раньше. Что сейчас в России главное, – она подумала с горьким сарказмом, – не умереть раньше, чем полегчает».

– Сюда идите.

Паананен свернул в темную подворотню. Видя, что она засомневалась, пояснил.

– Дворами пройдём, так быстрее.

– Вы же говорили, это недалеко, – напомнила она.

– Недалеко, на параллельной улице, – нетерпеливо бросил он. – Так короче.

Она заметила, он взглянул на башенные часы. «Кто его ждёт и где? Куда он торопится? Не иду ли я собственными ножками в ловушку. Если он агент, то чей, финской контрразведки, гестапо? – размышляла Катя. – И Паананен не знал об этом? Или сам был агент – это вряд ли. Нет, финны не могли так быстро узнать о моем возвращении, у них нет такого аппарата, они работают гораздо медленнее. Немцы?» Последняя мысль ей и самой очень не понравилась. «Только гестапо ещё и не хватало. Хоть и заключен пакт, а значит, мы союзники, но приятного от такой встречи мало». Вслед за Кутуненом она вошла в подворотню. Они прошли на тускло освещённый двор. И тут она услышала за спиной шаги. Резко обернулась – тот самый парень, который сидел за столиком в пивной. «А в пивной разыгрывали, будто не знают друг друга, на самом деле – заодно». Она раскрыла сумочку, чтобы выхватить вальтер, но ударом в шею парень сбил её с ног, она упала на обледенелую брусчатку, выпустив вальтер, схватилась руками за голову. Сделала это скорее инстинктивно, чем успела сообразить. Сейчас важно защитить голову от удара, иначе здесь же и умрёшь на месте. Пистолет покатился по брусчатке. Его подхватил ещё какой-то человек, выскочивший из темноты.

– Идиот! – прокричал он по-немецки. – Ты что наделал? У неё же голова больная! Тебе же сказано было – аккуратно.

Катя упала на плечо, прижав голову к коленям, весь удар от падения пришелся на руку и бедро, голову не задело. «Слава богу, ещё поживу! – подумала она с облегчением. – Кутунен провокатор, это ясно. Паананен не знал об этом. Но работает Кутунен на немцев. Может быть, в данном случае это и неплохо».

Она попыталась встать. Её подхватили под руки, подняли, и тут же всунули в рот кляп, крепко держа руки за спиной. «Чтоб не поднимала шум, ясно». Человек, поднявший её вальтер, сунул пистолет в карман. И тут же, выхватив из-под кожаного пальто парабеллум, выстрелил из него в Кутунена и его помощника. Они упали голова к голове, не успев издать ни звука.

– Давай в машину! – распорядился офицер, а, судя по тону и стремительности действий, это был явно офицер. Тот, кто держал Катю, мгновенно схватил её в охапку, и через несколько мгновений она оказалась внутри машины. Рядом сел человек в кожаном пальто. Впереди занял место его помощник, он был в чёрной куртке, напоминающей флотский бушлат. «Это тот, кто держал, наверное». Лица этого человека Катя не видела, он не поворачивался. Наклонившись к ней, офицер осторожно вынул кляп.

– Извините этих местных горилл, Эльза, – сказал он. – Они вас чуть не угробили. Им было приказано действовать осторожно. Пришлось вмешаться.

– Кто вы? И куда мы едем? – спросила она и закашлялась, тошнота подступила к горлу. – Остановите, – попросила она. – Меня сейчас будет рвать. А потом я потеряю сознание. Я предупреждаю. У меня нет лекарства.

– Вот лекарство, – достав из кармана упаковку с таблетками, офицер протянул ей. – Термос, чтобы запить. Гюнтер, передай, – попросил своего коллегу впереди. Едва повернувшись в профиль, тот передал термос. Катя с удивлением взглянула на упаковку – да, то самое лекарство. Откуда они узнали?

– Вы потеряли лекарство в Пори, – напомнил ей офицер. – Финская полиция подобрала его. Передали нам. Но это, конечно, новое, – он кивнул на упаковку.

– Вы из гестапо? – спросила она. Он промолчал. Впрочем, она уже понимала, что имеет дело с гестапо, а те знают всё, у них всё отработано досконально, все детали. У их шефа, оберфюрера СС Мюллера, по-другому не бывает. Только вот зачем гестапо вмешалось, кто ему дал приказ вмешаться, и зачем она понадобилась гестапо?

– Спасибо. Это действительно очень кстати, – призналась Катя, запивая таблетки. – Я, кажется, и сама догадываюсь, кто вы. Но куда мы едем? – спросила она, взглянув в окно.

– Вас ждет уполномоченный рейхсфюрера СС, – ответил офицер, забирая термос. – Дело касается вашей протеже Ливен. Вам всё объяснят.

– Дарья Ливен в тюрьме? – спросила Катя с тревогой.

– Она уже на свободе. Практически, – её собеседник усмехнулся. – У себя дома. К ней мы и едем. Я полагаю, вам знаком её адрес? – он взглянул на Катю со скрытой усмешкой.

– Да, знаком, – кивнула Катя. А зачем спорить?

Она прикрыла глаза. Лекарство начало действовать. Боль, сжимающая виски, прошла. Тошнота улеглась. По всему телу разливалась приятное тепло, озноб исчез. И как всегда бывало после приступа, она испытала острое чувство голода. «Ну, в гестапо меня кормить не будут, это ясно, – подумала Катя с иронией. – Но лучше терпеть голод, чем эту адскую боль и тошноту». Она повернула голову, снова взглянула в окно. Машина промчалась по затемненной улице Алексантаренкату, мимо кафе, где она всего три дня назад ждала советского резидента Ярцева, – оно было тёмным, ни огонька. Сделав поворот, машина выехала на площадь. Проскочив её, свернула в переулок Суурикату и остановилась перед домом, где жила княгиня Ливен.

– Выходите, – офицер распахнул перед Катей дверцу машины. – Пистолет отдам после разговора, – пообещал он. – Раньше не положено.

«Значит, арестовывать меня не собираются, – заключила Катя. – И на том спасибо».

Офицер легко взбежал по выложенным мозаикой ступеням и позвонил в звонок. Ему быстро открыли – значит, ждали. Катя успела бросить взгляд на окно квартиры Ливен на втором этаже. Как и все окна в доме, оно было затемнено, ни огонька – от налетов.

– Прошу, входите, фрау.

Гестаповец распахнул перед ней дверь подъезда.

– Я полагаю, вы знаете, куда идти, – предположил со скрытой насмешкой.

– Да, мне известно, – сухо ответила Катя, поднимаясь на второй этаж по мраморной лестнице.

– Если у вас есть какие-то обстоятельства, связанные с состоянием здоровья, например вам требуется небольшой отдых или дополнительная медицинская помощь, – предупредил офицер, – скажите. Представитель рейхсфюрера учтёт ваши пожелания.

– Представитель рейхсфюрера сведущ в медицине? – Катя удивилась.

– Представитель рейхсфюрера – дама, и весьма хороший врач, – сообщил офицер. – Так что вам предстоит дамский разговор, – добавил он со скрытой иронией.

Они поднялись на площадку второго этажа. Вот и дубовая входная дверь, хорошо знакомая Кате. Офицер потянул за круглую медную ручку.

– Входите. Вас ждут.

– Катрин!

На пороге Катя увидела княгиню Ливен. Она сразу заметила, что бывшая преподавательница осунулась, побледнела. Она была явно напугана, но старалась держаться спокойно.

– Катрин, я всё испортила, простите меня! – воскликнула Дарья Александровна, умоляюще прижав руки в груди, так что вышивка на темно-голубой блузе заметно смялась – Я всё спутала, я забыла. Мне ни в коем случае нельзя было доверяться тому шоферу в такси, вы же меня предупреждали. Но я так испугалась, что я всё забыла, я думала, он порядочный человек, – оправдывалась Ливен, – что он поможет мне. А он отвел меня в полицию! – возмутилась она, всплеснув руками. – Бессовестный молодой человек!

– Это я виновата, Дарья Александровна, не вините себя, – поспешила успокоить её Катя. – Мне надо было принять во внимание вашу неопытность и возраст и не подвергать вас ненужному риску. Мне нужно было бы действовать самой…

– Мне сказали, – взяв её за руку, Ливен наклонилась к ней, – вы вернулись, чтобы освободить меня. Вы остались благородной дамой, Катрин, как бы они там, в Москве, эти безбожники ни старались переделать вас под себя.

– Пожалуйста, проводите гостью, – офицер прервал Ливен. – её ждут.

«Да, верно негоже стоять на пороге, – подумала Катя. – Неизвестно, кто ещё может слышать этот разговор. Хотя наверняка большинство жителей дома уехало из столицы, чтобы спастись от налетов. Да и гестапо позаботилось, чтобы лишние свидетели исчезли, хотя бы на время».

– Да, я разговорилась, разговорилась не вовремя, – Ливен прижала к глазам платок, вытирая выступившие от волнения слезы. – Идемте, Катрин, вас действительно ждут. Сюда, сюда, вы же знаете, в комнату.

