К Дамме.

За то, что вырастил меня, любил меня и поддерживал все мои мечты.

«Как я могу быть существенным, если не отбрасываю тень? У меня должна быть и темная сторона, если я хочу быть целостным».

— К.Г. Юнг, Современный человек в поисках души

“Hurts Like Hell”—Fleurie

“Castle”—Halsey

“Nocturne”—Blanco White

“Don’t Forget About Me”—CLOVES

“Wasting My Young Years”—London Grammar

“Waiting Game”—BANKS

“La Traviata / Act 1: Libiamo ne’lieti calici”—Verdi

“Killer + The Sound”—Phoebe Bridgers & Noah Gundersen

“Primavera”—Ludovico Edinaudi

“Addicted”—Jon Vinyl

“Go Fuck Yourself”—Two Feet

“The Night We Met”—Lord Huron

“Start A War”—Klergy & Valerie Broussard

“To Build A Home”—Cinematic Orchestra

“Bad Guy”—Billie Eilish

“The Devil Within”—Digital Daggers

“Control”—Halsey»

«Smother”—Daughter

“If I had A Heart”—Fever Ray

“Chains”—Nick Jonas

“To Be Alone With You”—Sufjan Stevens

“Everybody Wants to Rule The World”—Lorde

“Let Me Love You”—Ariana Grande & Lil Wayne

“Siegfried Idyll” (Cosima’s symphony) — Richard Wagner»

На моей свадьбе были все представители британского высшего общества. Даже члены королевской семьи послали своим представителем принца Аласдера. Это было событие сезона, чертового десятилетия, и на нем присутствовали все, кто достоин внимания. Все, кроме моей невесты.

— Что ты имеешь в виду? — Процедил я. — Где она, черт возьми?

Риддик моргнул, сцепив руки за спиной и расставив ноги, как солдат перед генералом. — Она ушла, милорд. Никто не видел ее уже целый час. Я попросил Руперта проверить камеры, но за полчаса до этого они вышли из строя. Он только что подключил их к сети.

— Может ли он восстановить отснятый материал? — спросил я, несмотря на волну ярости, нарастающую в моей груди.

Кто-то что-то сделал с Козимой.

С моей женой.

Меня охватило первобытное желание бродить по переполненным садам и давить гостей, одетых в одежду пастельных тонов, разбросанных по траве, как цветы, у меня под ногами, пока они не признаются, кто ее похитил. Я хотел прочитать их признания в их крови, пролитой под ударами моих кулаков и тяжестью моей ярости.

Я хотел, чтобы каждый из них умер за то, что даже присутствовал на свадьбе, в то время как моей невесты не было.

— Мы… мы не можем быть уверены. Кто бы ни вмешивался в их работу, он знал, что делает, — признался Риддик, его глаза похолодели от собственной ярости.

Мой неумолимый слуга развил собственную одержимость Козимой.

Я не винил его. Как я мог, если я чувствовал дикую тоску по ней в каждый час дня, даже в те минуты, когда я был похоронен глубоко внутри нее.

Я никогда не мог подойти достаточно близко, трахать ее достаточно долго, проникнуть достаточно глубоко.

В ее голове, в ее сердце и в ее сладкой, тугой пизде.

А теперь она ушла.

— Это не совсем сужает список подозреваемых, Риддик, — тихо прорычал я. — Это мог быть кто угодно из Ордена, даже недовольный бывший сотрудник.

— Вы хотите, чтобы это был Данте, — заметил Риддик, потому что он хорошо меня знал.

У меня не было друзей, но если бы они были, Риддик был бы лучшим из них.

— Да, — кипел я, мои руки сгибались так сильно, что я чувствовал, как сухожилия сжимаются от напряжения. Боль заземлила меня. — Все во мне верит, что это он, но мною не будут управлять эмоции. Если это он ее похитил, ей не должна угрожать никакая опасность. Если это кто-то другой, если это кто-то из Ордена набрасывается на меня за какое-то воображаемое нарушение, она может умирать, пока мы разговариваем.

Я проигнорировал то, как мое сердце забилось при мысли о том, что кто-то причиняет ей боль, кроме меня. Было глупо жениться на ней, но раньше я был достаточно глуп, чтобы поверить, что брак — единственный способ защитить ее от монстров, которых я принес в ее мир.

Шервуд был где-то в толпе, без сомнения, готовый зачитать мне акт о нарушении Кодекса.

Мне было плевать. Женившись, я дал Козиме свое имя, потому что против нас действовало нечто большее, чем Орден. Имя Дэвенпорт было щитом, титулы Грейторн и Торнтон — копьем и мечом. Я поддался желанию убедиться, что она вооружена для битвы, даже когда меня не было рядом, чтобы защитить ее.

Шервуд не стал бы меня убивать. Он не мог себе этого позволить. Я был одним из самых богатых и влиятельных людей в Великобритании. Дэвенпорты были членами-основателями Ордена Диониса, и каждое поколение заседало в его совете.

Чтобы они меня не убили.

Возможно, меня бы шантажировали, преследовали и калечили.

Но все это вызывало меньше возражений, чем мысль о том, что Козима подвергнется суровым воздействиям моего мира. Я утащил ее с собой в ад, но не оставил бы ее одну в темноте.

Мой желудок свело судорогой при мысли, что она сейчас одна где-то, где сыро и темно и даже ее яркий свет не может уберечь ее разум от этой заразы.

— Александр.

Я обернулся, чтобы взглянуть на отца, который шел ко мне, поправляя манжеты на своей безупречной белой классической рубашке, как будто его камердинер еще не выровнял их идеально.

Годы скрытой горечи глубоко укоренились в моем нутре и породили ярость.

Я подскочил к нему прежде, чем он успел застыть, и ударил кулаком по сильной линии его носа с такой силой, что почувствовал, как кости ломаются, словно яичная скорлупа, под моими костяшками пальцев. Кровь хлынула из его ноздрей и залила тонкий лен его костюма. Прежде чем он смог прийти в себя, я схватил его за горло и жестоко прижал к стене дома.

Я поднял его в воздух так, что моя рука превратилась в железный стержень, удерживающий его в воздухе. Его лицо порозовело, затем розовато-лиловое и приобрело приятный фиолетовый оттенок.

У меня все еще был вкус жены на языке, пот на лице и кровь отца на кулаке. Ярость превратила меня в язычника, и мне было плевать.

— Где она, черт возьми? — Я вскипел, глядя на краснеющее лице Ноэля.

Он бесстрастно моргнул, хотя я крепче сжал пальцы вокруг его шеи.

— Скажи мне или помоги мне, иначе я разорву тебя голыми руками там, где ты, черт возьми, стоишь, — кипел я, желая, чтобы каждое твердое слово было пулей в его дьявольском мозгу.

— Так, — прохрипел он, — драматично.

Моя рука сильнее сжалась на его шее. Мне хотелось сжать его позвоночник как бисквит между пальцами и смотреть, как кость рассыпается в прах у моих ног.

Но другой, более сильный инстинкт побуждал меня позволить ему дышать.

Я провел все свои тридцать с лишним лет, превращаясь в сына своего отца. Я был рожден, построен и запрограммирован для работы в его системе. Несмотря на то, как отвратительно он обращался со своими рабами, на ту боль, которую он причинил моей матери своими многочисленными любовными связями на стороне, и на то, как неэтично он вел свой бизнес, я чувствовал себя связанным с ним на первобытном, жизненном уровне. Если я был большим деревом, то он был землей, связывающей мои корни. Я никогда не мог сбежать от него, а надеяться на освобождение означало надеяться на смерть.

Сознательно решив не делать этого, я разжал пальцы и освободил его горящее горло.

— Ты скажешь мне, где моя жена, — сказал я глубоким гортанным голосом. — Ты скажешь мне прямо сейчас.

— Ты всегда был импульсивным, — спокойно отругал Ноэль, как будто мы сидели в его кабинете, а я был всего лишь молодым парнем. — Я никогда не мог найти способ выбить это из тебя.

— Ты никогда не мог найти способ сделать многие вещи. Это поместье было полностью заложено, когда я окончил Кембридж. Твой брак был фикцией с самого начала. У тебя есть титул, но мало богатства и реальной политической власти.

— Я член самого могущественного общества в стране, — сказал Ноэль, и его глаза наконец сверкнули.

Я подпитывал его гнев, позволяя ему разжечь свое собственное пламя. — Как ты хорошо знаешь, Орден — самая коррумпированная сила в этой гребаной стране. Во многом из-за твоего влияния на него.

Ноэль замер, что было опасно. Я всегда считал, что неподвижность может быть гораздо более угрожающей, чем действие. Именно страх перед неизвестностью делал потенциальную энергию, свернувшуюся в неподвижности, гораздо более пугающей, чем кинетическую.

— Смотри, как ты говоришь об Ордене, сынок, — тихо сказал он. — Это не та организация, которая легкомысленно относится к клевете, и она не принимает перебежчиков.

Я прищурился и шагнул вперед, чтобы нависнуть над ним со своими лишними тремя дюймами роста. — И я не из тех людей, которые принимают отказ или уклонение за ответ, особенно когда лояльность ставится под сомнение. Я спрошу тебя еще раз, Ноэль, где, черт возьми, моя жена?

— Я говорил тебе не делать этого. Я говорил тебе, что твои враги учуют твою кровь в воде, если ты будешь настолько слаб, что возьмешь рабыню в жены.

— А я тебе говорил, — прорычал я, чувствуя, как безумие панической ярости разрушает мои железные щиты. — Наше имя поставило бы Козиму в наибольшую безопасность, чем что-либо еще, даже больше, чем относительная безопасность рабства. Было слишком поздно скрывать ее от их внимания.

Я знал, как работает Орден Диониса, потому что я был предан тайному обществу с самого рождения без моего сопротивления, мое завещание было подписано моим отцом в обязывающем, вечном контракте.

Они хотели, чтобы Козима принадлежала им, или они хотели, чтобы она была уничтожена.

В конце концов, она оказалась плохим выбором для рабыни.

Я хотел, чтобы она покончила с Сальваторе, оправдывающим предательство моего брата, но я должен был знать, что она слишком великолепна, чтобы не сверкать ярко в тени. Она привлекала жадные взгляды, вдохновляла похотливые устремления и превратила меня из игрока без слабостей в короля, постоянно находящегося под контролем.

Увидеть ее — значит, захотеть ее, узнать ее камера содержания

— значит влюбиться в нее.

Я купил ее как оружие, чтобы использовать против своих врагов, и она стала главным инструментом моего уничтожения.

Чтобы смягчить катастрофу, я женился на ней.

Это противоречило правилам Ордена. Они категорически запрещали интимные отношения с рабами. Они были собственностью. Домашний скот. Ничего больше, а может быть, и того меньше. Жениться на рабыне означало жениться на корове, которую ты хотел зарезать. Это был худший из всех грехов, который беспощадно наказывался обществом. Парень, с которым я учился в Итоне, был кастрирован за преступление любви к своему рабу более десяти лет назад, но это было наказание, которое никто скоро не забудет.

— Если бы они с ней покончили, ты бы знал, сынок. Орден хочет, чтобы ты знал, почему ты платишь цену за свое непослушание. Я скажу, что Шервуд только что говорил с Уиллоусом и Кэнби о твоей наглости. Я думаю, речь шла о наказании. Если не для тебя, — сказал он с медленной, лукавой улыбкой, которая распространяла яд, как масляное пятно, по спокойному выражению его лица, — то для нее. Может, и хорошо, что она сбежала.

— Она ни черта не сбежала, — огрызнулся я.

Козима никогда бы этого не сделала.

Я сломал ее так же, как Бог сломал своих падших ангелов, оторвав им крылья и лишив их света небесного света. Но она выдержала. Более того, она чертовски хорошо процветала, принимая мои греховные исследования и испорченный образ жизни, как будто она была рождена для этого.

Она была самым храбрым человеком, которого я знал. Никакие невзгоды не могли отвлечь ее от меня. Нет, если только она не хотела быть там.

А она хотела.

По крайней мере, какой-то голос в моей груди, который я никогда раньше не слышал, прошептал мне, что она это сделала. Что она была создана для меня на каком-то космическом уровне.

Вполне уместно, что ее имя означало красоту космоса, потому что для меня она олицетворяла именно это.

Красота всего живого.

Моя грудь болела и горела, когда я думал о тех случаях, когда я хотел сказать ей что-то подобное, но воздерживался. Поэзия и эмоции предназначены для бедных и необразованных, как всегда проповедовали мой отец и наставники.

Только с Козимой мысль о том, что я обеднею и лишусь своего огромного богатства и значительного влияния, казалась почти предпочтительной, если это означало, что я буду свободен… быть с ней.

— Она бы не убежала, — повторил я, снова подойдя к отцу и прижав руку к его бессердечной груди, чтобы удержать его. — Нет, если только кто-то ее не заставил.

— Женщины слабы. Думаешь, она справится с таким человеком, как ты? Женщин нужно использовать, Александр, а не лелеять. Разве я тебя ничему не научил? — Ноэль усмехнулся.

— Ты научил меня всему, что определяет человека, которым я не хочу быть, — сказал я сквозь стиснутые зубы. — Если ты думаешь, что твои манипуляции не позволят мне узнать, кто отнял у меня жену, ты глубоко ошибаешься. Я не только найду их, но и прикончу голыми руками.

Чтобы подчеркнуть свою мысль, я еще раз обхватил руками его горло, сжимая так сильно, что почувствовал, как кости его позвонков скрежетали друг о друга.

Он позволил мне.

Зловещее предчувствие прокатилось по моей спине.

Всю мою жизнь мой отец всегда был на шаг впереди. В детстве я видел, как его ставили в невозможные положения по отношению к кредиторам, к испытывающим властолюбивым членам Ордена, когда я взрослел, и каким-то образом каждый раз, когда казалось, что конец близок, он ускользал из их хватки и оказывался на высоте.

Если он позволил мне наказать его сейчас, то потому, что это послужило его цели.

С отвращением я позволил ему упасть на ноги, а затем ленивым ударом ногой выбил их из-под него, так что он упал на траву возле дома.

Он пристально посмотрел на меня, его больше беспокоили следы грязи на его костюме от Spencer Hart, чем любое насилие, которое я ему причинил.

— Печально, как сильно ты позволил этой женщине проникнуть тебе под кожу. — Он усмехнулся надо мной, поправляя запонки. — Ни на одного моего сына не должна так влиять женщина, даже если она привлекательна.

Привлекательна?

Это слово было слишком бесцветным, чтобы описать ее. Она была великолепна от кончиков волос цвета полуночи до кончиков густых темных ресниц. Она была самым прекрасным созданием, которое кому-либо в ее жизни когда-либо посчастливилось увидеть, и все ее части, все это великолепие принадлежало мне.

Не только потому, что я завладел ею, сломал ее и использовал.

Но потому что по сути, черт возьми, на первобытном уровне она принадлежала мне.

Я зарычал низко в груди. — Ты явно мне не поможешь. Я выясню, кто ее похитил, даже если мне придется угрожать каждому влиятельному человеку на этой свадьбе.

— Эта фиктивная свадьба, — напомнил он мне. — Ты женился на ней только в ошибочной попытке выкопать себя из глубокой темной ямы, в которую ты загнал вас обоих верно?

Я стиснул зубы и коротко кивнул ему.

Он не заслуживал знать, что я чувствую к своей рабыне.

Моя topolina (с итал. мышонок).

Моя жена.

— Они убьют тебя за то, что ты любишь ее, — сказал он мне, вяло поднимаясь на ноги и стряхивая кусок травы со своего сшитого на заказ серого костюма. — Они убьют тебя, и ты это знаешь, так что сделай нам обоим одолжение и не допусти, чтобы наследника Грейторна убили за что-то настолько идиотское. Если ты будешь бродить, словно разъяренный слон в посудной лавке, тебя только убьют, а твоя драгоценная рабыня будет потеряна навсегда. Они просто ищут повод сбить тебя с толку или вообще устранить. С тех пор, как ты принял на себя избиение Рути, они наблюдали и ждали.

— Ее зовут Козима, — бессмысленно поправил я.

Он махнул рукой в воздухе, как будто это не имело значения.

— Если Орден действительно забрал ее, тебе лучше затаиться и сыграть преданного солдата, чтобы ты мог выяснить, кто это сделал.

Я грубо выдохнул, покосившись на Риддика, который стоял в стороне, готовый и ожидающий любых указаний. Он одновременно выглядел разозленным, но в то же время и сбитым с толку.

Мы оба знали, что Ноэль прав.

Как бы я ни ненавидел своего отца, как бы мне ни приходилось жить с ним и заботиться о нем, как того требовали общественные нравы британского высшего сословия и указания тайного общества, но в основном потому, что кто-то убил мою мать, я знал, жизнь была игрой.

Сложная игра в шахматы, в которой могут добиться успеха только самые лучшие.

И если бы я хотел победить Орден, когда у них на доске были самые сильные фигуры, мне пришлось бы вести долгую игру.

Это означало делать именно то, что сказал Ноэль.

Быть послушным, пока они не напортачат настолько, что я смогу извлечь из этого выгоду и положить им конец.

Навсегда.

— К счастью, у меня есть решение, которое не приведет к твоей казни, — беспечно предложил Ноэль. — Вентворт подал прошение о разводе со своей женой и планирует сбежать со своим рабом. Я знал об этом уже некоторое время, но ждал подходящего момента, чтобы сообщить об этом.

— Конечно. — Ноэль никогда не отдавал ни единой части себя или своих знаний, если это не давало ему огромной свободы действий и влияния.

— К несчастью для бедняги, он стал неосторожным, поскольку приближается дата его отъезда, и допустил ошибку. Ошибку, которую мне удалось запечатлеть на пленке.

Я посмотрел в глаза отца и заметил, насколько они пусты, словно стальная комната, наполненная спертым воздухом и ожидающая, чтобы кто-нибудь случайно в нее забрел. Камера заключения. Камера пыток.

Глаза человека без сердца.

Я с болью задавался вопросом, были ли это те же глаза, которые Козима видела, когда я глядел на нее и заставлял ее подчиниться в те первые несколько недель в бальном зале.

— Вентворт был одним из тех, кто пытался заявить права на Козиму на Охоте, — небрежно упомянул Ноэль, и только хитрый взгляд его глаз, устремленный в мою сторону, выдавал, что он знал, что своими словами забивает последний гвоздь в гроб Саймона Вентворта..

— Зачем ему это делать, если он так же любит свою рабыню, как ты утверждаешь? — возразил я.

— Почему ты сделал со своей рабыней столько ужасных вещей? Ты не хуже него знаешь, что за вами постоянно следят в попытке найти проступок. Они следили за ним с тех пор, как он отправил свою жену жить в их ирландское поместье, чтобы он мог побыть наедине с рабом. Это был правильный выбор — поймать и переспать с кем-то еще на Охоте, и ты должен был быть достаточно умен, чтобы сделать это самостоятельно. Я считаю, что ему почти удалось забрать твою мышку, прежде чем другой мужчина сбил его с лошади и чуть не забил до смерти в ручье… подумай, что бы этот человек сделал с ней, если бы его не прервали?

Это была чистая манипуляция.

Совершенно очевидно, грубо, как доисторический инструмент, грубо выколотый из камня.

Тем не менее, оно возымело эффект.

— Устрой все.

В детстве меня всегда тянуло к изучению классики, великих эпических поэм Гомера и Вергилия, олимпийских богов и трагических героических историй.

Я всегда больше всего отождествлял себя с Аидом, героем, который получил худший приз и остался королем темного, пустынного королевства, частью которого он не хотел быть, но все еще правил справедливо.

Но именно отношения и различия между двумя богами войны всегда казалось, больше подходили нам с Ноэлем. Я быстро впадал в гнев, хотя с годами сдерживал свои импульсивные действия, будучи человеком быстрого принятия решений и немедленного исполнения, как Арес. Мой отец был подобен богине Афине: ученому и терпеливому, способному сформулировать план и реализовывать его на протяжении многих лет, даже десятилетий.

Если уж на то пошло, Арес побеждал Афину очень редко.

Я знал, что мне нужно измениться и адаптироваться, чтобы превзойти его.

Обида, которая была посеяна и проросла еще в детстве, укоренилась в жестоких уроках моей юности и лишь на время замедлила развитие после смерти моей матери, когда я стремился помириться с единственным родителем, который у меня остался, вылилась в буйную ярость. И расцвела.

Наконец-то у меня появилась вполне сформировавшаяся причина убить отца.

У этого разума были глаза цвета золотых слитков и душа чище, чем только что выпавший чертов снег.

Итак, я резко улыбнулся ему, когда он вытер кровь, которую я пролил из его жестокого рта. — Устрой все, — повторил я. — Я покажу Ордену, насколько я предан, и я буду этим наслаждаться.

— У вас нет никакого опыта, — услышала я в десятый раз менее чем за две недели. — Мне жаль.

Я моргнула, глядя на парня в форменном козырьке и жилете из полиэстера. Мой рот искривился в нечто среднее между ухмылкой и улыбкой, искаженной горьким юмором при мысли, что прыщавый подросток говорит мне, что у меня нет опыта.

Мне хотелось перегнуться через стол и обхватить рукой его горло, рассказывая, сколько у меня было опыта с кошмарами, которые ему никогда не приснятся, потому что он слишком чист для этого. Мне хотелось увидеть, как его глаза выпучиваются, белки краснеют от фейерверка лопнувших кровеносных сосудов, когда я сожму его горло и произнесу свои грязные слова. Когда я расскажу ему о своем изнасиловании, Охоте, о моем жестоком избиении от рук самого злого человека в мире.

Затем мне захотелось сесть и посмотреть, как он задыхается, проводя руками по лицу, как будто он может стереть образы, которые я поместила ему в голову, и спокойно спросить его, считает ли он все еще, что мне не хватает опыта.

Я ничего этого не сделала.

Неповиновение — это была не я, это была прежняя Козима. До того, как мой отец продал меня, до того, как Александр купил меня и полностью владел мной, до того, как его отец разорил меня.

Я была слишком хорошо обучена, чтобы выступить против уз, которыми меня связало общество, слишком устала, чтобы совершать насилие, кипящее в моем сердце, и слишком отчаялась, чтобы тратить свою энергию на еще один отказ.

Итак, я улыбнулась ему, зная, что это было самое прекрасное, что мальчик мог увидеть в свое время, работая кассиром в дешевом сетевом ресторане.

Он сильно заморгал при виде меня, и это принесло мне некоторое утешение.

— Спасибо, что уделили время, — тихо сказала я, прежде чем отодвинуться от стола и покинуть тесный ресторан.

Где-то во время моего неудавшегося интервью на улицах Милана пошел дождь. Я вышла навстречу стихии, запрокинула голову под острые, как нож, струи воды, наслаждаясь тем, как это причиняло мне боль, нуждаясь в том, как это привязывало меня к моей новой реальности.

Я больше не была рабыней, но и не чувствовала себя свободной.

У меня было больше обязательств, чем раньше.

Данте и Сальваторе распустили свою организацию, чтобы возобновить ее деятельность в Америке, а их деньги были потрачены на установление своего влияния в городе. У них не было лишних денег, чтобы прокормить семью из пяти человек, хотя они и пытались.

Я покинула Англию, не имея гарантии дальнейшего содержания мамы и моих братьев и сестер. У моего бывшего владельца больше не было даже счета, на который он мог бы внести деньги. Данте применил свое незаконное технологическое волшебство и уничтожил семью Ломбарди из Неаполя с наковальни итальянской истории. Если бы кто-нибудь из новой жизни мамы и Елены в Нью-Йорке, или Себастьяна в Лондоне, или Жизель в Париже решил заглянуть в клан Ломбарди, он бы ничего не нашел.

Я не знала, что Александр подумал о моем исчезновении, предположил ли он, что я мертва, или ненавидел меня настолько за мой побег, что совершенно забыл обо мне, но он не приходил за мной за тот месяц, что меня не было. Я старалась не сосредотачиваться на том, почему он этого не сделал, искал ли меня или вовсе не хотел этого делать.

Я приняла решение, и мне пришлось с ним жить.

Итак, я вернулась к работе. Себастьян работал над фильмом с уважаемой кинозвездой Адамом Мейерсом, так что я знала, что нас ждет непредвиденная удача, но до тех пор мне нужно было учить Жизель оставшиеся два года в художественной школе, а теперь и тратиться на юридическую школу Елены.

Мы были слишком бедны, чтобы даже взять кредит. Как кто-то может обеспечить инвестиции, если у него нет собственного капитала?

Единственное, что у нас когда-либо имело ценность, — это я.

Я пыталась вернуться в моделинг, но уже год как выбыла из игры, а черная метка Лэндона Нокса против меня все еще сохранялась в Милане и эхом разнеслась по всей Италии.

Я не могла найти агента, не говоря уже о поездке или фотосессии.

Даже моя красота, казалось, не могла нам сейчас помочь.

Мои глаза защипало, когда я моргнула под дождем и лениво подумала, не плачу ли я.

Я могла бы, хоть и не была плаксой, но сомневалась в этом.

Казалось, что бегство от единственного мужчины, которого я когда-либо любила, не разорвало меня, как свежую рану, как я думала. Вместо этого оно превратило меня в известняк. Там, где я когда-то была теплом и светом, теперь я была всего лишь сухожилиями и кровью, лишенными метафор и эмоций, человеческим сосудом без жизни внутри.

О, моя семья все еще утешала меня. Я могла свободно общаться с ними по FaceTime каждый вечер, чтобы увидеть небольшой, но удобный дом из коричневого камня, за который мама внесла залог из последних денег, которые я ей послала, чтобы увидеть, как нежно и взволнованно Елена обращалась со своими новыми учебниками юридического факультета для ее первого семестра в Нью-Йоркском университете, чтобы наблюдать за тем, как Жизель рисует замысловатые произведения искусства с легкостью, как дыхание, и болтает со мной о том, как сильно она любит Париж. И, наконец, что самое прекрасное, я могла открыть для себя лицо моего брата, когда он рассказывает о женщине, в которую он влюбился.

Я могла бы переехать в любой из их городов. Было бы невероятным утешением окунуться в их любовь как бальзам против засасывающей черной дыры тоски и страданий, которая лежала в моей груди там, где раньше было мое сердце, но я этого не сделала.

Во-первых, я не хотела, чтобы они видели, насколько я сломлена. У них были бы вопросы, на которые у меня не было ответов, и они бы не позволили себе поверить в ложь, если бы им казалось, что мне больно.

Прежде чем пойти к ним, мне пришлось бы взять себя в руки.

Во-вторых, мне нужна была работа. Я подумала, учитывая мой предыдущий опыт в Италии, что это самое подходящее место для этого.

Я ошиблась, но большую часть денег я отправила членам семьи, и у меня не было достаточно денег, чтобы забронировать рейс, даже если бы я захотела. Я валялась на диване у моей подруги Эрики, и это быстро надоело, потому что у нее был парень, который был достаточно грубым, чтобы приставать ко мне, когда ее не было дома.

Итак, я застряла в Милане со своим горем и без надежды.

Я еще больше откинула голову назад, позволяя дождю бить мне в лицо. Я чувствовала, как потоки воды пропитывают мое черное платье с запахом, струятся по моим волосам, словно религиозное очищение, возрождение или крещение. Я навсегда была потеряна для религии, но эта метафора мне понравилась. Мои пальцы разжались, а ладони округлились так, что я почувствовал, как дождь течет сквозь пальцы.

Я просто стояла там, как сумасшедшая, и улыбалась, потому что я могла стоять там, как сумасшедшая, и никто не собирался меня останавливать.

Я так упорно боролась за многие вещи, которые ускользнули от меня, но эту свободу я никогда не приняла бы как нечто само собой разумеющееся.

— Scusi, — прервал мои размышления прохладный голос с легким акцентом. — Stai bene?

Я выпрямилась и взглянула на откровенно великолепного мужчину передо мной, который был почти так же промокшим, как и я. Его темно-медные волосы падали ему на лоб, частично скрывая яркую, почти электрическую голубизну его глаз, когда он с беспокойством смотрел на меня сверху вниз. Он был высоким — не таким высоким, как Александр или Данте, но я еще не встречала никого, кто был бы таким — и подтянутым, но помещался под плащом.

Если бы я была нормальной девушкой с нормальным прошлым, я бы покраснела и зафлиртовала с таким привлекательным незнакомцем.

Но я не была той девушкой.

Фактически, основная причина, по которой он меня привлек, заключалась в отчужденном изгибе его рта и суровом выражении лица. Несмотря на то, что он был явно обеспокоен тем, что сумасшедшая женщина счастливо промокла под дождем, его это не особо волновало.

Эта апатия что-то возбудила во мне, странное сочетание сочувствия и очарования.

Я ответила ему по-английски, просто догадываясь о его акценте. — Я в порядке, спасибо. Я наслаждаюсь дождем.

Его губы дернулись, привлекая мое внимание к твердому, идеальной формы рту. — Интересно, может быть, лучше насладиться им из кафе позади тебя, может быть, за чашечкой горячего латте? Не уверен, что ты в курсе, но у тебя стучат зубы.

Я замерла и заметила, что мои зубы не последовали этому примеру.

— Ой.

Его рот вытянулся еще выше в едва заметном намеке на улыбку. — Позволь мне? — Я смотрела на него, когда он предложил мне свое пальто, накинул его мне на плечи, прежде чем осторожно повести меня в маленькое кафе рядом с рестораном, в который я оставляла резюме.

— Тебе обычно нравится играть с жизнью и смертью, стоя под ледяным дождем? — забавно спросил он, шагнув вперед, чтобы открыть для меня дверь.

Когда я подумала об этом, у меня раздался удивленный смех.

— Не в этом конкретном смысле, нет, но ты удивишься, как часто я перехожу эту тонкую грань.

Он приподнял бровь, по-старомодному, словно он джентльмен, провел рукой по моей пояснице и повел меня в кафе к маленькому столику.

— Ты похожа на богиню из подземного мира. Я не нахожу это удивительным.

Я улыбнулась ему, удивив даже себя яркостью выражения моего лица. Его сравнение укрепило мое уважение к нему.

Я решила, что любой, кто сравнивал меня с Персефоной, обладал безошибочным шестым чувством.

— А ты, чудесный Гермес, который смог невредимым проникнуть в подземный мир, чтобы спасти меня и вернуть к моей матери? — Я спросила его, проверяя, потому что только тот, кто хорошо разбирается в мифологии, может знать подробности истории Аида и его Королевы.

Его глаза сверкали, хотя губы оставались прижатыми. Я приняла его за человека, который нечасто улыбается, и задавалась вопросом, что мне нужно сделать, чтобы это изменить.

Это была неожиданная мысль, но я позволила себе ее, потому что так долго была одержима не тем мужчиной, что было приятно даже на мгновение позаботиться о хорошем человеке.

— К сожалению, я думаю, что я тот посланник, который будет вынужден отвести тебя обратно к твоей матери, — объяснил он, когда прозвенел маленький колокольчик над дверью кафе и в помещение вошла красивая темнокожая женщина.

Я сразу узнала ее, и не только потому, что она была достаточно известна в мире моды. Я знала идеальную прическу с карамельными волнами и великолепный наклон ее скул, потому что встречала ее раньше.

Уилла Перси была судьей в комиссии St. Aubyn, когда я проходила прослушивание, казалось, целую жизнь назад.

И она была не очень добра.

Я изогнула губы в улыбке, и она отзеркалила это выражение, пока мы смотрели друг на друга.

— Козима Ломбарди, — медленно произнесла она, извлекая мое имя из глубин своей памяти. — Кампания Intimissimi, если не ошибаюсь?

— Вы не…

Она посмотрела на меня, затем на своего сына, хотя биологически это было явно не так, поскольку он был рыжеволосым и лишь слегка загорелым.

— Если вы пытаетесь переспать с моим сыном, чтобы заставить меня покровительствовать вам, вы делаете ошибку.

— Уилла, — запротестовал мой новый друг, частично стоя и сердито глядя на нее. — Сядь и помолчи, если ты не можешь сказать ничего хорошего. Я столкнулся с этой… Я столкнулся с Козимой. — Он попробовал имя на вкус, правильно раскатал его, как это делают итальянцы, а затем улыбнулся, прежде чем продолжить. — Она была на улице под дождем, и я предложил ей кофе, чтобы она согрелась. Никто из нас понятия не имел о наших с тобой связях, и, честно говоря, я до сих пор сомневаюсь, что кому-то из нас это интересно. Правда, мама, ты иногда слишком много о себе думаешь.

Мой рот слегка приоткрылся от его сильного тона и дерзости, но, к моему удивлению, Уилла села на стул, который он выдвинул для нее, и приняла его поцелуй в щеку, лишь слегка фыркнув.

— Иди принеси нам кофе, ладно? — попросила она его, поглаживая по щеке и вызывая у него гримасу.

При виде их взаимодействия у меня вырвался легкий смешок. Этот мужчина был старше меня, сильный и уверенный в своих движениях и действиях, что говорило о присущей ему уверенности и невозмутимости.

В чем-то он напоминал мне Александра.

И этих мелочей было недостаточно, чтобы я чувствовала себя комфортно рядом с ним.

— И что же делает такая девушка, как ты, под дождем, похожая на утонувшую крысу? — многозначительно спросила меня Уилла, разматывая шарф Hermes и расстегивая гладкий дизайнерский плащ.

— Наслаждаюсь свободой, — честно сказала я ей, потому что не знала ее и терять мне было нечего.

Уже нет.

— Является ли свобода эвфемизмом безработицы? — многозначительно спросила она, скользнув своим язвительным взглядом карих глаз по моему телу. — Я не видела и не слышала о тебе ни в каких кругах уже несколько месяцев.

— Некоторое время я жила за границей, — уклончиво ответила я.

— Работала моделью?

Я покачала головой, но ничего не объяснила, даже когда она бросила на меня разочарованный взгляд, требуя продолжения.

— Карьерного самоубийства не приходится ждать долго. Модели стареют быстрее собак, дорогая. Тебе сколько сейчас, двадцать?

— Девятнадцать, — сказала я ей, когда ее сын вернулся с тремя латте.

Он нахмурился, передавая мне маленькую теплую кружку:

— Господи, ты молода.

— Сколько тебе лет?

Уилла пригвоздила меня взглядом. — Я думала, ты не собираешься с ним переспать?

Я лениво пожала плечами, совершенно расстроенная ее грубостью.

— Прекрати уже. Представление о маме-медведице было старым, даже когда мне было семнадцать, — сказал он ей.

Уилла сжала губы.

Он бросил на нее любящий, слегка раздраженный взгляд, а затем повернулся ко мне лицом и откинул назад свои быстро сохнущие волосы.

— Я почти такой же грубый, как моя мать. Меня зовут Дэниел Синклер, но, пожалуйста, зови меня Синклер. Приятно познакомиться, Козима.

— Французский? — спросила я, гораздо легче определяя его акцент, когда он говорил по-английски.

Он слегка наклонил голову.

— Mais, bien sur.

— Я не говорю по-французски, но понимаю его. На скольких языках ты говоришь? — Я спросила.

— Четыре свободно, — с гордостью сказала его мать. — Он также получил степень MBA в Колумбийском университете и владеет многообещающей девелоперской компанией в Нью-Йорке. Возможно, теперь ты понимаешь, почему я защищаюсь?

— Я могу понять, — согласилась я, теребя ручку чашки и представляя, каково было бы иметь мать, которая заступилась бы за меня. — И я не могу винить тебя за это. Я бы хотела иметь такого защитника.

Я взглянула на них после некоторого молчания и обнаружила, что они наблюдают за мной, на их лицах отражается двойное выражение невольной нежности.

— Меня не стоит жалеть, — сказала я им, выжимая кончики мокрых волос на кафельный пол рядом со мной. — Вы не знаете мою историю. Вам не обязательно знать, трагична ли эта история.

— Ни одна девятнадцатилетняя девушка не должна иметь столько печали в глазах, — сказал Синклер, его прекрасные голубые глаза были прохладны и безмятежны, как озера-близнецы. — Мне не нужно знать твою историю, чтобы знать это.

— Ах, и мы поняли настоящую причину, по которой ты предложил купить мне кофе, — сказала я с самоуничижительной усмешкой.

— Нет, — медленно сказал он, глядя в глаза матери, которая слегка покачала головой и вздохнула. — Я купил тебе кофе, потому что ты красивая женщина, которая выглядела так, будто ей не помешало бы доброе слово. Я предлагаю быть твоим другом и, возможно, защищать тебя так, как моя мать защищает меня из-за этих грустных золотистых глаз.

— Зачем тебе это делать? — спросила я, мгновенно заподозрив его альтруизм.

Если время, проведенное в Перл-Холле, и научило меня чему-то, так это тому, что никто ничего не делает, не получая ничего взамен.

Мир был адом, замаскированным под поле грез, и я больше не была наивной девушкой, резвящейся среди цветов. Я была воином с клинком и зарубила бы любого, кто попытается снова затащить меня дальше в этот ад.

— Мы — семья, которая принимает бездомных, — удивила меня Уилла, бросив несколько счетов на оплату опустошенного кофе.

— Особенно красивых, — сказал Синклер, так дерзко подмигнув, что я рассмеялась.

— Тебе лучше пойти с нами, — сказала Уилла с драматическим вздохом. — Мне придется что-то сделать с твоими волосами, если мы хотим вернуть тебя к работе.

— Я не буду их отрезать, — рявкнула я, мои руки метнулись к густой, чернильной влажной массе.

Мои волосы были моим защитным одеялом, моей короной, хотя в противном случае я осталась бы без нее. Даже Александр не пытался отобрать это у меня, и я не знала, что бы сделала, если бы он попытался.

Уилла закатила глаза и вывела нас всех под дождь прямо в ожидающую машину, водитель придержал для нас дверь.

— Дорогая девочка, я бы никогда этого не сделала. Твои волосы станут твоей визитной карточкой, когда я приведу тебя к славе.

— Это будут ее глаза, — возразил Синклер, помогая мне залезть в чистый кожаный салон. — У меня такое ощущение, что прекрасные глаза раньше были ее фишкой, и теперь это не прекратится.

Ее вид поразил меня силой ядерной волны.

Моя спина врезалась в мягкое кожаное автокресло, грудь сжалась, сердце опухло и забилось в тесноте.

Она была до боли красива.

Это был единственный способ описать то острое ощущение, которое ее красота вызывала у смотрящего, захватывающее дыхание и согревающее кровь воздействие, которое действовало при ее виде.

Мои мышцы сжались от желания распахнуть дверь «Бугатти» и подойти к ней, где она стояла с потерянным и непростительно одиноким видом на углу улицы возле площади Пьяцца Мерканти в Милане.

Я потратил сотни фунтов, направляя ресурсы на ее поиски. Наконец, после пяти недель поисков, они нашли Козиму в Милане, потому что она отправила большую часть своих сбережений своей матери в Нью-Йорк, и эта транзакция попала в поле зрения наших радаров. Дальше было легко. Она жила в тесной квартирке с коллегой-моделью и её развратным парнем. Никто из разнообразного и процветающего модного круга Милана не хотел с ней работать из-за ущерба, который Лэндон Нокс нанес ей, прежде чем она стала моей. Она была сломлена и разбита, и все из-за меня.

Но я бы провел мероприятия, которые помогли бы ей, даже если бы я решил не выходить из холодной машины и поднять ее на руках, как пойманную водяную нимфу.

Шервуд был бы безмозглым засранцем, если бы хоть на минуту подумал, что я буду следовать его указаниям, как добрый маленький ягненок, и позволю лучшему, что когда-либо случалось со мной, ускользнуть сквозь пальцы.

Козима была моей.

Она могла бы существовать по всему миру. Черт, ее можно перенести на другую чертову планету, и она все равно будет полностью принадлежать мне.

Контрактно, духовно, физически и чертовски эмоционально.

Каждая капля крови в ее теле была запятнана моей темной, кипящей одержимостью ею, а она даже не знала об этом.

У меня не было возможности сказать ей.

Мы вели игру слишком опасную, чтобы воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся.

Я сражался упорно, единственным способом, который я знал, — бесшумно и быстро перемещал свои фигуры по доске, когда шансы были сильно в пользу Ордена.

На короткий яркий момент — когда Сальваторе лежал с простреленной грудью в гостиничном номере в Риме, а я собирался жениться на женщине, которую до мозга костей знал, что она была моей наградой за жизнь, полную мучительного рабства моего отца и его демонов — я думал, что, возможно, даже сделал это.

Перехитрил их.

Самую проницательную, самая богатую и самая коррумпированную группу людей в Британии.

Конечно, я этого не сделал.

Моей гамартией (прим. редактора понятие из «Поэтики» Аристотеля, обозначающее роковую ошибку) всегда была гордость.

Я достаточно верил в себя, чтобы попытаться устранить проблему, но, в конце концов, моя неудача произошла именно из-за гордыни, ослепившей меня высокомерием.

Магия, которую Козима привнесла в мою жизнь, была всего лишь иллюзией, созданной жестокими руками кукловодов и вдохновителей, которые управляли нами обоими.