Катя прошла по знакомому ей коридору между тускло освещёнными картинами на обеих стенах, поблескивающих золотыми рамами на темно-синем шелке. Вошла в комнату. И вдруг… Напротив на комоде под зеркалом она увидела… портрет князя Белозёрского в украшенной драгоценными камнями раме. Его освещала одинокая свеча в подсвечнике. Удобно усевшись с другой стороны, кошка Маруся деловито облизывала лапку. Когда Катя вошла, она прекратила свое занятие и сидела неподвижно, глядя на Катю ярко-зелёными с желтизной глазами.

Это было так неожиданно – Катя почувствовала, что её как будто пронизал электрический ток. Она неотрывно смотрела на портрет. На какое-то время она забыла, где находится и зачем пришла в этот дом. Она забыла, кто она теперь, сколько лет прошло, сколько всего было пережито. Тоненькая заплаканная девочка в скромном сером платье перед постелью умирающего отца в госпитале – такой она видела себя сейчас. Рука Григория, украшенная золотым перстнем с сапфиром, ложится ласково на её хрупкое, вздрагивающее плечо. «Екатерина Алексеевна, не отчаивайтесь. Мы вас не оставим, будьте уверены, мадемуазель».

– Гриша, Гриша!

Ком подступил к горлу, она уже готова была разрыдаться, слезы туманили глаза. Катя бросилась к комоду, взяла портрет в руки, кошка испуганно соскочила на пол.

– Я так давно не видела твоего лица, – прошептала она. – Я так давно не видела твоего лица. Если только во сне. Да и то редко. Я плохо сплю, ты знаешь… – Потом, сообразив, повернулась к Ливен, слезы без спросу струились по её впалым, бледным щекам. – Откуда? – спросила она срывающимся голосом. – Откуда это у вас, Дарья Александровна. Вы не показывали мне в прошлый раз…

– У меня не было этого портрета в прошлый раз, – пожилая княгиня виновато развела руками. – Мне его дали…

– Кто? Он же стоял…

– Ты права, Катрин, этот портрет Гриши стоял в спальне княгини Алины Николаевны в их доме на Невском, она отдала его мне, когда мы виделись с ней в последний раз в Петербурге, просила сохранить. Как будто предчувствовала что-то…

Прижав портрет Грица к груди, Катя смотрела вниз, в изъеденный молью красный ковёр между потертыми бархатными креслами, и не могла решиться поднять голову. «Не плачьте, Катрин, генерал сказал, что позаботиться о вас. Князь Григорий Александрович никогда не забывает своих обещаний. Пойдемте, я помогу вам умыться и дам лекарство», – голос сестры милосердия в госпитале, где умер её отец, голос княжны Марьи Николаевны Шаховской! Как бы она могла не узнать его! И в этот момент ей казалось, что она слышит его из мира теней. Так привыкла она за все эти годы думать, что Маша умерла, и именно она виновата в её смерти. Сейчас ей казалось, только найди в себе смелость, взгляни – и призрак исчезнет, растает. Это только память играет с ней злую шутку. И хотя разум подсказывал, что это не так, она же была в доме фермера в Коуволе, ей сказали, что Маша жива, она даже надела на себя её одежду, вместо своей, которая промокла, – да и сейчас стоит в ней. Но встретиться вот так, лицом к лицу, нет, морально она никак не была готова. Надо отважиться, надо взглянуть на неё. Ведь сколько раз прежде, возвращаясь мысленно в прошлое, Катя желала этой встречи, желала объясниться с Мари, желала, чтобы Мари её простила. Груз вины тяжело давил на плечи, хотя и сама она толком не могла бы сказать, в чем она была виновата.

– Это я дала Дарье Александровне этот портрет, – Маша прошла в комнату и приблизилась к ней.

Аромат духов, знакомый ещё с Петербурга, мягкое очарование голоса, округлые, ласковые интонации, безупречное произношение, от которого Катя уже отвыкла в Москве. Это Маша, это она…

– Я подумала, Гриц когда-то соединил нас, потом он стал причиной нашего разлада, но, может быть, на этот раз он поможет нам понять друг друга, ведь мы неразрывно связаны его судьбой.

Маша подошла к ней совсем близко.

– Мы обе его любили, мы обе его помним. Здравствуй, Катрин.

– Не прикасайся к ней, я боюсь, – ещё один женский голос прозвучал резко, испуганно.

Катя вскинула голову. Княжна Зинаида Шаховская. Она стояла за спиной Ливен, Катя сразу узнала её.

– Не бойтесь, Зинаида Борисовна, я не кусаюсь, – сказала она со скрытым сарказмом. – И оружия при мне нет, его отобрал офицер в машине. Марии Николаевне ничто не угрожает. Здравствуй, Мари, – Катя повернулась к княжне Шаховской.

Восклицание Зины словно вывело её из оцепенения, она наконец-то решилась взглянуть Маше в лицо. Всё тот же благородный овал лица, пышные рыжие волосы, слегка подернутые сединой на висках, янтарные глаза, но заметно грустнее, и вокруг них – тонкие ниточки морщин. Едва заметный шрам на щеке, тщательно припудренный.

– Я знала, что ты жива, – сказала негромко Катя, вздохнув. – Когда я пять дней назад ехала в Хельсинки на поезде, из-за плохой погоды поезд остановился недалеко от Коуволы, занесло пути. Я вышла из поезда, хотела самостоятельно добраться до станции и пересесть на другой поезд, времени было мало, я торопилась, – объяснила она и поставила портрет князя Белозёрского на комод, неотрывно глядя на него. – Сбилась с дороги в метель. Мне помог один фермер…

– Оле Паркос, наверняка, – подсказала Маша. – Он живёт недалеко от станции. Он дал тебе мою одежду…

– Да. На мне твоя одежда, – Катя грустно улыбнулась. – Я так торопилась в Стокгольме вернуться сюда назад, что позаботилась только о лекарстве, а о том, чтобы сменить платье, даже не подумала. Кстати, ты только сейчас мне напомнила…

– Оно тебе идет, Катрин. И пусть остается тебе на память. Я тоже знала, что ты в Хельсинки, – призналась она и робко прикоснулась пальцами к руке Кати, та сначала вздрогнула, затем повернулась и взяла руку Маши в свою, слегка сжав её. – Я видела тебя в окно квартиры, где я сейчас живу, ты шла от вокзала к стоянке такси. Я сразу тебя узнала…

– Значит, мы виделись заочно и даже ничего не знали об этом, – Катя кивнула. – Я так понимаю, ты всё это время жила в Финляндии, в вашем старом доме? – спросила она, отпустив руку Маши.

– Маша, сядь, – Зина снова прервала их и придвинула кресло. – Тебе нельзя долго стоять.

– Спасибо, это правда. Я сяду, если ты позволишь, – Маша опустилась в кресло. – Мне недавно сделали операцию, нога ещё слабая, излишне нагружать её нельзя.

– Разве пуля попала в ногу?

Катя расстегнула пальто, стало жарко. Она сама придвинула второе кресло и села напротив Маши. Зина отошла к княгине Ливен, чтобы не мешать. Они тихо переговаривались у зашторенного окна.

– Мне говорили, пуля насквозь прошила голову.

– Да, так и было, – подтвердила Маша. – Она бы убила меня, это точно, я стреляла в рот, – призналась она с горечью. – В отчаянии, это правда. Но моя кошка Краля спасла меня. Она толкнула мою руку, и пуля прошла так, что не задела ничего жизненно важного. Правда, она раздробила мне челюсть, и я лишилась возможности говорить на много лет. Барон Маннергейм забрал меня из французской клиники, где никто меня не лечил, и привез сюда, в Финляндию. Все эти годы он заботился обо мне. Благодаря его стараниям мне сделали первую операцию, после которой вернулась речь. Но, к сожалению, организм не справился с нагрузкой, простудная инфекция дала осложнение – воспалилась бедренная кость, которую использовали, чтобы восстановить челюсть. Меня мучили боли при малейшей нагрузке на ногу. Иногда я почти не могла ходить. Но сейчас вторая операция прошла успешно, боль исчезла. Густав постоянно заботиться обо мне, – призналась Маша. – С ним я утешилась. Я не скажу, что счастлива. Столько пережито, – наверное, я забыла, что это такое, счастье.

– Барон Маннергейм ухаживал за тобой ещё в Петербурге, – Катя опустила голову. – Он заботится о тебе. Я могу только порадоваться за тебя…

– Катрин, ты должна знать, и я специально просила мадам де Кле, это врач из Германии, который делал мне операцию…

– Она же и представитель рейхсфюрера? – поинтересовалась Катя.

– Мне ничего об этом неизвестно, – ответила Маша честно. – Я просила мадам де Кле дать нам время, чтобы поговорить, – продолжила она поспешно. – Я хотела, чтобы ты знала, я ни в чем тебя не виню. Я много думала, переживала про себя, всё снова и снова прокручивала в памяти. Гриц так решил. Он решил так, как он решил. И ни ты, ни я, мы уже не узнаем, почему, он нам не расскажет. Его давно уже нет в живых…

– А на месте его могилы в Ростове клуб народного казачьего танца, который организовали на бывшем кладбище, – добавила Катя.

– Я хотела сказать тебе, если ты хочешь остаться здесь, в Финляндии, или переехать, например, во Францию, Густав поможет тебе. Здесь, в Финляндии, тебя никто не тронет, – пообещала Маша, но тут же исправилась, – ну, пока большевики не захватили нас, конечно. Но я уверена, Сталину это не удастся…

– Великая княгиня Мария Павловна совершенно официально назначила меня ответственной за твое самоубийство, – ответила Катя жестко. – Она сказала об этом всем своим приближенным, ей никто не посмел возражать…

– Мария Павловна не знала, что я осталась жива, – Маша наклонилась вперед, прикоснувшись рукой к Катиной руке, лежащей на подлокотнике кресла. – Если нужно будет, я смогу изменить это мнение, это не так уж сложно…

– Но ни ты, ни я не сможем изменить другого, – Катя снова опустила голову. Чтобы не было видно слез, которые душили её. – Ни ты, ни я уже не сможем изменить всей моей прошлой жизни, той, которая прошла со времени смерти Григория и до сегодняшнего дня. – Она старалась говорить спокойно, но голос дрожал. – Ни ты, ни я не сможем изменить того, что я служила в НКВД и остаюсь сотрудником до сих пор. И даже если эмиграция мне это простит, Сталин меня не простит никогда. У них много агентов, во всех странах, они меня найдут, где бы я ни спряталась, и прикончат, это однозначно. Мне уже не уйти от них. К тому же в лагере остается человек, который стал близким мне после смерти Григория, генерал Алексей Петровский, – призналась она. – Он из разночинцев, был студентом в 1917 году, поверил большевистским идеям, в то, что возможно равенство между людьми, что можно жить по справедливости. Всю эту справедливость он в полной мере испытал на себе во время допросов в НКВД, когда его арестовали и пытали по делу маршала Тухачевского. Приговорили к расстрелу, потом отправили в лагерь. Он не раз пожалел, что пошел за большевиками. Сейчас я не знаю, что с ним. Мне говорят, он в лагере, но я не исключаю, что он давно мёртв, и они лгут мне, чтобы я делала то, что им нужно. Но всё-таки есть надежда, очень маленькая, Мари, но есть. Надежда на то, что Алексей жив, и рано или поздно они его отпустят. Они так вычистили всю армию, что там не осталось ни одного по-настоящему грамотного, талантливого командира. Только комиссары-болтуны и трусоватые подхалимы вроде Тимошенко. Это сейчас хорошо покажет война. Сталин ещё пожалеет, что ввязался. Тогда, возможно, он сменит гнев на милость. И тем, кто выжил, вернут свободу. Только это надежда поддерживает меня, только на ней я держусь, – Катя сжала кулаки, чтобы не разрыдаться. – Алексей – единственно близкий мне человек, я совсем одна. И я только молю Бога, да, да, я молю Бога, как бы они ни убеждали, что Бога нет, чтобы он вернулся до того, как я умру. У меня в голове застряла пуля, – призналась она. – Чекистская пуля, – она усмехнулась горько. – Меня ведь тоже расстреливали. Тоже чудом живой осталась. Но эту пулю, которая застряла в голове, московские врачи оперировать не решаются, а к иностранным специалистам, как ты, я обратиться не могу. Я на секретной работе. Поэтому должна терпеть. Ради интересов государства.

Катя помолчала, Маша тоже сидела молча, глядя вниз, потрясённая всем, что она услышала.

– Вокруг пули образовалась рубцовая ткань. Это значит, что пуля останется на месте, но рубцовая ткань давит на кровеносные сосуды, из-за этого у меня приступы. Это не пройдёт, а резать боятся. Так что дальше – только смерть. Сколько организм выдержит, столько выдержит. Сколько есть запас жизни, так сказал врач.

– Но это же чудовищно! – Маша подняла голову, в глазах стояли слезы. – Даже если когда-то я обвиняла тебя в своем горе, я никогда бы не пожелала тебе такого наказания. Это безбожно. Зина, Зина, – она повернулась к сестре, – ты хотела сказать, что ты тоже не таишь зла. Разве ты не понимаешь, как всё это страшно. Всё то, что случилось с Катрин. Как она живёт там, с ними. Ты должна сказать, пойми. Никакие наши страдания не сравнятся с этим ужасом, где человек – не человек, только винтик в какой-то большой системе. Сломался – выбросили, поставили новый.

– Я хочу, чтобы вы знали, Зинаида Борисовна, – Катя встала и повернулась к Зине. – Я присутствовала при расстреле вашего отца, более того, меня использовали, чтобы заманить его в ловушку. Я знала, что всё это закончится гибелью князя Бориса Борисовича. Но это Гражданская война. Остервенение, жестокость – с обеих сторон. Я думаю, мне даже не нужно вам говорить, что я ничего не могла сделать. Да, я была той приманкой, на которую Дзержинский поймал крупную рыбку из белогвардейской контрразведки. И я ни на секунду не заблуждалась, что это ваш отец. Вы вправе проклинать меня, Зинаида Борисовна. Если я могу страдать больше, я готова.

– Зина, прости, ты мне обещала.

Маша тоже встала.

– Ведь не исключено, что больше такой возможности не представится, – убеждала она сестру. – Вряд ли мы все встретимся ещё раз. Облегчи душу.

– Я прощаю, – проговорила Зина едва слышно и уткнулась лицом в плечо Ливен. – Я прощаю, я же православная, – прошептала сквозь слезы. – Пусть Господь судит. На его суд праведный полагаюсь…

– Что ж, мне кажется, я дала достаточно времени.

Входная дверь щелкнула. Маренн прошла по коридору и вошла в комнату.

– Теперь прошу вас, дамы, – она обратилась к княгине Ливен и обеим княжнам Шаховским, – оставьте нас с госпожой Опалевой наедине. Портрет вы можете пока оставить, – она заметила, что Маша хотела снять фотографию с комода. – Госпожа Опалева с собой его не заберёт.

– Не бойся, Мари. Я не возьму, – подтвердила Катя. – Любоваться на него мне всё равно не придётся. У меня его просто конфискуют в Москве, а все драгоценные камни вынут и спрячут в специальный фонд, чтобы покупать на них хлеб за границей, так как с крестьянством они тоже покончили и выращивать хлеб в России некому. Я только ещё немного посмотрю на Гришу, чтобы запомнить, – попросила она.

– Я как раз хотела подарить тебе, – ответила Маша растерянно. – Но раз в этом нет никакого смысла, – она пожала плечами.

– Пойдём, пойдём, – Зина осторожно взяла её под руку. – Тебе нельзя долго стоять. Пойдем, присядешь в другой комнате.

– Прошу в мою спальню, – жестом пригласила княгиня Ливен.

Дамы вышли, их голоса смолкли в коридоре.

– Вы уполномоченный рейхсфюрера? – спросила Катя, как только дверь закрылась.

– Да, Ким Сэтерлэнд, гауптштурмфюрер СС, – представилась Маренн. – Я представляю отдел Е в Четвёртом управлении РСХА и лично штурмбаннфюрера СС Шелленберга, – продолжила Маренн. – И хотя на самом деле я врач и прибыла в Хельсинки совсем по другому делу, – лечить княжну Шаховскую, как вы понимаете, – уточнила она. – И под другим именем, мадам де Кле. Но сейчас мне приходится взять на себя эту роль, по просьбе моего берлинского начальства, разумеется. А вы Эльза, Екатерина Алексеевна Белозёрская, в девичестве Екатерина Опалева, подполковник НКВД, в прошлом личный агент Дзержинского, а теперь самого товарища Сталина? Это то, что мне сообщили о вас.

– Исчерпывающе, – Катя усмехнулась. – Да, это я. О чём мы будет говорить? – поинтересовалась она жёстко. – Я так понимаю, ваши люди привезли меня сюда на переговоры. Я не арестована.

– Вы не арестованы, – подтвердила Маренн. – А говорить мы будет исключительно о судьбе княгини Ливен. Никаких иных полномочий я от своего командования не имею.

– Меня это устраивает, – кивнула Катя. – Я слушаю.

– Я полагаю, нас всех бы устроило, чтобы княгиня Ливен не оставалась в Финляндии, где она может подвергнуться преследованиям со стороны финской полиции, а выехала в нейтральную страну. В данном случае, ближе всего в Швецию. Наше посольство оформило для княгини Ливен все документы на выезд, – Маренн раскрыла перед Катей папку, которую принесла с собой. – С Берлином согласовано, что мы можем предоставить для её эвакуации наш переход в Кеми. Так, в связи с ведением военных действий в Финском заливе и прилегающих акваториях, всякие передвижения здесь на юге опасны. Лучше воспользоваться северными гаванями, тем более, что там установился довольно прочный лед, и перейти можно беспрепятственно.