Я остался сидеть в машине и наблюдал за ней сквозь зеркальные полосы дождя, закрывающие лобовое стекло. Она подняла подбородок, поливая лицо водой, приоткрыла губы и закрыла глаза, как будто готовилась к крещению.

Хотя я знал другое.

Она могла быть бездомной и одинокой, промокшей на каком-нибудь углу улицы, как забытая шлюха, но моя topolina (с итал. мышонок) ни на что из этого не обращала внимания.

Она гордилась своей свободой.

Я мог это сказать по грустному, но трепетному кончику ее губ и по тому, как почтительно она открыла руки к небу, чтобы собрать капли в ладонях.

В последний раз, когда я видел ее под дождем, я трахал ее в грязи на поле маков, которое моя мать посадила за Перл-холлом.

Увидев ее опять такой, мокрой и испорченной, мне захотелось сделать это снова.

С другой стороны, каждый раз, когда я смотрел на Козиму, независимо от неуместности нашего окружения, я хотел ее.

Я никогда в жизни ничего не хотел, я никогда ничего не хотел так, как хотел ее. Я ощущал ее отсутствие в своей жизни, как конечность, потерянную на войне, оторванную бомбой, а осколки снаряда все еще вонзаются и мучительно глубоко впиваются в спасенные ткани.

В тот момент, после многих дней отсутствия контакта, я был откровенно загипнотизирован ее видом.

Она была более живой в картине горько-сладких страданий и радости, чем я в любой момент своей жизни до нее и без нее.

Это было настолько опьяняюще, что я рискнул ради нее всем.

Даже моей собственной безопасностью.

Я проверил пистолет, аккуратно спрятанный под мышкой в кобуре под сшитым на заказ костюмом Армани, а затем быстро оглядел окрестности, чтобы убедиться, что мне свободен путь к ней.

Я заберу с собой жену домой.

Шервуд и Ноэль могли засыпать нас угрозами вроде лондонского блиц, но мне было плевать.

Я бы защитил ее своим телом и бросил бы все свое состояние, как золотой щит, вокруг нас, если бы это означало, что она будет рядом со мной, на коленях, но гордая, какой ей и суждено быть.

Только когда я снова посмотрел на нее, заметил две вещи, которые заставили меня задуматься.

Мужчина, стоящий на углу улицы, противоположной Козиме, с рыжими волосами, мокрыми от дождя, одет в плащ, промокший от ливня, но все еще явно дорогой. Он смотрел на мою жену, склонив голову, загипнотизированный, как любой краснокровный мужчина, увидев ее на этой улице, как некую королеву, наконец освобожденную из подземного мира.

Ревность обожгла меня, как рюмка виски.

Он посмотрел на землю, затем снова на нее, а затем целенаправленными шагами перешел дорогу.

Только тогда я заметил мужчину, частично скрывшегося за припаркованным трамваем. Он был высоким, тонким, как тростник, и бледным, как вощеная бумага, настолько типичным британцем, что у меня на затылке волосы встали дыбом.

Однако именно его рука подчеркнула угрозу.

Его руки были сложены на груди костюма, а рука лежала прямо под левой подмышкой, где сквозь материал была заметна небольшая выпуклость.

Он держал в руках пистолет.

Адреналин хлынул на меня, мои ноги болели от молочной кислоты, которая побуждала меня выскочить из машины и убить этого ублюдка, который преследовал любого из нас.

Орден послал кого-то позаботиться о нас, если мы не подчинимся приказам.

Несмотря на то, что я продемонстрировал лояльность, кастрировав Саймона Вентворта, они мне все равно не доверяли. Меня охватило негодование, преследуемое адом предательства.

То, что они знали, где она была, чтобы послать за ней, указывало на то, что именно они забрали ее у меня.

Я почувствовал безумное желание поднять голову к небу и завыть, как зверь от ярости. Вместо этого я вытащил из кармана нож, раскрыл его и вонзил его в пассажирское сиденье «Бугатти» за сто тысяч фунтов.

Акт насилия достаточно успокоил меня, чтобы снова оценить Козиму.

Пока я размышлял, как мне быстро убить каждого члена Ордена, странный человек подошел к Козиме и начал расстегивать пальто.

Я вытащил пистолет из кобуры и держал в руках, в следующее мгновение нацелившись на угрозу, мое дыхание было спокойным и прохладным, когда я сузил взгляд на угрожающего ублюдка.

Действительно ли они осмелятся вытащить ее на кровавый угол улицы?

Нет. Я приказал себе расслабиться и опустил оружие, когда мужчина снял плащ и передал его моей жене.

Орден действовал в тени, призрачный и эфемерный, как призрак демона, посланного из ада. Они не стали бы устраивать сцену.

Этот ублюдок через дорогу был спящим агентом. Он не нажмет на курок, если Козима не даст ему и, следовательно, Ордену, повод сделать это.

Прямо сейчас она была в безопасности.

Если бы я снова вступил в игру, чтобы заявить права на нее, я бы подверг ее непосредственной опасности. Если бы мы каким-то образом сбежали от этого преступника, за углом всегда была бы еще одна угроза.

Шервуд и остальные были не из тех людей, которые позволяют вопиющим нарушениям правил оставаться безнаказанными.

Я вспомнил разницу между Аресом и Афиной, как хладнокровная логика и тщательное планирование всегда преобладали над горячими действиями. Я задавался вопросом, достаточно ли я силен и умен, чтобы хорошо и долго думать, чтобы разработать план настолько точный и идеально отточенный, что я мог бы использовать его, как копье, чтобы пронзить сердца моих и ее врагов. Наших.

Я рассеянно наблюдал, как рыжеволосый мужчина разговаривал с Козимой, очевидно, пытаясь утешить и уговорить ее пойти в кафе, чтобы укрыться от дождя.

Она засмеялась, откинув голову назад и вытянув руку, чтобы опереться на его предплечье, как будто тяжесть его веселья была слишком велика, чтобы ее вынести.

Мужчина посмотрел на ее руку, лежащую на его руке, а затем снова на ее великолепное лицо, ставшее еще более великолепным от дождя и хорошего настроения, и я понял, что он попался.

Потребовалось всего лишь мгновение, взгляд, чтобы зацепиться за ее красоту, но тот момент, когда она позволила вам взглянуть на ее дух, полный жизни, это было похоже на удар дубинкой по голове и конец любых протестов.

Он поможет ей.

Я видел это по тому, как он повел ее в кафе, наклонившись, чтобы лучше услышать ее лирический голос.

Я хотел убить его.

И даже не быстро, просто выстрелив в него из холодного пистолета, лежащего у меня на коленях.

Мне хотелось разорвать его на части голыми руками только за то, что он прикоснулся к ней, даже за то, что он подумал о том, чтобы заботиться о ней, когда она была моей ответственностью.

Но затем я взглянул на миньона через дорогу и увидел, что он наблюдает за моей машиной, щурясь вдаль, в темный салон.

Он не мог меня видеть, но если бы он это сделал, моя работа по убеждению Шервуда в моем безразличии к Козиме была бы сведена на нет.

И этого не могло быть.

Если бы я действительно хотел лучшего для Козимы, я бы оставил ее одну, чтобы она устроила себе лучшую жизнь. Ту, который не затрагивала мои темные вкусы, моего отца-садиста, проклятый Орден или долг последних четырех лет, который никогда не должен был быть погашен.

Она мне достаточно помогла.

Сальваторе был мертв. Орден успокоился теперь, когда я принял участие в их извращенных играх. У них были боеприпасы для шантажа, если я решу пойти против них, и именно поэтому они вообще участвовали в таких вещах, как Охота и Следы. Чтобы получить компромат на самых богатых и влиятельных людей Соединенного Королевства и сохранить его на черный день, полный коррупции.

Козима должна была быть только инструментом, и она выполнила свою цель.

Должно было быть легко отпустить ее.

Так почему же моя грудь горела?

Почему я мог слышать, как кости трещат и трещат, когда их пожирает пламя, а мои органы превращаются в сажу и пепел?

Почему я не мог представить себе жизни без нее?

Я ударился головой о руки, обхватившие руль, и понял, как обычно инстинктивно знал об изменениях на фондовом рынке и тенденциях в средствах массовой информации, что никогда не смогу забыть ее.

Как можно забыть человека, который коренным образом изменил твою жизнь?

Я был сильным. Меня превратили в человека интеллекта и стальной решимости. Я мог бы избавиться от любой зависимости, если бы решился на это, возможно, даже от моей одержимости девушкой с золотистыми глазами.

Но я не хотел.

И это имело значение.

Я думал об этом, выходя из машины и бесшумно пробираясь сквозь небольшую толпу по улице к мужчине, преследующему Козиму. Когда я прошел мимо него, не привлекая его внимания, а затем повернул обратно, когда подъехал другой трамвай, чтобы скрыть нас от улицы, а мне — схватить его толстую шею удушающим захватом и утащить дальше в переулок. Я думал о ее шелковистой коже, когда обхватил руками его шею, пока он боролся и покраснел, затем побелел от усилий и невозможности дышать, а затем я подумал о ее прекрасной печали, когда она стояла под дождем, радуясь каплям, когда я резко повернул руки в перчатках вправо и почувствовал, как позвоночник подхалима Ордена хрустнул между моими руками.

После того, как я бросил его в переполненный мусорный контейнер, я бросил последний взгляд на свою жену, сидящую в маленькой кофейне и пьющую чай со своим новым странным спасителем и женщиной, которой я звонил всего несколько часов назад, и каким-то образом обуздал свою собственническую ярость и всепоглощающее горе. Достаточно, чтобы вернуться в машину и поехать в аэропорт.

Затем я все еще думал о ней, когда садился на свой частный самолет обратно в Лондон, когда Риддик забрал меня в «Роллсе» и отвез прямо на Даунинг-стрит, 10. Служба безопасности попыталась задержать меня до того, как премьер-министр Джеймс Калдрон сам вошел в знаменитую черную лакированную дверь и скрестил руки на груди при виде меня.

— Александр, мерзавец, что привело тебя в мою лачугу?

Я посмотрел на своего старого соседа по комнате в универе со знакомым комфортом моей непримиримой маски, прикрепленной к моему лицу, и сказал:

— Я хочу рассказать тебе кое-что, Джеймс, и в конце ты поможешь мне ликвидировать одну из самых коррумпированных организаций в Великобритании и войдешь за это в историю.

Джеймс долго смотрел на меня, его взгляд был почти таким же отстраненным, как и мой. Он не происходил из богатой семьи, как большинство моих соотечественников из Кембриджа в Тринити-колледже, но от этого он был еще острее.

Именно эта острота ума вбило клин между нами после окончания учебы, когда Джеймс пытался завербовать меня, чтобы я помогал его механизмам в парламенте, и я совершенно честно сказал ему, что я не тот человек, который делает что-то просто так.

— Почему сейчас? — наконец спросил он.

Я почувствовал рукой прожигающее дыру в кармане кольцо. Я снял его и бросил в озеро за Перл-Холлом, а затем нашел после ухода ордена, когда я посмотрел ему в глаза и сказал:

— Они кое-что забрали у меня. Одну вещь, которая значила все.

Я увидела его. Спустя год после нашего расставания, полные двенадцать месяцев моего добровольного проекта реабилитации, направленного на избавление меня от его влияния на мой разум, тело и душу, я увидела Александра Дэвенпорта на ежегодной вечеринке Bulgari на Неделе моды в Милане.

Я вошла в позолоченную комнату и почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом в странно неподвижном воздухе. Когда я спускалась по мраморным ступеням в переполненный бальный зал, по моей спине пробежала волна осознания, того животного осознания, которое я научилась оттачивать, как сигнал тревоги, сообщающий, что за мной наблюдают.

Я была одна, без сопровождения одного из немногих мужчин, которых я держала близко в качестве потенциальных кавалеров для таких мероприятий. Я обнаружила, что было более впечатляюще войти в комнату красивой женщиной, не обремененной тяжестью мужчины рядом со мной. Чтобы приехать в качестве женщины без сопровождения, требовались уверенность и сила, и я научилась использовать любую возможность, чтобы продемонстрировать силу, когда возникла такая необходимость. Итак, когда я захотела выйти на сцену, как я сделала в тот вечер, потому что на той неделе я была звездой не одного, а трех показов модных домов, я сделала это в одиночку.

Мой взгляд скользнул по толпе великолепно одетых людей, отмечая модных магнатов, с которыми мне следует поговорить, и моделей, которых мне следует избегать. Я не ожидала, что мой взгляд зацепится за блестящее тепло золотистых волос.

Я остановилась на последней ступеньке, моя нога в обуви на шпильках зависла над землей, я вцепилась в перила и позволила своим глазам поглотить человека, которого не видела двенадцать месяцев.

Он велся себя как король так, как не мог держаться больше никто из людей, который я встречала прежде. Он был окружен толпой страстных поклонников, которые смотрели на него, готовые ловить каждое его слово, даже если он не сказал им ни одного. Вместо этого он стоял спокойно, гордый и идеально ухоженный, как требуется от повелителя королевства. Он был самым красивым и могущественным мужчиной, которого когда-либо видели в комнате, и он это знал. Люди говорили с ним, пытаясь завлечь его в разговор красивыми, яркими похвалами и искрометным шлейфом сплетен, но он оставался равнодушным.

Пока что-то в давлении воздуха вокруг него не сместилось, пронзив горячим ножом моего взгляда.

Мгновенно его позвоночник напрягся, а глаза встретились с моими, словно мощные магниты, скрепившиеся вместе. Не имело значения, сколько людей стояло между нами, словно стопки бумаги, сложенные между нашими намагниченными телами. В тот момент казалось, что единственными двумя людьми в комнате, во вселенной, были мы.

Инстинктивно мое тело собралось с силами, чтобы бежать. Не от него, а навстречу. Мне хотелось броситься через комнату в его объятия, а затем скатиться на землю на коленях и умолять его отвезти меня домой.

Домой в Перл-Холл.

Домой, во влажную и тоскливую Англии, где я не знала никого, кроме него и его людей.

Дом был там, где он был, как бы я ни пыталась убедить себя последние двенадцать месяцев, что это не так.

После всей моей тяжелой работы, часов терапии и медитации, бесчисленных книг по самосовершенствованию я вернулась туда, где была раньше.

Мое сердце и тело были рабами Александра Дэвенпорта.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, опустила ногу, чтобы сделать первый шаг в его сторону, когда его глаза из дыма превратились в каменные, а его взгляд оторвался от моего.

Я почувствовала, как острие ножа его пренебрежения ударило меня по коленям, и грациозно спустилась с последней ступеньки на пол бального зала, цепляясь за перила, чтобы не упасть.

Освободившись от его глаз, я заметила, на что он повернулся, чтобы посмотреть. Не на что, а на кого.

Рядом с ним стояла великолепная женщина с волосами, похожими на солнечные лучи, с улыбкой такой же яркой, как бриллианты на ее шее, и в почти столь же дорогом платье.

Она была золотой королевой для золотого короля.

Они выглядели настолько идеально подходящими, его рука крепко обвила ее бедра, ее рука слегка прижалась к его груди, что на мгновение я задумалась, настоящие ли они.

Александр наклонил голову, чтобы послушать что-то, что она тихо сказала ему на ухо, а затем расплылся в улыбке, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, и окутали ее нефильтрованным теплом.

Боже, но он никогда мне так не улыбался.

Ни разу когда-либо.

У меня были с ним личные моменты, маленькие интимные моменты, которые я собирала, как амулеты на цепочке вокруг своего запястья, но, видя его с ней таким, я сочла их дешевыми и фальшивыми.

Ничего похожего на бриллианты, которые она носила на руках, и я инстинктивно поняла, что это он подарил их ей.

— Ты выглядишь ошеломленной, Кози, — пробормотал Дженсон Браск, взяв меня за локоть и осторожно притянув к себе для устойчивости. — Что произошло?

Я положила трясущуюся руку на его предплечье там, где она соприкасалась с моей, и глубоко вздохнула, чтобы успокоить бешеное сердцебиение.

— Кое-кто, кого я когда-то знала, — объяснила я человеку, который так заботливо взял меня под свое крыло с тех пор, как я снова вошла в мир моделинга, открытая заново великой Уиллой Перси. — Мне показалось, что я увидела человека, которого когда-то знала, но это была всего лишь игра света.

Или разума.

Я с замиранием сердца задавалась вопросом, не отдалило ли время, проведенное в разлуке с Александром, и ужасы, которые нам пришлось пережить вместе, от боли воспоминаний и не позолотило ли их любовью и величием, которых на самом деле никогда не существовало.

Платиновая бровь Дженсона нахмурилась, но он знал меня достаточно хорошо, чтобы не заставлять меня объясняться.

— Почему бы тебе тогда не встретиться с кем-нибудь из твоих поклонников, моя прекрасная девочка? Ничто так не поможет человеку почувствовать себя лучше, как лесть поверхностных людей.

Я рассмеялась, что и было его намерением. Дженсон, возможно, был одним из самых знаменитых директоров модных домов в бизнесе, но он не был праздным или тщеславным. Он верил в упорный труд, преданность делу и строгий уровень самодисциплины. Он был примером контроля, и мне хотелось подражать ему.

Он держал меня близко, пока мы ходили по кругу, наш смех был красивым и идеально сформированным, постоянным, как хихиканье после шутки из комедийного сериала. Он знал, как играть в эту игру, и хорошо научил меня этому. Если он и почувствовал мое замешательство, когда я шла по залу, осознавая каждый угол изменения обзора между мной и Александром, как звезда, вращающаяся вокруг Солнца, то не сказал об этом.

Но я знала, что он осознавал это из-за того, как крепко и успокаивающе держал меня, как будто знал, что я чувствую себя в большей безопасности в кандалах, чем на свободе.

— Вы видели его? — женщина, с которой я встречалась бесчисленное количество раз, имя которой я никогда не могла вспомнить, взволнованно произнесла в какой-то момент через два часа после моего прибытия. — Вы видели графа Торнтона?

Я напряглась, как газель с подветренной стороны от хищника.

Дженсон спокойно похлопал меня по руке.

— Я видел.

Женщина застенчиво потрогала свои светлые волосы в прическе и посмотрела через наши плечи, предположительно на мужчину, о котором идет речь.

— Разве он не самый красивый мужчина, которого вы когда-либо видели?

Каким-то образом инстинктивно мое обаяние спасло ситуацию.

— Мой брат обиделся бы на это. Он ужасно тщеславен, но, должна признать, у него есть на то веские причины.

Дженсон и другой мужчина, с которым мы были, засмеялись.

— Он до смешного красив, — согласился мой друг и арт-куратор. — Меня бесконечно раздражает то, что он отказывается вместе с тобой участвовать в кампании для Сен-Обин.

Я пожала плечами, потому что мы уже говорили об этом раньше.

— Он не любит стоять на месте, если в этом нет необходимости. Скорее актерство — это его фишка.

— «Фишка», — Дженсон покачал головой, но его легкая улыбка была нежной. — С каждым днем ты все больше становишься американкой. Мне бы хотелось заманить тебя обратно в Англию.

«Никогда» — яростно подумала я, хотя тайный голос, который я пыталась заглушить, шептал: «Может быть, однажды».

Я прекрасно осознавала расположение Александра в комнате. Невольно я обнаружила, что поворачиваю свое тело и передвигаю ноги, чтобы удержать его на своей орбите, чтобы почувствовать гравитационное притяжение, которое он источал, с максимальным эффектом.

Находясь с ним в одной комнате, я хотела ощутить твердый мрамор пола бального зала под коленями.

— Кто эта женщина, с которой он?

В ожидании ответа у меня перехватило горло.

— Судя по всему, это Агата Говард из Касл-Говарда и граф Саффолк Говарда, — услужливо заметила одна из женщин. — Она была завидной добычей в Британии с тех пор, как достигла совершеннолетия. Ходили слухи, что она должна была выйти замуж за младшего принца Аласдера, но кто может винить ее за то, что она выбрала вместо этого лорда Торнтона, а?

Никто. Никто не мог ее винить, потому что, хотя принц Аласдер был чертовым принцем и в свои двадцать пять уже достаточно красив, чтобы стать международным сердцеедом, Александр был, ну, как бог. Кто-то настолько внутренне могущественный и невозмутимо крутой, что вызывал желание встать на колени и пасть ниц перед ним на случай, если он одарит вас пронзительным взглядом своих ртутных глаз.

— Он один из самых влиятельных людей в стране, — заявил Дженсон. — Его влияние, если бы он решил его использовать, было бы беспрецедентным, но он не принимает участия в политике.

— Почему нет? — Я спросила, прежде чем успела сдержаться.

Я была слабой. На моем компьютере были настроены оповещения Google для Александра Дэвенпорта, графа Торнтона, наследника герцога Грейторнского. Я знала, что он владел крупнейшей медиа-компанией в Англии Davenport Media Holdings, которая состояла из крупной радиосети, новостной станции и журнала о популярной культуре. Он сосредоточился на работе, редко встречался, хотя его видели с множеством женщин из высшего сословия, и он регулярно делал пожертвования в различные благотворительные организации.

Шесть месяцев назад он появился в статье в The Guardian, потому что пожертвовал два миллиона фунтов стерлингов STOP THE TRAFFIK, британской благотворительной организации, помогающей жертвам торговли людьми в целях сексуальной эксплуатации.

Я не знаю, как ему удалось пройти мимо Ордена, и все ли они подумали, что такое лицемерное пожертвование показалось забавным.

Несмотря на мой праведный гнев по поводу его двуличности, чтение этой статьи дало мне краткую вспышку надежды.

Возможно, его это волновало.

Может быть, он сожалел об ужасных вещах, которые сделал со мной и через которые заставил меня пройти, настолько, что обыскал весь земной шар в поисках меня и умолял меня о прощении.

— Я думаю, это не политический тип парня, — мужчина пожал плечами. — Хотя должен сказать, я удивлен, что ты с ним не познакомилась. Ему нравится держать палец глубоко во всех своих пирогах.

Дженсен бросил на него взгляд с отвращением, услышав эту метафору.

— Он специально просил больше не связываться с St. Aubynом, за исключением очевидных финансовых обязательств.

Озноб появился у меня в пальцах ног и распространился, как лед по стеклу, по всему моему телу.

— Что? — Я вздохнула.

— Дэвенпорт, — уточнил мужчина, возможно, его звали Франклин. — Он владеет Домом St. Aubyn. Его прабабушка начала это дело в 1920-х годах, а совсем недавно им управляла его мать, прежде чем… перед своей безвременной кончиной.

Александр владел St. Aubynом.

Ужас сгустился в моем животе, когда все щелкнуло вместе.

Он не присутствовал на моих кастингах этого бренда, когда я впервые встретила его, когда невольно спасла ему жизнь и фактически бросилась в его когти.

Аромат. Тот, который меня заставляли носить все время, пока я была в Перл-Холле, тот, который пах, казалось, мной, но усиленный, тот, который я обнаружила как недавний очень популярный дебютный фирменный аромат компании.

Он был смоделирован по моему образцу. Александр создал духи на основе моего аромата и назвал их D'oro, или «Золото». В честь моих глаз, моих глаз денежного оттенка.

Мое дыхание не проходило через легкие должным образом. Я чувствовала, как оно дрожит и скулит сквозь мои приоткрытые губы, колеблясь, когда оно опускалось, так что мне почему-то не хватало кислорода. Я почувствовала опасное головокружение.

Что все это значило?

Дженсен неправильно понял мой шок.

— Его отсутствие участия не имеет ничего общего с тем, что ты являешься лицом нашего бренда, Кози. Он занятой человек, и у него нет времени играть со всеми своими игрушками.

Я чуть не выдала себя от этого удачного сравнения. Я почти возразила, что я не просто одна из игрушек Александра. Я стала его любимицей.

Или когда-то ею была.

Я думала о чопорной, идеальной Агате Говард и задавалась вопросом, знает ли она, как выдержать порку, сможет ли она заставить его кончить только своим ртом и горлом, как я.

Собственническая ярость охватила меня, как сухую растопку.

Какого черта Александр не подошел и не забрал меня сейчас, когда увидел? Какая еще причина могла утащить его с его тоскливой родины на мою, на какое-нибудь скучное модное мероприятие, если он раньше ни на одном из них не появлялся, даже в собственном Доме St. Aubyn?

«Он, должно быть, здесь, чтобы заявить права на меня», — дико подумала я, мое сердце колотилось у дверцы моего сундука, ожидая, что Александр каким-то образом ответит на стук, доносившийся из другого конца комнаты.

— Он настоящий придурок, если вам интересно, — сказал Франклин, потягивая шампанское, и я решила, что он мне сразу понравился. — Мой сосед по квартире ходил с ним в университет и сказал мне, что никогда не встречал человека, настолько полного своей ерунды.

Это вызвало у меня смех, громкий взрыв веселья, который я не удосужилась вежливо прикрыть рукой. В тот момент, когда я это сделала, воздух вокруг меня стал наэлектризованным, и я поняла, что Александр меня услышал.

Я вспомнила, как ему нравилось слушать мой смех; как сильно я боролась за то, чтобы заставить его выразить свою реакцию таким же образом. Я вспомнила, что рассмешила его восемнадцать раз в тот день рождения, который я провела с ним.

В моей груди стало легче от надежды.

Я была одной из самых успешных и перспективных моделей в индустрии моды. Я уже скопила достаточно денег для первоначального взноса за квартиру в Нью-Йорке, достаточно близко к Елене и маме в Маленькой Италии, чтобы можно было дойти до их дома из коричневого камня, но достаточно далеко, чтобы дать мне немного покоя. У меня были друзья. У меня была автономия. Я так усердно работала ради всего этого, потела, рыдала и болела, чтобы обеспечить себе лучшую жизнь.

И в тот момент мне хотелось снова отказаться от всего этого ради самого загадочного человека, которого я когда-либо знала, просто на случай, если он захочет меня вернуть.

Прежде чем остановить себя, я обернулась, мой взгляд безошибочно нашел его взгляд среди массы красивых людей. Он стоял в противоположном конце комнаты, как можно дальше от меня в общем пространстве. Это не было случайностью. Один взгляд на его холодное лицо, его отстраненные глаза, как будто он смотрел на незнакомца, а не на сбежавшую жену, укрепила мое осознание его презрения ко мне.

У меня перехватило дыхание, как будто в меня врезался шестнадцатиколесный грузовик.

— Козима? — Я смутно осознавала, как Дженсен коснулся моей руки. — С тобой все в порядке, милая?

Нет.

Нет, черт возьми, со мной было не все в порядке. Мне хотелось закрыть глаза и свернуться калачиком в темном месте, чтобы спокойно поплакать на коленях.

Один год укрепления своей защиты, один год размышлений о том, как бы отреагировал Александр, когда узнал бы, что меня нет.

Год ожидания, пока он найдет меня и утащит обратно в свое подземное царство.

А теперь это.

Безразличие было настолько острым, что, казалось, меня подкосились ноги.

Александр отвел взгляд от меня, как будто смотрел сквозь привидение, а затем нежно наклонился, чтобы поцеловать идеальную золотую голову Агаты гребаной Говард, прежде чем развернуться на каблуках и быстро выйти из комнаты.

Прежде чем я успела остановиться, я последовала за ним.

Несколько человек пытались помешать мне вежливой беседой, но я как будто находилась под водой, настолько глубоко погрузившись в свое желание снова пообщаться с Александром, что не могла никого слышать. Я бросилась вверх по ступенькам и вышла за дверь в прохладную миланскую зимнюю ночь, осматривая площадь Пьяцца дель Дуомо в поисках высокого человека с короной золотых волос.

Краем глаза я уловила их отблеск и наблюдала, как Александр целеустремленно направился к самому огромному белому собору, хотя он был закрыт и заперт на ночь. Он пожал руку человеку, который появился из тени, а затем протиснулся через массивные центральные бронзовые двери в священное пространство.

Я удивлялась, как он не загорелся.

Я быстро сбежала по ступенькам на своих шестидюймовых туфлях от Gucci, благодарная, что годы модельного бизнеса помогли мне уверенно передвигаться по камням в такой обуви.

Я запыхалась, когда добралась до надвигающихся готических дверей, в ужасе от того, что кто-то появится из ночи и помешает мне гнаться за Александром.

Никто этого не сделал.

Собор был пуст и сверкающе готичен в мутном лунном свете, проникающем сквозь множество окон. Я слышала, как мои шаги звенят по мрамору, эхом отражаясь от сводчатых потолков и вдавленных алтарей.

Я чувствовала себя жертвенной девственницей, добровольно идущей навстречу собственной резне, но не могла заставить себя отказаться от погони, пока искала его в массивном строении. Я остановилась перед статуей Святого Варфоломея, с содранной кожей, обернутой вокруг обнаженной плоти, как палантин, как будто он гордился своей уязвимостью, довольный своими жертвами. Я протянула руку, чтобы провести пальцем по гладкому мрамору его лишенных кожи мышц, и вздрогнула от сочувствия.

Я почти ожидала найти Александра за алтарем справа от скульптуры с изогнутым ножом в руках и плащом на голове, ожидающего, чтобы убить меня и принести в жертву богу вина и веселья Ордена.

Его там не было.

Вместо этого дверь на лестницу, ведущую на крышу, была слегка приоткрыта, и прохладный ветер свистел в щель, словно призывая меня войти.

Я считала шаги, поднимаясь в кромешной тьме, сосредотачиваясь на 250 шагах, а не на растущем предвкушении, которое бурлило в моем организме, как кислота, разъедая меня изнутри.

Будет ли он рад меня видеть?

Неужели он выманил меня с вечеринки, чтобы снова по праву объявить меня своей после более чем года безумных поисков? Будет ли он наказывать меня, прижимая мою задницу и колени к неумолимому мрамору в качестве покаяния за мой грех побега, чтобы мы могли вместе уйти из этого места, очистившись и снова возродившись после его наказания?

Я не знала, как это сработает. Оставалось еще принять во внимание Ноэля и Орден, мою семью и тайну дальнейшего существования Сальваторе после того, как Александр предположительно убил его.

Еще так много тайн, которые лучше оставить нераскрытыми.

Я бы раскопала их все голыми руками, пока кожа не начала бы шелушиться, трескаться и кровоточить, если бы это означало, что Александр вытащит меня из неопределенности, в которую превратилась моя жизнь, и заберет меня с собой домой.

Дверь скрипнула, когда я ее открыла, а затем ударилась о стену так громко, что это походило на выстрел.

Александр не испугался.

Он стоял посреди крыши на узкой плоской площадке между высокими контрфорсами и сложными резными шпилями.

Я чувствовала себя крестьянином, входящим в тронный зал короля, и мои колени чуть не подкосились, прежде чем они смогли перенести меня через крышу в его пространство. От холодного окна мое тело покрылось мурашками, а соски стали заметны под прозрачной тканью платья. Я чувствовала, как мой пульс становился глубоким и тяжелым в паху, медленные удары, похожие на барабан во время языческого ритуала, проносились по всему телу из центра.

Александр не двинулся с места. Он даже не моргнул. Он просто смотрел, как я пересекаю пространство к нему, как будто всю жизнь знал, что однажды мы встретимся на крыше самого знаменитого собора Италии под покровом звезд и желтой луны того же оттенка, что и мои глаза.

Я открыла рот, чтобы произнести его имя, но вместо этого появилось:

— Мастер.

Старые привычки — старые программы — очевидно, умирали медленно.

Александр моргнул, медленный щелчок его глаз с густыми ресницами напоминал механическое движение затворной линзы.

Никогда он не казался менее человечным, чем тогда.

Я смотрела на жестокого бога передо мной и знала, насколько бессмысленными были мои фантазии о его взаимной любви.

— Прекрати меня искать, — сказал он наконец, его голос рассекал воздух, рассчитанный на удар кнутом по моей спине. Спустя все это время он, казалось, все еще мог читать мои мысли. — Прекрати поиски, прекрати ждать и желать, как душераздирающая дура, чтобы я вернулся к тебе и вернул тебя в Перл-Холл. Этого не произойдет, и откровенно жалко, что ты тоскуешь по своему обидчику, как по какой-то скорбной жертве. Честно говоря, я думал, что ты выше этого.

Я отпрянула, моя пятка странно зацепилась за каменную кладку, и я отступила назад, так что упала на колени.

Александр и глазом не моргнул.

— Ты владеешь St. Aubynом, — обвинила я его более сильным голосом, чем я могла себе представить. — Ты послал ко мне Синклера? Уиллу Перси?

Организовал ли он их вторжение в мою жизнь? Был ли он причиной того, что мне было где остановиться в Нью-Йорке, пока я оправлялась от горя, причиной, по которой Уилла Перси решила, что я гораздо лучше подхожу для St. Aubyn, чем девушка, которую они наняли год назад? После того, как я исчезла?

Александр скрестил свои массивные руки на груди, облаченной в смокинг, и моргнул. — Ты слишком много думаешь о себе. Зачем мне тратить время на рабыню? Не говоря уже о той, которая нарушила свой контракт и бесследно исчезла.

— Теперь ты нашел меня, — вызывающе сказала я, как будто это что-то меняло. — Ты нашел меня, и что теперь?

Он пожал плечами, это был такой небрежный жест, который показался неправильным на его широких плечах.

Александр не был обычным человеком, поэтому его манерность казалась неправильной.

Надуманной.

Надежда снова затрепетала в моей груди.

— Я могу подать на тебя в суд за нарушение контракта? — холодно предложил он.

— Это все, что ты хочешь сделать? — спросила я, пристально глядя на него, поднимаясь и подходя ближе к нему.

Я увидела, как дернулись мышцы его челюсти, и это заставило меня почувствовать себя королевой.

Его дыхание застыло у него в горле на короткую секунду, когда я прижала свою грудь к его груди, провела рукой по шелковистому отвороту его пиджака, а затем обвила ею его шею сбоку, чтобы почувствовать его пульс своей ладонью.

Когда я посмотрела ему в глаза, отстраненность исчезла, уступив место свирепости, которая заставила меня пылать от желания и холодеть от ужаса.

— Ты женился на мне, Ксан, — сказала я, мои слова ощущались, как мягкие удары. — Однажды ты сказал мне, что если ты когда-нибудь почувствуешь желание жениться, то это будет потому, что ты хочешь дать своей будущей жене свою защиту и обещание своей вечной любви. Ты сказал, что всегда будешь заботиться о ней, обо мне, что бы ни случилось.

Мы молчали, пока мои слова сверкали в воздухе вокруг нас, окутывая нас своим волшебством, своей полной и абсолютной красотой.

Александр не был человеком многих вещей, но я знала, что он был человеком слова.

Он не мог жениться на мне только для того, чтобы отбросить меня.

— Я думаю, ты забываешь ту часть, где ты убежала от меня, — сказал он, его рука рванулась вверх, чтобы крепко схватить меня за шею. — Я думаю, ты забываешь, что опозорила меня перед британской элитой и выставила дураком, когда я поставил себя на карту Ордена Диониса, чтобы защитить тебя.

— У меня были свои причины, — тяжело дышала я сквозь давление в горле. — Поверь мне, Ксан, я не хотела оставлять тебя.

— Даже если ты не хотела, мне все равно. Пока это продолжалось, ты забавляла меня, но тебя нет уже несколько месяцев, и я нашел себе новые развлечения. — Он смотрел, как краска сходит с моего лица, его слова подействовали на меня сильнее, чем когда-либо могла его мертвая хватка. — Ты ничего для меня не значишь, Козима Ломбарди. Ты был рабом, ничем, которое я превратил в нечто лишь ненадолго, но твое время истекло. Перестань зацикливаться на мне, иди к черту, и если я когда-нибудь услышу, что ты произносишь мое имя, когда-нибудь снова увижу, что ты хоть ногой ступишь в Англию, я обещаю тебе, что будут последствия. Ничего из этого тебе не понравится так, как раньше.

— Ксан, — я попыталась снова, только чтобы крикнуть, когда его другая рука сжала мои волосы на затылке, и он начал тащить меня к краю крыши.

Я закричала, когда он перекинул меня через перилла, так что я опасно повисла над площадью подо мной, окруженный горгульями, насмехавшимися надо мной с обеих сторон шпилей.

Мои глаза расширились от шока, когда я увидела бесстрастное выражение лица Александра. Я схватила его за запястья, и он инстинктивно удержал меня.

За всю нашу совместную жизнь он никогда не угрожал мне так. Чтобы причинить мне боль только ради того, чтобы причинить боль, напугать меня настолько, чтобы я боялась за свою жизнь.

Я не могла понять, почему он это делает, не потому, что мое тело было переполнено адреналином, а разум переполнен страхом.

Единственный вариант, который мне показался доступным, был прост.

Ему действительно было все равно.

Его отказ горел в моем сердце, но я зашла слишком далеко, чтобы сдаться без боя. Я причинила ему боль, я убежала от него, и это выглядело бы величайшим предательством и отвержением. Ему нужно было знать, что я доверяю ему и не хочу идти.

Не сводя своих золотых глаз с его серебряных, я задержала дыхание и медленно отпустила мертвую хватку на его запястьях, так что единственное, что удерживало меня от падения обратно в пространство, это его хватка на моей шее и волосах, а также мои лодыжки плотно над балюстрадой.

— Я не хотела оставлять тебя, Ксан, — сказала я ему голосом, похожим на разрывающуюся нить, и обнажила перед ним всю себя. — Я никогда в жизни не чувствовала себя более счастливой и полноценной, чем в тот момент, когда мы были объявлены мужем и женой. Прошел год, а я все еще так скучаю по тебе, что это кажется постоянным эхом в моей душе.

Я чувствовала себя сырым, размягченным мясом, свисающим с крючка в моем позвоночнике, когда он держал меня наполовину подвешенной над краем Дуомо, но я не пошевелилась.

Я даже не дышала.

Вместо этого я наблюдала, как шквал эмоций превратил глаза Александра из гневного дыма в грозовые тучи и дождевую воду отчаяния и, наконец, с болью, в мокрый бетон. Я знала, что в любую секунду они превратятся в камень, и я буду навсегда заперта в его голове и сердце.

— Я люблю тебя, — сказала я ему, и это была самая искренняя вещь, которую я когда-либо знала. — Я люблю тебя, Александр.

Вернувшись к дождевой воде на один очень глубокий момент, взгляд этих влажных серых глаз упал с моих губ прохладными струйками, словно капли на моей щеке. Я видела агонию в его глазах, чувствовала, как эти эмоции отражаются в моих собственных, и думала, что он прижмет меня к груди, обнимет своими сильными руками и никогда больше не отпустит.

А потом…

Камень.

Холодный серый неприступный гранит, похожий на скалы Пик-Дистрикт, возвышающиеся вокруг Перл-Холла, словно море скалистых волн.

Он ушел.

Ушел для меня навсегда.

Он поднял меня на ноги и отпустил руки, как будто я был заразной.

— Ни слова, ни единого проявления от тебя. Понятно, рабыня? — он спросил меня.

Я моргнула, пытаясь сдержать эмоции в моем горле, которые грозили затопить меня, как приливная волна.

Он воспринял это мгновение как потрясенное принятие. Затем, когда я подумала, что он уйдет и исчезнет из моей жизни, он рванулся вперед, запустил руки в мои волосы по обе стороны от ушей, отдернул мою голову назад и поцеловал меня так сильно, что я знала, что это раскрасит мои губы в синий цвет синяками. Я ахнула, когда он так сильно прикусил мою нижнюю губу, что повредила кожу, и между нами прорвался привкус крови. Он собрал его одним жгучим движением языка, а затем засунул глубоко мне в рот, как будто ощущение катастрофической боли в моем теле было недостаточно, он хотел, чтобы я тоже почувствовала свое собственное горе.

Моя рука полетела к моей разбитой губе, когда он отступил назад, а затем прочь, развернувшись на каблуках и зашагав прочь с быстрым намерением, как будто он не разбил меня только что на куски на крыше миланского Дуомо, как будто он не оставил меня, окровавленнойи безвозвратно сломленной.

Он не оглянулся.

И после еще часа, проведенного в слезах на коленях в темноте шпилей крыши и каменных существ, после того, как я собралась достаточно, чтобы видеть сквозь затуманенные глаза, и спустилась на площадь, чтобы поймать такси… после всего этого, в течение следующих трех лет, я тоже не оглядывалась назад.

Вспышка фотоаппаратов почти ослепила меня, но после более чем трёх лет пребывания в центре внимания я знала, как уклоняться от света и нырять во тьму. Я опустила подбородок, шелковистые волосы, заправленные за ухо, выскользнули и закрыли половину моего лица от толпы фотографов и репортеров, выстроившихся вдоль красной ковровой дорожки за ограждением.

Это был мой первый приезд в Англию почти за четыре года. Я всегда утверждала, что дикие лошади не смогут затащить меня обратно в богом забытую страну, но то, что мой брат был номинирован на свою первую премию BAFTA, было достаточной причиной, чтобы выставить меня лгуньей. Я прилетела за день до церемонии награждения, и на следующее утро у меня был обратный билет на рассвете. Меньше тридцати шести часов в стране. Александру Дэвенпорту определенно недостаточно времени, чтобы выследить меня и наказать за то, что я въехала в его страну вопреки его явному приказу.

Александр Дэвенпорт мог бы пойти на хуй.