– Вы предлагаете мне забрать княгиню Ливен и отправиться вместе с ней в Швецию через Кеми? – спросила Катя серьёзно.

– Да, так и есть, – согласилась Маренн. – До Кеми вас будут сопровождать наши люди, чтобы избежать ненужного любопытства финской полиции.

– Вы знаете, я спецагент, и мне запрещено пользоваться, так сказать, «услугами» иных, даже дружественных на данный момент спецслужб, – заметила Катя.

– Но на настоящий момент вы находитесь здесь не как спецагент Кремля, – возразила Маренн, – а фактически как частное лицо. У вас нет санкции Москвы на те действия, которые вы предприняли по спасению княгини Ливен. И вне зависимости от того, воспользуетесь вы нашими, как вы выразились, «услугами» или не воспользуетесь, в Москве вас ждёт суровый разговор, даже не исключаю, арест. Вы поставили под угрозу их интересы, поддавшись жалости к пожилой женщине, что для них недопустимо. Жалость и сочувствие, как известно, они презирают. Так что вряд ли вас ждёт большее наказание, если выяснится, что в этой вашей, преступной с их точки зрения, задумке, вам ещё помогли немцы.

– Отольётся полной мерой, – Катя грустно улыбнулась. – Но пока я им ещё нужна, и не думаю, что они станут усердствовать в наказании, – предположила она.

– Тем более, – поддержала Маренн. – Хорошо, как вы вывезете княгиню Ливен, если все советские дипломатические и прочие, связанные с разведкой, структуры прекратили работу в Хельсинки и уехали в связи с началом войны? У вас есть какие-то каналы? Вы рассчитываете на рабочих активистов? Но вы же видели, там провокатор на провокаторе. Это очень продажный народец, пролетарии. И трусливый. Люди, которые не хотят защищать собственную страну, и чужой ничем не помогут. Сдадут за гроши.

– Да, никаких особых каналов у меня нет, – согласилась Катя. – Я без связи, отрезана от своих, – призналась она. – Я рассчитывала каким-то образом вырвать княгиню Ливен из рук полиции, например подкупить охранника или просто похитить её, я пока даже не успела узнать, где она находится, а потом спрятать где-нибудь в тихом месте и добиваться через наше посольство в Стокгольме эвакуации, чтобы нам организовали переход. А с чего вдруг Германия взялась помогать княгине Ливен, которую так легко было выставить виновницей всех неприятностей, которые случились в последнее время? – спросила Катя подозрительно. – На неё можно было бы списать провал агента в советском посольстве, он же провалился, верно? А заодно и какие-то старые грешки, даже получить повышение в звании, если постараться.

– Возможно, у вас в НКВД так бы и сделали, – ответила Маренн сдержанно. – Скорее всего. И у нас, не скрою, есть такие люди, которые не прочь ввести в заблуждение начальство и продвинуться по службе, засадив за решётку, а то и просто пустив под расстрел, старую больную женщину, выставив её как чрезвычайно опасного агента Советов. Всё так бы и произошло, если бы вовремя не вмешался штурмбаннфюрер СС Шелленберг. Это его княгиня Ливен должна благодарить, что вышла на свободу и в самое ближайшее время, я надеюсь, окажется в безопасности. Несмотря на провал агента, оправдание любой ценой, даже ценой обмана – это не в правилах штурмбаннфюрера, он это не поощряет.

– Но как штурмбаннфюрер Шелленберг узнал, какова на самом деле скромная роль княгини Ливен? – спросила Катя. – Вы сообщили ему? Вы вмешались, фрау Сэтерлэнд, – догадалась она. – И это вас, а не штурмбаннфюрера Шелленберга княгиня Ливен должна благодарить в первую очередь.

– Без поддержки штурмбаннфюрера все мои усилия не имели бы ровным счетом никакого значения, – скромно ответила Маренн. – Так что насчёт Кеми? – спросила она Катю прямо. – Отправитесь вы туда с княгиней Ливен, что мне доложить в Берлин? Они торопят. Ситуация накаляется с каждым днем. В Кеми пока спокойно, но это не значит, что такое же положение сохранится и в дальнейшем.

– У меня есть другое решение? – Катя снова взглянула на портрет князя Белозёрского на комоде, как будто советовалась с ним. Помолчала несколько секунд. Потом отведя взгляд, сама ответила на свой вопрос: – У меня нет другого решения, – заключила она веско. – Я согласна. Когда ехать?

– Сегодня, прямо сейчас, – ответила Маренн. – Вас будут ждать в Кеми вечером, в 19.00. Дорога туда неблизкая. Вас отвезёт наш человек, – сообщила она. – Оберштурмфюрер СС Рильке.

– Офицер, который привез меня сюда? – догадалась Катя.

– Да, он, – подтвердила Маренн. – Он уполномочен оберфюрером СС Мюллером. Я уверена, что под его присмотром всё пройдёт гладко.

– Тогда докладывайте в Берлин, что медлить? – Катя усмехнулась.

– Я хотела поговорить с вами лично, от себя, – Маренн отложила папку и внимательно посмотрела на Катю. – Это касается вашего здоровья. Мне известен ваш диагноз, он действительно неутешительный, но если пулю всё-таки удалить, ещё можно побороться. Я говорю вам, как человек, который понимает в этом. Можно побороться за то, чтобы болезнь отступила, и даже победить её. Надо удалить пулю. И я смогу это сделать. Потребуется сшивать сосуды, я это сделаю. У меня большой опыт. Правда, всё это возможно только в Шарите. Ни в каком другом месте. Это очень сложная операция, мне нужны опытные ассистенты и соответствующее оборудование. Пока между рейхом и СССР заключен пакт и есть договоренности о взаимопомощи, всё, что вам надо сделать, это добиться разрешения от вашего начальства выехать в Берлин.

– Они не будут за меня платить, они жадные, – Катя махнула рукой, но перспектива, озвученная Маренн, явно взволновала её, голос дрогнул. Она боялась поверить надежде, которая вдруг блеснула.

– Я могу сделать это бесплатно, в порядке дружеского обмена между странами, – ответила Маренн невозмутимо. – В Берлине я смогу договориться. Главное, чтобы вы туда приехали.

– Если это действительно возможно, я поговорю с Берией, с наркомом НКВД, – ответила Катя не очень уверенно. – Не хочется умирать рано, – призналась она с горечью. – Хочется ещё пожить. Даже так страшно, как я живу. А вдруг ещё что-то изменится. Вернется Алексей. Или большевизм исчезнет, – она глухо рассмеялась, потом всхлипнула и замолчала. – Если долго жить, то до всякого дожить можно, – сказала через мгновение уже как бы в шутку. – И до самого невероятного, и даже до чуда. А уж если умрешь – то всё, это безвозвратно. Всё хорошее без тебя случится.

– Обязательно получите разрешение и свяжитесь со мной в Берлине, – Маренн протянула Кате визитную карточку. – Я буду ждать.

– Спасибо, – та положила визитку в карман пальто. «Что-то сомневаюсь, что они меня отпустят», – подумала Катя, но вслух не сказала ничего.

– Что ж, хорошо, – Маренн встала. – Сейчас я доложу в Берлин. Собирайтесь. Машина и сопровождающий ждёт внизу. Вот документы княгини Ливен, – она передала Кате папку. – Ваши документы при вас имеются, как я понимаю.

– Да, так, – Катя кивнула, подтверждая.

Прощание было коротким. Маренн проводила в машину княгиню Ливен. Та всхлипывала, испытывая страх перед долгой дорогой и полной неизвестностью, ожидавшей её впереди.

– Мы ничего не забыли, Маруся? – всё время спрашивала она кошку и в который раз напоминала Маренн: – Деньги хозяину за квартиру, его адрес и ключи, не забудьте, мадам, прошу вас. Я всё оставила на столе.

– Я всё передам, не волнуйтесь, – Маренн старалась говорить ласково, чтобы пожилая женщина успокоилась.

– Ещё там счёт за еду для кошки…

– Я всё сделаю, – повторила Маренн. – Не беспокойтесь. Идёмте вниз.

– А Катрин? – спросила княгиня испуганно.

– Она сейчас спустится, вслед за нами, – пообещала Маренн. – Её проводит молодой человек, – она указала взглядом на оберштурмфюрера Рильке, ожидавшего на лестничной площадке. – Возьмите Марусю, – Маренн передала княгине клетку с кошкой. – А то ей не очень уютно в чужих руках.

– Да, да, конечно. Иди ко мне, моя лапочка.

Ливен начала медленно спускаться по лестнице. Маренн шла следом и не торопила её. Она понимала, что княжну Шаховскую и Екатерину Опалеву надо оставить одних на некоторое время. Судьба сделала им подарок – они встретились, хотя многое было против этого. Они наконец-то обе смогли переступить через обиды, которые терзали их сердца многие годы, смогли примириться, и Маренн считала это очень важным. Тот, кто разъединил их когда-то, русский князь Григорий Белозёрский, он и помог им снова понять друг друга, точнее – память о нём. Конечно, в душе все понимали, а Маренн гораздо лучше многих, что мир стоит на пороге новой большой катастрофы. В таких условиях рассчитывать на новую встречу едва ли было возможно. Но про себя Маренн решила, что если Екатерине Опалевой удастся добиться разрешения и выехать на лечение в Берлин, она сама постарается, чтобы эти две женщины снова встретились. Ей казалось, они не всё сказали друг другу – просто времени не хватило.

– Мне не хочется говорить тебе прошай, Катрин.

Прижав руки к груди, Маша старалась выглядеть спокойной, но губы и подбородок дрожали от волнения.

– Если ты снова окажешься здесь, в Финляндии, и эта война кончится, я буду всегда рада тебя видеть, – пообещала она. – Если же большевики лишат меня моего последнего дома в Коуволе, захватив Финляндию, мы с Зиной переедем в Германию или во Францию, но и там двери моего дома для тебя открыты. Только я заранее хочу тебя предупредить, – она сделала паузу. – Приезжай ко мне как Катрин, воспитанница княгини Алины Николаевны. Как агента Сталина я тебя не приму. Я хочу, чтобы ты знала, если однажды ты попросишь меня что-то сделать для этого чудовищного режима, который разрушил империю, разрушил мою жизнь, уничтожил многих людей, которых я любила, я скажу тебе «нет». Я не сдам тебя в полицию, и даже никому не скажу, что ты мне что-то предлагала, живи сама с этой ужасной необходимостью прислуживать дьяволу. Но никакие разговоры о России не помогут. Пока есть большевики, России нет. Пока есть СССР, России нет. СССР похож на Россию, как палач на жертву во время французской революции, когда гильотина уже опустилась, голова отсечена, а тело ещё дергается в конвульсиях. Я знаю, эти изверги могут тебя заставить использовать меня или Зину в их чекистских делах. Поэтому я заранее предупреждаю – не надейтесь. Меня разговорами о родине не проймешь. Одна, сама по себе, больная, искалеченная – любая. Приезжай. Я тебя приму, Катрин. Князь Борис Борисович оставил Зине небольшое состояние, она поделилась со мной, нам есть на что жить, мы не бедствуем. К тому же мне материально помогает Густав. Если ты решишь переехать на Запад, мы найдем средства, чтобы помочь тебе устроиться. Правда, Зина? – спросила она сестру.

– Да, – та ответила коротко, но без зла, только глубоко, горько вздохнула. – Конечно.

– Приезжай, мы будем ждать, Катрин.

Встав с кресла, Маша сделала несколько шагов к Кате, она слегка прихрамывала.

– Осторожно, Мари.

Поддавшись чувству, Катя подхватила её под руку. Маша с нежностью обняла её, поцеловала в лоб.

– Ты не одна, не брошена, как одинокий бездомный пес, – прошептала она. – Мы с Зиной есть, мы тебя любим и помним. Мы будем ждать тебя, всю жизнь. Ты тоже должна о нас помнить, что мы существуем, что мы говорим о тебе, мы тебя любим. Как когда-то это было в Петербурге, когда все мы были немного моложе, немного здоровее и гораздо счастливее.

– Я тоже люблю тебя, Маша, – Катя прижалась головой к её плечу. – Ты мне как родная сестра. Я так думала с самого начала, и чувствую это теперь. Спасибо тебе за твои слова. Я не слышала годами доброго слова в свой адрес. Ты согрела мне сердце. Я правда почувствовала себя как когда-то давно, в уютной зале во дворце на Невском, Алина Николаевна разливает чай, ты играешь на рояле, Дарья Александровна следит за тобой по нотам и строго поправляет. А потом к инструменту сажусь я, и она занимается со мной. Никто из нас даже не представляет, какое ужасное будущее всех нас ждет. Я не могу тебе обещать, что я приеду к тебе когда-нибудь, сама по себе, чтобы просто провести с тобой время, – Катя подняла голову и взглянула Маше в лицо полными слез глазами. – Я пленница, я не принадлежу самой себе. Но что я смогу обещать тебе точно, это то, что как агент Сталина я тебя никогда не потревожу. И пока я жива, никому другому не позволю. Живи счастливо, Мари. А я уж – как придется…

Она опустила голову, стараясь взять себя в руки.

– Фрау Опалева, пора ехать, – в комнату вошел оберштурмфюрер Рильке. – Разрешение из Берлина получено. Вот ваше оружие.

Он протянул ей пистолет.

– Да, да, конечно. Благодарю.

Словно очнувшись от чудесного сна, который неожиданно закончился, Катя резко вскинула голову. Взяв пистолет, положила его в сумочку. Взглянув прямо в лицо Маши, сказала тихо.

– Мне надо идти. Всё-таки прощай.

Потом обняла ещё раз, прижавшись щекой к её щеке. Подойдя к комоду, где рядом с почти уже полностью прогоревшей свечой стоял портрет князя Белозёрского, смотрела на его лицо несколько секунд неотрывно. Глухой, сдавленный стон прорвался у неё. И тут же она закашлялась.

– Всё, идёмте, оберштурмфюрер, – прижав к губам платок, глухо сказала Рильке и решительно направилась к двери. На пороге ещё раз обернулась. Блестящие слезами глаза, поблекшие от болезни и усталости, взглянули сначала на Машу, потом на Зину, потом снова на портрет. Всё. Она вышла, закрыв за собой дверь. И было слышно, как по мраморной лестнице коротко простучали каблуки туфель.

– Катя, Катя, подожди…

Маша вдруг поспешила за ней, наткнулась на стул, споткнулась, чуть не упала, Зина едва успела её подхватить.

– Маша, я так и знала, это добром не кончится! Ну куда же ты с твоей ногой, – упрекнула она сестру. – Надо же беречься.

– Мы никогда не увидимся с ней, она погибнет, я это чувствую, – Маша разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь Зины. – Она поехала на смерть, я это чувствую. Она сама знает, что это так.

– Как бы нас самих большевики не угробили раньше, – ответила Зина, ласково гладя её по волосам. – Ты же слышала по радио, они захватили полуостров Средний, фактически перекрыв выход в Ботнический залив, ведут наступление по всем фронтам.

– Я знаю, знаю, – Маша вытерла слезы платком. – И всё-таки мне так её жалко.

– Ты бы себя пожалела, – недовольно заметила Зина.

– Давай посмотрим в окно, – предложила Маша. – Они уехали?

– Но это нельзя, – запротестовала Зина. – Мы нарушим светомаскировку.

– А мы потушим свет.

– Но до чего же ты, Маша, упрямая.

Зина погасила лампу и задула свечи. Поддерживая Машу под руку, подвела её к окну, приподняла тяжёлую штору. Катя Опалева вышла из подъезда в сопровождении немецкого офицера и сразу же села в машину, рядом с княгиней Ливен. Маренн сказала несколько слов офицеру, он сел на переднее сиденье рядом с шофером. Потом машина тронулась. Маренн вошла в подъезд. Пока машина ехала по переулку, Маша неотрывно следила за ней взглядом. Потом опустила штору.

– Всё, они уехали.

Маренн вошла в комнату.

– Теперь будем ждать сообщений, как они пересекут границу.

Она подошла к столу, взяла оставленные княгиней Ливен ключи и деньги для оплаты счетов. Чиркнув зажигалкой, зажгла свечу на комоде.

– Я думаю, всё будет в порядке, – сказала она, взглянув на обеих женщин.

– Как вы думаете, мадам де Кле, Катрин приедет в Германию лечиться? – спросила Маша со скрытой надеждой и опустилась в кресло, от пережитого волнения больная нога дрожала и ослабла.

– Думаю, что нет, – ответила Маренн честно. – И не потому, что будут какие-то препятствия с нашей стороны. Просто Сталин её не пустит. Сталину совсем не нужно, чтобы она была здорова и счастлива. Сталину нужно, чтобы она работала на него, не получая никаких поощрений, как рабыня, пока не испустит дух. Он так относится не только к тем, кто прежде принадлежал к классу эксплуататоров, как считают большевики, но к самим бывшим эксплуатируемым, рабочим и крестьянам, он так же относится, как к рабочему скоту. Все они должны работать на власть, на социализм, отдавать свои жизни, приносить в жертву свое здоровья, ради химерического будущего, которое никогда не настанет. Человек сам по себе не представляет для большевиков ценности. Он то же самое, что металл, цемент, его надо использовать, пока в нём есть ресурс, а сломался – выбросить, заменить новым. Большевистский социализм – это самое эксплуататорское, самое тоталитарное общество, какое только знала история. Даже древние рабовладельческие государства выглядят по сравнению с ним игрушечно, так как задачи тогда были гораздо скромнее. Нет, Сталин не станет заботиться о том, чтобы Катрин Опалева подлечилась в Германии, – Маренн сокрушённо покачала головой. – Её задача умереть ради светлого будущего. А то, что это будущее никогда не наступит, её не касается. её задача – верить. Большевистское общество, оно не только самое жестокое, оно ещё и самое лживое в истории, – Маренн глубоко вздохнула. – И госпожа Опалева знает это получше нас. Она знает, что ей не вырваться из их сетей. Она так и сказала мне перед отъездом. Но будем надеяться, вдруг я ошибаюсь? – Маренн неуверенно пожала плечами. – Ждать сообщений. И лечиться. Нам пора возвращаться на квартиру барона Маннергейма, чтобы сделать перевязку и принять лекарства, – напомнила она Маше, взглянув на настенные часы. – Мы пропустили вечерний сеанс. Но у нас были объективные обстоятельства. Сейчас будем наверстывать. Я попросила адъютанта барона прислать сюда машину к половине второго ночи. Через пять минут они подъедут. Вы готовы, Мари? – она с улыбкой взглянула на княжну Шаховскую.