— Мисс Ломбарди, — позвал репортер, когда я вышла из лимузина и приняла руку брата. — Это правда, что вы с мистером Мэтлоком помолвлены?

Себастьян крепко сжал мою руку под своей, притянув меня так близко, что я почувствовала тепло его бедра на своем боку.

Я не любила личные вопросы.

Я не давала интервью и не занималась праздными сплетнями.

По иронии судьбы, это заставило мельницу слухов работать быстрее и тяжелее. Слухи о загадочных красивых близнецах Ломбарди распространились по таблоидам и новостям о знаменитостях.

Откуда мы пришли, кого мы любили, для чего мы жили?

Единственное, что было ясно, — это наше будущее.

Мы были восходящими звездами на стремительном пути вверх к постоянному положению на небосклоне славы и успеха.

— Себастьян, ты хочешь опровергнуть слухи о том, что у вас с сестрой более чем платонические отношения?

Мой близнец превратился в железо, застыв, пока мы медленно продвигались по красной дорожке. Я чувствовала, как он вооружился яростью, ужасающие обвинения оттачивали остроту его всегда присутствующего, но скрытого гнева.

Я не пыталась владеть им или защищать его.

Себастьян был гораздо лучшим актером, чем я могла когда-либо мечтать.

Он одарил дерзкого репортера очаровательной улыбкой, скрывая свой гнев красивой улыбкой.

— Вы явно посмотрели слишком много серий «Игры престолов». Я бы посоветовал найти что-то более стоящее, чтобы занять свое время. Возможно, настоящее журналистское исследование?

Сказав свое резкое замечание, Себ потащил меня вперед к знаку X, отмеченному на ковре, где мы должны были позировать для серии фотографий.

Он прижал меня к себе и посмотрел на меня с обычной улыбкой, пока вокруг нас гремели щелчки и щелканье камер.

— Не обращай на них внимания, — строго сказал он мне.

Я посмотрела в его золотые глаза, считая полосы на радужках, как делала это всю свою жизнь. Его глаза отличались от моих только в этом крохотном отношении: лучи солнечного света вместо моих пятен из полированной бронзы.

— Мне все равно, — сказала я тихо, сияя для него так, чтобы последовавшие за этим свистящие возгласы заглушили мои слова. — Это они больны, а не мы.

Улыбка Себастьяна поредела, его собственные демоны заставляли его принять это за правду.

В каком-то смысле я поверила своим словам.

Я определенно не была в отношениях со своим братом, не была помолвлена с Мейсоном Мэтлоком и не была скрытой лесбиянкой с моей лучшей подругой и коллегой-моделью Эрикой Ван Беллегхэм. Ни один из слухов не был правдой, какими бы хреновыми они их ни создавали.

Но я была больна.

Только моя болезнь была смертельной. Она разъедала костный мозг моих костей, пока я не стала пустой, хрупкой, как маленькая птица, сидевшая на ветке во время бури, но неспособная летать.

Он проник в камеры моего сердца, разъедая и кальцинируя артерии. Орган все еще работал, все еще перекачивал горячую кровь через мои конечности, но он не ощущался.

Радость была наполовину пустым стаканом, какими бы чудесными ни были новости или достижения, потому что я была полуживой женщиной.

Другая часть моего сердца, моей души все еще была погребена глубоко в подземном мире, в жестоких руках человека, который украл меня много лет назад, но так и не отпустил. Он эхом разносился по старинным комнатам дома на другом берегу Атлантики и призрачно распространялся по ландшафту места под названием Перл-Холл.

Александр Дэвенпорт держал меня пленницей в своем темном королевстве и уговаривал вкусить запретный плод, так что сейчас, спустя столько лет, пройдя столько миль, я все еще была неразрывно связана с его владениями.

Даже после жестокого прощания в Милане.

Даже после долгих часов терапии у одного из лучших женских психиатров-травматологов на Манхэттене.

Спустя годы между мной и островом моего рабства был океан времени, а я все еще была пуста и привязана к прошлому.

— Полагаю, все, что помогает нам спать по ночам, — пробормотал Себ, отвлекая меня от моих мыслей и превращая нас в новую позу для кричащих фотографов.

— Ты поможешь мне, — сказала я ему, прежде чем мы подарили пененной нами аудитории две сияющие улыбки. — Всегда.

Наше продвижение по дорожке было медленным и отупляющим, но я не возражала против того, чтобы быть конфеткой для рук Себастьяна. После многих лет упорной работы мой брат наконец добился успеха, которого обычно достигают в фильмах Hallmark. Его первый фильм, сценарий и главную роль в котором сыграл его друг, имел международный успех: сначала на Каннском кинофестивале, а затем в Америке, где его выбрала Sony.

Теперь он был одним из самых популярных товаров в Голливуде.

Я тупо улыбнулась третьей женщине, которая взяла у нас интервью о чувствах Себастьяна по поводу его первой номинации на премию BAFTA и второй номинации на Оскар за столько же лет. Я попыталась ослабить напряжение в своей улыбке и поняла, что мне это удалось, когда оператор навел на меня камеру, увидев выражение моего лица.

— Никого особенного? — спросила опытная репортерша с блеском в ее сильно накрашенных глазах.

Себастьян одарил ее одной из своих мегаваттных улыбок, ее сияние заставило репортершу ошеломленно заморгать. — Каждый может быть особенным в эту ночь.

— Маленькая птичка сказала мне, что вы отказались участвовать в последнем проекте Тейта и Саванны Ричардсон, несмотря на все их попытки соблазнить вас на главную роль. — Я наблюдала, как она тяжело сглотнула, ее решимость добыть потенциальную сокровищницу сплетен было глубже, чем ее желание переспать с моим красивым братом.

Себ слегка напрягся под моей рукой. Ему не нравилось упоминание о Саванне Ричардсон. За свою легендарную жизнь у нее было много имен, но, несмотря на превосходное обаяние Себастьяна, она никогда не носила имени Ломбарди, и теперь он не мог выносить ее имени в своем ухе.

Прежде чем он успел ответить, репортер индустрии развлечений повернулся ко мне с широкой, притворно-невинной улыбкой и сказал:

— Буквально вчера Мэйсона Мэтлока видели выходящим из Tiffany's с фирменной синей сумкой Робина. Одобряете ли вы будущего мужа своей сестры?

— Спекуляция — это потворство ленивым, — холодно сказала я ей, направляя свою внутреннюю Елену, стараясь быть такой же отчужденной и невозмутимой, как моя старшая сестра. Тихий голосок сказал мне, что я также использую влияние моего бывшего Хозяина. Только Александр Дэвенпорт, повелитель этого чертового королевства, мог так легко высказать столь язвительную снисходительность. — Мейсон — хороший друг, не более того.

— Вы говорите так, как будто о браке не может быть и речи.

Я прижала большой палец к голому безымянному пальцу левой руки, где постоянно ощущала призрачный вес золотого кольца, которое когда-то носила менее четырех часов.

— Это так, — сказала я, глядя в камеру и гадая, смотрит ли мой муж. — Я никогда не выйду замуж.

Не снова.

По закону я не могла этого сделать без развода с графом Торнтоном, наследником герцогства Грейторн и одного из самых богатых землевладельцев Англии. Это было то, чего я бы никогда не сделала. Я ушла, как и хотел Ноэль, и ничто не могло заставить меня связаться с Александром.

Я обдумывала это бесчисленное количество раз на протяжении многих лет. Сначала я хотела позвонить ему по самой простой причине. За разрешением кончить, когда я прикасаюсь к себе ночью, отчаянно нуждаясь в том уровне удовольствия, который мог мне дать только он. За правом даже выходить из дома и разговаривать с мужчинами, которые не являются им.

Я скучала по нему, когда одевалась утром, ненавидя то, как я подгоняла одежду под свои изгибы вместо того, чтобы одевать его. Я жаждала его во время суеты после работы, видя, как бизнесмены спешат домой, и зная, что за океаном Александр будет делать то же самое, только меня не будет рядом, стоя на коленях, чтобы поприветствовать его.

Сказать, что моя новая жизнь в Америке была корректировкой, было бы большим преуменьшением.

Я была несчастна.

События последних четырех лет были неразличимы, мои слезы текли чернилами по страницам дневника, который я вела, просто чтобы отметить время.

До Александра и после Александра.

Раньше моя жизнь была печальной, но у меня не было контекста, который мог бы усугубить мое отчаяние.

Теперь-то я точно знала, чего мне не хватает.

И ужас из ужасов, это был холодный укус кнута в безжалостных, требовательных руках Доминанта и Лорда по имени Александр Дэвенпорт.

Мой терапевт назвал это стокгольмским синдромом. Она сказала мне, что больше всего меня предало его бесчеловечное прощание в Милане, потому что я нездорово привязалась к клетке, которую он построил вокруг меня, и что моя продолжающаяся меланхолия была побочным эффектом, который со временем пройдет, когда я приспособлюсь.

Три года терапии, и ничего не изменилось.

Себастьян провел нас мимо остальных репортеров, смазывая нам путь своей скользкой улыбкой и несколькими удачными подмигиваниями. Мы оба остановились прямо в роскошном вестибюле отеля и обоюдно решили устроиться в укромном уголке рядом с лифтами, чтобы передохнуть перед путем наверх, в бальный зал.

Мой брат резко выдохнул, прислонился спиной к мраморной стене и крючковатым пальцем ослабил воротник на шее.

— Ты более взвинчен, чем я видел тебя за долгое время, — сказала я ему, нахмурившись, глядя ему в лицо, заметив напряжение вокруг его глаз и рта, глубокие синяки от бессонницы под его золотистым взглядом.

Он закрыл глаза.

— Оставь меня в покое, mia bella sorella.

— Себ… ты можешь поговорить со мной. — Я сказала ему то, что он уже знал в глубине души.

Он посмотрел на меня одним прищуренным глазом.

— Да? Так же, как ты говоришь со мной?

Настала моя очередь вздыхать.

Мы все еще были близки, что могли понять только близнецы. Его присутствие в комнате наедине приносило мне неописуемый комфорт, а прикосновение его руки к моему плечу заземляло меня, как молния сквозь стальной стержень.

Но все изменилось.

Мы были в разлуке всего пятнадцать месяцев, но эти месяцы были наполнены быстрыми и необратимыми переменами. Изменение было настолько значительным, что изменило нас как личностей и как доверенных лиц друг друга.

Я больше не была той женщиной, которая делила всю близость со своей семьей, которая счастливо болтала о своем дне в беззаботной манере журчащего ручья. Теперь я была тенями и тайнами, такими темными, что они были подобны черным дырам, засасывающим весь остальной свет в моей жизни, пока он не уменьшился или не поглотился.

Эти черные дыры поглотили слова, описывающие мою особую боль, и воспоминания, которые сделали ее таковой, еще до того, как я успела подумать о том, чтобы их озвучить.

— Мне нечего сказать, кроме того, что я тебе уже сказала. — Я пыталась успокоить его, хотя знала, что он нахмурится еще раньше, испытывая отвращение к моей наглой лжи. Я успокаивающе положила руку ему на плечо и попробовала еще раз. — Действительно, все, что было в прошлом, может остаться там. Прошлое может преследовать тебя только до тех пор, пока ты держишь дверь в настоящее открытой.

— Не корми меня глупым печеньем с предсказанием. Ты не хочешь со мной разговаривать, хорошо, но не будь лицемеркой и не побуждай меня поделиться с тобой тем, чем ты не хочешь поделиться со мной.

Я закусила губу, размышляя, стоит ли мне сказать то, что я отчаянно хотела сказать с тех пор, как три года назад столкнулась с ним на улице возле клуба «Дионис» в Лондоне.

— Твое несчастье больше связано с Саванной и ее новым мужем… или с красивым актером, с которым я видела тебя на прогулке в Лондоне?

Мой брат замер.

У меня по коже пробежали мурашки, потому что угроза в этой тишине так сильно напомнила мне Александра.

Я инстинктивно понимала, что поступила неправильно, пойдя туда.

Но когда я открыла рот, чтобы извиниться, Себастьян пристально посмотрел на меня своими горящими желтыми глазами.

— Если ты еще раз заговоришь со мной о них, я без колебаний углублюсь в подробности того, что именно вы делали с графом Торнтоном в Англии, когда ты только сказали маме, девочкам и мне, что работаешь в Милане. Я больше не буду обращать внимание на твои секреты и вытащу их, брыкающихся и кричащих на свет, чтобы все могли их увидеть.

— Ты мне угрожаешь? — спросила я тихим от шока голосом.

Себастьян никогда раньше не говорил со мной так. Никогда не смотрел на меня с едва сдерживаемой жестокостью в тигровых глазах и с такой быстрой яростью на губах.

— Нет, — сказал он после долгого мгновения вибрирующей ярости. Я наблюдала, как он взял себя в руки каждую секунду, глубоко вдыхая губы, а затем выдыхая, как будто совершая экзорцизм. — Нет, Кози, я бы никогда не угрожал тебе. Пожалуйста, просто… просто не говори о нем, о них, и у нас не будет никаких проблем.

— Я бы сказала тебе, если бы это не было опасно, — призналась я ему, подходя ближе и прижимая ладонь к твердому уголку его челюсти. — Я просто пытаюсь защитить тебя.

И себя.

Мышца на его щеке дернулась, когда он стиснул зубы, но все же накрыл мою руку своей рукой и поцеловал мою ладонь.

— Это именно то, что снится мне в кошмарах. Что моей прекрасной, милой сестре пришлось совершить невероятное, чтобы вытащить нас из этой неаполитанской воронки.

— Прошлое, — напомнила я ему, когда мы оба молча решили отступить в толпу, чтобы найти свои места для церемонии. — Должно остаться в прошлом.

Себ сжал мою руку, и я посмотрела на него и увидела, что его лицо открыто, словно обнаженный нерв, окровавленная кожа и оторванные мышцы, раскрывающие уродливую правду о его собственных переживаниях. Секунду спустя кто-то назвал его имя, и его привычное выражение легкомыслия встало на место.

Я спокойно стояла рядом с ним, пока он представлял меня знакомым в отрасли и задерживался, чтобы поговорить с близкими друзьями. Им нужна была только моя улыбка и долгое рассматривание моего тела в красном корсете-бюстье, кружевном и шелковом платье от Оскара де ла Рента. Мне нравилось носить красное; это напомнило мне о мокрых маках и отшлепанных задницах, о силе и похоти, и воспоминаниях, которые болели по-хорошему, как массаж до боли в мышцах.

Я была счастлива изображать глупую и красивую, пережевывая очевидное горе моего брата по поводу мужчины. Он был настолько прост в своей мужественности, в своей любви к женщинам, какой бы формы и размера они ни были упакованы, что мне, честно говоря, никогда не приходило в голову, что он может быть бисексуалом. Я не думала, что он гей, не из-за того, что он явно ценил женщин и их формы, но тот факт, что простое упоминание о мужчине могло так явно вывести его из себя, заставило меня поверить, что он, должно быть, был хотя бы немного влюблен в него.

Я хотела узнать эту историю. Я хотела знать, почему он жаждал Саванну Ричардсон, несмотря на то, что, казалось, оскорблял само ее имя, и как Себастьян привязался к ее бывшему мужу, звезде мегакино Адаму Мейерсу.

Но я бы не стала давить.

В моей природе было копать и углубляться за границы людей. Я была эмоциональным археологом, неудовлетворенным ничем, кроме обнаженной, уязвимой правды человека. Но я бы никогда не заставила своего лучшего друга, моего брата, раскрыть свое прошлое, если он не был готов.

Это должна быть история для другого дня.

Может быть, наступит день, когда я тоже смогу поделиться с ним своей.

Мои мысли как будто вырвали его как демона из ада. Британский акцент, который я услышала много лет назад, хотя я слышала его всего несколько раз, резко раздался позади меня.

Я замерла, как будто отсутствие движения сделало бы меня невидимой для него.

Не оборачиваясь лицом к нему и к угрозе, которую он представлял, я молча, но быстро двинулась сквозь толпу людей, смешавшись среди красных бархатных театральных сидений, в коридор, ведущий в женский туалет.

Несколько женщин собрались перед зеркалами, проверяя свой макияж и сплетничая, но я проигнорировала их, намочила бумажное полотенце и прижала его к затылку в безрассудной попытке успокоиться.

Я хотела бежать. Выйти из театра, из города, прямо на величественную территорию Перл-холла, где мы могли запереть ворота от злоумышленников из прошлого. Где Александр мог бы защитить меня от людей, еще более злых, чем он сам, как он это делал раньше.

Моя спина болела от фантомной боли, когда я думала о тех двадцати пяти ударах плетью, которые он вынес за меня, когда я думала о крови и жертве того момента.

Я думала, Александр сделает все, чтобы защитить меня. Cazzo, ради этого он даже женился на мне.

Но его здесь не было.

Он не мог и не хотел быть.

Это была только я.

Поэтому я посмотрела на свое серое лицо в зеркале, сильно заморгала накладными ресницами, закрывая испуганные глаза, и вместо этого наполнила их решимостью.

Если бы на меня охотились, я бы дралась.

Мне не нужны были Александр, Данте или Сальваторе, чтобы защитить меня.

Я вполне могла бы сделать это сама.

С бодрым вдохом я наклонилась, чтобы еще больше раздвинуть высокий разрез на платье, и взяла с пояса для подвязок мини-складной нож SOG Salute, чтобы сжать его в руке. Это был подарок Данте, на котором была выгравирована цитата из «Искусства войны» Сунь Цзы, книги, которую он навязал мне, когда я впервые переехала в Нью-Йорк.

«Кажись слабым, когда ты силен, и сильным, когда ты слаб».

Он хотел, чтобы я была готова, хотя я и дразнила его за паранойю. На этот раз Данте не нашел меня забавной.

Тогда я была благодарна за его чрезмерную опеку, потому что, если мне предстояло встретиться с человеком, которого я считала мертвым последние четыре года, я хотела быть вооруженной и готовой.

Он не ждал меня в коридоре, когда я вышла из ванной, и мне было интересно, заметил ли он меня вообще в переполненном театре.

Я не должна был задаваться этим вопросом.

Члены ордена Диониса были акулами. Они чувствовали запах крови в воде.

Острая боль пронзила мой затылок, когда чья-то рука резко дернула пряди, так что я отступила назад.

Горячее дыхание обрушилось на мое лицо, когда я развернулась, а затем врезалась в стену, прижав горячее тело к моим бедрам.

Вьющиеся волосы песочного цвета лорда Эшкрофта свисали на его ухмыляющееся лицо. Он был ниже меня ростом, поэтому мы смотрели в глаза, а рот завис так близко к моему рту.

— Теперь никакой Торнтон не спасет тебя, дорогая, — насмехался он надо мной, дергая меня за волосы так сильно, что слезы непроизвольно навернулись на глаза и потекли по щекам. — Никто не скажет мне, что я не могу взять то, что хочу.

— Тебе нужна женщина, которая привязала бы тебя к стулу из железных шипов? Та, из-за которой тебя ударили по голове во время Охоты? — Я огрызнулась.

Вес моего маленького ножа был холодным и тяжелым в ладони, которую я зажала между нашими телами. Я попыталась высвободить его, но он прижал меня бедрами.

— Такая маленькая шлюха, уже пытается добраться до моего члена. — Он наклонил голову и провел носом по моему горлу, прежде чем проследить ту же дорожку языком. — Я думал о том, чтобы взять тебя с собой бесчисленное количество раз на протяжении многих лет, но никогда не думал, что мне так повезет, что я наткнусь на тебя прямо здесь, в Лондоне. Какая ты глупая девчонка, раз вернулась в логово льва.

— Ты действительно собираешься изнасиловать меня у стены в Королевском Альберт-Холле? — спросила я, прежде чем резко повернуть голову, игнорируя вспышку боли в затылке, чтобы яростно укусить его мочку уха.

Он злобно выругался и так сильно ударил меня коленом в пах, что я согнулась пополам.

— Ты даже не представляешь, как бы мне хотелось сделать именно это. Я мечтаю о воспоминании о твоем сладком, грязном рту вокруг моего члена, и мне не терпится проверить твою пизду. Но у меня есть все время в мире, чтобы потратить на тебя, милая. Ты знаешь, почему? — прошептал он мне на ухо, уткнувшись носом в мои волосы.

— Vaffanculo! — Я плюнула на него.

Иди нахуй!

Он засмеялся и прижался к моему бедру.

— Ты справишься, нетерпеливая шалунья. Ты будешь умолять меня трахнуть тебя, потому что если ты этого не сделаешь, я продам кадры, на которых ты и твой драгоценный бывший Мастер трахаетесь на полу бального зала Перл-Холла. — Он усмехнулся, когда я замерла рядом с ним. — О, разве ты не знала? Каждого брата Ордена заставляют снимать на видео тот момент, когда он в первый раз ломает голову и забирает своего раба. Каждый год мы устраиваем небольшое дружеское соревнование, чтобы выяснить, кто сможет расправиться с ними сильнее всех.

Его язык коснулся моего уха, а затем его зубы оказались там.

— Александр хорошо с тобой поработал — я много раз дрочил под отснятый материал, — но мог бы и лучше. Я сниму лучше. Если ты не хочешь, чтобы я разрушил твою блестящую карьеру, показав всему миру, какая ты шлюха, ты согласишься стать моей новой рабыней.

Нет.

Я закончила.

Я покончила с мужчинами и их силовыми играми, их тщеславием и варварством. Я не была просто красивой пешкой, которую можно было пожертвовать и передать по воле другого, более влиятельного игрока.

Я была Козимой Рут Ломбарди.

Родилась 24 августа 1998 года в Неаполе, Италия, в семье Каприс Марии Ломбарди и Амадео Витале Сальваторе.

Я не была жертвой.

Я выжила.

И, черт возьми, я ни за что не смогу снова встать на колени у чьих-либо ног, если только это не произойдет по моему собственному выбору.

Придав моему лицу знойную улыбку, которая сделала меня знаменитой и которая украшала обложки Sports Illustrated и Vogue, я потерлась нижней частью тела о Эшкрофта, чтобы отвлечь его от руки, которую я освободила между нами.

Я прижалась губами к его уху и щелкнула языком, чтобы заглушить звук раскрывающегося ножа.

— Вам не нужно шантажировать, сэр. Я всего лишь распутный сосуд для членов, и я отчаянно хочу, чтобы меня использовали, как тряпку, чтобы ловить вашу сперму снова и снова.

Он сомневался в моих словах, в моей искренности, хотя его твердый член пульсировал у моей ноги.

Это колебание было его слабостью, поэтому я воспользовалась этим, используя свою силу.

Люди.

Они всегда меня недооценивали.

Быстро, как вспышка, мой нож оказался у его горла, прямо под моими губами. Я плотно прижала лезвие к его коже и увидела, как кровь кровоточит, словно рубиновое ожерелье.

На мгновение мне захотелось почувствовать вес моего золотого и рубинового ошейника Дэвенпорта на шее.

— Ты оставишь меня в покое, Эшкрофт, — тихо пригрозила я, вонзая лезвие глубже и наблюдая, как его кожа расходится, как масло, в порезе длиной в дюйм. Я чувствовала себя вампиром, опьяненным жаждой крови. Мне хотелось слизать красное и плюнуть ему в лицо, чтобы дать ему буквально почувствовать вкус его собственного гребаного лекарства. — Ты оставишь меня в покое, или я клянусь твоим нечестивым богом Дионисом, что я найду способ выпотрошить тебя, как рыбу.

— Ты меня не пугаешь, — парировал он, крепче сжимая мои волосы. — Ты действительно собираешься перерезать мне горло в Королевском Альберт-Холле? — он издевался.

Я провела лезвием по бокам его горла, удлиняя рану.

— Иногда худшие монстры прячутся в самых красивых упаковках, — усмехнулась я, а затем слегка подвинулась, чтобы яростно ткнуть коленом ему в яйца.

Я отошла от стены, когда он согнулся пополам, обхватил себя руками за пах и застонал, как жалкий мешок с дерьмом, которым он и был.

— Тебя предупреждали, — сказала я на прощание, прежде чем развернуться на каблуках и каким-то чудесным образом уйти от него, не оглядываясь.

Я добралась до своего места рядом с Себастьяном прямо у приглушенного софита в огромном театре, и ведущий вечера Грэм Нортон вышел на сцену под шквал аплодисментов и возгласов.

Мой желудок урчал и метался, как шторм в открытом море, а кожа была липкой от стрессового пота. Меня тошнило и кружилась голова от страха и триумфа, потому что я знала, что, хотя на этот раз я победила Эшкрофта, я снова была в его поле зрения, а Орден состоял из охотников, которые никогда не прекращали свою охоту.

Он снова найдет меня, и я должна была быть к этому готова.

— Кози? — тихо спросил Себастьян. — Что случилось?

Себастьян всегда мог видеть мое внутреннее смятение даже лучше, чем моя мать и сестры. У нас всегда была странная способность, присущая опытным морякам: читать по звездам и находить по ним направление, когда другие не могли этого сделать.

— Кто-то тебя обидел? — потребовал он, садясь на свое место, чтобы иметь возможность подозрительно осматривать темный театр в поисках видимых угроз.

— Нет, — сказала я, удивленный силой моего голоса. — Кое-кто пытался со мной разобраться, но я знаю, как защититься.

Себастьян пристально посмотрел на меня, пока толпа вокруг нас смеялась над тем, что сказал известный британский комик и ведущий ток-шоу в своем вступительном монологе.

— Я должен был быть там, — сказал он, и речь шла не только об одном инциденте. — Мне никогда не следовало оставлять тебя одну.

Я пожала плечами и похлопала его рукой по бедру, чтобы он знал, что все в порядке.

Я не огорчалась из-за жертв, которые принесла ради своей семьи. Если бы у меня был выбор, я бы с большим удовольствием сделала все это снова. Но я усвоила важный урок из этих мученических решений, и я не скоро его забуду.

В конце концов, единственным чемпионом, на которого я могла рассчитывать, была я сама.

Так что, если бы Эшкрофт охотился за мной, мне пришлось бы его остановить.

Тот, кто говорит, что жизнь модели гламурна, явно никогда не просыпался на рассвете, а затем часами стоял на ногах под ледяным ветром середины осени в Центральном парке в мини-платье с леопардовым принтом, два фунта макияжа на лице, и столько лака для волос, что я боялась, что затяну спутники на свою орбиту. Я вернулась в город менее двенадцати часов назад и уже была на работе.

— Вот и все, дорогая, — пропел мне Бо Бэйли, когда я выгнула спину и прижалась грудью к дереву. — Позволь мне увидеть эти изгибы. Я хочу напряжения! Дай мне напряжение.

Я держала каждый мускул своего тела в напряжении и сосредоточилась на том, чтобы лицо было расслабленным, глаза были полузакрыты, а рот слегка приоткрыт в распускающемся цветке только что открывшейся розы.

Завтра у меня будет болеть позвоночник, уже болели ноги, а голова болела от тяжести сложно уложенных волос, но мне это нравилось. Мне нравилось использовать свою внешность лучше, чем просто быть красивым лицом какого-нибудь мужчины или наемным рабом какого-то Господина.

Деньги, которые я зарабатывала модельным бизнесом, обеспечивали еду на столе моей семьи. Они отправили Жизель в самую престижную художественную школу Франции, Елену — на юридический факультет Нью-Йоркского университета, а маме купили дом и бизнес.

То, что принесло мне столько страданий, когда я росла в Неаполе, и что в конечном итоге привело меня к сексуальному рабству, стало моим спасением. Потребовались годы терапии, чтобы понять, что орудием, которое все так долго использовали против меня, можно воспользоваться и в моих собственных руках.

Так что мне это нравилось, бесконечная скука и сильное физическое изнурение от работы моделью.

Стоять перед камерой или ходить по подиуму не было большой моей страстью, но того, что мне это позволяло делать — путешествия и богатство — было достаточно, чтобы это казалось лучшей работой в мире.

Кроме того, утомительная модельная работа давала мне более чем достаточно времени, чтобы одержимо задуматься о своем прошлом или, как сегодня, об угрозе Эшкрофта выставить миру мое секс-видео.

У меня не было времени никому рассказать, и я не была уверена, смогу ли.

Данте или Сальваторе были очевидным выбором, но первого я не видела почти месяц, а второй должен был быть мертв, поэтому мне не хотелось вытаскивать его из уединения по какой-то старой причине.

Я полагала, что если и существовала веская причина, так это Эшкрофт.

— Хорошо, давайте прервемся на минутку, — крикнул Бо, и сразу же полдюжины помощников окружили позирующих моделей, чтобы принести нам воду и толстые шерстяные пальто, чтобы защититься от холода.

— Как она поживает? — спросил Бо, подходя ко мне, пока его первый помощник менял объектив фотоаппарата и устанавливал другой штатив.

Бо был лучшим другом моей сестры Елены с тех пор, как я впервые познакомила их на мероприятии Prada через два месяца после переезда в город. Он был ярким, общительным и глубоко харизматичным. Моя сестра была жесткой, формальной и безошибочно консервативной. Они были странным дуэтом, но неразлучным.

— Ты знаешь лучше меня, — сказала я ему, закутавшись в большое мужское пальто и вытянув копну вьющихся волос из-за лацкана. — Она не говорила со мной об усыновлении уже несколько недель.

Бо напряг свою пухлую нижнюю губу, когда люди текли вокруг нас, как река по скале.

— Между нами, я сомневаюсь, что сердце Синклера по-настоящему это одобряет.

Я вздохнула, потому что это случалось со мной много раз за последние три с половиной года.

Синклер был одним из моих лучших друзей. Человек, который изменил мою жизнь так же бесповоротно, как Шеймус или Александр, но во всех отношениях хорош там, где был плох. Он дал мне место, где я могла бы остаться в городе, пока я встану на ноги, частную отсрочку вдали от пристального внимания мамы и Елены, чтобы я могла снова прийти в себя. Он был единственным мужчиной в моей жизни, который никогда ничего от меня не хотел, и любовь, которую я питала к нему из-за этого, была почти неистовее, чем к любому другому.

Я желала ему только лучшего, когда наконец познакомила его с моей великолепной, целеустремленной старшей сестрой. Они оба были красивыми, успешными и безумно амбициозными. Когда они начали встречаться, это казалось неизбежным.

Но трещины проявились рано. Синклер не был человеком, который много улыбался, и моя сестра тоже. Я очень надеялась, что они найдут юмор и счастье друг в друге, но забыла концепцию инь и янь. Они были слишком похожи, и эти сходства нивелировали правильное и подчеркивали неправильное.

За те годы, что они были вместе, они стали только более профессионально ориентированными, более эмоционально отстраненными.

Но Елена была слишком поглощена своим желанием иметь ребенка, чтобы понять, что Синклер ей не подходит, а мой самый дорогой друг был слишком погружен в обыденность своей жизни, чтобы понять, что он на самом деле не живет.

Конечно, сердце Синклера на самом деле не собиралось усыновлять ребенка. Его сердце не дрогнуло с тех пор, как мы встретились так давно в Милане.

— Думаешь, Елена верит в то же самое? — Я спросил его.

Он продолжал жевать нижнюю губу.

— Я думаю, ее сбивает с толку… все. Син, скорее, ушел с работы, и ты знаешь, как она относится к Жизель. Теперь, когда она вернулась, я думаю, она немного волнуется, что он предпочтет ей Жизель.

Я закатила глаза. Соперничество между моими сестрами началось с такого раннего возраста, что я, честно говоря, не могла вспомнить время, когда его не существовало.

Жизель была мечтательной и чувственно красивой, с преувеличенными формами, как у нашей матери, и темно-рыжими волосами нашего отца. Она была наивна и чиста, нежна и причудлива. Хотя она была старше нас с Себастьяном, мы всегда брали на себя задачу защитить ее от более ужасных аспектов нашей нищей жизни в Неаполе.

Елену возмущала наша защита. Она была свирепой душой, которую не раз ломали и которая позволила своему разбитому сердцу затвердеть, чтобы защитить себя от дальнейшего вреда. Она ненавидела задумчивость Жизель, ее непрактичный артистизм и ее богемное очарование, потому что сама Елена не была ни одним из этих качеств, и где-то глубоко в тайных уголках своего разума она хотела бы, чтобы она была больше такой.

Потом, конечно, был Кристофер.

Мужчина, который был одержим Жизель, но остановился на Елене и израсходовал ее, как хлипкий материал, прежде чем отбросить в сторону.

Как бы мне ни хотелось, чтобы их отношения были другими, потому что я любила их обоих неизгладимо, и это было бременем для остальных членов семьи, я знала, что ничего никогда не изменится.

Там было слишком много истории.

— Она ведет себя нелепо, — сказала я наконец. — Меня не оскорбит ее беспокойство, но и поощрять его я тоже не буду. Я была рядом с ней, несмотря ни на что — через насилие со стороны Кристофера, через юридическую школу, через Синклера и через ее выкидыш — и это никогда не изменится.

— Ты позволяешь ей жить с тобой, — заметил он.

Я глубоко вздохнула, когда мое раздражение усилилось, и попыталась напомнить себе, что он просто присматривает за Еленой. У нее было так мало друзей, и она настолько отдалилась от остальных членов семьи, что я была рада, что у нее, по крайней мере, был Бо в качестве поддержки.

— Жизель нужно было место, где она могла бы остановиться, пока она обосновалась. Она жила в Париже одна, без семьи вот уже четыре года, а я и так редко бываю дома. Это было очевидное решение, и я не буду чувствовать себя виноватой, приняв ее. Ты знаешь, я люблю их обеих.

Бо вздохнул и поправил идеально стилизованный локон, свисавший со лба.

— Я знаю. Я думаю, она просто желает, чтобы хоть раз кто-нибудь предпочел ее чувства чувствам Жизель. Ты всегда ставила ее на первое место. — Под моим взглядом он исправился. — Все вы ставили.

— Это неправда, — сказала я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как пирсинг, который я все еще не могла заставить себя вынуть, вспыхивает, вспоминая боль, и клеймо на моей заднице ощущалось как свежая рана, так, что никакие дорогостоящие процедуры не могли искоренить ожог, как свежая рана. — Я пожертвовала собой ради всех членов своей семьи и сделала бы это снова. Но даже если бы это было правдой, Бо, ты не думаешь, что она восприняла бы это как комплимент? Жизель никогда не была такой сильной, как моя Елена со стальной душой. Если мы позволили ей еще немного почувствовать влияние нашей жестокой жизни, то только потому, что знали, что она справится с этим.

Бо неохотно кивнул. Мне хотелось плевать на него, злиться на его чувство вины, потому что кто он такой, чтобы судить? Задавал ли он когда-нибудь вопрос, почему нас с Себастьяном поставили на передовую линию нашей семьи, когда мы были самыми младшими? Задумывался ли он когда-нибудь, что нам нужно сделать, чтобы вытащить Елену из Италии и помочь поступить на юридический факультет Нью-Йоркского университета?

Нет, конечно нет.

Потому что люди видят в человеке силу, и это закрывает им глаза на необходимость сострадать ему.

То, что я была достаточно сильна, чтобы справиться с худшими вещами, не означало, что я не хотела или не нуждалась в помощи.

— Мисс Ломбарди. — Кто-то прервал мой молчаливый гнев и похлопал меня по плечу.

Я посмотрела на одного из стажеров Vogue и тут же улыбнулась.

— Да?

Она посмотрела на меня так, как будто хотела быть мной.

— Эм, кто-то здесь, чтобы доставить кое-что для вас.

Я нахмурилась, но последовала за ней, пока она вела меня к краю оцепленной зоны, где стоял мужчина в костюме, заложив руки за спину. У него был вежливый вид слуги и соответствующая одежда.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику и отразилась на зубах.

— Мисс Ломбарди? — спросил он с резким монотонным британским акцентом.

Я кивнула, не в силах призвать свой голос.

Он достал из-за спины серебряный поднос с толстым картоном, сложенным и запечатанным красным воском поверх блестящей, безупречной поверхности.

Я бы узнала печать где угодно. Иногда я действительно находила ее, спрятанной в архитектуре города, впечатанной в узор на популярной ткани или спрятанной в произведениях искусства.

Орден Диониса был одним из старейших тайных обществ в мире, и хотя они базировались в Англии, их влияние распространялось по всему миру.

Я посмотрела на замок с цветущим красным цветком, зацепившимся за петлю, и почувствовала, как мой желудок резко опустился, словно сбежавший лифт, к основанию живота.

Когда я не сразу потянулась за конвертом, слуга нахмурился.

— Лорд Эшкрофт поручил мне передать вам, что если вы не откроете и не подчинитесь его вызову, он будет вынужден послать за вами кого-нибудь.

Послать за мной кого-нибудь означало взять меня насильно.

Я стиснула зубы и схватила конверт с подноса, разорвав его трясущимися руками.

Почти два часа спустя я снова выбежала из дома Эшкрофта в уличной одежде, его сперма смылась с моей груди с того места, где он дрочил на меня после того, как отшлепал злой металлической линейкой за опоздание и ранний уход. Моя задница болела, сердце болело, и я никогда не чувствовала себя более грязной, даже после того, как Эшкрофт изнасиловал меня в рот в Перл-Холле, когда я думала, что он Александр. Это было немного, он едва прикоснулся ко мне, и я поняла, что легко отделалась. Порка, его сперма на моей коже и час игры в роли горничной с тряпкой и метлой были пустяками по сравнению с моими предыдущими испытаниями, но это было гораздо больнее.

Я знала, почему. Мне не нужно было, чтобы мой терапевт произносил такие слова, как «Стокгольмский синдром» и «ПТСР», чтобы знать, что это было так неправильно, потому что это был не Александр.

Я чувствовала себя слабой и изнуренной, стоя на тротуаре и по-совиному моргая, пытаясь собрать вокруг себя остатки моего самообладания. Все, что мне хотелось, — это пойти домой, в квартиру, на которую я так старательно копила и которую обустраивала красивыми вещами, и упрятать своего кота Аида в тепло и комфорт моей постели.

Но было воскресенье, а это означало семейный обед в мамином ресторане в Сохо. Было негласное правило, согласно которому, если Себастьян или я не уезжали из города по работе, мы все должны были присутствовать под страхом смерти под взглядом нашего матриарха.

Итак, я подошла к краю тротуара, чтобы поймать такси до маминой части города.

— Ты выглядишь ужасно, — раздался позади меня знакомый европейский акцент.

Я тяжело вздохнула, прежде чем обернуться, испытывая одновременно облегчение и тревогу от того, что снова увидела Данте после нескольких недель отсутствия контактов. Мы были близки, но лишь настолько, насколько позволяла наша работа.

Не было и месяца, чтобы мне не приходилось ездить на съемки или показы, и даже находясь дома, я советовала своему агенту искать для меня как можно больше мероприятий и рекламных кампаний. Безделье вредно для моего душевного состояния.

Данте был занят Семьей.

Он пробыл в Нью-Йорке почти четыре года и уже накопил значительную власть. Он пытался держать меня в стороне от подробностей, но я знала от Сальваторе, что он узурпировал власть, сместив старого главу каморы.

В 2019 году с мафией все было по-другому. Это были уже не восьмидесятые, и мафия была намного спокойнее и менее эффектной, чем их старшие коллеги. Это не означало, что они были менее могущественны. Полиция и спецслужбы перенаправили ресурсы, которые когда-то были направлены на ограничение деятельности мафии, на новую, более серьезную угрозу терроризма, и Данте счастливо действовал в вакууме, созданном этим.

Он, как это часто делал, прислонился к железному фонарному столбу, скрестив лодыжки и сложив массивные руки на еще большей груди. Независимо от того, как долго я его знала и как часто видела, от его огромных размеров и потрясающей красоты у меня всегда захватывало дух.

Было еще достаточно рано, и чернила, затенявшие его резко вырезанную челюсть, были лишь намеком на полудюймовую шкуру, которой она станет после ужина, и прекрасно контрастировали с его пухлыми румяными губами. Они дергались, пока я изучала его, забавляясь тем, что мне всегда требовалась минутка, чтобы привести в порядок свои мысли после того, как меня поразила его красота.

Прислонившись к столбу в черном костюме с черной пуговицей с открытым воротником и с густыми волосами, зачесанными назад со лба, он выглядел особенно великолепно — определение высокого, темноволосого и красивого.

И опасного.

Очень, очень опасного.

Я тяжело сглотнула, прежде чем улыбнуться ему.

— Данте, ты знаешь, что лучше не подкрадываться ко мне.

Моя поездка с чувством вины не отвлекла меня так, как я надеялась. Его чувственная ухмылка скользнула сквозь тень бороды, когда он выпрямился и подошел ко мне, остановившись только тогда, когда мы оказались лицом к лицу. Мне пришлось резко запрокинуть голову назад, чтобы сохранить контакт с его темными как смоль глазами.

— Tesoro (с итал. Сокровище), ты же знаешь, я никогда не крадусь, как какой-нибудь teppista, — отругал он меня с лукавой ухмылкой. — Я окликнул тебя, чтобы ты знала, что я здесь, но ты была слишком потеряна в своих кошмарах наяву, чтобы обратить на это внимание. Что заставило тебя выглядеть такой разбитой?

Я заломила руки, прежде чем вспомнила, что он знает, что это моя нервная привычка, а затем неловко дернула их в стороны, прежде чем пожать плечами.

— Ничего особенного. Расстройство суточного биоритма в связи с дальним перелетом. — Он приподнял бровь.

— Расстройство суточного биоритма в связи с дальним перелетом? У женщины, которая так много путешествует и приучилась засыпать без промедления? Я так не думаю. А теперь, — он наклонился, и его острый цитрусовый и теплый аромат перца наполнил мой нос, — скажи мне правду.

По улице промчалось такси, и я воспользовалась этим, остановив его. Я открыла дверь, сообщила водителю адрес, а затем перекинула волосы через плечо, пытаясь невинно улыбнуться Данте.

— Я опаздываю на обед с семьей, и ты знаешь, как они это делают.

Он смотрел на меня с таким теплом и нежным весельем, что я чувствовала это в своей груди. Так было до тех пор, пока он не двинулся вперед и не толкнул меня на сидение, следуя так близко за мной, что я чувствовала себя тесно перед его большим телом даже в трехместном пространстве.

— Что ты делаешь? — потребовал я.

— Я везу тебя на обед, а ты рассказываешь мне, что ты выглядишь так, словно кто-то сбил твоего адского кота-демона.

— Аид — не кот-демон, — огрызнулась я, вступая в наш старый спор. — Ты ему просто не нравишься, потому что у него хороший вкус.

— У него? — забавно спросил он. — Если это так, то, похоже, у его хозяйки нет вкуса. Ты знаешь, что любишь меня.

Я закатила глаза, но знакомое подшучивание Данте было именно тем лекарством, о котором я даже не подозревала. Было что-то в моем взаимопонимании с ним, что приносило мне утешение, как никакие другие отношения. Может быть, это потому, что он видел худшее из моих испытаний, что он спас меня от Эшкрофта и еще одного ученика Ордена на Охоте или что он провел годы с моим отцом, годы, которые я пропустила. По какой-то причине он был моим ближайшим доверенным лицом, моим единственным доверенным лицом, и я смотрела на него как на брата и лучшего друга.

Он придвинулся ближе, его полные губы раскрылись в улыбке, от которой мое сердце замерло, и тихий голос спросил меня, не являются ли мои чувства такими уж платоническими, как я думала.

— Я едва терплю тебя, и ты это знаешь. — Я надменно фыркнула и отвернулась, чтобы скрыть улыбку, которую, я была уверена, он услышал в моем голосе. Его огромная рука легла мне на бедро, сжимая, пока я не посмотрела на него.

— Кози, расскажи мне, что случилось. Как я могу помочь, если не знаю, кому навредить?

Я чуть не подавилась смехом.

— Cazzo, Данте, когда ты стал таким боссом мафии? Это было похоже на что-то прямо из фильма Аль Пачино.

— Знаешь, я не смотрю эти дурацкие фильмы о мафии. — Он усмехнулся. — Я все еще прихожу в себя после того, как ты заставила меня посмотреть «Славных парней».

— Эй, это американская классика.

— Хорошо, что я не американец.

Мы долго улыбались друг другу, и мои разорванные края плавно срослись. Грязь, которую я почувствовала после отъезда из Эшкрофта, была смыта любовью и вниманием Данте.

— Скажи мне, Tesoro (с итал. Сокровище), — тихо попросил он, протягивая руку, чтобы убрать с моего лица прядь выбившихся волос.

Я закрыла глаза, пытаясь затмить его красоту, пока говорила о чём-то столь уродливом.

— Эшкрофт нашел меня.

Мгновенно воздух стал горячим и металлическим, как будто сама машина загорелась.

— Когда?

Я вздрогнула, потому что знала, что он разозлится на меня из-за того, что я собираюсь сказать. После того как Александр навсегда уволил меня в Милане и велел никогда больше не ступать на английскую землю, я вернулась домой с еще более разбитым сердцем, чем когда-либо. Я не могла обратиться к своей семье. Они не знали, через что мне пришлось пройти и как я влюбилась в своего личного злодея.

Это знали только Данте и Сальваторе.

Они были в хладнокровной ярости из-за меня. Честно говоря, это во многом помогло компенсировать часть ущерба, нанесенного мне Александром. Это напомнило мне, что, хотя я была испорчена и разбита, были два человека, которые любили меня больше всего на свете. Сальваторе даже доказал, что любит больше, чем собственную жизнь, инсценировав свою смерть, чтобы как можно мирнее положить конец вендетте Александра, направленной против него.

Они были в шоке, когда узнали, что я вернулась в Англию.

И они оба будут знать, потому что все, что я скажу Данте, неизбежно будет передано моему биологическому отцу.

— Себастьян был номинирован на премию BAFTA, — пробормотала я. — Для него это было огромным достижением, и у него есть… свои проблемы с этой страной. Мне пришлось пойти с ним в качестве моральной поддержки.

Данте уставился на меня, дыша настолько контролируемо, что я поняла, что ему пришлось отсчитывать от десяти, чтобы сохранять спокойствие со мной. Я миллион раз говорила ему, что я не хрупкая, но что бы я ни говорила, он все равно думал, что у меня и так достаточно насилия и агрессии на всю жизнь.

Это была еще одна причина, по которой он держал свой мафиозный бизнес вдали от меня.

— Я знаю, ты любишь свою семью. На самом деле, я знаю это больше, чем большинство людей когда-либо смогут узнать. Но, Кози, это было всего лишь упражнение в глупости! В Ордене есть люди повсюду, но Лондон — их гребаный центр. Как ты думаешь, тебе это сойдет с рук?

— Я пробыл там едва ли двадцать четыре часа, — огрызнулась я. — Я сомневаюсь, что у Александра есть кто-то, кто находится в центре наблюдения Лондона и просто ждет, чтобы увидеть, как я вхожу в город.

Данте выгнул брови и поджал губы.

Я колебалась, как он и хотел.

Трудно было оставить что-либо вне видимости Александра. Если бы он хотел, чтобы что-то было исполнено, он бы пошел на любые средства, чтобы довести это до конца.

— Во всяком случае, я его не видела. Это просто невезение, что Эшкрофт был на церемонии награждения и случайно наткнулся на меня, — возразила я.

— Думаешь, Александр единственный, кто за тобой следит? Я знаю, что мы с Фрэнки проделали отличную работу, стирая тебя из Италии и твоей старой жизни, но ты сохранила свое имя, и ты чертова международная супермодель, Козима. Найти тебя — это не ракетостроение. Откуда ты знаешь, что Эшкрофта послал не Шервуд?

Я подумала о том, как действовал Эшкрофт, хитрый и легкомысленный, как ребенок, укравший игрушку у другого мальчика.

— Нет, Шервуд не посылал его. Честно говоря, Данте, я думаю, что это было чистое совпадение.

— Ты не можешь этого знать.

— Нет… но, учитывая планы Эшкрофта на меня, думаю, я могу догадаться.

Тело Данте расширилось еще больше, пока я не подумала, что его мышцы разорвут его дорогой костюм, как у Халка.

— Что. Является. Его. Планом? — потребовал он сквозь стиснутые зубы.

— Ух, извините, что прерываю, — сказал таксист с сильным акцентом, свойственным выходцам из Бронкса, — но мы на месте.

Я выглянула в окно Остерии Ломбарди и почувствовала, как облегчение зажгло резонансную струну в моей груди.

— Послушай, мы можем поговорить об этом позже, но мне пора идти, — сказала я ему, наклонившись вперед, чтобы поцеловать его щетинистую щеку.

Он осторожно схватил меня за запястье, прежде чем я успела выйти из машины, но его лицо исказилось от смятения, пока он обдумывал свои слова.

— Я пытаюсь дать тебе пространство, да? Я пытаюсь дать тебе свободу жить той жизнью, которой ты хочешь жить, потому что ты так долго находилась в клетке, и не только в клетке, принадлежащей моему брату. Я стараюсь, Козима, хотя все, что мне нужно, это стоять на страже, как часовой, рядом с тобой каждую минуту, чтобы убедиться, что жизнь больше не сможет тебя трахнуть. Так что будь осторожна, да? Пожалей этого чрезмерно опекающего парня и пообещай мне, что когда я приду к тебе в следующий раз, ты расскажешь мне, что произошло, и позволишь мне помочь.

Я остановилась, мое горло пересохло от непролитых слез.

— Ты не одинока в этом, — сказал Данте, его собственный голос был полон эмоций. — Ты больше никогда не будешь одинока. Не со мной и Сальваторе на твоей стороне, bene?

Я судорожно кивнула, затем глубоко выдохнула, чтобы успокоить бьющееся подобно хрупкой птице колибри сердце в груди.

— Va bene, — мягко согласилась я, прежде чем быстро выйти из такси, стирая влагу под глазами и направляясь к тротуару.

Я не оглянулась, когда такси отъехало, но на многолюдных улицах Маленькой Италии мне все равно не хватило бы места, чтобы развернуться.

Ресторан Mama's находился на границе между Маленькой Италией и модным Сохо и был идеальным местом для ее уютного и высококлассного итальянского ресторана. Она привлекла сочетание богатых, элегантных пар города и глубоко традиционных итало-американских соседей.

Американцы итальянского происхождения не были похожи на коренных итальянцев. Иммигранты упаковали культуру Италии перед Второй мировой войной и поместили ее в капсулу времени, взломав ее после прохождения через остров Эллис и поселившись в небольшом прямоугольном районе Маленькая Италия в Нью-Йорке. Они говорили на ломаном, уродливом итальянском языке, который отличался даже от самых малоизвестных диалектов дома, потому что английский подчеркивал его, как маркер, превращая акценты в насмешки, которые они прославили благодаря героям мультфильмов, таким как Марио. Они были лишь настолько американцами, чтобы полностью отличать их от американцев, и едва ли достаточно итальянцами, чтобы сойти за них, если они когда-нибудь вернутся на родину.

Мне и моим брату и сестрам не нравилось проводить время в этом тесном районе, который медленно сжимался из-за расширения Чайнатауна. Это было клаустрофобно и трагично, как будто мы так старались сбежать из Неаполя, а потом снова оказались в другой его версии.

Но маме это нравилось.

Она не была старой женщиной, но у нее был свой образ жизни, и ее образ жизни был столь же устаревшим, как итало-американский идеал. Она верила во внешнюю силу патриархата и тайное умелое действие матриархата. Она говорила по-итальянски всякий раз, когда ей это сходило с рук, и хотя она не была фанатичной, из-за этого большинство ее сотрудников в Остерии Ломбарди были итальянцами или американцами итало-американского происхождения.

Она сбежала из маленького мира, мира, который был клеткой, только для того, чтобы тщательно запереться внутри другого. Я знала, что это заставляло ее чувствовать себя в безопасности, но мне также было грустно за нее.

Мы не были в плохих отношениях.

Мы могли бы быть в плохих отношениях, и часть меня даже думала, что нам следовало бы это сделать, но я слишком гордилась своей способностью анализировать и понимать человека, а также его мотивацию, чтобы по-настоящему винить ее в ее прошлом.

Особенно учитывая, что обе ее ошибки были вызваны влюбленностью. Сначала не с тем мужчиной, но в правильное время и не в то время, а потом наоборот — с другим.

Она каждый день отражала тяжесть и унижение этих решений в своих темных глазах, а ее демоны заставляли карий цвет казаться черным от теней.

Сначала, когда я вернулась вместе с Сальваторе и Данте, она вела себя тихо, почти застенчиво от стыда рядом со мной. Она знала, что я знаю правду о своем происхождении, и задавалась вопросом, когда я выступлю против нее, и более того, когда я расскажу Себастьяну и заберу у нее еще одного ребенка.

Но я никому не рассказала.

Мой год рабства и его контраст глубоких ужасов и нежного милосердия ушел в запертый ящик в самых дальних уголках моей души и остался там нетронутым.

Это был защитный механизм, может быть, даже нездоровый, но я не собиралась ругать себя за это.

Я прошла через достаточно много всего.

Моя семья тоже.

Мне не нужно было бросать бомбу в мою семью, поскольку мы все тянулись друг к другу и к своим мечтам.

Тем не менее, мы с мамой существовали на моих условиях. Она ходила вокруг меня на цыпочках, и маленькая, ужасная часть меня наслаждалась этим. Она заслужила некоторый дискомфорт за то, что лгала и разрушила мою жизнь еще до того, как она началась.

Без нее я бы не была пешкой ни перед мафией, ни перед Александром.

Но именно поэтому я так ослабила свою обиду на нее… потому что без нее я бы не встретила Александра.

И несмотря ни на что, я всегда буду дорожить своей связью с ним.

Я протиснулась через деревянные двери Остерии Ломбарди, вдыхая дрожжевой аромат фокаччи и манного теста, пока шла по темному деревянному полу в заднюю часть ресторана. Это было традиционное пространство, именно такое, каким вы представляете себе элегантную итальянскую закусочную, вплоть до шкафов с местными винами, открытых кирпичных стен и старых плачущих воском подсвечников на каждом столе.

Мне там понравилось. Это было воплощение мечты, которой мама грезила всю свою жизнь и никогда не верила, что она осуществится. Мы с Себастьяном добились этого благодаря упорному труду и самопожертвованию.

Просто пребывание внутри этих четырех стен сделало все это — боль, разлуку, шрамы, как физические, так и невидимые, — чертовски того стоящим.

— Mia bella figlia, — театрально крикнула мама, проталкиваясь через раздвижные двери из кухни, чтобы увидеть меня. — Проходи, подари своей маме немного любви.

Послушная, как любой итальянец по отношению к своей матери, я поспешила к ней, чтобы меня приняли в ее сладкие, пахнущие базиликом и манной крупой объятия, прижали к ее груди, поцеловав в обе щеки в традиционном итальянском приветствии.

Удовлетворенная, она отстранилась, но обняла меня и теперь изучала меня, яростно нахмурив совё красивое лицо.

— Ты выглядишь как ходячий мертвец, piccola. Сиди и позволь маме тебя накормить.

Я последовала за ней к нашему семейному столу в задней части комнаты и позволила ей суетиться надо мной, протянув стул и забрав сумочку.

— Позволь мне кое-что исправить, sí? Тебе нужно больше мяса на твоих тощих костях, Козима. Нехорошо быть такой худой. Ни одному мужчине не понравится женщина, которую не за что подержать, верно, capisce?

— Sí, мама, — согласилась я, хотя у меня было достаточно мяса на груди и в заднице, чтобы претендовать на то, чтобы меня поместили в «Sport's Illustrated», несмотря на мои стройные конечности.

У мамы и Жизель были такие же пышные, глубоко изогнутые тела, на которые пускали слюни большинство мужчин, тогда как у нас с Еленой были длинные, стройные формы наших отцов.

Когда-то я думала, что мы обе унаследовали это от Шеймуса, и мне потребовалось много времени, чтобы понять, что я предпочитаю быть генетически связанной с Сальваторе.

— Почему ты вышла замуж за Шеймуса? — выпалила я, заморозив маму, как жук в янтаре.

Ее большие светло-карие глаза моргнули, когда ее рот открылся, а затем закрылся.

Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, решив продолжить свой спонтанный допрос. За те три года, за которые я сблизилась с ней, я так и не задала ни одного трудного вопроса. Честно говоря, я даже избегала слишком много говорить об этом с Сальваторе, потому что каждое упоминание о маме заставляло его сдуваться, как старый воздушный шарик.

— Я заслуживаю этих ответов, — незлобно напомнила я ей.

С тяжелым вздохом она опустилась на стул рядом со мной.

— Я знала, что этот день приближается, но пережить его сейчас все еще трудно. Шеймус был экзотикой, да? Такой свежий и необычный. Мне это понравилось. Мой отец был рыбаком, когда в Неаполе еще была крупная индустрия. Он был очень популярен и всегда устраивал большие вечеринки. Во время одной из вечеринок Шеймус был там с местными жителями, которых он встретил в университете. Мой отец был таким традиционным, но я хотела для себя другого. Шеймус был из Америки. Для нас, неаполитанцев, никогда не бывавших за пределами Рима, это было так очаровательно. Он говорил с акцентом, у него были огненные волосы, но он так много знал об Италии, что я не чувствовала себя глупо, когда мы разговаривали. Он нашел меня почти сразу и пробыл со мной всю ночь, хотя мне было всего шестнадцать и я была не самой красивой женщиной на вечеринке.

Она посмотрела на свои мягкие, изношенные руки, нежно поглаживая небольшую вмятину, которая все еще оставалась после десятилетий ношения обручального кольца.

— В те дни мы быстро поженились. Мой отец, в конце концов, не возражал против Шеймуса, но он умер сразу после того, как я забеременела Еленой. Он мог бы помочь, когда Шеймус начал играть и пить… — Она пожала плечами. — Моя мать, она давно заболела. Никого не осталось. Когда Шеймус начал становиться… тем человеком, каким вы его помните, было уже слишком поздно обращаться к кому-либо. Никого не осталось, понимаешь?

Моё сердце сжалось от сочувствия. Разве не то же самое я чувствовала, когда Шеймус впервые сказал мне, что продает меня через мафию тому, кто предложит самую высокую цену, чтобы погасить его долги? Как будто единственным человеком, способным что-либо сделать, была я сама?

— У меня была Елена, а затем Жизель. На самом деле я была всего лишь девочкой, и у меня было мало навыков, но хорошие руки на кухне. В Неаполе, ты знаешь, все не так уж и особенно. Ресторанами владеют мужчины, а денег на их открытие у нас все равно не было. Шеймусу не нравилось, что я работаю. Традиционная итальянская семья — это была его мечта. — Она горько рассмеялась, ее глаза остекленели, когда она посмотрела через мое плечо на свое прошлое. — Он получил еще один типичный для Napoli вариант, о котором он мог мечтать, si?

Я напряженно кивнула, пытаясь проглотить ожог трагической истории моей мамы.

— Однажды я шла по причалу, чтобы купить рыбу на ужин, и увидела этого человека, — сказала она, ее голос стал низким, бархатным, когда она начала ту часть истории, где появился мой настоящий отец. — Он был очень высоким и очень широким в груди, как человек, который зарабатывает на жизнь работой руками. Мне это понравилось. Он казался…esperto?

— Способным, — предложила я.

— Sí, такой способный. Он сильно отличался от моего мужа с его книгами и словами. Этот другой мужчина, он смотрел на меня, Козима, так долго, что я остановилась, чтобы посмотреть, как он смотрит на меня. Одной рукой я держала Елену, а на другом бедре — мой младенец. Он посмотрел, а потом просто подошел ко мне вот так. — Она использовала свои руки, решительно размахивая ими, ее бровь опустилась в притворной сосредоточенности. — Он подошел ко мне и назвал свое имя, Сальваторе, и спросил, хочу ли я прямо сейчас выпить с ним кофе.

Я могла это представить. Мой сильный, решительный отец увидел мою прекрасную мать на вонючем рыбном рынке и тут же решил забрать ее.

Его чувство убежденности было тем, чем я восхищалась и к чему стремилась.

Я подумала о своем плане по уничтожению Эшкрофта, и моя решимость укрепилась.

— Я пошла. На следующий день я пошла еще раз. Это повторялось снова и снова, пока я не стала настолько влюблена в него, что не могла ничего видеть дальше его золотых глаз. — Тогда она мягко улыбнулась мне. — Глаз, которые он подарил моим детям-близнецам.

Она была влюблена в него.

Было что-то в ее выборе слов и в том, как она говорила о Сальваторе, что пронзило мое сердце, как гонг. Именно так я относилась к Александру.

Оба мужчины вошли в нашу жизнь как буря, и там, где должно было быть только опустошение, в том, что осталось, была и красота.

— Почему ты просто не ушла с ним? — Я задал вопрос на миллион долларов, и у меня на языке появился металлический привкус.

Мечтательность в ее глазах погасла.

— Он был le mafie и немаленький, capisce? Он поднимался вот так. — Она хлопнула в ладоши. — Однажды мы гуляли с моими детьми. Я была беременна тобой, но только что, и не сказала ему об этом. Человек из другой мафии, Коза Ностра, он напал на нас, потому что Сальваторе что-то сделал. Он приставил нож сюда, — сказала она, прижимая руку к правому плечу. — И мои дети, они не пострадали, но я была ранена здесь внутри. Она снова провела рукой, на этот раз к груди, к сердцу. — Я знала, что это не жизнь для моих детей. Шеймус, он был замешан в этом из-за карт и денег. Но Торе был вовлечен, потому что ему нравилась эта жизнь, и я знала, что он ее не оставит.

Она пожала плечами, как будто на плечах была тяжесть воды.

— Я просила, мы ссорились, он умолял, и я пролила больше слез, чем один человек должен за одну жизнь, но это жизнь, а? Мы принимаем решения, и это было мое. — Она снова посмотрела на меня, расправив плечи и задрав подбородок так, что мне захотелось плакать. — Ты можешь осуждать меня за это, piccola, но я никогда об этом не пожалею. Посмотри, что мы имеем сегодня благодаря этому выбору.

Я все еще был слишком погружена в ее историю, чтобы спорить с ней, что мы были именно там, где были в тот день, сидя в ее ресторане в Америке ее детских мечтаний, больше из-за меня, чем из-за нее.

Я могла бы дать ей гордость. Никому не повредит позволить ей получить это после всего, через что ей пришлось пройти.

Дверь в передней части комнаты срикошетила и открылась, возвещая о приходе моего брата, который командовал помещением. Мама вырвалась из своей меланхолии и бросилась к нему и сжала его еще крепче, чем обычно.

Он нахмурился, глядя на меня, глядя на ее маленькую фигуру, мягко поглаживая ее волосы, чтобы успокоить недуг, которого он не мог понять.

Я пожала плечами, не в силах высказать ее историю.

Или мою собственную.

Все ли любовные истории трагичны по своей сути?

Было ли это то, что сделало их такими эпическими? Не нежность связи двух душ или комфорт их союза, а неизбежная утрата его в тот или иной момент.

Я задавалась вопросом, люблю ли я Александра, оглядываясь назад, больше, чем когда-либо, пока была с ним, и ничего не поняла.

Мои эмоции по отношению к моему Хозяину были слишком запутанными, чтобы их можно было распутать. Но больше всего, когда я думала о нем сейчас, я чувствовала только горе и смущенную ненависть.

Я пыталась обратить внимание на то, как Себастьян сел, затем на то, как Жизель и, наконец, Елена присоединились к нам за обедом, но мой разум был погружен в размышления.

У меня был дегенерат-лорд, шантажирующий меня ради сексуальных услуг, обеспокоенный мафиози и будущий обеспокоенный отец на моих руках, а также затяжные, вечно неразрешенные чувства к единственному мужчине, который когда-то владел мной.

Я подумала, что даже несмотря на то, что моя семья не знала об этом, пока они болтали о планах Елены об усыновлении, а Жизель слишком упорно притворялась, что она не заботится о них, тогда, когда Себастьян вылетел из дома из-за грубых расспросов Елены о Саванне Ричардсон, они могли бы, блин, ну поменьше осуждать меня за то, что я отвлеклась.

— Нет.

— Послушай меня, сердце мое, — Дженсон Браск пытался урезонить меня по громкой связи, пока я тем вечером стояла в ванной и готовилась к благотворительному вечеру. — Ты нам нужна. Клеманс Биссет выбыла из-за анафилактического приступа! Не то чтобы я это планировал, но ты действительно наша единственная надежда провести кампанию по графику. Ты не можете сказать мне, что тебя не волнует St. Aubyn. Я знаю, что после вечеринки Bulgari ты ушла со своей должности амбассадора, потому что у тебя были «свои причины», — сказал он слегка насмешливо. — Но это один из лучших домов моды в мире, и именно он породил твою славу. Ты обязана заменить Клеманс.

Я так тяжело вздохнула, что сдула кисть для пудры с стойки раковины на пол. Взяв ее, я положила руки по обе стороны фарфоровой раковины и посмотрела в свои усталые желтые глаза.

На самом деле у меня не было возможности рискнуть вернуться в Англию. Один раз за последние четыре года — это было слишком много. Я не была настолько глупа, чтобы думать, что смогу пережить еще один визит, не привлекая всевидящего ока Ордена.

— Джен, у тебя чувство вины немного затянулось, — обвинила я его, продолжая тщательно обводить веки темно-коричневыми и золотыми тенями. — Ты знаешь, я всегда буду благодарна за то, что ты и St. Aubyn сделали для моей карьеры, но я была серьезна, когда сказала, что никогда больше не буду работать с этим брендом.

Александр Дэвенпорт владел домом моды. Я никоим образом не собиралась иметь ничего общего с каким-либо аспектом этого человека или его бизнеса.

Он дал мне понять, что я тоже не принимаю в этом никакого участия.

Когда я впервые обнаружила эту связь, я подумал, что он, возможно, подстроил все это с Уиллой и Синклером, что мой дуэт в сияющих доспехах был послан хозяином поместья.

Но это точно не было так.

Мне было смешно думать, что он заботился обо мне настолько, чтобы обеспечить мою безопасность и успех даже после того, как я его бросила.

Когда я услышала имя St. Aubyn, у меня заболел живот.

— Нет, Дженсон, извини, но я просто не могу.

— Что, если я скажу вам, что съемки проходили не в самом Лондоне? Ты бы прилетела, и водитель сразу забрал бы тебя и доставил в Корнуолл. Мы проводим съемки в помещении и на открытом воздухе на скалах Юрского побережья. Тема очень похожа на Хитклифа и Кэти.

— Разве это не означает болота Пикового Дистрикта? — Я спросила, потому что знала, насколько атмосферными могут быть эти холмы пурпурного и красного вереска.

Там находился Перл-Мэнор, окруженный пейзажем, словно место действия любого великого классика британской литературы.

— Скалы более кинематографичны. Честно говоря, Кози, я бы не позвонил тебе, если бы ты не была моей последней надеждой. Съемки состоятся через два дня, и мы отправимся в ад, если не сможем сделать эту работу для следующего осеннего каталога.

После долгой паузы он сказал:

— Мне нужно, чтобы Уилла позвонила тебе?

Я волновалась, закусывая нижнюю губу, пока моя грудь боролась с противоречивыми эмоциями. Дженсон и Уилла так долго были моими наставниками. Мне не нужно было дополнительной вины со стороны Уиллы, чтобы знать, что я вечно обязана им за их щедрость.

Если бы отсутствие желания вернуться на родину столь многих моих страданий было единственным, что удерживало меня от принятия контракта, я бы немедленно сдалась. Мне не нравилось говорить «нет» людям, которых я любила. На самом деле, я ненавидела это.

Тем не менее, на кону стояла моя безопасность, и я на собственном горьком опыте научилась не принимать это как должное.

— Я не могу. Мне очень жаль, Джен, правда. Если бы все было по-другому, если бы это было не в Англии, я бы сделала это в мгновение ока. Надеюсь, ты это знаешь.

Он тяжело вздохнул, но когда заговорил, в его голосе была улыбка.

— Что, если я скажу вам, что на съемках будет Ксавье Скотт?

Я зажмурилась. Имя фотографа Ксавье Скотта было нарицательным, и как модели это о чем-то мне говорило. Он делал все: от фотографий королевской семьи до разворотов Vanity Fair и обложек National Geographic. Он был человеком за объективом.

И он никогда, ни разу не соглашался работать со мной.

Он был настолько знаменит. Он выбирал своих собственных моделей.

— Он хочет меня? — Я дышала, как ребенок, которому сказали, что они могут впервые встретиться с Санта-Клаусом.

Дженсон усмехнулся, как кот, съевший канарейку, зная, что я попалась.

— Он так и сказал.

— Cazzo, — выругалась я себе под нос, а затем сказала. — Хорошо. Я буду там, но Дженсон? Я хочу вылететь как можно позже и улететь первой, когда мы закончим.

— Кози, тебе грозит какая-то опасность, если ты поедешь в Англию? — осмелился он, внезапно помрачнев.

— Нет, — немедленно возразила я, наполняя свой голос улыбкой. — Только из-за опасности вспомнить прошлое, а я бы предпочла его похоронить. Не волнуйся, Bello, со мной все будет в порядке.

Я повесила трубку после обмена дополнительной информацией о деталях и уронила голову на плечи в поражении.

Я была эгоистичной маньячкой, вернувшейся в логово своих монстров.

Более того, я была мазохистским фаталистическим ягненком, охотно идущим на свою бойню, потому что маленькая, темная и грязная часть меня надеялась, что один из этих монстров найдет меня.

— Ты выглядишь шикарно, — сказала Жизель, появившись в зеркале позади меня, прислонившись к дверному косяку и разглядывая мое черное нижнее белье и эффектный макияж. — Большие планы на вечер?

Я нанесла ярко-красную помаду на толстый изгиб нижней губы, а затем осторожно нарисовала ее на преувеличенном изгибе верхней губы.

— Ничего особенного. Я иду кое-куда с другом.

Моя сестра поколебалась, затем продвинулась глубже в комнату и села на край моей ванны.

— Может быть, этот друг — Мейсон Мэтлок?

Я тяжело вздохнула, повернувшись к ее обеспокоенному выражению лица.

— Что ты слышала о Мейсоне?

— Только слухи о том, что он хочет на тебе жениться. Я даже не знала, что ты с кем-то встречаешься, Кози, — сказала она, обиженно смягчив голос.

— Я не встречаюсь с Мэйсоном. Когда я впервые приехала в город, он был мне хорошим другом, и иногда, когда ему нужна спутница на какое-то мероприятие, я иду с ним. Как его друг.

Она красноречиво моргнула своими огромными бледно-серыми глазами, явно не веря мне.

— Я знаю, что у тебя есть свои секреты, — сказала она, прежде чем сделать паузу на долгий мучительный момент. — Все мы их имеем. Я просто говорю, что если тебе нравится этот Мейсон или если он помог тебе в наши… бедные годы, я не буду осуждать тебя за то, что у тебя есть папик или что-то в этом роде.

Смех вырывался из моих губ, как шампанское, пенясь сквозь пальцы, пока я пыталась его сдержать. Как мне хотелось, чтобы мой секрет был таким же простым, как обмен моего времени и некоторых сексуальных услуг на покровительство, как у какой-нибудь музы из 1800-х годов.

Что бы сказала моя милая, невинная сестра, если бы узнала, что через посредника моего отца и мафии, которую мы все так ненавидели, я продала себя в сексуальное рабство?

— Dio Santo, Джиджи, у тебя блестящее воображение, — сказала я ей, когда достаточно оправилась, чтобы говорить.

Она застенчиво пожала плечами, и розовый цвет подчеркнул ее слегка веснушчатые, загорелые щеки.

— Я просто пытаюсь быть непредубежденной, чтобы показать тебе, что меня не волнует, что вы делаете или даже если тебе это нравится. Думаю, сегодня я доказала всем, что хочу сделать шоу, основанное на человеческой сексуальности, что я не такая пуританка, как Елена, но я просто хотела убедиться.

Нет, моя сестра в стиле бохо не была похожа на мою ханжу Елену, но у нее тоже был один любовник в ее жизни, и он был милым канадским мальчиком, который не знал бы бондажа и сексуального мастерства, если бы это ударило его по яйцам.

Я подошла, чтобы взять ее милое личико в свои руки и провести большими пальцами по ее высоким скулам. Ее нежная, чувственная красота ударила меня в грудь от гордости. Она могла многое предложить миру: свое безграничное сердце и оптимизм, свои артистизм и талант. Я почувствовала эхо своих жертв в своей груди, когда посмотрела на нее, еще раз напомнив себе о ее безграничном потенциале, и я знала, что поступила с ней правильно.

Это не означало, что я когда-нибудь расскажу ей, что я сделала, чтобы помочь ей найти возможности в этой жизни.

Я поцеловал уголок ее рта.

— Ti amo, bambina.

— Я больше не такая невинная, как ребенок, Козима, — возразила она, отталкивая меня назад, чтобы иметь возможность посмотреть мне в глаза. — Тебе не нужно меня баловать. Что ты имела в виду ранее, когда сказала, что была грустной, использованной, тупой и почти мертвой?

Я был виновата в том, что был так драматична. Жизель объявила, что проводит сексуальное исследование для своей следующей выставки в художественной галерее, и моя семья отреагировала на это неоднозначно. Чтобы показать ей, что я на ее стороне, я немедленно вызвалась стать ее первой моделью, а когда мы вернулись домой с обеда, я сбросила одежду и раскрыла несколько секретов, запечатленных в моем теле.

Мне повезло, что она не смогла различить клеймо на моей ягодице, рычащих львов-близнецов рядом с золотым щитом, изображающим жемчуг, шипы и маки.

Нормальные люди добровольно не пачкают свою кожу раскаленным клеймом, и даже моего недюжинного воображения не хватило, чтобы придумать этому оправдание.

Объяснить эволюцию моих отношений с телом было проще, чем это затруднительное положение.

— Я имела в виду только это. Я родилась с присущей мне ценностью, потому что людям нравятся красивые вещи, а мое тело превратилось в красивый сосуд, которым другие могли восхищаться и которого жаждали. За последние несколько лет я узнала, что люди думают, что красивая девушка пуста, и пытаются наполнить меня своим желанием и жадностью, своей силой и контролем, как кукольник — свою куклу. Я не настолько сильна, я никогда не поддавалась их головокружительному стремлению ко мне, не настолько уверена, что не позволяла сгибать себя и преобразовывать себя в форму, которая устраивала их, потому что это приносило мне пользу, но также, иногда, это меня возбуждало.

Я посмотрела на нее сквозь ресницы и увидела ее напряженность, как будто она была громоотводом, с готовностью поглощающим каждое мое электрическое слово.

— Есть сила и чувственность в подчинении грозному мужчине, — сказала я, коротко пожав плечами, поворачиваясь спиной к зеркалу, чтобы распутать свои длинные черные волосы из больших красных бигудей, в которых они были. — Есть также печаль, глупость и, в самом темном ее проявлении, опасность. Вот что я имела в виду.

В зеркале позади меня я наблюдала, как Жизель тяжело сглотнула.

— Ты говоришь о БДСМ, верно?

Я пожала плечами, и мои волосы чувственно заскользили по обнаженной коже над корсетом. Даже разговоры об акте доминирования и подчинения вызывали у меня боль в матке, мое тело сжималось в тоскливом, скорбном сжатии.

— Во всех его формах и выражениях, — согласилась я, прежде чем бросить на нее застенчивый взгляд. — Тебя это интересует, Джиджи?

Румянец вспыхнул на ее лице, как неоновый предупреждающий знак. Она уклонилась от ответа, подошла ближе и провела испачканными углем пальцами по моим волосам, чтобы распутать кудри.

— Ты знаешь человека из Мексики, о котором я тебе рассказывала? — она начала тихо. — Он заставил меня почувствовать, что дверь к моему удовольствию можно открыть так же легко, как сказать «да, сэр».

Она слегка вздрогнула позади меня, то ли при воспоминании о своей фантазии, то ли от беспокойства при разглашении столь греховной тайны.

Я потянулась назад, чтобы схватить ее руки и обхватить ими свое туловище в ответном объятии. Я видела неуверенность в ее глазах, те же вопросы и стремления, с которыми я боролась столько лет.

Была ли слабость в подчинении?

Стыд от боли?

Я знала, что ответ отрицательный, потому что меня сломили и изменили вокруг этой простой концепции. Это было естественное выражение желания, выходившее за рамки сексуального. В подчинении я впервые в жизни обрела уверенность в себе, щедрость и покой.

Как бы мне ни хотелось ее успокоить, я не могла ответить на этот вопрос за сестру.

Сексуальность была слишком индивидуалистической, чтобы ее можно было прикрыть бромами.

Итак, я крепко прижала ее руки к своему животу и посмотрела на ее красивое лицо в зеркале.

— Я рада слышать, что ты нашла человека, который тебя волнует, особенно после этого тупицы Марка из Парижа. — Она хихикнула, услышав мои слова, и нежность наполнила мою грудь, словно пары химического кайфа. — Просто помни о силе слова «нет». Доминант не единственный, кто устанавливает правила, да?

Она закусила губу и кивнула, ее взгляд поймал что-то, спрятанное в самых дальних уголках ее разума. Я воспользовалась ее отвлечением, чтобы развлечься реальной возможностью, которая задерживалась в уголках моих озабоченных мыслей, что Синклер вполне мог быть тем человеком, которого Жизель нашла в Мексике.

Я знала, что однажды он участвовал в этой сцене, потому что именно он убедил меня попытаться найти другого Доминанта, когда я призналась, что был вовлечена в подобные отношения в Англии.

Я знала, что Елена ненавидела извращения с горьким воодушевлением, для которой потребуются годы терапии и очень сильный, стойкий мужчина, чтобы успокоиться и исправиться.

Синклер не был тем человеком. У них были отношения не доверия и страсти, а драйва и взаимного восхищения.

Но Син был из тех людей, которые готовы были по уши впасть в зов сирены моей прекрасной, жизнерадостной сестры, и он был достаточно грешным, чтобы предаваться этому желанию, даже когда ему не следовало этого делать.

— Будь осторожна, да, bambina? — Я тихо позвала ее.

Она моргнула, снова сосредоточилась, а затем нахмурилась, когда раздался звонок в дверь, возвещая о прибытии моего сопровождающего на вечер. Ее глаза упали на высокий вырез моего корсета, ее взгляд скользнул по покрытой клеймом коже моей задницы, прежде чем снова вернуться к моим глазам.

— Ты тоже, Кози, ты тоже.

Богатство функций высшего общества Нью-Йорка не отличалось от функций высшей элиты и Ордена в Англии. Женщины были разодеты в дизайнерские наряды известных брендов, и сверкали пластическими операциями стоимостью в миллионы долларов, дизайнерами известных брендов и драгоценностями, в то время как все мужчины носили вариации классического костюма и галстука, как будто индивидуальность не одобрялась в таких кругах. Это было так. Это была главная причина, по которой Мейсон Мэтлок, один из самых богатых людей Нью-Йорка и наследник франшизы сети кофеен, использовал меня как очень красивую бороду (прим. переводчика ненастоящая девушка, которая служит прикрытием личной жизни, чаще всего нетрадиционной ориентации). Фанатизм не одобрялся, но тем не менее те, кто слишком отличался от других, часто ощущали на себе основную тяжесть острого языка общества, и Мейсон не хотел иметь дело с последствиями. Семья его матери также была итальянской и католической, поэтому я четко понимала его ситуацию. Я не думала, что он был трусом из-за того, что прятался, хотя я пряталась столько лет. У каждого из нас был свой крест, и я была рад время от времени помогать моему другу нести его крест.

Шум был катастрофическим для такой элегантной функции, но я была за него благодарна. Между группой и сплетнями у меня не было необходимости разговаривать с мужчиной, стоящим рядом со мной в баре.

— Ты выглядишь прекрасно. — Уэсли Лонгхорн посмотрел на меня с глубоким восхищением, и мне уже не в первый раз за эту ночь хотелось, чтобы вырез моего платья был не таким глубоким и чтобы Уэсли не был таким высоким.

— Спасибо, — пробормотала я и провела рукой по корсету моего золотого платья от Versace.

— Так на что это похоже? Быть моделью. — Он сделал большой глоток скотча и подмигнул мне. — Просто взглянув на тебя, я могу сказать, что ты тусовщица.

— В самом деле? — холодно спросила я, моя спина выпрямилась от напряжения.

— Ах, да. — Его рука нашла мою талию и плавно скользнула по моему бедру. — Такая девушка, как ты, должна любить хорошо проводить время.

Я изо всех сил старалась не закатить глаза, но это становилось все труднее. Правда заключалась в том, что таких людей, как Уэсли Лонгхорн, сын одного из крупнейших агентов по поиску талантов, в индустрии было предостаточно. Выплеснуть ему в лицо выпивку, как бы приятно это ни было, только помешало бы моей карьере, а не его.

У меня был опыт общения с мужчинами хуже, чем он, и я знала, как с ними обращаться.

Итак, я блаженно улыбнулась ему.

— Правда в том, что с моим мужем и двумя детьми… — Я наблюдала, как его фасад рушился, черта за чертой, пока его классическое американское лицо не расплавилось, как сыр чеддер. — У меня мало времени на тусовки. И я всегда ищу хорошую няню. Ты любишь детей, Уэсли?

Я все еще смеялась, когда через мгновение после того, как Уэсли убежал, появился Мейсон. Он вопросительно посмотрел на меня, но когда я ничего не объяснила, улыбнулся.

— Я оставлю тебя на пять минут, и ты попадешь в беду.

Я надулась, глядя на него.

— Ты оставишь меня на пять минут, и у меня возникнут проблемы. Кого еще мне нужно развлечь, пока тебя нет?

На лице Мейсона появилась знакомая улыбка, когда он рассмеялся. Ему было тридцать семь лет, намного старше меня по любым меркам, но его закаленная внешность слегка напомнила мне опытную внешность Александра, и я не сомневалась, что его возраст был той самой причиной, по которой я нашла его таким привлекательным. Его темно-каштановые волосы были зачесаны со лба, чтобы подчеркнуть квадратный разрез подбородка, нос римского патриция и темные глаза.