– Да, конечно, мадам де Кле, – ответила та рассеянно, погруженная в собственные мысли. – Я очень хочу скорей поправиться.

– Мне тоже жаль Катрин, – Зина подошла сзади, положила ей руки на плечи. – Какую бы неприязнь я ни питала к ней из-за гибели отца, я понимаю, понимаю разумом, а что, собственно, она могла сделать? Если бы его не схватили в тот раз, схватили в другой, другие люди, по приказу всё того же Дзержинского. Он занимал такую должность, имел такое положение, что ему невозможно было спастись, за ним целенаправленно охотились красные, и они всё равно бы его настигли. Ему было не спастись, таких, как он, уничтожали, он был просто обречен. Ведь он имел авторитет и представлял угрозу их режиму. Но такая жестокая расплата – держали в тюрьме, пытали, стреляли в затылок, а теперь ещё и лечить не хотят, мол, сами мы не умеем, а другим не дадим, – Зина всплеснула руками. – Ещё и мужа арестовали, расстреливали на её глазах. Что же это за звери такие? Я буду молиться день и ночь, чтобы всё моё зло к Катрин улеглось и забылось, – Зина стиснула руки на груди. – Я буду молиться, чтобы Господь смилостивился над ней, чтобы она нашла помощь и сочувствие, наконец-то вырвалась из этого безбожного зверинца, называемого СССР, где все равны, чтобы умереть. Только большинство наивны, как щенки, и не понимают этого. Я буду молиться за неё, – Зина перекрестилась на икону и поцеловала нательный крест. – Господь милостив, я верю.

– Я знала, что ты придёшь к этому, – Маша ласково взяла руку сестры, прижала её ладонь к щеке. – Я тоже буду молиться. Чем ещё мы можем ей помочь?

Под окном послышалось шуршание шин, Зина снова отогнула штору.

– Адъютант Густава приехал, – сообщила она. – Сейчас поедем домой.

– Подай мне портрет Григория, пожалуйста, – попросила её Маша.

– Да, конечно, – наклонившись, Зина передала ей портрет князя Белозёрского. – Ты видела, как Катрин на него смотрела? – спросила взволнованно. – Она его любила.

– Она его любила, – Маша положила портрет на колени, при тусклом свете свечи вглядываясь с лицо князя. – Я в этом никогда не сомневалась. Может быть, в чём-то и сомневалась. Но только не в этом.

– Прошу вас, дамы, выходите, машина у подъезда.

Адъютант Маннергейма вошел в квартиру Ливен.

– Госпожа Шаховская, позвольте, я вам помогу, – он подошёл к Маше и помог ей подняться. – Опирайтесь на меня.

– Благодарю, – прижимая портрет к груди, Маша осторожно пошла вместе с ним к выходу.

– Маша, я возьму пальто, не волнуйся! – Зина поспешила вслед за ней. – Мы ничего не забыли? Нет, ничего. Слава богу, мы отсюда уходим, – призналась она вполголоса Маренн. – Мне как-то не по себе.

– Я понимаю, – Маренн кивнула. Задув свечу, она поправила штору на окне и вышла из квартиры последней, закрыв дверь на ключ.

«Будем надеяться, княгиня Ливен с кошкой благополучно доберутся до Швеции и обретут там новое уютное жилье, – подумала она, спускаясь по лестнице к машине. – А у этой квартиры со временем появится новый хозяин. И хотелось бы, чтобы это был не какой-нибудь большевистский военачальник, отличившийся при штурме линии Маннергейма, а такая же добрая старушка с кошкой, как княгиня Ливен».

Ночь прошла в ожидании. Наконец около семи часов утра позвонил Росслинг – поступило сообщение из Берлина. Маренн немедленно выехала к нему. Сообщение пришло от Шелленберга. Оно было коротким. «Эльза и ваша подопечная благополучно добрались до места, – говорилось в нём. – В Хельсинки становится опасно. Вылетайте в Берлин. Приказ рейхсфюрера СС».

– Всё прошло гладко? – спросила Маренн гауптштурмфюрера. – Никаких осложнений?

– Кое-какие были, – тот криво усмехнулся. – С большевиками иначе не получится. Эльза настояла, чтобы её и княгиню Ливен переправляли порознь, – сообщил Росслинг. – Рильке сначала возражал, пришлось согласовывать. Но это оказалось правильным решением. Эльзу ждали на той стороне агенты НКВД. Сидели наготове в Стокгольме. Как только им сообщили, что она оказалась в Швеции, они сразу же арестовали её.

– А княгиня Ливен? – спросила Маренн напряжённо, такие подробности ей не понравились. – Её, я надеюсь, не арестовали? Рильке не допустил этого?

– Наши люди перевезли её в Евле, – ответил Росслинг. – Оберштурмфюрер Рильке выдал ей деньги, как вы просили. Она сняла жилье. Мне приказано позаботиться о том, чтобы в Швеции её взяли под опеку наши люди. Я уже отдал распоряжение. Пока подержим её под своим контролем. Кто знает, может быть, Эльзе удастся выкрутиться в Москве, она вернётся на службу и снова вспомнит о своей протеже. Тогда мы со спокойной совестью передадим ей старушку. Так распорядились сверху.

– Это хорошо, – кивнула Маренн. – Они её ждали. Даже на землю ступить спокойно не дали, – она покачала головой.

Она вспомнила горький, прощальный взгляд Катрин, когда она садилась в машину. Она знала, что её ждут, что предстоит ей в Москве, она ни одной секунды не заблуждалась насчёт своих хозяев.

– Что ж, нам надо возвращаться в Берлин. Я попрошу вас, Курт, – оторвавшись от грустных мыслей, Маренн обратилась к Росслингу. – Закажите для нас самолет. Я закончила все свои дела и могу наконец вернуться к своей работе в клинике Шарите. К тому же я очень соскучилась по дочери.

– Когда вы планируете вылетать? – спросил Росслинг деловито. – Я всё сделаю.

– Хотелось бы сегодня вечером, – предположила Маренн. – Я сейчас дам распоряжение своим людям, чтобы они были готовы.

– Я сообщу в Берлин, – пообещал Росслинг.

Глава Совета обороны Финляндии маршал Карл Густав Маннергейм приехал лично проводить Маренн на аэродром. Стоя у трапа, Маренн совсем не удивилась, когда, выйдя из машины, барон подал руку второму пассажиру, находившемуся внутри. И через мгновение она увидела, как княжна Шаховская осторожно вышла из машины вслед за ним. Ветер раздувал полы её длинного мехового манто. Она осторожно ступала по лётному полю ногами, обутыми в замшевые ботинки. Она шла сама, и по тому, как с лица её не сходила улыбка, Маренн понимала – она счастлива, что может идти вот так, опираясь на руку любимого человека, без всякой посторонней помощи. Она, казалось, даже не замечала Зину, которая вышла из машины третьей и всё время старалась держаться поближе к Маше, чтобы поддержать в случае чего. Верная спутница Мари, её ангел-хранитель Зина, выглядела обеспокоенной – даже Маннергейму она не доверяла.

– Я только повторю ещё раз то, что уже говорил вам, вы совершили чудо, – подойдя к трапу, Маннергейм с признательностью сжал руку Маренн.

– Вы мне вернули жизнь, – взволнованно добавила Маша. – Я никогда не забуду этого, я буду молиться за вас вечно. Если бы я могла, я бы встала на колени. Но нога пока плохо сгибается, – добавила она смущённо.

– Нет, нет, это лишнее, – Маренн отрицательно покачала головой. – Лечение ещё только в самом начале. Пока всё идёт по плану. Но никаких резких движений делать нельзя. Я говорила, всё плавно, осторожно, мягко.

– Вот видишь, – не утерпела княжна Зина. – Я предупреждала тебя. А как ты сегодня спускалась по лестнице? Одна, меня отстранила, я сама пойду, я чуть с ума не сошла от страха…

– Через полтора месяца я жду вас у себя в Шарите на обследование, – напомнила Маренн, она старалась говорить спокойно, но голос от волнения всё-таки дрогнул.

– Фрау Сэтерлэнд, пора, – на трап вышел второй пилот. – Сейчас разрешат взлет. Да и в Берлине ждут. Уже сообщили по рации.