Впервые мы встретились однажды ночью, через месяц после того, как я переехала в город, когда особенно устала от своего роботизированного существования и поддалась своему любопытству, посетив местный БДСМ-клуб. The Bind был эксклюзивным заведением, которым управлял один из старых друзей Синклера, и именно поэтому я получила приглашение. Я пошла одна, не зная, что ищу, но нуждаясь в чем-то, что могло бы успокоить дикое беспокойство в моей душе. Именно там я нашла Мейсона, спорившего с человеком, который пытался пристегнуть его к седлу лошади. Я вмешалась, глядя в лицо большому Доминанту, пока не прибыл смотритель клуба, чтобы выпроводить его. Мы с Мейсоном провели остаток вечера, выпивая в баре и разговаривая о нашей взаимно неудовлетворительной личной жизни и больших смешанных итальянских семьях. С тех пор мы были друзьями.

— Я так рад, что ты смогла присоединиться ко мне сегодня вечером, — говорил он своим глубоким, методичным голосом, обдумывая каждое слово, прежде чем произнести его. — Ты всегда скрашиваешь эти мероприятия.

Я закатила глаза.

— Мейсон, эти «мероприятия» важны. Для нас с тобой.

Он тяжело вздохнул.

— Мой дядя оказал на меня давление и я сказал, что мы все ещё видимся, на что он ответил, что он был бы горд, если бы слухи воплотились в жизнь и он увидел кольцо на твоём пальце.

Я засмеялась в знак солидарности, потому что у нас обоих были сложные отношения с фигурами нашего отца, и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. Вспыхнула камера телефона, когда кто-то нас сфотографировал, но в этом и был смысл всех этих вещей. Мейсон помог моей известности, возил меня по городу, когда я впервые приехала, а я продолжала помогать его властной гомофобной семье, будучи его спутницей.

Его губы поджались, но он расслабился, когда я положила руку ему на плечо и повела обратно к нашему столу, чтобы занять наши места. Когда он положил свою руку поверх моей, он посмотрел на меня мрачными глазами.

— Ты тоже важна для меня, Козима, и я могу сказать, что ты недовольна. Даже более чем обычно, что я должен отметить, это о чем-то говорит.

Я быстро отвела взгляд, высвободив руку из его хватки.

— Ты едва меня знаешь.

— Я знаю тебя уже два года. Я бы сказал, что это значительный срок, — возразил он, его голос был жестким от раздражения.

Он заслуживал большего, чем моя раздражительная оборонительная позиция, но я снова начала протестовать.

— Я просто конфетка для твоих рук, Мейсон. Расслабься.

Внезапно его рука оказалась на моей, и меня повернуло на сиденье, пока я не оказался лицом к нему полностью, мои колени оказались зажаты между его коленями. Выражение его лица было холодным и жестоким.

— Не смей. Не оказывай себе и нашим отношениям медвежью услугу, делая вид, что это сделка, а не эмоциональная связь. Я здесь как твой доверенный человек, так же как и ты мой. Что с тобой не так, что ты так легко об этом забываешь?

Я выдернула руку из его хватки, избегая осуждения в его ледяных глазах. Обычно я могла контролировать свое необоснованное желание дистанцироваться от людей, особенно мужчин, в моей жизни, но события последних нескольких дней настолько вывели меня из строя, что я почувствовала себя так, как будто меня пропустили через измельчитель древесины. Кусочки моего израненного прошлого, бурного настоящего и мечтаний о будущем лежали вокруг меня, словно обломки, и я понятия не имела, как разобраться в этом хаосе.

— Простишь меня? — тихо спросила я Мейсона, скрестив ноги и наклонившись в кресле так, чтобы я могла обхватить его шею сбоку. — Сегодня вечером я на грани.

— Ты могла бы поговорить со мной о том, почему это так, — мягко предложил он, все еще злясь. — Я знаю, что ты не любишь говорить о своем прошлом, но что-то или, может быть, кто-то снова всплывает в настоящем? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, верно?

Я вздохнула и повернулась к своему стакану красного вина в поисках утешения, как сделала бы любая женщина Ломбарди.

Мы с Мэйсоном молчали, когда начался ужин, и хорошо одетый конферансье вышел на сцену, чтобы рассказать о благотворительной организации по борьбе с раком, которую мы поддерживаем. Я играла с едой вместо того, чтобы есть ее, хотя обслуживал мероприятие один из моих любимых нью-йоркских поваров. В моей голове было слишком много вещей, чтобы погрузиться в этот великолепный вечер. Мое сердце сильно колотилось, зная, на какой риск я пошла, отправляясь в Англию, хотя я надеялась, что это окупится, когда я буду позировать самому знаменитому фотографу в мире.

— Эй, — тихий голос Мэйсона прервал мои мысли, и я подняла голову и увидела, что на его лице отразилось нечто более резкое, чем беспокойство, что-то вроде беспокойства. — Ты все еще готова к этому? Мы всегда можем пойти домой.

Я категорически покачал головой.

— Нет. Я знаю, что это важно для тебя, поэтому это важно и для меня.

Он коротко кивнул, но был расстроен тем, что я так молчала. Я отмахнулась от беспокойства и сосредоточилась на предстоящем вечере. Первая любовь Мэйсона, его лучший школьный друг и тайный бойфренд, умер в двадцать три года от рака мозга, и теперь, когда у Мэйсона были деньги и влияние в городе, он стал одним из крупнейших покровителей благотворительной организации. Именно поэтому я согласилась, чтобы меня «продали» на свидание тому, кто предложит самую высокую цену, чтобы собрать деньги на лечение болезни.

Ирония того, что я снова добровольно продавала свою красоту, не ускользнула от меня, но мой терапевт заверил меня, что это реальный способ «вернуть себе силу» и переписать травмирующий опыт в позитивный и альтруистический.

Я думала, что это полная чушь, но мне хотелось поддержать Мейсона, и у меня был опыт игры на своей красоте, как у маэстро на его инструменте.

— Дамы и господа, уважаемые гости, — драматически заявил ведущий. — Для меня большая честь объявить о предметах, которые мы выставим на аукцион сегодня вечером. Пожалуйста, помните, что доходы пойдут на очень достойное дело. — Я попыталась сосредоточиться на его объяснении благотворительности, но иголки играли по коже на моей шее. Нахмурившись, я слегка повернулась, чтобы смахнуть зуд, когда заметила его. Граф Торнтон Александр Дэвенпорт сидел за одним из главных столов перед сценой, скрестив ноги и небрежно перекинув одну руку через стул рядом с ним, где сидела и болтала с ним симпатичная молодая женщина. Та самая белокурая богиня, с которой я видела его в последний раз в Милане, леди Агата Говард. Я не могла видеть его глаз со своего места, но без колебаний знала, что он смотрит на меня.

Надежда и страх бурлили во мне. Я прижала кулак ко рту, борясь с тошнотой.

— Слишком много вина? — пробормотал Мейсон, все еще глядя на ведущего.

Я покачала головой, мои глаза неумолимо устремились на мужчину в другом конце комнаты. Я чувствовала, как якорь болезненно натягивается в моей душе, когда наша связь натянулась и завибрировала энергией. На нем был полностью черный наряд, если не считать золотого шелкового нагрудного платка. Даже находясь так далеко, я чувствовала, как у меня буквально перехватило дыхание.

Какого черта Александр делал на этом благотворительном мероприятии?

Я судорожно сглотнула и попыталась оторвать взгляд от золотого нагрудного платка. Не слишком ли было думать, что он носил это как тонкое напоминание о том, что я и мои золотые глаза принадлежат ему?

— И вот тот момент, которого мы все ждали, — крикнул ведущий. — Всем, пожалуйста, поприветствуйте на сцене милых дам и господ, вызвавшихся добровольно участвовать в аукционе!

Это был мой выход, но я осталась сидеть на своем месте, глядя в глаза серебряных монет, которых не видела столько лет.

— Козима, чего ты ждешь? — прошептал Мейсон, подталкивая меня бедром.

Я наблюдала, как медленная улыбка растеклась по чертам Александра, и только когда он слегка кивнул головой, чары лопнули, и я освободилась из его хватки.

Стыд пронзил меня, как вулканический жар, и я почувствовала вкус пепла своих старых мечтаний на кончике языка.

Он больше не был моим, и я больше не могла хотеть его. Чувство невольного желания, которое он все еще разжигал во мне, было прискорбным напоминанием о моей давней потребности в сексуальном удовлетворении, которое мог мне дать только он.

Я пристально посмотрела ему в затылок, когда он повернулся и обаятельно улыбнулся Агате, черт возьми, Говард.

— Кто это? — резко спросил Мейсон, встревоженный больше, чем следовало бы, будучи моим другом и фальшивым женихом, и проследил за моим взглядом к другому столу.

— Никто важный, — сказала я легкомысленно с широкой улыбкой, такой же фальшивой и функциональной, как тканевые цветы.

С томной улыбкой я поднялась на ноги как раз в тот момент, когда последние несколько добровольцев поднялись на сцену, и запечатлела долгий, долгий поцелуй на удивленных губах Мейсона. Я чувствовала, как глаза зала наблюдают за мной, когда я отстранилась и неторопливо подошла к сцене, где другие женщины смотрели на меня с разной степенью раздражения. Удивительно и ужасно, но именно Агату Говард, похоже, больше всего позабавила моя тактика. Ее голубые глаза сверкали, когда она ухмылялась мне, прохаживающейся между столами.

— Извините на минутку, ребята, — спросил ведущий, наблюдая, как я поднимаюсь по лестнице. — Этого стоит ждать, и я думаю, она это знает.

Я улыбнулась ему, проходя мимо, и когда он предложил свою напудренную щеку для поцелуя, я подчинилась. Волна свиста и аплодисментов поддерживала меня. Пусть Александр увидит именно то, чего ему не хватало последние четыре года.

Аукцион начался с миниатюрной брюнетки на другом конце очереди, и я поняла, что буду последней женщиной, которую вызовут.

— Вы проделали замечательную работу, — прошептала Агата со своим невероятно шикарным британским акцентом. — Теперь, когда ты последняя, предвкушение будет только нарастать.

Я бросила на нее тревожный взгляд, пытаясь оценить ее намерения. К сожалению, она была британкой до мозга костей, и ее воспитали идеально уравновешенной и непрозрачной.

— Спасибо. Хотя я уверена, что мужчины потратят на вас все свои деньги, а мне останутся остатки.

Она хихикнула, как школьница, услышав мой комплимент на экзамене.

— У меня такое чувство, что мужчина, с которым я пришла, уйдет с кем-то другим.

Пот выступил у меня на затылке, и руки чесались, чтобы их сплели вместе, но я сохранял самообладание благодаря чистой силе воли.

Какого черта была игра этой суки?

— Агата, — сказала она мне с легкой улыбкой. — Очень приятно.

— Козима, — неохотно пробормотала я и увидела, как ее губы дернулись от веселья.

— Есть ли у меня двенадцать тысяч долларов на подтянутого и загорелого Уэсли Лонгхорна? — подтолкнул ведущий. Женщина в зале подпрыгнула в воздух, подняв табличку с номером, и все аплодировали, когда ей продали его.

— Она переплатила, — пробормотала я.

Агата снова хихикнула.

— Не смеши меня, — строго сказала она. — Я следующая.

Четверо мужчин сделали ставку на нее мгновенно, и она заметно прихорашивалась, когда каждый изо всех сил пытался перебить цену другого.

Мой взгляд нашел в толпе Александра, лениво покачивающего табличкой между указательным и большим пальцами, хотя на его девушку в настоящее время делали ставки другие мужчины. Он не смотрел на меня, но я почувствовала, как в моем сердце пробежала та же волна тревожного возбуждения.

— Продано! За тридцать восемь тысяч долларов, — кричал ведущий сквозь аплодисменты, а поклонник Агаты триумфально сжимал кулаки.

— Пожелай мне удачи? — спросила я, когда она проходила мимо меня со сцены. Я все еще томилась от ее дружелюбия, но почувствовала, что меня тянет к ней. Мое любопытство всегда, казалось, перевешивало чувство самосохранения.

Она заколебалась и покачала головой, пряди ее светлых волос в свете прожекторов напоминали лунный свет.

— Тебе это не понадобится.

Я нервно сглотнула, когда толпа успокоилась, и вспомнила, как Орден косо смотрел на меня, когда меня представили как рабыню Дэвенпорт в роскошной столовой Перл-холла. Было сложнее, чем следовало бы, напомнить себе, что это совершенно другой сценарий. Сделав бодрящий вдох, я положила одну руку на бедро, а другой провела по боку от поясницы до длинной линии верхней части бедра. Моя ладонь, прижатая к прозрачной ткани, была вспотевшей, а сердце громко грохотало в ушах, но я могла сказать, что все были в таком же волнении, как и я.

— А теперь самое интересное, — засмеялся ведущий и покинул трибуну, чтобы подойти ко мне с микрофоном. — Я знаю, что это не по сценарию, но я просто должен был спросить тебя… — Его карие глаза с черной линией были широко раскрыты и искренни. — Ты просыпаешься в таком виде?

Я рассмеялась вместе с публикой и кокетливо посмотрела на мужчину передо мной. — Очень немногие люди знают ответ на этот вопрос, bello.

— Хорошо! — Он повернулся к публике, настоящий шоумен, и помахал мне рукой. — Может быть, эта итальянская богиня за определенную плату выдаст свои тайны? Давайте начнем торги с двух тысяч долларов.

Табличка Мейсона тут же поднялась, как и еще у семи человек. Я с восторгом и ужасом наблюдала, как цена продолжала расти и расти. Мои глаза искали своих поклонников, но резкий свет сцены мешал мне, и, наконец, я перестала напрягаться, чтобы видеть. Цена достигла тридцати четырех тысяч долларов, прежде чем последний конкурент Мэйсона сдался.

— Раз, два, — растягивал ведущий в микрофон.

— Пятьдесят тысяч долларов.

Среди присутствующих раздался вздох, и началась болтовня, когда все искали спокойный голос, предлагающий купить меня за такую непомерную цену. Им не пришлось далеко ходить. Александр Дэвенпорт, граф Торнтон, прислонился к перекладине слева от сцены, лениво подставляя табличку с номером.

Наши взгляды снова встретились. Я оказалась в плену его взгляда, скрывающего в его металлических серых глазах призрака того человека, которым я была на самом деле; сильный, красивый и грациозный, когда я стояла на коленях у его ног, опустив голову, глаза пылали внутренним огнем сквозь темную завесу моих волос. Мои ноги дрожали, когда я боролась с желанием пойти к нему. Я не знала, что буду делать, если поддамся импульсу, упаду на колени, как замок из песка, рушащийся волнами, или ударю его кулаком в горло за то, что он думает, что снова может владеть моей жизнью. Это было двойственное ощущение, которого я не испытывала с тех пор, как в последний раз видела своего мужа три года назад.

— Пятьдесят одна тысяча долларов, — ответил Мейсон хриплым от потрясенного гнева голосом.

У него почти не было возможности позволить кому-то другому выиграть меня на аукционе, хотя он был странно сдержан в оплате за меня. Ему и раньше предлагали продать меня с аукциона для сбора средств на вечернее свидание, но он всегда категорически отказывался, несмотря на мое согласие. Мы приняли участие сегодня вечером только из-за связи благотворительной организации с его первой любовью. Мейсон также глубоко защищал меня, и мысль о том, что незнакомец заплатит такую непомерную цену за то, чтобы пригласить меня на свидание, подняла бы все его красные флажки.

К сожалению, он не знал, что мужчина, о котором идет речь, был формально и юридически связан со мной священным браком.

— Сдавайтесь, мистер Мэтлок. — Четкий британский голос Александра прекрасно разносился по большому бальному залу, хотя он, похоже, не кричал. — Она моя. Пятьдесят пять тысяч долларов.

Александр же и раньше доказал, что у него нет проблем заплатить за меня. Казалось, муж, которого я не видела много лет, вернулся, чтобы забрать меня.

Мое сердце застряло в горле и пульсировало, как что-то живое.

— Раз, два… — Все думали о нас; супермодель на сцене и великолепный британец, которого они не знали, но с которым отчаянно хотели встретиться. Мне было все равно. К лучшему или к худшему, я была в восторге, когда конферансье объявил. — Продано учтивому британцу за пятьдесят пять тысяч долларов.

Все разразились аплодисментами, но я осталась как вкопанная, а он медленно начал приближаться ко мне, его походка была извилистая и мощная, когда он подошел к краю сцены и протянул руку.

— Topolina, — сказал он тихо, специально для меня. — Иди ко мне.

В глубине моего горла послышался стон, и мне необъяснимо захотелось заплакать. Я никогда не думала, что когда-нибудь снова услышу, как его холодный голос превратит простое слово «topolina» во что-то вроде бриллианта.

В моей голове не было места логике и вопросам. Меня до краев переполнял статический шок, и мой мозг давал сбои.

Единственное, на чем я могла сосредоточиться, — это суровая форма его прекрасного лица и выражение его глаз, которое ясно отражало мои.

На шатких ногах я осторожно пробралась к лестнице и взяла его предложенную ладонь. Поток химии наэлектризовал мои пальцы, когда он сжимал их, но я улыбнулась фотографу, который подбежал, чтобы уловить выражения наших лиц.

— И теперь счастливчики, которые успешно выиграли заявку на одного из наших добровольцев, выйдут на сцену для своего с трудом заработанного танца, — пропел ведущий, когда подиум переместился, а фортепиано в сопровождении струнного квартета заиграло тихие звуки «Примавера».

Поскольку мы уже были на танцполе, Александр, не теряя времени, прижал меня к себе. Хотя мы танцевали вместе всего один раз, много лет назад в Grammar House на лондонской площади Мейфэр, мы двигались, как танцоры балета, сплетенные вместе в музыкальной шкатулке, неизбежно синхронно. Его сильный запах поглотил меня, перенеся в прохладный туманный кедровый лес за Перл-холлом. Я глубоко вдохнула его, удивляясь тому, как сильно мне все еще нравится этот запах, несмотря на болезненные воспоминания, которые он вызывал.

Когда я посмотрела ему в глаза, он смотрел на меня с тем устойчивым, собственническим взглядом, которым он обладал.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Я вздохнула.

Я была взволнована тем, что он был здесь, чтобы задать вопрос, и в ужасе ждалао ответа.

— Ты знаешь, многомужество незаконно и здесь, в США, и в Британии, — сказал он почти буднично, но каждое слово вгрызалось в меня злыми зубами. — Знает ли этот мистер Мэтлок, за которого ты планируешь выйти замуж, что он собирается совершить преступление?

Гнев обрушился на меня так жестоко, так полно, что я почувствовала, что задыхаюсь от него. Меня поглотила стена огня, пламя пожирало каждую унцию кислорода из воздуха, прежде чем я успела втянуть его в легкие. Передо мной всплыли черные пятна, и я покачнулась в твердой хватке Александра, пытаясь совладать с полным опустошением собственного унижения и ярости.

— А ты, — медленно произнесла я, сосредотачиваясь на формировании каждого слова, чтобы не закричать. — Ты серьезно здесь, в Нью-Йорке, разыскиваешь меня после того, как до боли ясно дал понять, что больше никогда не захочешь меня видеть… после многих лет молчания… чтобы угрожать мне?

Его руки согнулись вокруг меня, мое тело потянулось вперед, пока не прижалось бедром к бедру и грудью к его собственной груди. Я почувствовала магнитный стук его сердца на своей щеке, прежде чем вырвалась из его хватки настолько далеко, насколько он позволил.

— Ты не хозяйка своей судьбы, — напомнил он мне ледяным взглядом. — Я.

— Не более трех чертовых лет, — возразила я, крича шепотом, чтобы блестящие пары, кружащиеся вокруг нас, как металлические волчки, не были причастны к моему личному аду.

— С тех пор как ты спасла мне жизнь в тот богом забытый день в Милане, и я почувствовал, как ты точно так же прижалась ко мне, как я прижал тебя к стене, ты стала моей. Знала ты это или нет. Нравится тебе это или нет.

— Пошел ты, лорд Торнтон, — плюнула я на него. — Я прожила свою жизнь и добилась успеха без тебя.

— Нет, — сказал он, и в его словах прозвучало сексуальное зловещее шипение. — Я послал к тебе Уиллу Перси в тот дождливый день в Милане. Я заставил Дженсона Браска взять тебя в качестве нового лица St. Aubyn, когда прекрасная Дженна Уитли уже подписала контракт. Я позаботился о том, чтобы у Ордена не было причин преследовать тебя дольше, чем это было необходимо, чтобы доказать, что ты для меня никто. Я защищал тебя каждый из тысячи двухсот восьмидесяти дней, когда мы были в разлуке.

Он притянул меня еще ближе, его рука скользнула вниз по моей спине и плотно прижалась к пояснице, его лицо приблизилось к моему собственному в дюйме, так что я могла чувствовать его горячее дыхание на своих губах.

— Не было ни минуты с тех пор, как ты сбежала от меня на нашей свадьбе, чтобы я не разыскивал тебя и не заботился о тебе издалека. Все, что ты сделала, это потому, что я чертовски сильно этого хотел. А теперь я узнаю, что ты собираешься выйти замуж за другого мужчину? — Его рот сильно прижался к моему, прижимая губы так, что синяк от его владения остался на моих губах, чтобы все могли видеть. Я боролась с желанием облизать уголок его губ и почувствовать вкус амброзии, которую, как я знала, я найду на его языке. — Я этого не допущу.

— Ты не имеешь права, — сказала я слишком громко, и мой голос потрескивал от огня, который, как я чувствовала, пожирал мое сердце. — Ты не имеешь ни малейшего права приходить сюда и говорить такие вещи. Это ты сказал мне, что для меня нет места в твоей жизни!

— Я уже говорил тебе однажды, моя красавица, — усмехнулся он. — Даже хищник является жертвой чего-то. Мне нужно было позаботиться о многих вещах, прежде чем я смогу вернуть тебя, но теперь ты заставила меня действовать. Я не потерплю тебя с другим мужчиной. Даже если бы мое тело было холодным и мертвым в земле, ты бы не принадлежала кому-то другому, кроме меня.

Ярость нарастала в моей груди, ее дым лишил мой голос всякой силы, когда я сказала:

— Я ненавижу тебя, Ксан. Я чертовски ненавижу тебя.

— С каких это пор меня волнуют твои чувства, Topolina? Я получу тебя в любом случае.

Треск моей руки по его лицу прорезал плавную, эмоциональную музыку и тихий разговор в зале. Боль взорвалась в моей ладони, разжигая костер боли и ужаса, который лежал, как сухая растопка, там, где должно было быть мое сердце.

Он медленно повернул голову от того места, где ее согнула сила моего удара, его серебряные глаза были холодными, как клинки. Затем его рука вырвалась и крепко схватила меня за горло, его большой палец впился в резкий ритм моего пульса.

— Люби меня или ненавидь, — повторил он слова, сказанные им в первый день, когда я согласилась встать перед ним на колени. — В любом случае, ты думаешь обо мне с того дня, как ты меня встретила, и я буду в твоей голове до того дня, когда мы умрем.

— Я больше не принадлежу тебе, Александр. Если ты хочешь, чтобы я встала перед тобой на колени, ты должен это заслужить.

Рука на моем горле пульсировала в такт моему сердцебиению, как будто доказывая мне, что он настолько чутко реагирует на мои потребности, что может читать то, что у меня на сердце.

— Я сделаю это, — поклялся он.

— Ты никогда не сможешь исправить все, что произошло, и я не верю, что ты вообще знаешь, как попытаться это сделать, — сказала я, правда и ложь так переплетались друг с другом, что я не могла сказать, где одна начинается, а другая закончивается. — Так что я могу с уверенностью сказать тебе, отправляйся прямо в ад, — отрезала я, хотя ощущение его руки, сжимающей мое горло, заставило мой пульс тяжело упасть прямо между бедрами.

— Не верь, что ты сможешь обмануть меня, заставив думать, что ты не хочешь править там рядом со мной.

— Мне никогда не следовало поддаваться на твои манипуляции, — поспешила сказать я, нуждаясь в том, чтобы разжечь гнев, прежде чем он перерастет в похоть под горячим прикосновением его руки к моему пульсу. — Ты всегда был злодеем в моей истории и всегда будешь. Если ты действительно заботишься обо мне, ты оставишь меня в покое, чтобы я прожила новую жизнь без тебя.

Люди кружили слишком близко к нам, чувствуя враждебность, вспыхивающую в воздухе вокруг нас, привлеченные хаосом нашего воссоединения. Я видела, как Мейсон пробирался сквозь пары, его лицо окаменело после того, как он стал свидетелем моего гнева.

— Считай это визитом вежливости, — сказал он бесстрастно, совершенно не затронутый моим вибрирующим гневом или растущим беспокойством окружающих нас людей. — Ты моя жена, к лучшему или к худшему, и я приду за тобой, Козима, чтобы провести тебя рядом со мной, где твое место. Можешь бежать, — насмехался он, наклоняя нос вдоль линии моего горла, прежде чем вонзить зубы в мою шею по обе стороны от моей яремной вены. Но я думаю, мы доказали, что я всегда тебя найду.

Внезапно он отошел от меня, ослабив хватку, так что я слегка споткнулась на своих высоких каблуках и инстинктивно потянулась, чтобы схватить его за руку, чтобы удержаться на ногах.

Его улыбка была оружием, вонзенным мне в грудь.

— О, и Topolina? Если ты позволишь этому человеку прикоснуться к тебе, я убью его голыми руками и заставлю тебя смотреть.

Я слушала Верди.

Он был любимым композитором обоих моих отцов, Шеймуса Мура и Амадео Сальваторе. Я выросла, слушая драматические мелодии его опер, которые играли на старом жестяном радиоприемнике в нашем крошечном желтом домике в нашей крошечной жизни в Неаполе, а затем я усвоила уроки, которые мне следовало преподать в детстве от моего биологического отца в его оливковой роще, пока Верди играл через колонки, установленные в терракотовом патио в задней части его дома.

Его музыка была саундтреком к моей жизни, похожей на оперу, и она успокаивала меня, когда я готовила завтрак перед рассветом на следующее утро после благотворительного мероприятия и за несколько часов до того, как мне пришлось улетать на самолете, направляющемся в Англию.

Я тихо подпевала Виолетте, когда она говорила о semper libera, о вечной свободе, даже когда она задавалась вопросом, влюблена ли она.

Последние три года я пыталась научиться быть свободной, но безуспешно.

Сначала я задавалась вопросом, не слишком ли сильны узы, связывавшие меня с моим прошлым, или что я слаба перед лицом своей травмы.

Но по мере того, как время текло медленно, словно капля холодной патоки в чашку, я поняла, насколько ошибочным было это предположение.

Дело не в том, что я была слабой и травмированной.

Дело в том, что, как бы больно это ни было, я была очарована грехами своего прошлого.

Да, меня продали и затравили, как лису, обреченную на смерть. Но Александр был там, чтобы спасти меня, заявить права на меня, бросив свое тело в грязь и отпечатав печать своего владения на моей коже.

После разоблачений прошлой ночи я поняла, что именно его махинации привели к осуществлению моей «удачи» после побега от него три года назад.

Как я могла совместить беспристрастный факт того, что Александр Дэвенпорт был бессердечным злодеем, с неотвратимым знанием того, что для меня и только для меня он был также самым невероятным спасителем в мире?

Я ненавидела его за вмешательство. Я так хотела, хотя и не нуждалась в этом, чтобы сделать свою жизнь своей.

Но я знала, что без него это было бы почти невозможно.

Как сказал служащий того ужасного ресторана быстрого питания, я была совершенно не готова даже к элементарной работе.

Тем не менее, Александр, вероятно, дал мне возможность сделать себе имя в мире, но именно я использовала эти преимущества с пользой.

Моя жизнь была моей собственной, яркой и полностью прорисованной, даже если она существовала в рамках, созданных Александром.

Как ни странно, меня это устраивало.

— Рановато для Верди, не так ли? — спросила Жизель позади меня.

Я повернулась к ней с искренней улыбкой, несмотря на внутреннее смятение. Никто не заставлял меня чувствовать себя так спокойно, как она. Я чувствовала, как петля, которую я носила на шее с тех пор, как Эшкрофт снова появился в моей жизни, та, которая неумолимо затянулась, когда вчера вечером появился Александр, ослабла вокруг моих ключиц при виде моей хорошенькой Жизель, закутанной в серое и кашемир для подготовки к холодному осеннему утру.

— Для маэстро никогда не рано! Хотя я бы сказала, что еще слишком рано выглядеть так мило. — Я склонила голову набок, наблюдая, как ее щеки залил румянец. — Куда ты идешь?

Она мягко улыбнулась; выражение было настолько интимным, что оно защемило где-то в моем сердце. Я никогда не видела ее с таким тайным богатством удовлетворения, такой тайной, приклеенной к ее губам.

Насколько мне известно, она всегда всем делилась со мной. Жизель была единственной из нас, Ломбарди, с открытым сердцем и невинным прошлым.

— Синклер, — сказала она, прежде чем прочистить горло и насыпать лед в стакан в холодильнике. — Дэниел пригласил меня на рыбалку. На днях за обедом я сказала ему, что мне понравилось, когда я была в Мексике, и он очень обрадовался, когда взял меня с собой. — Она закатила глаза, но они танцевали от удовольствия. — Кто бы мог подумать, что такой сдержанный парень окажется фанатом рыбалки?

Я попыталась сдержать улыбку и снова повернулась к тушеным помидорам. Теперь стало почти до боли очевидно, что у моей сестры и Синклера роман. Мне хотелось разозлиться на них, но я видела Синклера, когда он вернулся из Мексики, и сам воздух вокруг него светился вновь обретенным удовлетворением. Глядя сейчас на Жизель, когда она говорила о нем, я понимала, что она чувствует то же самое.

Мое сердце сжалось, когда я подумала о моей прекрасной, непонятой Елене и о том, что это будет значить для нее, хотя я знала, что не буду вмешиваться.

У каждого есть свои собственные драмы, и это были их собственные, к лучшему или к худшему.

Наконец я сказала:

— Огромный любитель рыбалки. Каждый август он участвует в турнире Bassmaster Elite Series на озере Онейда, и я почти уверена, что он берет своих руководителей на ежегодный деловой отдых в Мексику только для того, чтобы немного порыбачить.

Синклер за эти годы десятки раз пытался взять меня с собой на рыбалку с разной степенью успеха. Я слегка рассмеялась, когда сказала ей:

— Он уже вывозил меня с собой. Скажем так, мне комфортнее на суше. Я бы в любой день предпочла покататься на лошадях вместо рыбалки.

Я подумала о Гелиосе, великолепной золотой ахалтекинской кобыле, которую Александр подарил мне в конце моего пребывания в Перл-Холле. Она часто приходила мне в голову, потому что я без всякой причины надеялась, что она все еще находится в конюшне в поместье, о ней заботятся, как о принцессе, их умелые конюхи и она ждет, что невозможно, моего возвращения домой.

Я не ездила верхом с тех пор, как рассталась с ней. Это было похоже на предательство, точно так же, как практика БДСМ была предательством моих отношений с Александром.

— Почему ты так рано? — спросила Жизель, выводя меня из задумчивости.

Я набрала немного шаксуки — ближневосточного блюда из тушеных помидоров и яиц, которому я научилась у Дугласа во время пребывания в Перл-Холле — в миску и протянула ей, поцеловав в щеку.

— Модель отказалась от съемок Ralf Lauren в Англии, — соврала я, отводя глаза, когда она заняла место на кухонном острове. Не было причин лгать. Жизель недостаточно знала о St. Aubyn и Александре Дэвенпорте, чтобы понять их связь друг с другом, не говоря уже обо мне, но я была осторожна после целой жизни совпадений, которые всегда оказывались слишком хорошими, чтобы быть правдой. — Завтра мне нужно быть в Корнуолле.

— Ты не выглядишь слишком воодушевленной, и это не объясняет столь ранний подъем.

Я пожала плечами, как будто не ощущала зов сирены Англии, словно колыбельную, манящую меня к будущей смерти.

— Я ненавижу Англию. Сегодня я уезжаю позже, но не могла заснуть, думая об этом.

— Это немного экстремально, не так ли? — спросила она с легким смехом. — Я имею в виду всю страну? Что британцы тебе сделали?

Моя ответная улыбка была резче, чем мне хотелось бы, но, к счастью, Жизель отвлеклась на звонок своего телефона. Я наблюдала, как ошеломляющее выражение волнения и радости промелькнуло на ее лице, словно солнце, пробивающееся сквозь облака.

— Мне пора идти, — сказала она мне, не отрываясь от текста, светящегося на ее экране.

Она затолкала в рот последние остатки еды, а затем помчалась к своим зеленым резиновым сапогам, чтобы натянуть их. Я ошеломленно наблюдала, как она наконец повернулась ко мне и слегка сжала меня.

— Если я не увижу тебя до того, как ты уйдешь, я буду скучать по тебе, — прошептала она мне в волосы.

— Я вернусь через три дня. Если бы это был какой-то другой бренд, я бы вообще не поехала. — Я крепко поцеловала ее в щеку, а затем оттолкнула ее. — А теперь будь в безопасности и наслаждайся своим днем. Синклер может быть очаровательным ублюдком, когда захочет, так что я уверена, тебя ждет грандиозное приключение.

Она трепетно улыбнулась мне, а затем быстро выскочила за дверь.

Я долго стояла, хмурясь ей вслед, пытаясь понять, почему выражение ее лица так меня обеспокоило.

Лишь несколько часов спустя, после того как я приняла душ, собрала вещи в Англию и читала, свернувшись калачиком на диване вместе с Аидом, я поняла, почему ее улыбка нашла отклик во мне.

Это был тот самый человек, которого я узнавала по своему лицу всякий раз, когда думала об Александре.

Я попыталась отмахнуться от этого, как от моей собственной предвзятости, проявившейся в моем восприятии, но я знала, что Жизель никогда не станет продолжать преследовать взятого мужчину, если она не будет сильно в него влюблена.

Это означало, что будущее Елены выглядело решительно мрачным. Я решила проводить больше времени со своей старшей сестрой, когда вернусь, как будто моя любовь каким-то образом смягчит удар ее предстоящего горя.

Я все еще была отвлечен, когда в мою дверь раздался хриплый стук, и с другой стороны кто-то громко выругался по-итальянски.

Мое сердце подпрыгнуло к горлу, когда я открыла дверь и увидела Данте, склонившегося в проеме, его большое тело согнулось от боли, а зубы стиснуты и блестели на мокром от пота лице.

— Madonna santa! Данте, что случилось? — потребовала я, когда он бросил свою скомканную куртку на столик.

Я встала под одну из его тяжелых рук, чтобы начать процесс затаскивания его в дом. Ростом он был выше шести футов пяти дюймов, а от рук до пальцев ног он был покрыт плотными мускулами. Мне казалось, что я тащила за собой машину, когда вела его на кухню и усаживала на табуретку на островке.

— Начни говорить, капо, — резко приказала я, схватив его белую рубашку зубами и разорвав ее пополам.

— Так хотелось увидеть меня без рубашки, что не терпелось схватить ножницы? — сухо спросил он, и лишь легкая резкость в его голосе выдавала боль, которую он испытывал.

Я зашипела, увидев сочащуюся рану в его левой части живота.

— Cazzo, пулевое ранение?

Он пожал плечами и застонал от боли.

— Я легкая мишень.

— Потому что ты чертов идиот? — огрызнулась я.

— Потому что во мне так много всего, к чему можно стремиться, — ответил он с однобокой ухмылкой.

Я закатила на него глаза, выхватила из ящика чистое кухонное полотенце и слишком сильно прижала его к его ране.

— Держи это крепче, пока я принесу еще припасы. Тебе повезло, что я всегда готова. Шеймус не научил меня ничему, кроме как зашивать сломанного человека.

— Мое сердце было разбито целую вечность, и ты не позаботилась об этом, — раздраженно пробормотал он.

Я слегка хлопнула его по плечу и вышла из комнаты в спальню, чтобы взять спрятанную там полную аптечку.

— Cazzo, Данте, я не знаю, почему бы тебе просто… — Я застыла на пути обратно к нему, когда поймала выражение его лица.

— Козима, — промурлыкал он с итальянским акцентом, густым, как норковая шкурка. — У нас гость.

Мой взгляд метнулся к Жизель, которая стояла в явном шоке у входа на кухню. Жестяной набор выпал из моих внезапно вялых рук на кухонную стойку.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, слишком испуганная и защищающаяся, чтобы снизить тон.

— Эм, я живу здесь. Что делает на нашей кухне мужчина с кровоточащей раной? — она ответила с неслыханной ранее дерзостью.

Данте откинулся на табурете, прислонившись спиной к стене и устроившись поудобнее, чтобы наслаждаться просмотром нашего шоу.

Я бросила на него злобный взгляд, затем вздохнула и взволнованно провела рукой по волосам.

— Я… Послушай, Жизель, мне нужно, чтобы ты ушла. Прямо сейчас.

И Данте, и Жизель, казалось, были сбиты с толку моим требованием.

— Ты сейчас шутишь? Я не уйду отсюда вот так! — вскрикнула она, взмахнув рукой вперед, указывая на раненого, очень развеселившегося мафиози, сидевшего на нашем кухонном острове.

— Да, — сказала я, излучая уверенность Александра так, чтобы мой голос не терпел споров. Я ни в коем случае не могла посвятить Жизель в жизнь Данте и драму посвященных в жизнь мафии. Нам этого было более чем достаточно, когда мы росли в подмышках «Наполи». — Ты собираешься пойти куда-нибудь после обеда и насладиться городом, подумать о своем шоу и увидеться с друзьями. Ты абсолютно никому ничего не скажешь по этому поводу, и я напишу тебе, когда ты сможешь вернуться в квартиру.

Рот Жизель открывался и закрывался, бесполезный от гнева, прежде чем она наконец обрела свой голос и свои забытые итальянские инстинкты.

— Козима!

Я скрестила руки на груди, расставила ноги в стороны, как генерал, нетерпеливый от того, что его приказы грубо подвергаются неподчинению, и стала ждать, пока Жизель сдастся.

Это заняло больше времени, чем я думала, но наконец, с последним обиженным и растерянным взглядом, она прошептала: «Козима…».

Это была мольба узнать больше, доверить ей бремя моей тайны, чтобы я могла разделить это бремя.

Она понятия не имела, насколько тяжело бремя моих многочисленных секретов, и не было никакой возможности, если бы я вообще имела какое-то право голоса, чтобы она когда-либо могла это сделать.

— Parta, — приказала я. — Иди.

Я ненавидела морщинку между ее рыжими бровями, когда она так отшатнулась, что я повернулась раньше, чем она успела, сосредоточившись на сортировке аптечки, чтобы мне не пришлось смотреть.

— Такая сильная, Tesoro (с итал. Сокровище), — тихо сказал Данте, его голос был нежным, когда он провел рукой по моей спине. — Ты когда-нибудь задумывалась, сломаешься ли однажды?

— Stai zitto, — пробормотала я ему, приказывая ему заткнуться.

Его смешок мягко скользнул по моему лицу, когда я наклонилась, чтобы протереть рану спиртом и антисептиком.

Он не сдвинулся ни на дюйм, когда горящая жидкость столкнулась с его ободранной плотью, потому что это была не первая его пуля и не последняя.

— Позвони Сальваторе, — процедил он сквозь стиснутые зубы, когда я прижала свежую марлю к ране и эффективно обернула ее вокруг наклонной буквы V его туловища.

Я кивнула и направилась в спальню, чтобы взять телефон, чтобы Данте не услышал, как я говорю его псевдоотцу, какой он чертов идиот. Я смутно осознавала, как Данте проходит мимо вида через открытую дверь моей спальни, но затем подключился телефон, и в телефоне послышался грубый итальянский акцент Сальваторе.

— Козима, моя девочка. Чему я обязан этим удовольствием?

Я позволила себе на мгновение закрыть глаза, чтобы почувствовать в ушах его хриплый голос. Он жил за городом, на винограднике в северной части штата Нью-Йорк, где вел тихую жизнь под именем Део Торе, поэтому я видела его не так часто, как хотелось бы. Он навещал нас нечасто, потому что был умнее и прилежнее большинства. Быть мертвым в глазах Ордена и закона было важно для него и для любых планов, которые он имел с Данте, поэтому, хотя я знала, что он предпочел бы жить в городе, хотя бы для того, чтобы видеться со мной и приставать к маме, пока она не заберет его обратно, он остался в стороне.

Казалось глупым говорить, что я скучала по нему. Я действительно едва знала человека, чья ДНК у меня была общей и которую я так гордо носила в своих чертах, но я скучала по нему с остротой, которая не ослабевала даже в его присутствии.

Возможно, в ранние годы я все еще страдала от его потери и не думала, что это когда-нибудь изменится.

— В Данте стреляли, — пролепетала я несколько радостно, потому что рядом с ним я всегда чувствовала себя ребенком.

Он издал смешок.

— Неплохо, я уверен. Для такого большого шута его сложно выследить и убить.

— Tocca Ferro, — пробормотала я, итальянский эквивалент стука по дереву, чтобы не искушать судьбу.

Торе рассмеялся.

— С ним не так уж все плохо, если ты говоришь со мной так спокойно. Что случилось?

Я снова пошла на кухню, нахмурившись, когда Данте прошел через гостиную от входной двери с пистолетом в руках.

— Тебе не кажется, что тебе следует опустить пистолет? Я до сих пор не уверена, что ты сам случайно не выстрелил в себя, — торжественно сказала я ему.

Он показал мне пальцем, а затем поморщился, снова устроившись на табурете.

— Дай мне телефон. Мне надоела твоя дерзость. Разве ты не видишь, что я ранен? Почему бы тебе не попробовать вылечить это сахаром вместо уксуса?

— Ragazzi, — громко прозвучал голос Сальваторе в телефоне, и мы оба ухмыльнулись, когда я включила громкую связь между нами. — Что случилось, капо?

Юмор Данте испарился, и воздух наполнился яростью.

— Мальчики ди Карло, — усмехнулся Данте над именем капо Коза Ностры. — Они становятся чертовски смелыми. Зашел прямо на склад в Бронксе и потребовал, чтобы они приняли участие в колумбийской сделке в Басанте.

Сальваторе рассмеялся — грубый возглас недоверия.

— Джузеппе ди Карло всегда был stronzo. Как они к тебе попали, а? Ты теряешь преимущество здесь, в уютной Америке?

— Vaffanculo, vecchio, — беззаботно выругался Данте, назвав Торе стариком.

— Послушайте, мальчики, — оборвала я их, прежде чем их подшучивание переросло в дальнейшую эскалацию. Если бы их предоставили самим себе, я знала, что они оба будут продолжать оскорблять друг друга часами. — Да, Джузеппе ди Карло — придурок, но он также является лидером крупнейшего преступного клана Нью-Йорка.

Оба мужчины возмущенно фыркали на мое утверждение, но я продолжила.

— Нет ли способа поладить с ним и его людьми? Как бы вы оба ни любили власть, вы не можете сейчас желать войны внутри мафии. Не учитывая все остальное, что происходит.

— Что-то еще? — рявкнул мой отец, внезапно разъяренный тем, что в моей жизни могло произойти что-то такое, о чем он не был уведомлен. Возможно, он был моим исполняющим обязанности отца всего лишь последние четыре года, но он отнесся к этой работе чрезвычайно серьезно, особенно потому, что мы оба согласились пока не рассказывать Себастьяну об их связи.

— Данте, о чем, черт возьми, говорит моя дочь? — он потребовал.

Я закатила глаза, потому что он даже не пытался скрыть тот факт, что Данте должен был сообщать ему каждую деталь моей жизни.

— У нее были проблемы с Эшкрофтом, человеком, который…

— Вы думаете, я не помню человека, который орально изнасиловал и напал на мою дочь? — отрезал он. — Козима, figlia, ты не пришла ко мне с этим? Сделал ли я что-нибудь, чтобы заслужить такое обращение?

— Ну, девятнадцать лет пренебрежения — это довольно большая черная метка, — парировала я, сердито убирая остатки медикаментов и выбрасывая окровавленные бинты. Шкафы громко стучали, пока я носилась по кухне. — Я способна справиться со своими проблемами.

— Способность не имеет к этому никакого отношения. — Данте, поморщившись, дернулся вперед, чтобы схватить меня за запястье и притянуть ближе. — Мы твоя семья, Tesoro (с итал. Сокровище) ; наше право и обязанность защищать тебя. Почему ты не позволяешь нам делать то, что естественно?

Я отказывалась смотреть в его горящие черные глаза. На первый взгляд они были такими же бездонно-черными, как и у любого мафиози без морали, которых я встречала, но иногда, если их поймать под прямым углом или посмотреть на меня, как он обычно делал, они были прекрасны до глубины души.

Это было глубоко сбивающее с толку сопоставление, которое я была не в настроении терпеть.

— Мне не нужны никакие спасители. Я достаточно сильна, чтобы справиться со всем самостоятельно, — сказала я, мой голос был таким холодным, что воздух между Данте, телефоном и мной мгновенно застыл.

— Я пришел к тебе, потому что мне нужна была помощь. Это делает меня слабым? — тихо спросил Данте, обхватив меня своей неповрежденной рукой так, что я оказалась прижата к его адскому тепла.

— Нет, — раздраженно пробормотала я. — Хотя, если тебя подстрелили, ты чертовски тупой.

Я посмотрела на его улыбку, потому что, как и солнце, ее невозможно было игнорировать.

— Хорошо, теперь, когда все улажено, объясни мне, в чем заключается план.

— Кто сказал, что есть план? — спросила я невинно, высвобождаясь из его рук, чтобы налить ему стакан виски и схватить бутылку ибупрофена.

Сальваторе фыркнул.

— Никто из нас не настолько глуп, Козима. Если ты не хотела нашей помощи, то это потому, что у тебя есть свои собственные планы. А теперь, будь добра, скажи нам, прежде чем я умру от неизвестности.

Я закатила глаза от его драматизма, хотя это всегда согревало мое сердце, потому что было очень похоже на мою собственную реакцию.

— Хорошо, это не такой уж и план, но намерение есть. — Я глубоко вздохнула, потому что знала, что им не понравится то, что я скажу. — Я хочу ликвидировать Орден.

Двое мужчин сразу же разразились хриплым спором. Я скрестила руки с напряженным вздохом и подождала, пока они немного успокоятся, прежде чем вмешаться, чтобы объяснить.

— Это была моя собственная вина, но я поехала в Лондон с Себастьяном, чтобы поддержать его номинацию на премию BAFTA за лучшую мужскую роль, и Эшкрофт увидел меня там. Он шантажирует меня, заставляя стать его новой рабыней.

— С чем? — спросил мой отец, вплоть до банальных вопросов, хотя я чувствовала его ярость через телефон.

— Видимо, есть фото и видео с той ночи, когда Александр лишил меня девственности в бальном зале.

Данте выругался из нескольких английских и итальянских слов, а затем громко стукнул кулаком по столешнице.

— Мне следовало вспомнить… может быть, я мог бы проскользнуть и забрать записи, когда ходил в Перл-Холл на ваше… мероприятие.

— Ты знал? — крикнул Сальваторе.

— Это не твоя вина, — успокоила я Данте, положив руку на его толстое предплечье. — Ты не мог знать.

— Но я знал. В Ордене Диониса принято записывать, как каждый лорд лишает девственности свою рабыню. Они должны представить запись совету, а затем, черт возьми, им выставляют оценки за их исполнение. Любой, кого уличают в недостатке — возможно, Мастер слишком мягок или девушка слишком нетерпелива — вызывается на совет для дачи показаний.

— Потому что, если что-то из этого произойдет, может показаться, что Хозяин и раб влюблены друг в друга, — глухо заключила я.

Каждый хищник является в чем-то жертвой.

Предупреждение Александра прозвучало в моей голове, когда все встало на свои места. Я была так шокирована тем, как он преследовал меня через бальный зал, держал меня и врезался в мою девственную вагину, как безжалостный зверь, хотя он был относительно добр ко мне в дни после моего первого ужина. Это казалось излишне жестоким, потому что, честно говоря, мы оба знали, что он мог бы заполучить меня добровольно через несколько дней или с помощью некоторых тщательно выверенных прикосновений к моему предательскому телу.

Почему ему нужно было схватить меня, как мародер, его способ получить добычу всегда смущала и ранила меня.

Но теперь, конечно, это было так ясно.

Они наблюдали за нами.

Не только Орден через камеры, которые, как я знала, были закреплены по всему бальному залу, но и через Ноэля, который был их глазами и ушами в поместье.

Боже, но у нас не было ни единого шанса против их механизмов.

Данте протянул руку и успокаивающе сжал мое бедро.

— Улучшает или ухудшает это твои воспоминания?

Я медленно моргнула, затем еще раз быстро сомкнула веки, чтобы перерезать нить, привязывающую меня к тому прошлому.

— Это меняет ситуацию.

— Тем не менее, ты все равно хочешь уничтожить Орден ради него, — заявил он, разрезая мою маску скальпелем.

Мой подбородок выдвинулся вперед, когда я посмотрела на него сверху вниз, подражая надменной осанке Елены.

— Неужели это настолько невозможно, что я могу захотеть уничтожить их для себя? Они разрушили мою жизнь, не говоря уже о жизни многих людей, которых я люблю.

— Как Александр, — безжалостно уколол Данте.

— Как и ты, — отрезала я.

Он поднял руки вверх, как два белых флага капитуляции, но я была на грани защитного раздражения, и ничто не могло унять это беспокойство. По опыту я знала, что единственный способ снова расслабиться — это находиться под клинически холодными руками опытного Доминанта.

И не какого-нибудь Доминанта, а самого Александра.

Непрошенный образ его прошлой ночи всплыл в моем воображении; густая волна золотистых волос сбилась с его лба, как корона, холодный металлический плен его глаз, когда он через переполненную комнату объявил меня своей. Снова оказаться в его объятиях было похоже на волшебство, на то, что я так долго выдумывала в котле своего сердца, что до сих пор не могла поверить, что это сбылось.

— Ты знаешь, что он тебя не любит, — напомнил мне Сальваторе ровным и реальным голосом, но не недобрым. — Он был воспитан монстрами, чтобы быть монстром. В таком сердце нет любви. Если бы это было так, он бы пришёл за тобой в какой-то момент за последние полдесятилетия.

Было бы самое время признаться им обоим, что Александр пришел за мной, но я не хотела иметь дело с последствиями. Если бы они думали, что он может появиться снова, они бы каждую минуту размещали Данте рядом со мной, как тень.

Я не была уверена, что они беспокоились столько о безопасности, сколько о том, что, если мне представится шанс, которого не было у меня три года назад в день свадьбы, я могла бы остаться с ним навсегда.

Мой желудок болел от силы моих противоречивых эмоций. Я могла бы быть честной с самой собой, признав, что снова увидев Александра, я наблюдала, как моя уравновешенная черно-белая жизнь приобрела яркие краски, но я также была достаточно умна, чтобы задаться вопросом, полезно ли это для здоровья или нет.

Он был моим похитителем, моим обидчиком.

Заклятый враг моего отца и изгнанный старший брат моего лучшего друга.

Худший кошмар психиатра.

У меня была своя жизнь, над которой я так много работала, чтобы сделать ее полноценной и счастливой в Нью-Йорке. Александр, появившийся ни с того ни с сего, не должен был подорвать это так, как это произошло.

Но Боже, я безмерно надеялась, что увижу его снова.

Я была влюблена в него навечно, как будто я была проклята, и понятия не имела, как найти противоядие.

— Я могу помочь, если ты настаиваешь на получении информации об Ордене, — прервал мои мысли Данте. — У меня все еще есть связи, к которым я мог бы обратиться… Почему бы тебе не позволить мне назначить встречу с человеком, которого я знаю, который мог бы помочь нам получить некоторые ответы?

— Рен, — Сальваторе выплюнул это имя, как проклятие. — Такой человек ничего не делает просто так.

— Нет, — размышлял Данте, его глаза омывали меня, словно горячая вода, так что моя кожа, казалось, вспотела. — Но у меня такое чувство, что он сделает это для нас.

— Хорошо. Ты сделай это, а я сделаю свое дело с Эшкрофтом.

— Нет. Это слишком опасно и ненужно. Что ты надеешься найти?

— Он любит наряжать меня своей горничной и заставлять убирать дом, так что я уверена, что смогу найти какие-нибудь компрометирующие улики.

Сальваторе выругался в трубку, и я услышала звон стекла.

— Козима, тебе нужно быть осторожнее с Эшкрофтом. — Данте поерзал на табурете, притянул меня между своими ногами и взял мое лицо в свои руки. Я закрыла глаза, потому что впервые за многие годы мне было невыносимо смотреть на него и видеть, насколько он похож на Александра. — Не подвергай себя риску ради человека, которого ты романтизируешь в своих воспоминаниях.

— Это не первый раз, когда я подвергаю себя риску ради тех, кого люблю. Эшкрофт сейчас не представляет опасности для Александра, Данте; он опасен для меня и моей семьи. Я не допущу, чтобы моя карьера закончилась скандалом, и я не допущу, чтобы он причинил вред моим близким, чтобы добраться до меня. Если Эшкрофт хочет меня, он может получить меня. Он просто еще не знает, что никогда не сможет справиться со мной.

Мне завязали глаза.

Впервые за многие годы я лишилась зрения и оказалась полуголой перед мужчиной.

Только это была не сцена с моим Хозяином.

Это была профессиональная съемка для одного из лучших брендов одежды в мире.

Воздух в студии был клинически холодным, и мои соски покрывались бисером нежных шелков и атласов их дорогого нижнего белья. Мужчина, приказавший мне наклоняться, выгибаться и улыбаться, был не моим Доминантом с кнутом, а моим режиссером с камерой. Одним из самых известных в мире моды.

Профессиональный, а не личный.

Но когда я сидела на неудобном старинном деревянном стуле, который напоминал мне что-то из Перл-Холла, с раздвинутыми ногами, обнажая планку черных кружевных трусиков, которые я носила, и кожаные ремни, обхватывающие мои бедра, как странная скобка для моей промежности, я промокла.

Моя киска начала медленно, размеренно биться, словно барабанный бой танцующих ног по земле.

Я попыталась сосредоточиться на своих матовых, накрашенных винно-красных губах и наклоне головы, когда в притворном экстазе запрокинула ее назад, так что мои волосы упали позади меня, словно завитки дыма. Это была моя работа, мой заработок. Не было никакой причины чувствовать себя возбужденной из-за рабства и моего собственного легкого дискомфорта.

Я отошла от этих желаний.

Я отошла от гребаного Александра Дэвенпорта, что бы он ни говорил.

Перелет в Лондон был долгим и бессонным, поездка в роскошном таун-каре слишком напоминала «роллс-ройс» Александра, чтобы расслабляться. Даже пейзаж за полосатыми от дождя окнами вызывал воспоминания, от которых я не могла защититься. К тому времени, когда мы прибыли в бухту Кинэнс, вся моя кожа была липкой, а нервы — расшатанными.

Дженсон взглянул на меня и отправил массажистку в мою раздевалку, прежде чем я приступила к прическе и макияжу.

Это не помогло.

Единственное, что подавляло мое беспокойство, это холодные порывы соленого зимнего ветра с полуострова Лизард, когда я взбиралась по скалам к травянистому выступу в одном из эффектных платьев St. Aubyn. Ксавье Скотт был опытным профессионалом с острым взглядом на кинематографические кадры, и мы завершили первую половину съемок менее чем за шесть часов.

Затем, после быстрого полного макияжа и смены прически, я сидела в ужасном, эротически знакомом старинном кресле в холодной камере, которая слишком напоминала мне бальный зал Перл-холла.

Шесть долгих часов стояли между мной и безопасным гостиничным номером с моим экстренным вибратором и парой особенно жестоких зажимов для сосков, и через шесть минут я уже получала освбождение.

Это была пустая съемочная площадка, потому что все это время мне предстояло находиться в основном обнаженной, и было так тихо, что я могла слышать щелканье дорогих туфель Ксавье по полированному бетонному полу, когда он кружил надо мной со своей камерой.

Я часами работала с ним на открытом воздухе, но когда он подошел ближе за моими закрытыми глазами, я была удивлена его запаху.

Кедр и сосна, лесной пожар, притушенный прохладным влажным британским воздухом.

Я никогда не чувствовала этого аромата ни на ком, кроме моего Хозяина.

Я глубоко вздохнула через приоткрытые от шока губы и попыталась объяснить запах.

Фотосессия пробуждала старые воспоминания.

Внезапно его руки оказались на мне, подняли и развернули меня лицом к стулу, а затем прижались к основанию моего позвоночника, так что я склонилась над ним. Его ладонь хлопнула меня по внутренней стороне бедра, побуждая меня раздвинуть ноги шире, мой вес ненадежно балансировал на тонком, как бритва, краю моих шестидюймовых туфель на шпильке.

Я закусила губу, когда он поставил меня, как куклу, на место. Было так трудно игнорировать его запах влажной болотистой местности и холодного лесного воздуха. В сочетании с тем, как он так небрежно меня трогал, мои похотливые мысли было невозможно подавить. Моя кожа покрылась мурашками, и я деликатно вздрогнула, когда рука, лежащая на нижней части позвоночника, скользнула вверх по спине, убирая волосы в завесу слева от щеки.

Для фотографов не было ничего необычного в том, чтобы ставить меня в нужную позу руками или холодными приказами, но это был первый раз, когда это вызывало у меня такой животный трепет.

Я сказала себе, что это его запах. Это была условная реакция моего тела на аромат Александра, то, как оно так плавно трансформировалось в аромат Доминирования.

Наконец он отступил назад, и шелест ткани дал мне понять, что он присел почти на уровне моей приподнятой попки. Затвор щелкал, щелкал, быстро щелкал, пока он делал кадр за кадром, перемещаясь вперед, когда он закончил, чтобы запечатлеть мою красную губу между зубами и непристойную выпуклость моей груди, когда соски грозились выплеснуться из кадра.

Затем он снова начал двигать меня, поворачивать, толкать в кресло и зацеплять мои ноги за руки, так что все мое полураздетое тело оказался под суровым укусом холодного воздуха. Он устроил меня так, что я растянулась, как сломанная игрушка, на жестких углах стула; голова откинута назад, рот приоткрыт, руки подбоченились.

Может быть, это не сломанная игрушка…

А использованная.

Жестко трахнули и оставили валяться в судорогах и истощении после ее насыщения.

Я чувствовала запах своего возбуждения и парила на натянутом проводе страстной надежды и стыда, если бы Ксавье мог видеть, как он увлажняет планку моих стрингов.

Щелчок камеры и стук его ботинок по полу были единственными звуками в течение долгих минут, пока он продолжал молча меня фотографировать. Тишина и прерывистый шум сводили меня с ума.

Я хотела, чтобы он что-нибудь сказал. Что-либо.

Просто чтобы доказать то, в чем мой безумный разум все больше убеждался.

Что рядом со мной был Александр, а не Ксавье Скотт.

Только нажатие большого пальца на небольшую вмятину на моей пухлой нижней губе парализовало мои мысли.

Я вдохнула еще одну порцию пьянящего аромата через открытый рот и бессознательно провел языком по подушечке большого пальца.

Его вкус взорвался у меня во рту, как амброзия.

— Хозяин? — Я вздохнула, слишком очарованная, чтобы волноваться, что ошиблась, и столкнуться со смущением, задавая такой вопрос.

Я хотела, чтобы это был он, всеми фибрами моего существа. Мое тело вибрировало от свернувшейся энергии, ожидающей высвобождения. А именно, чтобы он своими злыми словами и жестокими, расчетливыми руками высвободил это из меня.

— Хозяин? — Я спросил еще раз, на этот раз сильнее.

Отчаянная.

Нуждающаяся.

В восторге от мысли о том, что он в моем пространстве.

— Topolina, — выдохнул он мне в губы. — Готова ли ты еще раз преклонить колени перед своим Хозяином?

На мгновение мне показалось, что я сплю.

Один из тех неизбежных кошмаров, когда ты знаешь, что это нереально, но это знание не защитит тебя от ужаса.

На протяжении многих лет мне часто снилось, что Ксан вернется и заберет меня, и это всегда начиналось с этих преследующих слов.

Готова ли вы преклонить колени перед своим Хозяином?

Психологически я была более чем готов. Мне казалось, что я никогда не поднималась с пола бело-черно-золотого бального зала после того, как впервые преклонила там колени.

Если рассуждать рационально, мысль о том, чтобы снова встать на колени, заставила мой мозг заклинить и замкнуться, как перегруженный жесткий диск.

Затем еще одно прикосновение просочилось сквозь хаос в моем сознании, разрезав его, словно горячий нож.

Грубые пальцы пробежали между моей покрытой как деммона из адами грудью, один за другим обвили мою шею и нежно сжали.

Ошейник.

Горло болело, но не от давления. Мне хотелось опереться на руку, почувствовать, как она сильнее, крепче и неумолимее прижимается к моей коже. Я хотела этого физически. Постоянная татуировка, вытатуированная на моей коже.

Та, которая показала бы всем, что я принадлежу Александру Дэвенпорту.

Ошейник уже был под моей кожей и горел в любое время дня, поэтому даже когда Александр, казалось, был убежден, что я не принадлежу ему, мое тело говорило иначе.

— Что ты здесь делаешь? — Я пошевелила губами больше, чем сказала.

Его губы скользнули по моим губам и коснулись их, запуская под моей кожей электроны, из-за чего мой рот казался статичным от тока. Мне потребовалось все, чтобы не дернуться вперед и не почувствовать, как в настоящем поцелуе вспыхивает электричество.

Боже, я хотела поцелуя.

Он заклеймил меня своей собственностью на благотворительном мероприятии, укусил, когда вырезал из своей жизни в Милане, но я слишком долго не получала хозяйских поцелуев Александра, и мое тело чувствовало себя голодным по ним.

— Я же говорил тебе, ты можешь бежать, но я всегда тебя найду, — пробормотал он в кожу моей щеки, скользнул носом по моим волосам и глубоко вздохнул. — Я мог найти тебя с закрытыми глазами, заткнутыми ушами и заложенным носом. Я чувствую тебя еще до того, как узнаю наверняка, что ты даже в комнате. Если у хищников есть естественная добыча, которую они рождены преследовать, ты мая.

— Ксан, — выдохнула я, потому что это слово, казалось, эхом звучало в моей голове с каждым ударом моего быстро увеличивающегося пульса. — Пожалуйста, не играй со мной так.

— Так? — жестоко спросил он, щипая оба моих соска и скручивая их.

Я зашипела, но покачала головой, отчаянно желая увидеть его и прочитать то, что он пытается скрыть в своих глазах.

— Нет, пожалуйста, не играй вот так с моими эмоциями. Я не понимаю.

Я этого не сделала. Я была безнадежно сбита с толку, запуталась, как пряжа, запутавшаяся на ткацком станке.

Мое сердце заикалось и пыхтело в груди, отказавший двигатель, который не выдержал бы испытаний, через которые Александр, несомненно, заставил пройти бы мое тело, если бы я позволила ему…

Может быть, даже если бы я этого не сделала.

Тепло перетекло из моего мозга в пах, где скопилось между ног.

— Я не играю, Topolina (с итал. мышонок). Когда я использую твое тело вот так, — его рука крепко сжала мои бедра, достаточно сильно, чтобы почувствовать тяжелый пульс, который бил в моей киске, как боевой барабан, — это так, как художник обращается со своей кистью или скульптор с глиной. Я могу использовать тебя, чтобы превратить тебя во что-то более прекрасное, чем раньше. Это не игра. Это искусство, а ты мой холст.

— Больше нет, — прерывисто прошептала я, даже когда я выдвинула грудь вперед, когда его пальцы покинули мои соски.

— Всегда, — мрачно пообещал он, а затем его губы сомкнулись на моих губах, и его язык пронзил мои щиты, как копье, в моем рту.

Я инстинктивно напевала, когда его вкус ударил меня, как горячий виски, и прожег путь через мое горло прямо к сердцу, где он горел и горел.

Он ел у меня изо рта, как обжора в свой последний прием пищи перед смертью, голодный до опустошения, отчаянный до боли. Мне нравилось, как он впился зубами в мою нижнюю губу, как он провел ими по пухлой плоти, словно скребком по дереву, вырезая свое имя внутри моего рта.

В этом поцелуе он владел мной так, как будто я никогда не терялась, как будто каждое мгновение нашей разлуки было всего лишь периодом в серии эллипсов, которые всегда должны были привести к еще большему.

Он и я.

Мой мозг отчаянно пытался просчитать, как справиться с этим последним событием, но я была полностью ошеломлена его вкусом, его запахом, окружавшим меня, как туман на болотах, и ощущением его большого тела, парящего прямо над моим телом. Как возможный подарок за хорошее поведение, заслуженное.

— Тише, моя красавица, — приказал он мягко, но не менее повелительно. — Останови этот прекрасный мозг. Останови вопросы и потребность в ответах. Будь со мной снова, и пусть все будет так просто.

Я хныкала, потому что хотела всем своим телом поддаться его контролю и поддаться весу желания моего тело, но я не могла найти защелку, которая открыла бы клетку моих мыслей и освободила бы их.

Прочитав мои мысли так, как только он когда-либо мог это сделать, Александр выпрямился и отошел в сторону, воздух пронесся между нами ледяным холодом.

Когда он говорил, это было высеченным в камне тоном доминирования.

— Я думаю, тебе нужно вспомнить, кто тобой управляет, Topolina. Кто здесь Мышь и кто Хозяин?

Его рука рванулась вперед и ударила меня по одной из моих едва прикрытых грудей. Шлепок разнесся по пустой комнате и сделал легкую боль еще сильнее, поскольку острое жало глубоко вошло в мою грудь и усилило лихорадочный ожог.

— У твоих действий есть последствия, — сказал он почти буднично, когда его туфли оторвались от меня. — Готова ли ты пожинать плоды?

Я не ответила, мои уши были настолько напряжены, чтобы различить тихие звуки, которые он издавал, шурша в сумке, что казалось, будто они обжигались от усилия.

Несмотря на все мои усилия, я вздрогнула, когда мягкий поцелуй замшевых кисточек защекотал мою ключицу, а затем лег на плечо. Я вздрогнула, когда Александр склонился над моей спиной и горячо прошептал мне на ухо: «Ты готова к наказанию, жена?»

Больше я ему вопросов не задавала. Они обожгли мне спинку языка, но в моем мозгу не возникло побуждения зажечь их и бросить каждую горящую стрелу мысли в его голову, чтобы увидеть, как он тонет в костре моей ярости и боли.

Я уже зашла слишком далеко в подчинении. Его прохладное спокойствие струилось по моему языку и горлу, гася вопросы и подавляя этот огонь. Я могла бы возненавидеть его позже, заставить его обрести смысл в другой раз.

На данный момент я была свободна принадлежать ему.

Быть его — означало, что я могла заполучить его единственным способом, который он мне когда-либо позволял.

Как его сабмиссив.

— Да, Мастер, — сказала я, и слова вошли во что-то внутри меня, как ключ в замке.

И когда Александр холодно скомандовал:

— Покажись мне. Я хочу посмотреть, как ты изменилась с тех пор, как я в последний раз прикасался к твоей пизде, — я почувствовала щелчок замка и дверь распахнулась.

В моей голове было недоступное для меня пространство. Другой план, другое измерение, как бы вы его ни называли, это было место, выходящее за рамки ограничений мышления и социальных конструкций. Это была обстановка чистого ощущения.

Как бы я ни старалась на протяжении многих лет, мне никогда не удавалось достичь этого самостоятельно. Вибратор на моем клиторе, толстый член, втиснутый в мою тугую задницу, и четыре пальца, растягивающие мою пизду. Прищепки на сосках, подушечки для электронных стимуляторов в паху и несколько злобных пощечин по моей набухшей плоти. Даже несколько бесполезно проведенных ночей в известном БДСМ-клубе, где обученные Доминанты взяли меня в руки с моими любимыми кнутами и игрушками, всем, кроме секса, пока я не превратилась в дрожащую полосатую массу плоти.

Ничто не открывало неуловимую дверь в это табу, кроме восхитительного места.

Ничего, кроме Александра и его особого мастерства.

По моему телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодной комнатой.

Когда я не отреагировала достаточно быстро, Александр запустил руку мне в волосы и стащил меня со стула, так что я рухнула на пол на колени. Мгновенно, инстинктивно, моя голова изящно склонилась, позвоночник выпрямился, и мои руки встретились, как ожерелье, застегнутое за спиной.

— Как всегда, — сказал он тем же мягким тоном, с теми жесткими словами, которые всегда казались громче, чем он их произносил. — Но я всегда предпочитал, чтобы ты был украшена драгоценностями, которыми я владею, как на твоей плоти, украшенной бриллиантами и рубинами, так и с отпечатками синяков и любовных укусов.

Я хрипло застонала, когда он вонзил зубы в место соединения моей шеи и плеча и сильно втянул кожу, так что она распухла у него под языком. Когда он отпрянул с громким чмоканьем, влага восхитительно остыла на моей коже и покрыла мою кожу мурашками. Он коснулся этого места кончиком флоггера, который держал в руке, и нажимал, пока я не зашипела от боли.

— Мак на твоей коже, — пробормотал он, словно потерявшись в мыслях и желаниях. — Раньше я видел маки за Перл-Холлом и думал о том времени, когда я трахнул тебя там на земле.

— Да, — тихо прошипела я, потому что думала об одном и том же всякий раз, когда видела свой любимый цветок, навсегда запятнанный воспоминаниями об Александре и о том, как он меня трахал на прощание.

Я наклонила шею глубже, как лебедь, ищущий сна, только я искал глубокий, мрачно-вкусный укус Александра в мою шею. Я хотела, чтобы он посадил сад синяков под моей кожей, поливал их моими слезами боли и смотрел, как они распускаются под собственническим жаром его взгляда.

Я хотела, чтобы он использовал меня как холст, чтобы выразить все свои самые темные желания.

Используй меня, наполни меня, сделай своей изнутри.

Я думала, что слова содержатся в моей голове, громко гремят, но ограничиваются моим собственным разумом. Это были опасные слова для человека, который доказал, что может приходить и уходить, но держал наши связи на у себя в руках, так что я всегда была связана с ним, всегда была его, даже когда он меня не хотел.

Я бы никогда не произнесла их вслух, если бы была в здравом уме.

Но я не была.

Я никогда не была такой, когда руки Александра формировали мое тело в его искусстве.

— Я собираюсь использовать тебя. Я собираюсь отметить твой язык вкусом моего члена и твою кожу отпечатком моей ладони. Я собираюсь наполнить тебя. Я собираюсь прижать тебя руками и зубами и насадить на свой член, чтобы ты несколько дней чувствовал мой ожог между бедрами. Но ты уже знаешь, ты была моей внутри и снаружи с того дня, как мы встретились.

С моих приоткрытых губ сорвалось хныканье, я постыдно жаждала будущего, которое он описал, и была жалко разочарован тем, что оно еще наступило.

— Но сначала, — слова Александра откололись от его шикарного языка, как осколки гранита. — Ты докажешь мне, как сильно ты скучала по своему Хозяину. Как ты жаждешь снова стать моей добровольной рабыней.

— Я не чья-то рабыня, — почти пьяно пробормотала я, подстегиваемая инстинктом, но расфокусированная от тоски.

— Ах, вот здесь ты в корне неправа. Видишь ли, твое порабощение мной не имеет ничего общего с валютой и контрактами, а связано только с твоим желанием быть мной использованной. Ты принадлежишь мне во всех отношениях, которыми я могу пожелать.

Одна из его связанных рук внезапно оказалась по диагонали над моей грудью, наклонившись вниз по животу, так что он мог обхватить весь мою скольскую промежность одной большой ладонью. Я была прижата к нему, к нему, окруженная его теплом и прохладным лесным ароматом. Прошли годы с тех пор, как я была так близка к другому человеческому существу, и тот факт, что именно Александр вернул мое тело способом, известным только ему, заставил мой мозг вспыхнуть коротким замыканием с изысканной страстью и чем-то большим, чем-то неуловимым, что мои кости лучше расположились под кожей, как будто до этого момента они были сломаны и неправильно вправлены.

— Ты говорила, что мне придется снова заслужить твое подчинение, но это неправда, так ведь, моя красавица? Мне нужно снова заслужить твое доверие, твою нежность и твое бездонное сердце. Но твое подчинение? Ах, оно по сути и так мое. Так же, как луна владеет приливом, а солнце — небом.

Я открыла рот, возможно, чтобы протестовать, или, что более вероятно, чтобы попросить его трахнуть меня, как бы то ни было, даже если это испортило мне разум и сердце одновременно. Мое сердце болело от удара его сладких, нехарактерных слов. Мне нужно было что-то, что могло бы выбросить меня из головы, чтобы я смогла противостоять его эмоциональной атаке и сосредоточиться на физической. Он разжал меня, и я резко упала вперед, его освобождение было таким же мощным, как автомобильная авария, бросившая меня вперед.

Резкий шорох кожи, рассекавший воздух, когда я выпрямилась, успокоил меня на секунду, прежде чем я успела заговорить, а затем я застонала от сладкой боли после ударов плетью по голой коже моей спины.

Он сильно избил меня, было всего несколько секунд между каждым ударом, мягкие кисточки впились в мою плоть, словно острие ножа. Боль от порки выстраивалась, как горячие кирпичи, один за другим, в стену жгучего удовольствия у меня за спиной.

Я оставаласьв позе по его желнию, краснея от цвета его похоти, врезавшегося в мою кожу, и я чувствовала себя более комфортно, чем за последние годы.

Мне нужно было это, сгибаться до такой степени, что сломаться, просто чтобы почувствовать, как далеко я могу растянуться, просто чтобы знать, что я делаю все возможное, чтобы доставить удовольствие кому-то, кто достоин моих усилий.

А Александр был достоин.

Независимо от того, что он сделал, мое тело и душа, мой дух были в его власти, и я обещала нам обоим, что они никогда не будут такими.

Но я была слишком далеко в подпространстве, чтобы думать об ошибках своего пути, упрекать или стыдить себя за желания, которые слишком долго были вплетены в ткань моего характера, чтобы их можно было расшить и перемотать.

Поэтому к тому времени, когда Александр отошел от пульсирующей боли в моей спине, я была именно такой, какой мы оба хотели меня видеть.

Пустой, но живой и с одной-единственной целью.

Подчиниться воле моего Хозяина.

— В этот первый раз я не буду сдерживаться, — пообещал он, услышав лязг пряжки ремня и чувственный скрип расстегивающейся молнии. — Но ты примешь все, что я могу дать, как хороший маленький сабмиссив, не так ли, bella?

Затем горячий, твердый кончик его члена коснулся моих губ, окрасив их рассолом спермы. Я застонала из глубины своего сжимающегося кишечника, когда мой язык провел по его вкусу на моем рту. Он остановил мои усилия, вплетя твердые руки в мои волосы, прижимая мое лицо именно на том расстоянии и под углом, которые ему были нужны, чтобы использовать меня наилучшим образом.

— Открой рот и держи его открытым. Я хочу использовать тебя до тех пор, пока ты не потечешь слюной и не задохнешься на моем члене, а потом я хочу, чтобы ты заткнула рот ради этого.

Дрожь пробежала по моему телу, когда мои губы открылись. Мое горячее, тяжелое дыхание обдавало всю его длину, и мне остро хотелось, чтобы мне не завязывали глаза, чтобы я могла видеть, как пульсируют для меня толстые вены на его члене.

Вместо этого я почувствовала, как они скользят по моему языку, когда он запустил руки в мои волосы, чтобы прижать меня к своему члену, пока он не застрял у меня в горле. Я сглотнула вокруг него, напевая тайные слова своего удовольствия, пока ухаживала за его членом, пока он водил им по моим губам, как скрипач управляет своим смычком. Звуки, которые мы издавали вместе, были непристойными; влажное прикосновение моих губ к его коже, горячий вихрь моего дыхания, обволакивающий его длину каждый раз, когда он вырывался из моего горла, и слабая вибрация моих постоянных, бормочущих стонов и стонов. Мы наполнили пустую, просторную комнату музыкой его Доминирования и моего подчинения, и я никогда не слышал аболее приятной симфонии.

Наконец, со звонким хлопком он оторвал мои плотно сжатые губы от своего члена, за чем и последовал мой неодобрительный стон.

— Ты скучала по члену своего господина в своем горле? — холодно спросил он меня.

Я извивалась на коленях, холодный студийный воздух в сочетании с возбуждением скользил по моим бедрам из перегретой киски. Его грубость возбудила меня так, как никакая нежность. Это возбудило и его его, пока он не стал казаться гигантом мощи, Геркулесом по силе.

— Да, Мастер, — сказала я, дыша и причмокивая влажными губами. — Я не знаю, что я делала без него.

Небольшая часть мозга осознала, насколько постыдны были мои действия. Я была женщиной, которую презирали. Где мой праведный гнев и ярость? Где был мой позвоночник?

Он был прямым, как шомпол, и находился в идеальной позе сабмиссива.

Александр не просто использовал меня в тот момент, чтобы добыть себе удовольствие. Речь шла о том, что я использовала его для себя. Мне нужна была жестокость и объективация, может быть, даже больше, чем ему было необходимо управлять мной.

Речь шла о том, что он по-своему, на нашем тайном языке плоти и фетиша, доказал мне, что он все еще может заполнить все трещины в моем сердце золотом. Дать смысл моему мазохизму и скорую смерть кульминацией моих тревог и сомнений.

Это был Мастер, который заботился о своем рабе самым элементарным способом, которым только мог.

Александр убрал одну руку с моих волос, сдвинув при этом повязку с моего лица, а затем провел по моей заплаканной щеке и просунул два пальца мне в рот.

Я лихорадочно их сосала, мои глаза почти закатывались от удовольствия снова почувствовать вкус его кожи на моем языке. Когда я пришла в себя, посмотрела на него, жадно пожирая глазами его фигуру, нависшую надо мной, как лорд, требующий возмещения ущерба от своего вассала. От динамики силы у меня в уголках рта образовалась лужа слюны, и влага вытекла из моей распухшей мокрой киски, как опрокинутая банка с медом.

— Ты моя, — торжественно поклялся он, вытащив пальцы из моего рта и обхватив ими корень своего длинного члена. Я не спускала с него глаз, пока он медленно кормил меня, дюйм за стальным дюймом, так что я не могла дышать от его полноты, которая была по самые яйца в моем горле. — Ты моя во всех мыслимых смыслах. Моя, чтобы использовать. — Он вытянул член из меня до самого кончика, а затем толкнул обратно в теплую пещеру рта с такой силой, что я задохнулась рядом с ним. — Мой объект поклонения. — Еще один толчок. — Моя собственность.

Слюна капала с моих губ и брызгала на мою сжатую грудь.

Я была так близок к тому, чтобы кончить, что кружилась в воздухе, выискивая хотя бы слабый поток, который пронесся бы по комнате и открыл бы крышку моего скрытого желания.

Почувствовав мое отчаяние, Александр шагнул вперед, так что гладкая кожа его туфель плотно прижалась к моему мокрому клитору.

— Трахни себя сильно. Покажи мне, насколько ты распутна только для меня. Его сильный голос был похож на прикосновение руки к моему горлу.

Я наблюдала за его дымящимися серыми глазами, когда начала насаживаться на его ботинок в тот момент, когда он толкнул меня в рот. Запах нашего секса наполнял воздух, словно наркотик, который я не могла не затащить глубоко в свои легкие. У меня кружилась голова, я была опьянена неистовым желанием, отразившимся на его лице, тем, как ярко сияла его душа в его обычно непрозрачных глазах оловянного цвета.

Для нас обоих в мире не было никого, кроме друг друга.

Эта мысль прорвала ленту чувств, которая связывала меня вместе, так что каждый дюйм моего тела распутывался и разворачивался, пока я кончала от его действий. Александр наблюдал, как я кричала вокруг его члена так глубоко в моем горле, как я прижимала клитор к коже обуви, пытаясь добиться большего трения о гладкую выпуклость, а затем с торжеством в глазах он запрокинул голову назад и крикнул в потолок достаточно громко, чтобы эхо его оргазма разнеслось по комнате.

И он кончил.

Он утопил мой рот в горячей соленой жидкости, и я жадно проглотила его, алкоголичка после многих лет воздержания, наливающая себе выпить.

Прежде чем он кончил, он вытащил член и размазал по моей щеке две последние порции своей спермы. Я задыхалась, мой клитор пульсировал, как сердце колибри. Александр воспользовался возможностью, чтобы смазать пальцами семя на моей коже и провести им по моему языку.

— Как мой вкус, Topolina?

Я с вожделением напевала вокруг его пальцев, настолько увлекшись своим желанием, что мои запреты были стерты в пыль. Мне хотелось перевернуться на спину, раздвинуть ноги и умолять его трахнуть меня. Мне хотелось снова напрячь его ртом и ткнуться носом в его щеку, просто чтобы приблизиться к его мускусно-соленому аромату.

Его мягкий темный смешок нежно ласкал мою кожу. Я закусила губу, чтобы остановить протест, когда он отошел, но он вернулся прежде, чем мое беспокойство успело усилиться, его ноги прижались к нежной коже моей спины. Дрожь пробежала по моей спине, когда его большие, грубые руки скользнули по моим ключицам, собирая густую вуаль моих волос с обеих сторон, чтобы он мог убрать ее с моей шеи.

Я глубоко и резко вздохнула, когда холодная тяжесть опустилась на мое горло и с громким щелчком сомкнулась под моими волосами.

Мне не нужно было видеть или трогать, чтобы понять, что Александр заключил меня в ошейник.

Моя киска ощущалась тяжелой, пульсировала глубокой, тупой пульсацией, которая не позволяла сосредоточиться ни на чем, кроме этого холодного укуса металла на моей шее.

— Вот кто ты есть, — прошептал он мне на ухо, проводя золотыми шипами вокруг моего горла так, что я вздрогнула. — Не просто рабыня, безделушка, которой можно владеть, выставлять напоказ и наказывать, но моя рабыня, моя topolina, женщина такая красивая, что мне больно. Такие могущественные воины, как Жанна и Артемида, содрогнулись бы у твоих ног. Знаешь, что я чувствую, когда заставляю тебя потеть, кончать и плакать? Это заставляет меня чувствовать себя богом, достаточно свирепым, чтобы заслужить тебя, и крестьянином, совершенно недостойным такого великолепного подарка.