– Иду, конечно. Я не прощаюсь, я говорю – до встречи.

Маренн обняла Машу.

– Будьте молодцом, всё наладится, – ободрила её вполголоса.

Затем быстро поднялась на борт. В иллюминатор она видела, как Маша и Зина машут ей на прощание, Маша платком, а Зина вышитым шелковым шарфом. Маршал Маннергейм отдал честь. Потом все они сели в машину. Шофер дал задний ход, машина отъехала на край летного поля. Трап убрали. Самолёт тронулся с места, вырулил на взлётную полосу и, набрав скорость, оторвался от земли, взяв курс на Берлин.

Яркое мартовское солнце золотило заснеженные верхушки елей, отбрасывая на сверкающий снег длинные голубоватые тени. Крупные снежинки медленно колыхались в воздухе, опускаясь на пышный воротник шубы, на собранные в узел волосы, на мягкую шерсть собаки, слегка волнистую на загривке.

– Магда, неси палку! Неси палку!

Размахнувшись, Маша бросила еловую палку в снег. И Магда стремглав побежала за ней, забыв об искалеченной в детстве ноге.

– Неси мне, неси скорей!

Весело вертя хвостом, собака подбежала к хозяйке, положила палку около её ног.

– Молодец, молодец!

Маша присела на корточки, погладив Магду между ушей, поцеловала её в морду. Собака тоже лизнула хозяйку в нос.

– Как радостно смотреть на вас, фру Мария, как вы теперь отлично ходите, даже бегаете.

Сидя на санях, фермер Оле Паркос наблюдал, как Маша играет с собакой.

– Я вспоминаю, как вы болели, как трудно вам было, – вздохнул он. – Мы с Мартой вас жалели. Молились, чтобы операция прошла успешно. Вот Господь и снизошел к нашим молитвам. А большевики-то всё, выдохлись, со дня на день мирный договор подпишут, – добавил он не без скрытого злорадства, усмехнувшись в усы. – Как пошли-то весело в декабре, думали, проглотят нас, как пирожок к чаю, а не вышло – подавились пирожком-то. Ну, конечно, какую-то территорию они у нас оттяпают, Сталин иначе не отступится. Да пусть берут, – сдернув рукавицу, Оле махнул рукой. – Зато полностью подчинить нас и свое красное правительство посадить, которое они в Москве заготовили, не получилось у них, теперь локти, небось, кусают. А кусай не кусай, мы независимыми останемся, и будем жить, как нам заблагорассудится, а не как нам из Москвы укажут. Дорого это нам досталось, – Оле пыхнул трубкой, снова вздохнул, скулы напряглись, старый шрам на щеке стал заметнее. – Много парней наших полегло. Младшенький наш погиб на линии Маннергейма. Разорвало на куски. Старший-то рядом был, мы с матерью сказали ему, ты в один батальон с младшим определяйся, приглядишь за ним. Вроде так они и помогали друг дружке. А тут морозы ударили, тот ночью в дозоре стоял, а на рассвете большевики дьявольскую артподготовку начали. Вот и убили мальчика моего. Старший-то выскочил из землянки, а того уж и нет в живых. Когда хоронили, даже гроб открыть не позволили, целиком тела-то не было, по кускам собрали. Слышно было, как они, куски эти, в гробу перекатываются. Марта моя как слегла, месяц не вставала, все глаза выплакала, но потом – куда денешься, работать по дому надо, работы много, собралась с силами. Сейчас на старшего сынка вся надежа. Вот вернется с войны, женится, детишки пойдут, внучки, будет ей утешение. Слава богу, он хоть жив остался. А красных там полегло, на этой линии обороны, где он был – огромное множество. Говорят, их в атаку бросали не считая. И трупы потом никто не собирал, видать, не нужны никому, не ждет никто. А к вам, фру Мария, пока вас не было, ваша родственница приезжала, – неожиданно сообщил Оле. – Видать, ничего давно не знала о вас. Только от нас с Мартой узнала, что живы вы и в Хельсинки уехали лечиться. Переживала очень, что вас не застала. Просила привет передавать. Как-то звали ее? – Оле сдвинул брови над переносицей, вспоминая. – Вот память стариковская. После смерти сына совсем её отшибло. Ведь просила меня, запомните, скажите, нет, не помню… Екатерина? Елена? Тьфу, забыл, – Оле в сердцах ударил трубкой по колену. – Помнил, помнил – и забыл!

– Екатерина, – подсказала ему Маша. – Екатерина Опалева, наверное. Я встретила её в Хельсинки. Она рассказала, что останавливалась здесь у вас. Просила благодарить за гостеприимство.

– Правда?! – Оле оживился. – Вот как всё вышло, оказывается. А мы с Мартой, бывало, спорили вечерком, встретятся они или не встретятся, найдёт ли фру Марию её родственница в Хельсинки, или теперь из-за войны окончательно потеряются. А она приедет к нам ещё, эта госпожа Опалева? – поинтересовался он неожиданно. – Она ж у нас свои вещи оставила. Промокла она тогда сильно, снегопад был. Так Марта ей кое-что из ваших вещей дала, чтоб переодеться, – вы уж не серчайте, – а её вещи оставила сушить. Ей больше вашего размера вещи подходили. Марта у меня и ростом меньше, да и толще, её бы вещи ни за что не подошли бы. Вы не сердитесь, фру Мария? – спросил Оле смущённо. – Ну что мы вещи ваши отдали, платье и белье.

– Ни в коем случае, – уверила его Маша, подходя к саням. – Я бы и сама так поступила, если бы была здесь. А вы мне, Оле, её вещи привезите, – попросила она, – я передам при случае. Спасибо вам за всё.

– Ну теперь другая жизнь, – Оле прищелкнул языком, – и войне конец, и вы здоровы. Дом ремонтировать будем, фру Мария, – Оле показал рукой на заснеженную усадьбу князей Шаховских. – У меня руки хорошие, сами знаете. Я уж давно присмотрел, что делать надо. Всё ждал, как вы поправитесь. А теперь за дело возьмемся, сделаю вам усадьбу как новенькую, сын поможет. Отделаем дом – не узнаете. Будем соседствовать по-доброму, как в прежние времена предки наши. Вот дед мой, бывало, с вашим дедом генералом на охоту ходил, рассказывал, как задушевные беседы они вели у камина по вечерам, когда вьюга за окном беснуется. Про турок ему ваш дед рассказывал, как того пашу турецкого в плен брал на Балканах. А бабка дичь жарила да клюквенной водки подливала, чтоб разговор лучше шел. Я те рассказы помню, мне дед по сто раз их пересказывал. Добрый был человек князь Шаховской. Вся округа добрым словом его вспоминает. Очень мы с Мартой рады, что дом не пустой стоит и что вы с сестрой решили здесь поселиться. Я слышал, вам телефон провели? – спросил осторожно.

– Да, это барон Маннергейм распорядился, – ответила Маша. – Чтобы он мог всегда знать, где я, что делаю, как себя чувствую.

– Это хорошо, техника, – Оле почесал затылок.

– Если позвонить надо, приходите, – пригласила его Маша. – Да и вообще приходите, мы с Зиной только рады будем.

– Благодарствуем, с радостью, – Оле довольно улыбнулся. – Марта моя давно всё рвалась, но я ей не разрешал. А что глазеть, если человек болен и дом не прибран как следует. А портрет того генерала в белой папахе, вашего мужа погибшего, в рамочке с драгоценными камнями всё ещё стоит у вас на камине? – вспомнил он.

– Да, стоит, – подтвердила Маша.

– Как это родственница ваша сказала, видать, про него, про мужа вашего, когда я её на вокзале провожал, – припомнил Оле. – «Мы его обе любили, а он любил одну, а женился на другой». Кажется, так она сказала, я не путаю.

– Так сказала? – переспросила Маша задумчиво. – Кто знает, может быть, она и права, может быть, всё так и было.

– Марте интересно будет взглянуть на портрет этот, – признался Оле. – Её давно любопытство гложет.

– Что ж, теперь посмотрит. Я обязательно покажу, – пообещала Маша.

– Маша, иди, обед готов!

За спиной она услышала голос Зины. Накинув на плечи меховое манто, сестра вышла на крыльцо и, прикрыв ладонью глаза от солнца, махала ей рукой.

– Маша, иди!

– Сейчас иду, Зиночка! – ответила Маша громко. – Я пойду, Оле, сестра волнуется, – сказала она фермеру. – Мне пока нельзя много гулять. Врачи не разрешают. Спасибо вам за продукты, за всё. Обязательно заезжайте к нам. И передавайте привет вашей жене.

– Передам, – Оле повернулся на санях, поправил подпругу у лошади. – Но, пошла! – подстегнул лошадку. – Пошла домой.

– Магда, вперед! – Маша бросила палку в сторону крыльца, и собака весело побежала за ней.