Каждый дюйм моей кожи покалывал от страха и надежды. Мне хотелось закрыть глаза и впитать его слова, как заброшенное растение, выставленное на свет после долгого пребывания в темноте.

Но он был прав. Я ему не доверяла.

Он не защитил меня от Ноэля и Ордена.

Он никогда не любил меня в ответ.

На карту все еще было поставлено слишком многое, чтобы отдаться ему так, как я это сделала в те последние месяцы в Перл-Холле.

Моя семья, Эшкрофт, Сальваторе и Данте… и меньше всего — мое сердце.

— Пожалуйста, — тихо выдохнула я, благословляя. — Пожалуйста, Ксан, пусть этого будет достаточно.

Он замер, услышав, что я использовала для него свое нежное имя, и на мгновение я забеспокоилась, что он рассердится, если я нарушу сцену, разъяренный тем, что я откажу ему, хотя прошли годы и я ничего ему не должна.

Но затем он прижал ладонь к большому рубину, лежащему в углублении моего горла, и с открытым ртом поцеловал мою точку пульса.

— Пока, — мрачно согласился он. — Но день, когда я потребую все это, быстро приближается.

Я не спросила его, почему.

Почему сейчас?

Почему вообще?

Почему даже после всех этих лет?

Я проглотила их ожог, когда они застряли в моем пищеводе. Я хотела этого — его рук на моем теле, его члена внутри меня, его слов, дышащих на мою кожу — слишком сильно, чтобы отказать себе в этом чуде сейчас. Я могла бы позволить этому попрощаться. Настоящего прощания я не смогла получить, когда Ноэль избил меня и выгнал из поместья Перл-Холл и из страны. Слёзы обожгли мои нежные глаза, но я сморгнула их и сосредоточилась на настоящем моменте. Если бы это был последний раз, когда я наслаждалась сексом и близостью, я бы баловалась так же чрезмерно, как Дионис вином.

Сделав глубокий, бодрящий вдох, я наклонила голову в сторону, открывая больше кожи блуждающим губам Александра.

Он принял это за молчаливое согласие.

— Спасибо, Bella, — выдохнул он, словно принимая благословение от священника. — Я скучал по твоему изысканному телу и не собираюсь прожить ни дня, чтобы не увидеть его снова, даже когда мы на расстоянии. Раздвинь ноги и покажи мне эту великолепную мокрую киску, — пропел Александр, отступив назад и потянувшись к камере, которую он оставил на боковом столике слева. — Я планирую сфотографировать ее, прежде чем трахнуть ее.

Вы когда-нибудь просыпались ото сна, уже плача, потому что знали, что это был всего лишь сон, и его потеря была настолько реальной, что вы чувствовали ее, как биение в своем сердце?

Именно так я проснулась на следующее утро после того, как Александр завладел моей фотосессией.

Я свернулась, как кошка, моя голова сжалась в изгибе руки, мои ноги были плотно прижаты к груди, как будто я могла защитить себя от вреда, занимая как можно меньше места.

Это не имело никакого значения для мужчины позади меня, который обхватил меня, как ковш, чаша его бедер плотно прилегала к моей заднице, его передняя часть тела срослась с кожей на моей спине, его руки и ноги запутались в моих волосах и пальцах ног, как будто он должен был владеть мной сверху донизу, даже во сне.

И он спал.

Я чувствовала мягкую ласку его прерывистого, глубокого дыхания на своей обнаженной шее и его вес, такой тяжелый, как свинцовая скоба.

Больше всего мне хотелось повернуться в его объятиях, коснуться кончиками пальцев крутого изгиба его густых ресниц и вдыхать каждый его вздох после того, как он сделал это.

Затем я хотела провести остаток дня на слегка бугристой кровати в причудливом отеле типа «ночлег и завтрак», который мой агент забронировал для меня на Берегу Ящериц, пока Александр учил бы меня новым и трудным способам поклонения ему.

Но я бы не стала делать ничего из этого.

Мое сердце казалось новорожденным в груди, слишком слабым и слишком маленьким, чтобы выдержать стресс моего взрослого тела и разума. Я прижала кулак к грудной клетке и почувствовала, как оно слабо трепещет, словно задыхающаяся бабочка, запертая в банке.

Мне нужно было расстояние, чтобы восстановить свои стены, построить крепость лучше, чем предыдущая, чтобы я могла снова выжить без Александра. Мое сердце сжалось при одной мысли о том, чтобы оставить его в этой постели, не говоря уже о том, чтобы провести один или дюжину дней, связанных вместе, без него рядом со мной.

Как можно было так сильно любить кого-то, если ты не проводил с ним много времени?

Правда ли, что из чего бы ни были созданы души, две могут быть одинаковыми? Одно сердце разрезали на две части и спрессовали в отдельные сундуки в надежде, что однажды они найдут друг друга.

Я не думала, что Бог, наука или Вселенная были настолько романтичны или жестоки, но я не могла найти более простого объяснения моему продолжающемуся и абсолютному обожанию человека, которого я когда-то называла своим похитителем.

Мой терапевт мог бы снова сказать «Стокгольмский синдром», универсальное оправдание любви к кому-то, наделенному властью, который воспользовался вами.

Да, Александр воспользовался мной, но какая-то тайная, первобытная часть меня жаждала, чтобы он взял больше.

Он вздохнул во сне, и я неловко повернула голову, чтобы увидеть, как он нахмурил брови, раскрыв трещины на его лице и показав, насколько ему было ближе к сорока годам, чем к тридцати. В золотых волосах над ушами было серебро, но на макушке все еще оставалась густая мягкая копна волос. В остальном на его лице и в твердом, идеально скроенном и пропорциональном теле, которое так тесно прижалось к моему, было очень мало свидетельств последних четырех лет.

Мне пришлось уйти оттуда.

Я осторожно оперлась на локоть и обыскала комнату. Моя одежда была сложена и положена на сиденье в углу, потому что Александр был требовательным доминантом и ему нравилось приказывать мне что-то сделать, чтобы увидеть, как я подчиняюсь. Рядом с ним были сложены мой багаж и сумка, а сверху лежал брошенный телефон.

Это будет легкий побег, пока он не проснется.

А Александр был высшим хищником; у меня не было возможности вырваться из его хватки, не разбудив его и не попав снова в ловушку его господства.

Металл мигнул в щели света, проникающего сквозь шторы, и я повернулась дальше, чтобы увидеть свой рубиновый ошейник и брошенные кожаные и металлические наручники, которые Александр использовал, чтобы связать меня в сложные позы после того, как мы вернулись в комнату прошлой ночью.

Мои щеки горели, как две плиты, когда я вспоминала, как он приковал меня цепью к медному изголовью кровати, поставив меня на руки и колени, с поднятой задницей, и мои ягодицы разошлись, как страницы книги, под его большими руками. Он ел меня в течение часа, используя свои зубы, язык, губы и пальцы, пока я не начала капать соком по внутренней стороне бедер и не прижалась к его лицу, отчаянно нуждаясь в большем. Он взял мой рот и киску в студии, фотографируя меня для своего удовольствия в непристойных, наглядных позах, которые до сих пор заставляли мое тело сжиматься, как кулак, но он ждал, пока мы окажемся в мягкой кровати, чтобы снова завладеть моей задницей. Каким-то образом я забыла, как анальный оргазм разорвал меня на части и оставил мои мышцы изношенными, как расщепленные провода.

Я стряхнула воспоминания, хотя моя киска была влажной и сжалась от желания. Я не могла позволить себе поддаться своей похоти, если хотела уйти от Александра.

И я это сделала.

Какие бы красивые слова он ни говорил прошлой ночью, они давно рассеялись в холодном свете рассвета. Я не знала, в чем заключалась его игра, но понимала, что она есть. Каждый этап наших отношений был тщательно рассчитанным шагом по всем направлениям. Я еще не знала, к чему это приведет, но наконец-то мне хватило ума не позволить ему заставить меня туда пойти.

Работая быстро и бесшумно, я наклонилась к тумбочке и надела наручники на палец. Я затаила дыхание, медленно натягивая кожаную подкладку на одно из его запястий, высвобождая его пальцы из своих волос, чтобы продеть цепочку через латунную перекладину изголовья, а затем пристегнула вторую манжету к другому запястью.

В ту же секунду, как он был закреплен, глаза Александра вспыхнули, как фары, прижав меня к дальнему свету, застывшего и страшного, как олень.

После короткой, яростной секунды общения мы оба приступили к действию.

Я выбралась из его тела на пятках и руках, по-крабьи подошла к концу кровати, чтобы его тянущиеся пальцы не могли схватить меня.

— Козима Дэвенпорт, — прорычал он, парализовав меня не из-за своего ядовитого тона, а потому, что я уже много лет не слышала своего имени замужней женщины, и только тогда, один раз из его собственных уст.

Даже в моем нынешнем состоянии мне это нравилось.

— Какого черта ты думаешь, что делаешь? — спросил он меня, произнося каждое слово, как пули, выпущенные из холодного патронника пистолета.

Я моргнула и закусила губу.

— Я ухожу.

От ярости его лицо потемнело настолько, что он выглядел скорее монстром, чем человеком.

— Нет, абсолютно точно.

Я стиснула зубы, пытаясь справиться с непреодолимой требовательностью в его голосе, и начала напевать себе под нос, соскользнув с кровати и быстро надев свой толстый свитер ржавого рыжего цвета и шелковистую бежевую юбку цвета устрицы.

— Ты снимешь с меня наручники в ближайшие две минуты, Козима, или я заставлю тебя очень сильно пожалеть о твоем непослушании, — мрачно пообещал он.

Я напевала громче, не обращая внимания на то, как быстро участился мой пульс, словно добыча, убегающая от хищника. Я продолжала бросать на него быстрые короткие взгляды, пока одевалась, просто чтобы убедиться, что он все еще крепко привязан к кровати.

Его глаза сверкали такой яростью, что у меня затрясся живот.

— Послушай это, Topolina (с итал. мышонок), — сказал он, и его голос был настолько тихим, настолько наполненным гравием, выкопанным со дна его каменного ядра, что я едва могла разобрать слова. — Если ты думаешь, что мое заключение помешает мне вернуть тебя, ты глубоко ошибаешься. Нам с тобой есть что обсудить, вещи, которые я надеялся вынести на свет сегодня утром. Но если ты настаиваешь на том, чтобы вести себя глупо… — Это слово ударило меня по лицу, но я продолжала дергать свои сапоги до колен, как будто не чувствовала его презрения, как отпечаток руки на своей щеке. — В следующий раз, когда я найду тебя, я прикую тебя наручниками к каждой ножке кровати и буду бить твою киску, пока ты не выплачешь все слезы, которые может предложить мне твое тело, а затем я трахну твою израненную, травмированную киску и намажу своей спермой порезы на твоей заднице. Затем, когда ты потеряешь способность мыслить или чувствовать, я заключу тебя в свои объятия и буду держать там, пока ты, черт возьми, не выслушаешь то, что я хочу сказать, — взревел он.

Но я уже торопливо тащила свой чемодан к двери, с трудом открывая ее, и медлила в дверном проеме, чтобы в последний раз жаждущим взглядом взглянуть на лорда в моей постели. Он сидел прямо, большие мышцы на его руках извивались веревкой под золотистой кожей, когда он натягивал наручники, его брюшной пресс был настолько четко выражен, что напоминал шахматную доску, ожидающую, пока мой язык и пальцы поиграют на ней.

При виде его у меня во рту пересохло. Он был сексуален и царственен, каким-то образом даже связан, лев, который, как известно, был в нескольких секундах от того, чтобы вырваться на свободу и сожрать вас целиком.

— Пожалуйста, — сказала я ему с тихим отчаянием. — Больше не приходи за мной. Я не хочу провести с тобой полжизни. Я не хочу быть твоей тайной или твоей рабыней. Я устала существовать во тьме, отпущенная в твою тень. Теперь я знаю, что заслуживаю света, и клянусь, Ксан, даже несмотря на то, что я не смогу справиться с этим — с тобой — если ты придешь за мной, я могу сдаться, и я никогда не буду удовлетворена тем, что ты можешь дать.

Александр уставился на меня, плотно сжав рот, прядь золотистых волос застряла на ресницах, но все, что он делал, это смотрел, как я медленно выхожу из открытой двери, а затем закрываю ее перед его лицом.

Восемнадцать часов спустя после того, как Козима бросила меня во второй раз, мой гнев так и не утих. Я чувствовал, как он течет по моим венам, густой и химический, как опиум, в моей крови. Даже Риддик, которого я, наконец, назвал своим самым близким другом за последние четыре года, был осторожен со мной в те часы, когда она ушла, и почти не произносил ни слова, если только это не требовало подтверждения планов поездки.

Сказать, что ее бегство меня сильно рассердило, было бы грубым приуменьшением. Я злился и на нее за то, что она сбежала, и на себя за то, что я верил, что она сразу подчинится.

Прошло четыре долгих года с тех пор, как Козима пришла мне на помощь, и она провела бесчисленные часы в терапии, на занятиях по медитации, читая книги по самопомощи, написанные самовозвеличивающимися гуру, чтобы преодолеть свою потребность служить мне.

Я должен был знать.

Но мой восторг сделал меня небрежным. Я был девственником в ее брачную ночь, зная, что наконец-то получу заслуженное удовлетворение, союз, к которому стремился годами, и недооценил тот факт, что моя невеста все еще сопротивлялась.

Она не знала, как изменилась моя жизнь с тех пор, как она в первый раз встала и ушла от меня.

Она не знала, какие жертвы я принес.

Людей, которым я угрожал и которых калечил, чтобы достичь своих целей.

Поместье, которое я отдал Ноэлю как подарок и тюрьму, чтобы знать, где живет Дьявол, даже когда я стремился покончить с ним.

Она ничего не знала, мой мышонок.

Как обычно, ради ее собственной безопасности ее держали подальше от мужских механизмов, и это привело к далеко не удовлетворительному финалу для нас обоих.

Похоже, мне пришлось усвоить этот урок еще раз, прежде чем я поклялся никогда больше его не повторять.

К концу этой ночи Козима Дэвенпорт точно будет знать, где я нахожусь, и, следовательно, где она тоже, потому что, если бы она захотела признать, мы были недвусмысленно связаны; две планеты, запертые на орбите.

У меня был план, чертовски хороший, который был составлен в кабинете премьер-министра посреди ночи после того, как много лет назад я вернулся после встречи с Козимой в Милане за ужасным кофе и бесконечными разговорами о политике, морали и мести.

Согласно этому конкретному плану, я не должен был связываться с Козимой, пока все не закончится.

Она была моей наградой в конце моего пути героя.

К сожалению, хотя я и пошел по пути героя, меня по-прежнему тянуло к злодейским наклонностям, и в тот момент, когда таблоиды разоблачили ее предполагаемый предстоящий союз с придурком Мэйсоном Мэтлоком, мои добрые намерения рассыпались пеплом.

Даже через мой труп я не мог позволить кому-либо претендовать на женщину, которую я уже сделал своей. Я бы убил каждого мужчину, который хотя бы мечтал сделать ее своей. Козима была и всегда будет моей. Даже если она этого не знала.

Я не планировал так грубо обращаться с ней на благотворительном балу, но моя Козима была настолько восхитительна, что не было другого правильного образа действий, кроме как публично — возможно, глупо, учитывая тайный характер моей жизни в прошлые четыре года — купить ее еще раз.

Во многом это было символично, обмен денег на свидание. У меня не было желания провести с ней одну жалкую ночь, и я не чувствовал необходимости просить или торговаться с кем-либо за эту привилегию, но я подумал, что это был очень приятный, хотя и несколько драматичный жест.

Особенно после того, как я отверг ее в Милане. Вид ее бесценного, потрясающего лица, разбитого тысячами мелких трещин и осколков, когда я так безжалостно уронил ее сердце на крышу Дуомо и раздавил его каблуком, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Это было необходимое зло. Орден внимательно следил за Козимой в течение первого года нашей разлуки, углубляясь в ее интернет-историю и привычки ее новой жизни в Нью-Йорке. Я тоже. И для обеих сторон было очевидно, что Козима все еще одержима мной, ее бесконечные встречи с психотерапевтом, заказы книг на Amazon и один злополучный визит в БДСМ-клуб были более чем свидетельством этого.

Поэтому, чтобы убедиться, что она в безопасности, мне пришлось раздавить ее.

Не было большей пытки, чем любить женщину и не иметь возможности обладать ею. Единственное, что облегчило боль за последние четыре года, — это прогресс в борьбе с тем самым Орденом, куда я пришел проникнуть той ночью.

У меня было достаточно информации о большей части Ордена, чтобы пожизненно засадить некоторых из самых влиятельных людей, включая Ноэля, который находился под домашним арестом в Перл-Холле за свои коррупционные отношения с администрацией порта Фалмут.

Конец был близок, и лучший человек, более сильный человек держался бы подальше от Козимы, пока все не закончится.

Но я не был более сильным человеком.

Я был полностью разбит тяжестью Козимы в моей груди, якоря и цепи, которые натягивались во времени и на расстоянии между нами.

Она не могла выйти замуж за другого мужчину.

Ни в коем случае теперь, когда я добился ее подчинения и ее неохотной капитуляции, я не смог бы провести еще один кровавый, мучительный день без нее.

Это привело меня к двери нью-йоркского центра Ордена, Клуба «Бахус», где я грубо показал обществу нос и забрал то, что принадлежало мне.

Женщины, как украшения, свисали с потолка, нанизанные на золотые цепи, алмазные веревки, жемчуг на нитях из армированного углеволокна, чтобы красавицы не упали на пол в клубке богатств. Они были подвешены в различных позах красивыми петлями шибари. Рыжая висела из воздуха вниз головой, ее волосы были пылающей стрелой, ее ноги были прикованы наручниками к деревянному луку, колени вывернуты наружу, а обнаженная киска была обнажена. Они превратили ее в символ лука и стрел, классического оружия охотника.

Другая медленно вращалась, склонив шею и выгнув спину, пока ее голова почти не коснулась острого пальца ноги, как балерина, вертящаяся в музыкальной шкатулке. Она была схвачена ярдом мерцающего бледно-розового шифона, три куска которого обхватывали ее горло и удерживали его натянутым назад в тщетной попытке коснуться ее поднятого правого бедра.

Они были бы так прекрасны, если бы согласились на это. А так я мог прочитать страх в их стеклянных глазах, почувствовать металлический привкус их стрессового пота, разбавляющий пропитанный кожей воздух клуба.

Пятнадцать девушек украшали роскошный интерьер Клуба «Бахус», трапеции света от мягко покачивающихся люстр разрезали их кожу на кусочки золота. Мужчины рисовали эти желтые фигуры на своей коже, когда они гуляли по огромной комнате, пили виски и дружелюбно болтали со своими товарищами, глазея и приставая к выставленным напоказ женщинам.

У меня не было никакого желания присоединяться к ним.

Большинство мужчин не знали меня в лицо, но некоторые знали, и весь мой план заключался в том, чтобы оставаться анонимным до последнего момента.

Я проскользнул сквозь тени по краям стен, отделанных синей парчой, пока не нашел кресло с бархатной обивкой, с которого была идеальная точка зрения для моей цели.

Моя красавица была подвешена в тончайших золотых цепях, тысячи из них связывали ее груди в раздутые вершины, обвивали ее живот и между бедрами так, что ее ноги были согнуты и раздвинуты, открывая ее киску прохладному воздуху комнаты и горячим глазам покровителей. Ее руки были сложены над головой и полностью покрыты золотом, что казалось, что она носит их как корону.

Она была единственной женщиной во всей комнате, которая смело смотрела из своего рабства, которая поднимала подбородок настолько, насколько позволяли веревки, чтобы она могла смотреть в глаза каждому из своих развратных поклонников и молча посылать их всех к черту.

Богиня в цепях все еще была богиней.

Никакие маневры или господство над ней не изменят этого.

Боже мой, от нее у меня перехватило дыхание.

Я щелкнул пальцами одному из парней, ходивших вокруг с подносом с напитками, и украл для себя чужой виски. Мальчик поджал губы, но не произнес ни слова протеста, отстранился и вернулся к своим обязанностям.

Он знал свое место лучше, чем Козима, а у нее за плечами были годы резкости и мужского доминирования.

Потягивая виски двадцативосьмилетней выдержки Лафройга, я задавался вопросом, была ли ее неспособность сломаться причиной того, что я пришел в такой восторг от нее. В ее подчинении не было ничего хрупкого или пустого, ничего, что могло бы сломаться под силой воли другого мужчины.

Она была слишком теплой, слишком эластичной и замкнутой, чтобы вот так щелкнуть. Вместо этого она сгибалась, извивалась и принимала формы, продиктованные моей властью. Это делало красоту ее подчинения совершенно пьянящей и бесстыдно дурманящей, потому что под моим контролем была не просто случайная, сломленная женщина, а сильная и воодушевленная женщина, которая решила подчиняться моим командам.

Было взаимное уважение к силе, которую каждый из нас отдал в обмене.

Если бы вы спросили меня много лет назад, когда мой отец впервые заставил меня высечь одного из своих рабов, уважал ли я когда-нибудь женщину так, как я уважал свою жену, я бы подумал, что вы сумасшедший.

Но в тайне правда об этом нашла бы отклик.

Я ненавидел то, как Ноэль обращался со своими рабами, и как только я стал достаточно взрослым, чтобы выдержать побои вместо них, я принял это.

Всю свою жизнь я верил, что запрограммирован быть точной копией своего отца. Что моя природа всегда будет перевешивать заботу, которую проявляла моя мать.

Когда я сидел в темноте гедонистического клуба и пил скотч, планируя расчленить человека, который стоял рядом с Козимой, как ее ложный бог, облегчение, которое охватило меня, было похоже на крещение.

Я не был настолько глуп, чтобы думать, что мои чувства к Козиме смыли кровь с моих рук или бесчисленные темные дела, свидетелем которых мне пришлось стать членом Ордена. Я по-прежнему, непреклонно и всегда оставался злодеем, которого так желал мой отец еще до рождения.

Но если бы у меня было сердце, я бы любил Козиму со всех сторон.

Если бы я мог быть героем, каким бы то ни было образом и на какой-то отрезок времени, то это означало бы спасти женщину, которую я называл своей с того момента, как она спасла мне жизнь в миланском переулке пять лет назад.

Свет по всему клубу потускнел, когда одного из висящих рабов освободили и повели на главную сцену для первой выставки вечера. Мужчины, слонявшиеся по комнате группами, нашли свои места для представления, но не раньше, чем в последний раз прикоснулись к выставленным напоказ рабыням.

Один мужчина, румяный, как ирландец, сжал Козиму между ног, а затем облизал свои пальцы один за другим.

Ярость, бурлившая в моем нутре, не была горячей или вулканической. Это были ледниковые колоссальные куски льда, отколовшиеся в пенящиеся арктические воды. Это пролило ясный и прохладный свет на мои мысли, пока я размышлял о том, как я убью того ирландца за то, что он прикоснулся к моей красоте.

Она могла бы сбежать от меня — и она бы за это поплатилась, — но независимо от расстояния и времени между нами, Козима Ломбарди Дэвенпорт была моей.

Я не хотел, чтобы у нее была жизнь с другими, диалог или даже монолог отдельно от меня или моего имени. Я не хотел провести больше ни секунды, чтобы она не поняла, что мое собственничество не имеет ничего общего с переходом денег из рук в руки или подписанием контрактов, а все связано с тем, как одна душа может владеть другой.

Назовите это колдовством, назовите чарами, но что бы это ни было, я уже давно отдался этому.

Она тоже это сделает, как только я вытащу ее из опасной ситуации, в которой она оказалась с Эшкрофтом.

Риддик молча появился рядом со мной, расставив ноги и сцепив руки за спиной, как солдат, ожидающий приказа.

— Она следующая, милорд, — пробормотал он, глядя с темной яростью на Эшкрофта, проводящего рукой по внутренней стороне бедра Козимы.

— Терпение, Риддик, — сказал я ему, хотя осколок ледяной ярости болезненно пронзил мое горло, когда я пытался его проглотить. — Ты знаешь, что с ним делать, когда придет время?

Он коротко кивнул, явно не тронутый сексуальной демонстрацией доминирования и подчинения, происходящей на сцене. Эхо рыданий раба, разносившееся по комнате, не имело значения для человека, который стоял рядом со мной много лет.

Только дрожь бедра Козимы, когда она вырвалась из затяжного прикосновения Эшкрофта, заставила оловянного человечка наполниться чувствами.

Я знал это, потому что то же самое чувство отзывалось внутри меня.

Наконец первый лорд закончил со своим рабом, и раздались аплодисменты. Никто не был в восторге от выступления. Ему не хватало криков, крови и мольбы— трех краеугольных камней оценочной рубрики «Процесса».

— Итак, джентльмены и рабы, я знаю, что мы ждали, чтобы увидеть, что Эшкрофт сделает с супермоделью, и я уверен, что это будет восхитительно. Эшкрофт и рабыня, пожалуйста, выходите на сцену.

Я смотрел, не дыша, даже не моргая, как мужчина быстро высвободил Козиму из цепей, а затем протянул поводок через кожаный ошейник у ее горла, прежде чем заставить ее ползти за ним на возвышение в задней части комнаты.

Мое тело двигалось, как дым, сквозь тени, бесшумно поднимаясь по лестнице слева от сцены, где я прятался за темно-синим занавесом. Чья-то рука скользнула в карман моего пиджака на шелковой подкладке и осторожно сжала шприц между костяшками пальцев.

Эшкрофт сказал толпе что-то, что рассмешило ее, когда Козима опустилась на колени в идеальной покорной позе.

Я открыл пластиковую крышку и залез глубже под бархатные шторы.

Туфли Эшкрофта щелкнули, как таймер тикающей бомбы, когда он пересек черную лакированную сцену ко мне, чтобы забрать часть множества инструментов, разложенных на буфетах за кулисами.

Щелкни, щелкни, щелкни.

Он казался мне параллельным; его профиль был острым от предвкушения того, что должно было произойти. На его губах была улыбка, искривленная, как его похоть, во что-то уродливое.

Я вытер его с лица одним плавным махом, шагнув из черноты, обвил его руками, а затем сжал, как питон. Моя жертва замерла от страха еще до начала борьбы, но на самом деле это была вовсе не борьба.

Я обхватил его ногой, чтобы прижать его спотыкающийся шаг вперед к своей груди, прижимая его ближе, удушая сильнее.

— Ты смеешь прикасаться к тому, что принадлежит мне, Эшкрофт? — Я прошипел ему в ухо, достаточно громко, чтобы меня услышали сквозь грохот прилива крови к его голове.

— Не твое… больше, — сумел он прохрипеть.

Боже мой, но мне хотелось тут же разорвать его на части, вывернуть его позвоночник так, чтобы он сломался и все внутри него рассыпалось, как конфета, из папье-маше.

— Козима есть и всегда будет моей, — спокойно сказал я ему, сосредотачиваясь на своем дыхании, чтобы не убить его слишком быстро и не положить конец всему веселью, которое я для него запланировал. — Но даже если бы это было не так, я бы все равно убил тебя за то, что ты шантажировал ее, за то, что ты посмел прикоснуться к женщине, которая намного лучше, чем ты сам, жалкий ты человек.

Затем, прежде чем он успел разозлить меня до убийства, я вонзил кончик иглы, которую держал в одной руке, глубоко ему в шею и ввел наркотики в его организм.

Через десять секунд он вышел из строя.

Риддик вышел из темноты, чтобы поймать его, а я позволил ему упасть вперед из моих рук.

— Держи его на железном стуле, пока я не доберусь туда, — напомнил я своему слуге и другу. — Каким-то образом ублюдок сохранил способность достигать эрекции после того, как в последний раз сидел на шипастом троне. Следи за тем, чтобы та же ошибка не повторялась снова.

Я развернулся прежде, чем Риддик успел ответить. Толпа за сценой начала роптать по поводу задержки, и я не хотел давать им повода для расследования. Я быстро собрал свои инструменты и вышел на свет сцены.

При смене Доминанта раздался коллективный вздох, но никто не выбежал на сцену, чтобы помешать мне продолжить выступление. Подобные вещи происходили. Мы все были львами в клетке, наполненной ограниченным запасом мяса. Не существовало правил, ограничивающих нашу естественную агрессию и потребность в доминировании, поэтому процветали только сильнейшие.

И я был сильнее всех.

Козима стояла на коленях, склонив голову, ее вуаль блестящих черных волос казалась почти синей в свете прожекторов. Она не знала, почему публика ахнула, но напряженные плечи и упирающиеся в пол пальцы ног говорили о ее готовности готовиться к худшему.

Почти обнаженная и связанная, моя красавица все еще была гладиатором.

Музыка пульсировала из динамиков, как тяжелое сердцебиение, когда я обмотал поводок вокруг ладони и с его помощью заставил Козиму встать на колени, чтобы уменьшить нагрузку на ее шею. Склонившись ко мне, она приоткрыла рот, как расколотая вишня, я почувствовал, как при виде нее у меня напрягается член.

— Ты готова к наказанию, жена? — спросил я в ее влажные губы, прежде чем провести языком по ее подбородку и крепко вонзить зубы в ее шею.

Ее вздох пронзил воздух, как восклицательный знак, когда ее тело покачнулось еще ближе к моему. Я видел, как ее золотые глаза повернулись к моим и потемнели от потрясенного облегчения и темного желания.

«Да», — сказал я ей глазами, это она заслужила за то, что приперла меня к кровати и убежала от меня.

Снова.

Она заслуживала того, чтобы ее наказали так, как я считал нужным, и я заслуживал наблюдать за ее борьбой за удовлетворение каждого требования в качестве компенсации.

Ее глаза вспыхнули, горячие, как центр пламени. В таком жаре я мог прочитать гневный вопрос так же легко, как чернила со страницы.

Почему ты не спасаешь меня отсюда?

Моя ответная ухмылка прорезала левую половину моего лица и наполнила грудь каким-то холодом.

Не от ярости, а от прохладной металлической точности, которая возникает при вступлении в Доминирование.

Я подтащил ее ближе за поводок, вместо того, чтобы самому наклониться, потому что с этого момента каждое действие было направлено на то, чтобы подчеркнуть разницу в силах между нами.

Я вел, а она следовала.

— Потому что, Topolina (с итал. мышонок), — ответил я на ее невысказанное требование, — я не твой спаситель, пришедший увезти тебя в сказочную страну. Я твой Мастер, и это? Это мое доминирование.

Ее дрожь пробежала через кожаный поводок по моей руке, стальной стержень пронес поток молнии ее желания прямо через мою плоть.

Сила момента была настолько осязаемой, что я чувствовал, как гудит моя кожа.

Без предупреждения я ослабил натяжение поводка, но вместо того, чтобы рухнуть на землю в клубке неуклюжих конечностей, Козима поплыла по земле, как шелк, в идеальной позе послушания.

Ее самообладание было единственным ответом, который мне нужен был, чтобы знать, что она хотела этого, нуждалась в этом так же сильно, как и я.

В сложном танце нашего воссоединения это была основная комбинация движений. Все, что мне нужно было сделать, это вести, и моя красавица всегда и неизбежно следовала бы за мной.

Маленький серебряный столик на колесиках, какой можно найти в отделении неотложной помощи, был установлен сбоку от сцены, куда я, проходя мимо, складывал свои игрушки, а затем вернулся к нему. Якобы я расставил там инструменты, словно размышляя над сценой, которую планировал увидеть со своим рабом. На самом деле мне понадобился момент, чтобы снова взглянуть на нее, покорную, настолько впечатляющую, что казалось, будто пылающая стрела пронзила мою грудь.

Я ощутил тяжесть ее идеальной формы груди, красновато-коричневые кончики сосков, сморщенные на нарочито холодном воздухе. Это были большие груди, чуть ли не непристойные на ее хрупком теле, ее тонкая талия и явный провал под выпуклостями, ее бедра, округлые, но тонкие, суженные в самые длинные ноги, которые я когда-либо видел. Она была совершенством. Не потому, что она соответствовала стандартному определению красоты, измеряемому средствами массовой информации и современными идеалами, а потому, что в ее форме была болезненно привлекательная двойственность; уверенность и сила отпечатались в каждом изгибе ее форм, в то время как в каждой впадине хранилась юношеская уязвимость человека, гораздо менее опытного, чем ее сделали трагические переживания.

Глядя на нее таким образом, я остро напомнил себе, что раньше я был слеп, что заботиться о ней так, как я хотел бы, было величайшим из всех моих значительных даров и обязанностей.

Я осторожно снял пиджак и положил его на стол, а затем методично закатала рукава классической рубашки.

— Кто, можно сказать, выступает? — спросил один из судей, сидя за длинным столом в центре комнаты.

Я мог видеть раба, склонившегося под столом и обслуживающего его член, блестящий и чуждый в голубом свете клуба.

Так же тщательно, как я сложил свой пиджак, я спрятал всю энергию своей привязанности к Козиме в небольшой, спрессованный пакетик и засунул его в самые дальние уголки своего разума, так что, повернувшись лицом к комнате, полной мужчин, я планировал выпотрошить их. И все, что они увидят, — это один из них.

Высокомерный лорд, считавший, что каждый должен преклонить колени перед его силой и убеждениями.

— Я Александр Дэвенпорт, граф Торнтон, наследник герцогства Грейторн. А это, — сказал я, подходя к женщине, с которой планировал провести следующий час, разбирая ее на части, а в следующем столетии собирая заново, — моя рабыня.

Он связал меня несколькими сложными узлами веревкой, такой же шелковистой и черной, как мои волосы. Оно скользнуло по моей коже, а затем сжалось; змея безошибочно обвилась вокруг своей добычи. Это давало ту же удивительно медитативную эйфорию, которую дает околосмертный опыт; та ясность и почти болезненное предвкушение, которые могут вызвать у умирающего человека эрекцию. Я была обнажена, если бы не эти веревки, и они, казалось, подтверждали мою наготу и подчеркивали полную открытость моего тела толпе.

К тому времени, как он закончил методично связывать меня в определенную позу, я задыхалась, груди были стянуты так туго, что превратились в румяные выпуклости, похожие на пустынную скалу, ноги были широко расставлены, и только пальцы ног упирались в землю, руки были связаны в одну косу над головой, соединены к опущенному крюку с потолка. Моя киска была полностью обнажена, холодный воздух, как острые зубы, касался нежной плоти, жадные глаза мужчин в клубе были горячими, как клейменное железо, против моего клитора.

Было неправильно волноваться из-за такого явного унижения. Меня сделали куклой для удовольствия моего Хозяина, чтобы выставлять напоказ, как приз, перед зрителями и участниками дискуссии, которые будут судить меня за мою сексуальность, мое послушание и степень моего подчинения.

Было неправильно так легко — нет — жадно подчиняться его господству, хотя всего несколько часов назад я убедила себя, что никогда больше не подчинюсь его вниманию, но небольшая часть меня уже тогда знала, насколько я ошибалась, выражая это намерение в камень. Между нами существовал неприступный симбиоз, как у луны и приливов. Все, чем я была, казалось, было связано с его волей. Я ошеломленно задавалась вопросом, была ли борьба, которую я вела со своими низменными инстинктами на протяжении последних четырех лет, пытаясь снова жить после многих лет выживания, мистификацией, которую я придумала для себя. В моем сердце никогда не возникало сомнений в том, что я когда-нибудь брошу вызов неумолимому притяжению Александра Дэвенпорта, если он позовет меня, но я думала, что он никогда больше этого не сделает, поэтому я обманывала себя, думая, что не прислушаюсь к приказу, если придет. Мое тело на земле, гибкое и готовое, как мокрая глина, принять форму его желания, подчеркивало ошибочность моих мыслей за последние почти полдесятилетия.

Это было неправильно, но для моего тело это было восхитительно тяжело, опьяняюще, как наркотик в моей крови. Если бы я не была привязан к металлическим шипам, воткнутым в пол сцены, я бы унеслась в подпространство еще до того, как он действительно начал меня возвращать.

Нет, меня защищали не шипы.

Это был мой Хозяин, тяжесть его взгляда на моем теле и то, как руки на моем горле и бедрах, побуждала меня подчиняться сильнее, доставлять ему больше удовольствия.

Речь шла не о Испытаниях, не о том, чтобы доказать кому-то еще, что он лучший Господин, а я лучшая рабыня. Я до сих пор не знала точно, чего он хотел от меня, кроме этого воссоединения плоти, но я была слишком рада его отстранением им Эшкрофта, слишком подавлена моей продолжающейся жаждой, чтобы он сосредоточился на чем-то, кроме богатого намерения во взгляде Александра.

Какова бы ни была его конечная цель, эта сцена заключалась в том, чтобы начать восстанавливать утраченное доверие между нами самым элементарным способом, который он знал, — показывая мне своими резкими словами и жестокими руками, как далеко он может довести мое тело до такого сильного удовольствия, которое переросло в невыносимую боль, не доведя меня до настоящего смущения и боли.

Это была игра, и в то же время не игра, потому что его талант был призванием, а моя реакция была такой же внутренней, как естественный поворот событий. Людям, наблюдающим за нами и осуждающим нас, это казалось таким тривиальным, но в маленьком пузыре тесного воздуха, окружавшем моего Хозяина и меня, ничто никогда не ощущалось столь острым.

Наконец-то я вернулась туда, где мне и следовало быть.

Закончив свой шедевр Шибари, Александр предстал передо мной, его тело частично закрывало меня от зрителей за его спиной. Я знала, что это было намеренно, как и заметное отсутствие повязки на глазах. Он хотел, чтобы я почувствовала себя увиденной, потому что красота моего подчинения ему была достойна внимания, но не была полностью разоблачена, потому что вид моих интимных складок и изгибов был предназначен только для пристального внимания моего Хозяина. Он хотел, чтобы я увидела, но только для того, чтобы я увидела, как его глаза меняются от дымящегося газа к жидкой холодной воде, а затем к карающему камню.

Он подчеркивал нашу связь даже в комнате, полной людей, которых я ненавидела.

Я посмотрела в эти оловянно-серые глаза и увидела, как его твердый, полный рот сжался в линию мрачного удовлетворения.

Прикосновение его пальцев к внешней стороне моего паха испугало меня, потому что я была так очарована его взглядом, и я вздрогнула, когда он провел дорожку вниз по чувствительной складке, где мое бедро встречалось с лобком, к нежной коже внутренней части ноги. Его кожа была холоднее холодного воздуха, как будто он был вырезан изо льда, и когда его пальцы скользнули по внутренней стороне моего бедра, по ним побежали мурашки.

Я тяжело сглотнула, когда он отдернул пальцы и поместил их между нами, чтобы показать мне, как они влажно блестели на свету.

— Такая мокрая, хотя я еще не прикоснулся к тебе, — насмехался он надо мной, размазывая мои соки по моей груди, как будто я была человеческой тряпкой. Унизительное прикосновение вызвало острую пульсацию удовольствия во мне. — Тебе нравится, когда я использую тебя, но давай не будем забывать, что это наказание.

Острее, чем пчелиное жало, сильнее, чем пощечина, ладонь Александра коснулась хрупкой внутренней части моего бедра. Боль прорвалась маленькими осколками в мои чувства, разрываясь, а затем скапливаясь в паху.

Я стонала и извивалась в своей связанной позе.

— Не двигайся, пока я тебя бью, — сказал он, и хотя его слова были приказом, его тон был скучающим, как будто мое послушание было беспощадным. — Ты знаешь, что заслуживаешь этого, sposa in fuga.

Сбежавшая невеста.

Его итальянские слова отдавались в моем сердце, как гонг, и выражение сурового неудовольствия, сменившегося искренней обидой на его аристократическом лице, продлило эхо.

Прежде чем я успела понять, как его сожаление могло изменить ситуацию, его рука снова нашла мое противоположное бедро, ожесточая удар.

Затем снова. Взад и вперед между бедрами, его ладонь ритмично нагревала кожу; резкий первый хлопок, тупой ожог, затем снова, удар сильнее, ожог глубже, проходящий через мои ноги, как новые нервные окончания.

Я бессознательно раскачивалась в его толчках, наклоняя бедра, чтобы дать ему больший доступ ко мне, бессмысленно надеясь, что его руки найдут мою киску.

— Ты течешь повсюду, — заметил он, влажно шлепнув ладонью по доказательствам моего возбуждения. — Возможно, я не совсем правильно излагаю свою точку зрения.

Его глаза встретились с моими, его зрачки расширились так, что серый цвет лишь слегка обрамлял широкую пропасть темной потребности в их центрах. Я могла прочитать его возбуждение по учащению пульса на его горле, по тому, как его кадык царапал кожу, когда он густо сглатывал, ощущая волну желания, поднимавшуюся по его животу. Скудные улики, запертые под его холодным контролем, заставили меня задыхаться еще сильнее.