– Ну что ты как ребёнок, – Зина не удержалась от упрека, когда Маша подошла к крыльцу. – Всё игра тебе да игра. Всё веселье. Вот и в Петербурге такая была. Суп уже на столе, а тебя не докричишься. Между прочим, Густав приедет вечером, – сообщила она и открыла дверь, пропуская Машу вперед. – Только что звонил его адъютант. Надо подготовиться. Прибраться и приготовить ужин.

– Я сама приготовлю, – ответила Маша, снимая шубу в прихожей. – Как обещала перед началом войны. Теперь я наконец-то это сделаю. Приготовлю семейный ужин. Я так давно мечтала об этом.

Опираясь на палку, Катя шла между кривыми обгорелыми пнями, которые когда-то были цветущим фруктовым садом князей Белозёрских. С озера дул пронзительный, холодный ветер. Болезнь опять обострилась, каждый шаг давался Кате с трудом. Подняв воротник тонкого пальто, того самого, которое сняла в Хельсинки с убитой Ирмы Такконен, Катя прислонилась спиной к стене дома, спрятавшись за угол – от ветра. У неё так и не было ни другого пальто, ни другого платья, кроме того, которое дала ей добрая жена фермера в Коуволе.

Как только Катя появилась в Стокгольме, её уже ждали агенты НКВД. Хорошо, что она, зная нравы своих хозяев, настояла на том, чтобы оберштурмфюрер СС Рильке переправлял их с княгиней Ливен в Швецию порознь. И когда её арестовали, княгиня Ливен была ещё на финской территории. Катя очень надеялась, что немцы выполнили свои обещания и, переправив княгиню Ливен в Швецию, нашли ей жилье. Во всяком случае, Рильке обещал, что снабдит старую княгиню деньгами.

С Катей же обошлись сурово. Посол СССР в Швеции Коллонтай позаботилась о том, чтобы представить в Москве поведение Кати как «провокационное и вызывающее», так она выразилась в докладе. И всё ради того, чтобы снять с себя ответственность за то, что вынуждена была выдать документы. Правда, другого Катя и не ждала. Она предчувствовала, несмотря на все заслуги, её ждёт расправа. «Советский строй не привык быть благодарным и своих граждан приучает, что выражать признательность – слабость, а не хочешь быть обязанным – лучше нахамить. Им все должны и бесплатно. Не им – Родине, как они выражаются. Родина никому ничего не должна. А Родина и Политбюро – это одно и то же. Кто влез в вожди, тот и Родина».

По прибытии в Москву Катю снова сняли с должности и, даже не разрешив заехать домой и переодеться, отправили в ссылку, в старую, разрушенную усадьбу князей Белозёрских. Отсюда она написала письмо Берии, с просьбой разрешить ей отправиться на лечение в Германию. Конечно, сам без санкции Хозяина Лаврентий решить ничего не мог. Он обратился к Сталину. Резолюция вождя не оставляла никакой надежды. «Ваше обращение, товарищ Берия, – писал вождь, – считаю нецелесообразным. Надо больше доверять нашей советской медицине, а не ездить на поклон к иностранцам. Товарищу Белозёрской в её обращении считаю необходимым отказать. И. Сталин».

Берия сам ей привёз ответ Хозяина, мялся с ноги на ногу, а что он мог сделать?

– От меня не зависит, – он как будто извинялся, отводя взгляд. – Мы все в равных условиях.

– Как скоты в стойле, – сказала она зло. – Заболел – подыхай.

– Но так не надо, не надо! – Лаврентий явно разнервничался. – Осторожнее, я тебя прошу.

– А что же осторожнее? – спросила она. – Мне теперь что, умирать?

Берия промолчал. Он знал ответ так же хорошо, как и она. И знал, что сам в любой момент может оказаться на её месте, как только отношение Хозяина к нему изменится.

– Попробуй, напиши ему лично, сама, – посоветовал он неуверенно и тут же безнадежно махнул рукой. – Хотя толку мало!

Она написала. Прошел ещё месяц. Ответа не было. И, скорее всего, не будет.

Прислонившись спиной к стене, Катя старалась подавить дрожь, которая охватила её. В кармане пальто она нащупала визитную карточку – Маренн дала ей перед отъездом из Хельсинки. «Чтоб обращались лечиться, – подумала Катя грустно. – Теперь уже не надо». Достав карточку из кармана, она смяла её и бросила в снег. «Не выпустят, а ослушаться – поди, попробуй. Найдут, достанут, убьют, чтоб другим неповадно было».

– Вы бы накинули тулуп, Екатерина Алексеевна, холодно.

Старый денщик князя Белозёрского Кузьма, присматривавший за усадьбой, сгорбившийся, седой как лунь, подошёл к ней и, покашливая, протянул свой старый заячий тулуп в пёстрых заплатках по швам.

– Я пока телогреечкой обойдусь, привычный, – сказал он хрипло. – А вы ж болеете, вам потеплее надо.

– Нет, Кузьма, мне не холодно, – ответила она, стараясь, чтобы он не заметил, что её бьёт озноб.

– Как не холодно, как не холодно, – Кузьма насильно закутал её в тулуп. – Да и шли бы покушали, матушка. Матрёна моя щи сварила. Правда, мяса у нас уже давно нет, – он вздохнул, – в щах тех воды больше, чем содержимого, так, корешки, обрезки всякие, мы ж пайка не получаем, государству мы люди не нужные, пользы не приносим, оно нас и не кормит. К тому же – из бывших, из казаков – косо смотрят. Мол, белогвардейщина недобитая. Иконы развесили по стенам, молятся, а уж всем известно, что Бога нет. Ну, это они так думают, – Кузьма усмехнулся, показав беззубую десну. – А из Москвы давно вам не присылали ничего, ни пайка, ни денег. Так что суп наш небогат, да тёплый. Идите, покушайте, Екатерина Алексеевна, – пригласил он. – Не так стыло будет. Я, к слову, фанеру раздобыл и досочек парочку, – сообщил, повеселев, – окна заделаю, не так дуть будет. Вам спать будет теплее. А то уж две ночи маетесь, заснуть не можете, то голова болит, то кашель.

«Да, хорошо хоть Лаврентий лекарство присылает пока, это уж он у Хозяина разрешения не спрашивает, раз спросил – больше не заикается, вдруг запретит? А без лекарства совсем тяжко было бы», – подумала Катя.

– Спасибо, Кузьма, правда теплее стало, – она плотно сжала руками края тулупа, озноб прошел. – Иди сам-то, – строго сказала она старику. – Не стой на ветру. Не молоденький, сам застудишься.

– Да иду, иду, матушка, дров ещё наколю для печки. В работе-то согреешься.

Прошаркав валенками по стылой земле, Кузьма ушел. Катя смотрела перед собой на расстилающуюся впереди заснеженную гладь озера с чёрными весенними полыньями, появившимися от мартовского солнца. В голову закралась крамольная мысль. Может быть, она зря не осталась с Машей в Хельсинки? Может быть, это был шанс, который предоставляется только один раз? Да, нашли бы. Всё равно нашли бы. Да, убили бы. И Алексея расстреляли бы, но о нём и так ни слуху ни духу. Берия просто отмалчивается, ясно, что разрешения от Хозяина на освобождение генерала Петровского у него нет. Да и сам Алексей давно уже мёртв наверняка, они просто время тянут. Ещё помучить желают – надеждой помучить, как это у них принято. Ничего бы не изменилось. Но, может быть, хоть бы пожила по-человечески месяц-другой, пока бы её нашли. Ведь правда как брошенная собака в конуре. Опять одна, в разрушенном промерзшем доме. Никому не нужна. Выброшена Хозяином за непослушание, чтобы умирать. Так он решил – Хозяин. Хозяин всей страны. И спасёт её только то, если вдруг у Хозяина какое срочное дело найдётся, которое никто, кроме неё, выполнить не сможет, вот тогда о ней вспомнят, вернут в Москву, в тепле поселят, покормят даже и направят на задание – послужить Родине. Ну а если не дотянешь до такого случая, что снова понадобишься, сама виновата, не дотерпела, померла раньше. Другого на твоё место найдут. И только память они не могут у неё отобрать, над памятью они не властны. Руки доброй няньки, отцовский дом, первая встреча с Грицем, охота здесь, в Белозёрске, когда всё было по-иному, когда он в первый раз поцеловал её, первый бал у Энгельгардтов и полные очарования вечера в доме князей Белозёрских в Санкт-Петербурге. А теперь ещё память о Маше. Не только о той, какой она знала её когда-то в Петербурге, но и той, какой встретила совсем недавно в Хельсинки. Теплая, радостная мысль – Маша жива. И где-то далеко, в другой стране, она помнит о ней и думает по-доброму. Один человек на всем свете думает о ней по-доброму и молится за неё. Если ей суждено выжить, то только помня об этом, только на это опираясь. «Эти стены тоже помнят Машу, – повернувшись к дому, Катя взглянула на полуразрушенную усадьбу. – И она их тоже помнит. Но теперь у неё совсем другой дом. Теплый, уютный, полный любви. Пусть хоть она будет счастлива. За нас обеих. Даст Бог, ещё свидимся. Вопреки всему».