Затем наша связь прервалась, когда он поднял руку вверх, а не поперек, и нанес режущую пощечину прямо мне в киску. Я почти рухнула на землю, когда боль внутри меня переросла в вихри удовольствия, но рука Александра на моей киске успокоила меня, обхватив влажную плоть так интимно, что я могла чувствовать легкое раздражение его мозолистой кожи на чувствительной коже так же сильно, как наждачную бумагу.

Другой рукой он ущипнул меня за подбородок и наклонился так, что его черные глаза полностью завладели моим зрением.

— Ты будешь оставаться совершенно неподвижной, пока я рукой сделаю эту киску красной и воспаленной. Я знаю, что ты захочешь кончить, моя красавица, потому что ты так сильно любишь это, но ты не должна достичь оргазма, пока этого не пожелает твой Хозяин. Это понятно?

— Да, Мастер, — выдохнула я, когда его пальцы играли с влажным входом в мою плоть, погружаясь прямо в мою плоть, три кончика его пальцев растягивали меня своей шириной.

Я попыталась стереть их, но потом они исчезли, а мои бедра распахнулись в пустоту. Мой стон был громким, заставляя мужчин, о которых я забыла, что они наблюдали за нами, тихо смеяться над моей очевидной похотью.

Я подумала, что, наверное, это редкость — видеть, как один из рабов так явно наслаждается заботой своих хозяев. Под их взглядом оживился очень маленький темный и забытый уголок моей души. В конце концов, я была тщеславной женщиной и всегда любила мужское внимание, даже когда оно было запятнано скупой похотью. Может быть, даже особенно тогда. Выставка была странно соблазнительной, не потому, что я чувствовала, что мужчины заслуживают того, чтобы увидеть интимную красоту моего союза с Александром, а потому, что темная часть меня любила, чтобы мой Хозяин обращался с ней подобным образом.

Как с его распутной, нуждающейся рабыней.

Он шлепал меня до тех пор, пока моя киска не забилась сильнее, чем сердце, пока я не застонала и бесстыдно умоляла его член наполнить меня и забрать боль.

Затем, когда я больше не могла терпеть, толстый кусок большого пластикового члена зарылся в набухшие складки моей киски. Александр осторожно толкнул меня на нее, крепко прижимая меня к бедру, а другой все еще держал игрушку между моих ног, неподвижно, так что мне пришлось трахаться на ней. Он не возьмет меня, сказал он толпе и мне, если я не докажу, что достойна этого.

Поэтому мои бедра крутились так хорошо, как только могли в тугих креплениях, слегка абразивная веревка резала мои бедра так, как это делали карающие пальцы Александра, легкое раздражение достигало моего полового органа, увеличивая темп его пульсации. Я задыхалась и потела, пытаясь трахнуть эту толстую игрушку, слегка хныкая, потому что этого было недостаточно, чтобы кончить, даже с дополнительным ощущением прохладных металлических глаз Александра, врезающихся в мою кожу, как острие лезвия. От моих усилий по комнате раздался мокрый, всасывающий звук, и он залил мою кожу пылающим жаром румянца.

— Моя бедная рабыня не может испытывать такой оргазм, — насмехался Александр, его глаза сузились, глядя на меня с двойным выражением разочарования и насмешки. — Тебе нужно наполниться чем-то большим, не так ли? Ты хочешь почувствовать, как я забираю каждую из твоих узких дырок.

Мой стон пронзил мое горло, резкий и грохочущий.

— Да, Мастер.

— Такие сладкие слова на твоих грязных губах, — похвалил он, ущипнув меня за подбородок и запрокинув мою голову так, чтобы он мог укусить, а затем лизнуть мой рот. У него был вкус тепла, слегка металлический и насыщенный, как тепло после проглатывания некоторых специй. Мне хотелось нежиться в этой горячей пещере, стонать в нее, пока он трахал мой язык своим, но он отстранился с последним жгучим всасыванием, и мой рот внезапно похолодел, покалывая от потери.

— Тебе нужен Хозяин между этими красивыми красными бедрами? — холодно спросил он.

Да, да, да, я пела, стонала и умоляла.

Он спросил меня еще раз. Снова ударил меня по клитору. Безжалостно щипал мои соски, пока они не ощущались на моей груди как кованое железо, горячие и мучительные.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на глазах у всех, на глазах у всех, кого я выберу? — спросил он, сжимая толстую, аппетитную длину эрекции, натягивающую его брюки.

Я слизнула слюну с уголка рта.

— Да, Мастер.

— Скажи мне, почему, мышонок?

Я знала, чего он хотел, не только потому, что была хорошей рабыней, но и потому, что была влюблена в этого человека. Я знала, что в тот момент он хотел большего, чем просто мое тело, но я восставала против того, чтобы дать ему все остальное. Я не знал его плана, что он сделает с моей капитуляцией и моим сердцем, если я отдам их ему.

Хлопок.

Еще один шлепок заставил мою киску почти болезненно содрогнуться вокруг игрушки внутри меня. Мой клитор так сильно пульсировал, что я боялась, что кончу прямо сейчас, разбившись на острие его подлости, как брошенная на пол керамика.

Я громко заскулила, когда он выдернул пластиковый член из моей влагалища и швырнул его на пол, заставив мои бедра беспокойно покачиваться в пустом воздухе.

— Скажи мне, жена, — мрачно приказал он, приближаясь к моему телу, прижимаясь бедром к моей киске, так что материал царапал мои обнаженные нервы, как спичка по ударной доске. — Я ждал пять лет, чтобы услышать это от тебя, и не буду ждать больше ни минуты. Дай мне то, что нам обоим нужно услышать от тебя.

Его глаза были серебряными зеркалами, отражающими отчаяние и тоску, которые я чувствовала, отраженные в моих собственных. Из моих приоткрытых губ вырвался стон.

— Скажи мне, мышонок, — повторил он, его глаза неумолимо втягивали меня в себя, тащили по своему следу, пока я не попалась в его сети.

— Потому что я хочу, чтобы все видели, что я принадлежу тебе, — сказала я не шепотом или ревом, а утверждением, которое пронеслось по моему телу, как духовное пробуждение.

— Да, — прошипел Александр, расстегивая брюки, разрывая молнию, а затем — я ахнула, потому что была так далеко от него — его великолепный капающий член. — Ты принадлежишь мне.

А затем он подошел, почти яростно сжав свой член в кулаке, другой рукой сжимая мое бедро, и ворвался в меня одним длинным, обжигающим толчком.

Я закричала в потолок, моя голова откинулась назад, а моя киска взорвалась в таком сильном оргазме, что я увидела, как звезды танцуют на крыше клуба. Он жестко меня трахнул, вбиваясь в мою отшлепанную и набухшую пизду, не заботясь о моем удовольствии в его стремлении к собственной кульминации. Это только подняло меня выше, и когда он вонзил зубы в мою шею, удерживая меня там и трахая меня, как животное, выводящее себе пару, я кончила снова, крича в горле, пока он требовал меня.

Когда он кончил несколько мгновений спустя, это было с ревом, зверь в его сердце открылся для меня, чтобы я могла видеть и чувствовать возле меня. Мне нравились острые ощущения от траха с мужчиной, как с опасным животным, от того, что меня связывают его приказы и подчиняют его милости.

Мой разум был потерян для мягкой, бархатистой текстуры тишины, которая последовала за захватывающим оргазмом, но я отдаленно осознавала, как Александр выходит из себя, его сперма и моя влага непристойно стекают по моему бедру. Затем он сделал то, что когда-то сделал после того, как трахнул меня на маковом поле в Перл-Холле: он размазал наши смешанные соки по моей ноющей, растянутой киске, по всей заднице и до голой кожи моего лобка. Я ахнула, когда он разгладил остатки влаги по моим губам, а затем резко поцеловал ее с моих губ.

Он повернулся к публике, заправив мокрую, полутвердую часть тела обратно в брюки, приподняв бровь и скрестив руки, лениво спросив:

— Ну?

Мужчина встал, поправил эрекцию в брюках костюма и сказал:

— Есть еще несколько пар, которые можно показать…

Александр снизошел до того, что подарил мужчине один из своих запатентованных луков.

— Но да, вы оба были невероятны, мистер Дэвенпорт. Мы были бы рады включить ее в число девушек, которых используют в клубе для особых случаев. Она прекрасно слушает твои указания.

— Единственный, кто прикасается к сладкому рту и нежной пизде моей рабыни, — это я. В следующий раз, когда ты спросишь, я отрежу тебе яйца, ясно?

Судья бросил взгляд на остальную часть жюри, но кивнул. Было ясно, что они понятия не имели, кем на самом деле был Ксан, и что это нью-йоркское отделение не слышало о легендах о непобедимом графе.

— О, и пожалуйста, — сказал Ксан, улыбаясь своей хищной улыбкой. — Зовите меня лорд Торнтон.

— Она больше ничего не знала, — сказала я Александру, пытаясь успокоить едва сдерживаемую ярость, которая грозила настигнуть его, когда он сидел рядом со мной в таун-каре и яростно писал кому-то сообщения.

Яна исчезла почти сразу после своего признания, когда совет наконец завершил Испытания и объявил нас с Александром победителями. Она не хотела, чтобы ее наказали за то, что она нарушила приказы своего Хозяина, и я не могла ее за это винить. На самом деле, я была уверена, что если бы Александр в детстве не принял за нее порку, она бы вообще никогда не мечтала сбежать из дома ди Карло.

Последнее, что она сказала, что имело какое-либо значение, было то, что следующим вечером ди Карло будет играть в карты в Маленькой Италии в подпольном казино, и только тогда, после того, как Александр применил к ней свой Доминантный голос.

Этого было немного, но этого было достаточно, чтобы заставить меня пошатнуться.

Ноэль годами следил за мной через шпиона через семью Коза Ностра, и меня тошнило при мысли обо всей информации, которую он мог почерпнуть.

— Она знает больше, — пробормотал Александр, резкие линии его лица стали круче от яркого света экрана телефона, когда он пристально посмотрел на сообщение. — Если нет, то она могла бы, если бы только захотела.

— Она рисковала своей безопасностью, встретив тебя там. Тебе следовало попросить ее встретиться с тобой поосторожнее, — отругала я его.

Его взгляд метнулся от телефона к тому месту, где я сидела рядом с ним, прижимая меня к месту с такой силой, что я даже не могла дышать.

— Для рабыни, носящей незапираемый ошейник и кандалы на запястьях и лодыжках, не так уж и много свободы действий, как у Клуба «Бахус». Рабов там никто не замечает, никто и не заметит больше, особенно такого кроткого и хорошо обученного, как Яна. Это было безопасно, насколько возможно, и к тому же необходимо.

— Это было рискованно, вероятно, для вас обоих, — возразила я, поворачиваясь, чтобы найти утешение в улицах, проходящих, как размытые темные акварельные краски, выходящие из окна.

Его насмешка была надменной, настолько снисходительной, что мне не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, как будут подняты его брови, а рот сморщен, как восклицательный знак, подчеркивая мою глупость.

— Я содрогнулся бы при мысли о том, как бы ты отреагировала, если бы знала, на сколько «рисков» я пошел за последние четыре года, чтобы обеспечить твою безопасность.

Я проглотила комок тоски в горле и чуть не подавилась невозможным препятствием. Рука Александра собрала прядь волос на моей спине и безошибочно обернула их вокруг своей ладони, пока моя голова не была вынуждена повернуть в его сторону, чтобы уменьшить напряжение, и мой рот приоткрылся от легкого вздоха боли. Он ждал меня, его глаза сверкали, как блеск лезвия ножа, когда они впились в мое сердце.

— Нет никого, кого бы я не убил ради тебя. Нет преступления, которое я бы не совершил, или зверства, которые я бы не спровоцировал, если бы это означало, что ты будешь в безопасности и будешь принадлежать мне.

— Я не твоя, — сказала я ему, больше вздохом, чем звуком.

Я ненавидела то, как мое тело бросало мне вызов в пользу него, даже в такой незначительной степени.

Его крючки проникли в меня настолько глубоко, что были встроены в мою ДНК.

— Да, моя, — просто сказал он, и это неопровержимый факт. Я вздохнула сквозь зубы, когда он обхватил рукой мою поясницу и прижал мое туловище к себе. Мои изгибы подчинялись его жестким линиям, и я ненавидела то, как прекрасно мы подходили друг другу.

Я закусила губу, но не стала спорить, потому что мое тело предало меня с большей готовностью, чем мои слова могли меня защитить. Я решила, что лучше сменить тему, и вырвалась из его хватки, чтобы дать себе необходимое пространство для более ясного мышления.

— Ты знал, что Ноэль наблюдал за мной?

Его глаза жгли мою кожу, как арктический лед.

— Конечно. Он не тот человек, который позволяет своей жертве бегать свободно и беспечно. К сожалению, я только недавно осознал, насколько очевидно было то, что он следил за тобой… Мне нужно было только спросить, кого он мог использовать для достижения такого результата, чтобы подумать о поиске Яны. В конце концов, она уже долгое время была одним из его самых мощных инструментов торговли.

Я хотела сказать ему, что именно Ноэль четыре года назад заставил меня бежать, что он избил меня до безумия и заставил меня бежать.

Но я бы не стала, не тогда, когда не понимала, почему Ксан наконец вернулся ко мне после всего этого времени.

— Почему ты здесь, Александр? — спросила я его, внезапно настолько утомленная, что слова слетали с моих губ деформированными и тяжелыми.

Его золотистые брови нахмурились, а ярость растеклась по машине, словно дым, густой и канцерогенный.

— Честно говоря, неужели ты можешь сомневаться в моих намерениях после всего, что я сказал тебе за последние тридцать шесть часов?

— Есть ли хоть малейшее сомнение, что я это сделаю? — Я возразила, мой собственный гнев прокрадывался сквозь мое изнеможение. — Ты много лет играл со мной как с йо-йо. Я понятия не имею о твоих истинных намерениях. Как я могу?

— Однажды ты сказала мне, что любишь меня, — безжалостно напомнил он мне, внезапно оказавшись в моем пространстве, обе руки сплелись в моих волосах, так что мое лицо было прижато к его лицу, нос к носу, глаза почти скрещены, когда они встретились. — И однажды я пообещал, что заберу это у тебя; твою любовь, твое тело и твою преданность. Я человек слова, Козима. Я пришел забрать то, что ты всегда хотел мне дать.

— Ты пытаешься сказать мне, что любишь меня? — Я потребовала, потому что он все еще собирал загадки своими словами, и мое настороженное сердце нуждалось в подтверждении.

Я бы не уступила ни на что меньшее, чем его взаимность.

Он все еще смотрел на меня, его глаза работали под тяжелыми веками, его челюсть так напряглась, что я испугалась, что она сломалась от напряжения.

Но он ничего не сказал.

Я схватила его за запястья, как кандалы, и прижала его крепче к себе, чтобы он мог видеть, как светятся мои глаза, как что-то внутри меня хочет протянуть руку и сожрать его целиком. Проглотить его силу и его сущность, пока он не станет полностью моим.

— Как я могу простить тебя за все, что ты когда-либо сделал, если ты не даешь мне доступ к своему сердцу? Или, по крайней мере, твоему разуму? Я не могу понять твою мотивацию за последние несколько лет, и я чертовски устала пытаться. Почему ты здесь, Ксан?

Он так долго молчал, и только тяжелое дыхание нашего совместного дыхания подчеркивало липкую тишину, что я забеспокоилась, что он не ответит. И что тогда мне делать? Я зашла слишком далеко, чтобы снова уступить ему, а он не пошел мне навстречу.

Мне нужен был какой-то нежный, уязвимый кусочек его души, иначе все мои хрупкие, песчаные мечты о большем с этим мужчиной безвозвратно рассыпались бы в прах.

— Пожалуйста, — яростно прошептала я. — Дай мне что-нибудь.

— Я хочу дать тебе все, — выдавил он почти до того, как я закончил говорить, его голос был громоподобным, а глаза сверкали, как молнии. — Я хотел дать тебе все почти с того момента, как увидел тебя, такую красивую и смелую. Знаешь ли ты, каково это человеку, привыкшему к власти и грабежам, когда он беспомощен хранить и поклоняться той единственной вещи, которую он хочет больше всего?

Я не дышала. Мое сердце в течение одной долгой, мучительной минуты не билось.

Я существовала на грани его слов, глядя в темное будущее, надеясь, что после прыжка меня встретит мягкое приземление.

— Если бы у меня было сердце, Козима, я знаю, что любил бы тебя со всей его силой, — дышал он с почти неистовой нежностью, его руки так болезненно царапали мои волосы, а его глаза так чудесно нежно смотрели на мою кожу, что мое сердце не имело и шанса противостоять этому контрасту. — Но я родился без него, и я не знаю, может ли что-то подобное вырасти в таком человеке, как я. Если бы это было возможно, я знаю, что это было бы для тебя.

Рыдание подступило к моему горлу и прорвалось между нами. Ксан сильно прижался лбом к моему, каким-то образом зная, что боль и дикая страсть в его взгляде не дадут мне раствориться.

— Ты моя, Topolina (с итал. мышонок), — поклялся он с той же торжественностью, с какой произносил свои клятвы на нашей свадьбе. — Я знаю это, потому что каждый чему-то раб, а я порабощен тобой.

Мои губы были на его губах еще до того, как я приняла сознательное решение поцеловать его. У него был вкус тепла, слегка металлический и насыщенный, как тепло после проглатывания некоторых специй. Мне хотелось нежиться в этой горячей пещере, стонать в нее, пока он трахал мой язык своим, но он отстранился с последним жгучим всасыванием, и мой рот внезапно похолодел, покалывая от потери.

Он провел большим пальцем по моей опухшей нижней губе, а затем прикусил ее, прежде чем улыбнуться своей редкой улыбкой, которая раскрыла каждую твердую грань его лица и сделала его почти мальчишеским.

— Я вернулся, потому что не мог остаться в стороне, даже если бы это было безопаснее и разумнее.

— Безопаснее? — спросила я, слегка дрожа, вспоминая, как Ноэль наблюдал за мной все эти годы, каждое воспоминание было испорчено возможностью увидеть их взглядом.

Металлические ставни захлопнулись за его глазами, и внезапно господин и хозяин вернулся. Он слегка отстранился, мускул на его челюсти подпрыгнул.

— Мы прибыли, лорд Торнтон, — сказал водитель по внутренней связи.

Александр вышел из машины прежде, чем я смогла потребовать дополнительных ответов. Даже когда он открыл мне дверь, его лицо не выражало никакого разговора, и он быстро провел меня в мое здание, как будто угроза таилась за каждым углом.

Теперь я задавалась вопросом, действительно ли они это сделали.

— Ксан, что происходит? — спросила я, отталкиваясь от руки, которая везла меня у основания позвоночника, пока мы шли к лифту. — Что ты сделал с Эшкрофтом? Что ты знаешь о том, что Ноэль наблюдает за мной? Клянусь, я буду кричать, если ты не перестанешь быть загадочным куском дерьма.

Его глаза потемнели, когда он потащил меня в лифт и крепко прижал к себе, так что он мог обхватить обеими руками мои бедра в сокрушающем объятии.

— Поговори со мной так ещё раз, Topolina, и я напомню тебе прямо здесь, в этом лифте, где любой из твоих соседей сможет увидеть, что именно происходит, когда ты проявляешь ко мне неуважение.

Я вздрогнула от похоти, хотя гнев все еще струился сквозь меня.

— Тогда уважай меня настолько, чтобы рассказать мне правду обо всем, что произошло. У меня такое чувство, будто я не понимаю событий своей жизни, хотя проживаю ее.

Его суровое выражение лица не смягчилось, но выразительные глаза засияли гордостью и нежностью.

— Всегда такая храбрая, маленькая мышка, противостоящая существам более могущественным, чем ты, в джунглях. Такая смелая и красивая. — Он наклонился, чтобы прикоснуться к моим губам мягким, почти трепещущим поцелуем, а затем отстранился, чтобы я могла видеть его глаза, и продолжил. — Я хотел рассказать тебе все о Юрском побережье, но ты убежала от меня, поскольку, похоже, ты склонна так делать. Если ты покажешь мне свой дом и пообещаешь больше не сбегать, я обещаю сказать тебе правду.

— Всю правду? — Я подозрительно нажал.

Его губы микроскопически дернулись в сторону, маленький жест выдавал его веселье.

— Полная правда и ничего кроме, моя красавица.

— Идёт, — Я решительно отступила от его объятий и протянула руку для пожатия.

Еще одно движение губ, на этот раз почти полная улыбка. Он сжал свою большую, изношенную руку в моей и провел большим пальцем по нежной коже моего запястья. Когда я подошла к нему, на осторожное расстояние между нами, чтобы я могла сосредоточить свои мысли, он не пытался нарушить его, и я ценила его сдержанность больше, чем могла сказать.

Мне было странно знать, что Александр увидит мой дом. Это было мое счастливое место, собрание комнат, в которых ярко отражались все многогранные стороны моей души. Я жила в этом здании, потому что оно было довоенной исторической достопримечательностью Нью-Йорка, а роскошный вестибюль из карамельного мрамора и завитки из дерева напомнили мне Перл-холл. Сама квартира была насыщена яркими цветами, гостиная была цвета моего любимого итальянского вина, книжные шкафы, отделявшие это основное пространство от офиса позади него, представляли собой толстые черные конструкции, заполненные книгами, реликвиями из дома моего детства в Неаполе и фотографиями жизни моей семьи с момента переезда в Нью-Йорк. На стенах висело несколько картин Жизель, а в коридоре, ведущем обратно на кухню, стояли некоторые из моих любимых портретов в рамках из модных разворотов, для которых я снималась. На моем кухонном острове всегда был глиняный кувшин с вином, наполненный до краев, традиция, зародившаяся много лет назад в мамином доме, и мольберт, установленный у маленьких французских дверей, которые Жизель использовала для создания своих шедевров. Там стояла незавершенная картина, изображающая женщину, связанную в стиле шибари прядями собственных волос.

Это было пространство столь же интимное, как и внутренняя часть моего сердца, и меня откровенно встревожило то, что Александр и его острые глаза-скальпели имели доступ ко всему этому.

Это был человек, которым я становилась в каждой тщательно продуманной вазе и выборе ткани, подобранной по цвету. Я не была уверена, как он отреагирует, увидев меня независимой, потому что ему никогда с этим не приходилось сталкиваться.

Александр уловил мои колебания у двери и успокоил мои неуклюжие руки, пока я искала нужный ключ с помощью его собственного большого и тяжелого ключа. Я наблюдала, как он взял у меня связку ключей и легко нашел тот, который подходит к золотому замку. Его улыбка была легкой, но самодовольной, когда он открыл дверь и положил руку мне на спину, проводя внутрь.

— Я знал, где ты живешь, еще до того, как ты закончила подписывать бумаги, — сказал он мне, прижавшись губами к моему уху, щекоча тонкую кожу так, что я вздрогнула. — Может быть, я не был рядом с тобой последние четыре года, моя красавица, но я все равно позаботился о том, чтобы у тебя было все, что тебе нужно.

— Ты мне нужен, — сказала я ему в момент предельной откровенности.

Моя кожа покраснела и натянулась от смущения, но Александр лишь втянул меня внутрь, а затем прижал к закрывающейся двери, чтобы пригвоздить меня к ней в горячем, карающем поцелуе. Я застонала ему в рот, скользнув руками в короткие шелковистые пряди на затылке, чтобы прижать его к себе.

Я хотела ответов почти так же сильно, как и его поцелуев, но последнее все равно перевешивало все. Мне казалось, что я существую только под его прикосновением, призрак, созданный его волей и только его.

Александр застыл рядом со мной так внезапно, что я на мгновение поцеловала его неподвижный рот, целуя статую. Когда я поняла, что его парализовало, я отодвинула голову назад на дюйм, необходимый для того, чтобы коснуться стены у позвоночника, и заметила, что пистолет направлен в золотой висок Ксана.

Прежде чем я успела наклонить голову, чтобы увидеть, кто притянул оружие, запутанный британско-итальянский акцент Данте проскользнул по комнате.

— Отойди от Козимы и держи руки по бокам.

— Данте… — раздраженно начала я, продвигаясь вперед, чтобы отгородить его от Александра.

Его черные глаза впились в меня, сверкая и твердые, как осколки обсидиана, на его сердитом лице.

— Сдвинься еще на дюйм, Кози, и я пущу пулю прямо в его мягкие виски.

— Данте, не будь stronzo, — огрызнулась я, хотя подчинилась его приказу и держалась неподвижно.

Александр просто стоял, сильный и неподвижный, как дерево, которому угрожает легкий ветерок, как будто пистолет, направленный ему в голову, был ни чем иным, как легкой неприятностью. Он смотрел на меня с плоским лицом и глазами, почерневшими от хищного инстинкта.

— Какого хрена ты делаешь в Нью-Йорке, Александр? — потребовал Данте, его поза была такой же твердой, а лицо таким же неумолимым.

Никогда еще они не были так похожи.

Воздух исказился, как выдувное стекло, от восковых волн их гнева и враждебности.

Тайный животный трепет пробежал по моей спине и вспыхнул у меня в паху.

— Я здесь ради Козимы. Какого черта ты делаешь, прячась в ее квартире, как чертов вор?

— У меня есть ключ, — самодовольно ответил он, прижимая пистолет к виску Ксана, как будто пытаясь физически втереть его.

— Она моя жена, — напомнил ему Александр тоном, похожим на удар молотком, а затем двинулся так резко, что я не смогла различить серию движений, в результате которых пистолет Данте упал на землю, заскользил по деревянному полу, и оба мужчины оказались в жестокой схватке на полу.

Александр оказался сверху и жестоко ударил Данте большим кулаком в бок, каким-то образом зная, куда именно пару недель назад выстрелили в его брата. Дыхание Данте вырвалось из его легких, но он изогнул свое массивное тело, изо всех сил пытаясь втянуть воздух в легкие, и использовал свое туловище, чтобы нанести удар прямо в подбородок Александра, от которого тот отшатнулся. Он воспользовался преимуществом, оттолкнув его назад толчком в оба плеча, так что Ксан упал на задницу, а Данте перелез через него, прижав к полу и зарычав ему в лицо.

— Ты, черт возьми, эгоистичный придурок, — проревел он моему мужу в лицо, слюна летела, а лицо покраснело. — Ты не мог остаться в стороне, оставить ее в покое?

— Ты думаешь, у нее был покой? — сказал Александр, словно лед в огне огня своего брата, спокойно лежа под своим неповоротливым противником, как будто он решил лечь и не был там прижат. — Ты думаешь, она сможет когда-нибудь обрести покой без меня?

— Эгоистичный маниакальный ублюдок, — выплюнул Данте. — Ты правда думаешь, что ты ей нужен? Ты, черт возьми, оскорбил ее! Ты преследовал ее, изнасиловал и погубил ее.

— Ты прав, — Александр акцентировал свои слова резким ворчанием, поднялся на дыбы, чтобы ударить лбом о нос Данте и поменяться местами с шатающимся мужчиной, стоя над ним на коленях с безмятежным лицом, которое почему-то было более угрожающим, чем искаженная ухмылка Данте… — Я погубил ее так же уверенно, как она погубила меня. Готово. Нет обратного пути. Я думаю, это тебе придется научиться жить с этим, Эдвард, потому что Козима уже это сделала. Эта проблема у тебя? Она только твоя.

Они пристально смотрели друг на друга, нос к римскому носу, золото и черное соприкасались так, что ни одна женщина не могла бы подумать, что это что-то иное, кроме чистой мужской красоты. Меня остановил их вид, тот факт, что они оба любили меня достаточно, чтобы бороться за меня.

Но я также полностью устал от их драматических альфа-выходок.

— Отстань от своего брата, Ксан, — приказала я, дергая его за плечо, пока он неохотно не согласился. — Данте, встань и отойди назад.

Как только они встали на ноги, я оказалась между ними и прижала руку к их слегка вздымающимся массивным грудным клеткам, чтобы заземлить электрическую энергию, проходящую по их венам. Они оба внимательно наблюдали за мной, злясь друг на друга, но также и на меня за то, что я вмешиваюсь, даже за то, что я общаюсь с другим мужчиной.

У меня почти закружилась голова от того, что я встала между ними. Я была организмом, полностью зависящим от мужского разума, чтобы выжить. Мне нужно было, чтобы они хотели меня, жаждали меня, влюблялись в меня.

Дыра в центре моего существа, вырванная из меня, когда я покинула Англию, питалась мясом их внимания, и, стоя между двумя мужчинами, которые стали центральными осями моего мира, я приняла свое обжорство с воодушевлением.

— Вам обоим нужно прекратить это. Я взрослая женщина, которая может принимать собственные решения и говорить за себя. Данте… — Я повернулась к человеку, который был моим спасителем последние четыре года, к человеку, который взял разорванные части моего тела и души и дал им дом, где они могли восстановиться. Он посмотрел на меня мягкими, бархатными черными глазами, его рот скривился в уголке, потому что он уже знал, что ему не понравится то, что я скажу.

— Ди, amico mio, сегодня вечером Александр пришел спасти меня от Эшкрофта в клубе «Бахус». Он не причинил мне вреда, и, честно говоря, я не думаю, что он собирается причинить мне боль снова. Я думаю… — я бросила взгляд на мужчину, о котором шла речь, и позволила его горящим глазам наполнить меня убеждением. — Я думаю, он хочет быть со мной.

— Да, — подтвердил Александр своим доминирующим голосом, тоном, не допускающим споров. — Не то чтобы Эдвард заслуживал этого знать.

— Тише, — отругала я его, прежде чем повернуться к Данте, ненавидя то, как его глаза похолодели, а поза изменилась, его мышцы напряглись, как будто моя рука оттолкнула его грудь. — Данте, ты должен довериться мне, чтобы знать, что для меня лучше.

— Мое доверие к тебе не имеет к этому никакого отношения, Tesoro (с итал. Сокровище), а связано только с тем фактом, что я не могу доверять Александру с тех пор, как он встал на сторону Ноэля из-за убийства нашей матери.

Я слегка вздрогнула, потому что в этом была суть проблемы, не так ли?

Данте не мог доверять Александру, и я не была уверена, стоит ли мне доверять.

Мы оба повернулись к нему, вопросы в наших глазах были словно арканы, готовые схватить его, чтобы мы могли потребовать ответов.

— Мне не нужно, чтобы ты мне доверял. — Александр одернул рукава рубашки и поправил запонки, оскорбляя Данте каждым своим пресыщенным движением. — Мне не нужно, чтобы ты доверял мне, Эдвард, потому что ты никогда не доверял мне настолько, чтобы вернуться домой и рассказать мне, что, по твоему мнению, на самом деле произошло с Ноэлем. Думаешь, я предал тебя? Что ж, брат, ты бросил меня и оставил с человеком, которого ты знал как монстра.

Воздух в комнате стал плоским, как застоявшаяся газировка, липким от напряжения, но лишенным сердито стукающихся молекул. Данте, казалось, завис в нем, плывя в шоке и неуверенности.

Очевидно, он никогда не думал о прошлом в таких терминах.

Честно говоря, я тоже.

Я смотрела, как кровь капала на верхнюю губу Данте из его слегка кровоточащего носа, и размышляла, утешить его или пристыдить за то, что он сделал именно то, в чем он всегда обвинял Ксана.

Отказался от своей семьи.

— Ты думаешь, Ноэль — монстр? — подозрительно спросил Данте.

Я затаила дыхание, ожидая ответа. Александр не мог знать, что Ноэль и Роджер избили меня, потому что только эти двое, Данте и Сальваторе, знали правду, но было очень много других способов, которыми Ноэль доказал свою отвратительность.

Александр шагнул вперед, его маска соскользнула, обнажив выражение, которое я никогда раньше не видела на его лице, выражение чистой и продолжительной агонии.

— Конечно, Ноэль — монстр. — Он разжал руки, сжал их в пустоте и выпустил дрожащими пальцами. — И я творил чудовищные вещи по его указанию, по его образу. Я сын своего отца.

Его искривленные губы, самоуничижительные и полные личной ненависти, разрезали мое сердце на части. Боже, этот красивый мужчина думал, что он уродливее своих демонов, и это разбило мне чертово сердце.

Я подошла к нему прежде, чем успела даже подумать о сдерживании порыва, мои руки скользнули под его костюм и так сильно прижали его к своему телу, как будто я стремилась поглотить его в себя. Возможно, моя любовь отфильтрует его отвращение к себе и сделает его чистым, возрожденным и готовым обожать себя так же, как и я.

И трахни меня, но я это сделала.

Столько лет лжи и взаимных обвинений в моих колеблющихся эмоциях, а я все еще была там, где была в тот день, когда покинула Перл-Холл в окровавленном свадебном платье.

Неизбежно и навсегда влюблена в Александра.

Это знание охватило меня так же, как и его руки, теплое и надежное. Я думал о том, как он вынес за меня двадцать пять ударов плетью, как женился на мне вопреки правилам Ордена и как он охранял меня, как какой-то темный ангел-хранитель, в течение четырех лет нашей разлуки.

Я думала о том, как человек без сердца любил меня в ответ.

Мое лицо наклонилось вверх, чтобы я могла смотреть в его полированные серебряные глаза и его идеально симметричное, совершенно великолепное лицо, и я знала, что никогда не буду чувствовать себя более собой или более дома, чем именно там, где я была в тот момент, в его объятиях.

— Не зло, — прошептала я ему, прижимая руку к его горлу, чтобы пощупать его пульс. — Просто поврежден.

Я наблюдала, как его лицо смягчилось, как самый суровый человек, которого я когда-либо встречала, обнажил его скрытое, нежное сердце, и я забыла, что Данте был в комнате. Я даже забыла дышать.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня в рот, а затем резко прикусил мою нижнюю губу.

— Я родился и сделан из монстров. Ничто не может этого изменить.

— Ничего, кроме тебя, — подчеркнула я, сжимая его крепче. — И ты хочешь, не так ли? Ты уже хотел.

— Да, — он слегка улыбнулся, но его глаза все еще были призрачными. — На самом деле ничего не изменится, пока об остальных не позаботятся.

— Ты пытаешься разрушить Орден? — спросила я, потрясенная, несмотря на подсказки, которые он мне уже дал.

Мысль о том, что Александр преследует самого могущественного наследника Британии, вызвала во мне восторг и холод от беспокойства. Несмотря на то, что я несколько глупо решила взять их на себя, мне не нравилась мысль, что Александр сделает то же самое. Он был слишком втянут в их мир, чтобы выбраться из него чистым, и я беспокоилась о том, какие последствия его решение покончить с ними будет означать для него.

— Как ты думаешь, почему я остался в стороне, мышонок? — спросил он, изогнув бровь. — Как ты думаешь, почему я так жестоко покончил с тобой в Милане?

— Чтобы я была в безопасности.

Боже, как больно было то, насколько очевидна была правда, как больно она пронзила мой позвоночник, как зубы, вскрывшие свежую рану. Конечно, он бы защитил меня, потому что именно к этому он стремился почти с самого начала.

Использовал меня, да, но только для своего удовольствия и своих целей.

Мысль о том, что кто-то другой прикасается ко мне или манипулирует мной, всегда сводила его с ума от собственнической ярости.

— Ты думаешь, что я поверю, что ты восстал против всего, что когда-либо знал? — потребовал Данте, выходя вперед в наше пространство, используя свою огромную массу, чтобы пригрозить Александру сказать правду.

Это было не обо мне. Этот гнев и агрессия возникли, как отравленные корни мертвого дерева, из-за длительных токсичных отношений братьев задолго до того, как они встретили меня. Речь шла о том, что Данте не верил, что его брат может когда-либо быть кем-то иным, кроме его врага, потому что они, казалось, были рождены для этого.

Александр ответил Данте долгим, суровым взглядом, который приковал его кандалами на месте.

— Откровенно говоря, мне плевать, во что ты веришь. Единственное, что меня беспокоит на данный момент, это почему, черт возьми, ты до сих пор не покинул квартиру Козимы. Ты явно не нужен, и с этого момента ты больше не будешь.

Слова пришлись так, как и было задумано, более жестоко, чем физические удары, которые он нанес Данте. Мой красивый друг вздрогнул от их удара, его открытое лицо закрылось, как взволнованный анемон. Его глаза обратились ко мне в поисках утешения.

Я закусила губу, потому что не знала, как дать ему это, не нарушив новый баланс, который я нашла с Ксаном. Не дав Данте надежды, когда ее не было.

Он уловил мои колебания, и в мельчайших подробностях — опущение его широких плеч, складка красного рта, напряжение кожи вокруг глаз — Данте замолчал. Я наблюдала, как он с болезненным расчетом разбирал свои эмоции, потому что он был открытым человеком, не привыкшим скрывать свои чувства, и я ненавидела то, что мне приходилось выбирать между двумя мужчинами, которых я любила такими разными, но первобытными способами.

— Данте, bello, пожалуйста, я не прошу тебя доверять Ксану и не прошу тебя помочь нам в этом, но если он действительно уничтожает Орден и Ноэля, ты должен знать, что мне нужно помочь ему. Не только для Ксана, но и для меня.

Я попыталась вырваться из объятий Александра, но он не захотел, и часть меня понимала почему. Это было противостояние по многим вопросам, и одним из них был я.

— Данте, — снова взмолилась я. — Ты сказал, что не оставишь меня в этом одну.

Его глаза метнулись к брату, наполненные сверкающей яростью, как обсидиановое лезвие, а затем снова на меня. Я видела, как сжимались и разжимались его кулаки, пока он боролся со своим решением.

Страх раздулся под моей кожей, как инфицированные ткани, наполняя меня тревожной уверенностью, что он может выйти из моей двери и никогда больше не вернуться.

— Ti voglio bene, fratello, — сказала я ему.

Я люблю твоего брата.

Потому что разрушенное братство между Александром и Данте, возможно, никогда не будет восстановлено, но мы с Данте всегда будем братом и сестрой в сердце.

Он тонко улыбнулся мне и повернулся, чтобы поднять брошенный пистолет, прежде чем засунуть его за пояс. Его глаза были тщательно пустыми, когда они скользнули по мне в объятиях Александра, и когда он прошел мимо меня к двери и сказал:

— Я уверен, ты уже знаешь, что иногда любви недостаточно, это точно так же разрушило меня, как одна из его пуль в мое сердце могла убить меня.

— Если ты скажешь мне, что спала с моим братом, я убью его.

Я был на кухне и наливала виски «Гленфиддик» в большой стакан, когда Александр произнес эти слова спокойно, как будто обсуждая погоду.

Я проигнорировала его, сосредоточившись на своей задаче, вытащила из шкафа два хрустальных стакана и наполнила их тремя щедрыми пальцами янтарного ликера. Не предлагая Александру второй стакан, я поднесла первый к губам и позволила пылающей жидкости пролить струйку тепла по задней части моего горла. Я бросила пустой на столешницу из черного гранита, а второй бросила обратно, прежде чем снова наполнить первый и предложить один Ксану.

— Выпиешь? — спросила я, слегка задохнувшись от жжения алкоголя.

Мне нужна была бодрящая боль, чтобы успокоиться сразу после того, как Данте вылетел. Мой желудок похолодел от нерешительности и страха, что мой Данте ушел навсегда. Мне нужно было тепло виски, чтобы сжечь это чувство, хотя бы на время.

Александр смотрел на меня сквозь тени моей неосвещенной квартиры, и в темноте его гнев доминировал над его лбом, словно терновый венец гнева.

— Козима, если ты переспала с моим братом, обещаю тебе, я убью его, — повторил он, на этот раз со всей значительной силой своей доминирующей личности и яростью, стоящей за словами.

Я скрестила руки и на мгновение задумалась, стоит ли мне сказать ему правду.

Я спала с Данте. Много раз.

Когда я впервые переехала в Нью-Йорк, у меня была мешанина эмоций, которую едва сдерживала тонкая кожа и хрупкие кости. Я плакала больше, чем говорила, и мне потребовались недели, чтобы улыбнуться.

Только Данте принес мне утешение: горячая порция шотландского виски, чтобы успокоить мой впалый живот, бархатное одеяло, обернутое вокруг моих плеч, чтобы предотвратить лихорадку, еще более острую, чем та, которую я чувствовала в первые несколько недель в бальном зале Перл-холла.

Он держал меня, пока я не усну, насильно кормил и делал все, чтобы заставить меня улыбнуться.

Я заменила одного Мастера другим, хотя Данте был значительно добрее и бесконечно менее вреден для моего сердца. Он даже подружился с Синклером, когда я жила с ним, пытаясь вовлечь другого человека в команду, чтобы вытащить меня из дома и заставить снова жить.

— Да. — Признаваясь, я посмотрела Александру прямо в глаза, высоко задрав подбородок и расправив плечи. Мне не пришлось бы стыдиться своей нужды или своих отношений с его братом. — Я спала с ним десятки раз, когда впервые приехала, хотя никто из нас особо и не спал.

Ярость Александра наполнила воздух ароматом бензина и горячего камня. Я знала, что он готов взорваться, развалиться на части и превратиться в ад, который он не имел права зажигать.

Я подняла руку, чтобы остановить его, и пожелала, чтобы она не дрожала.

Удивительно, что я вообще стояла после всего, через что мне пришлось пройти за последнее время, поэтому я позволила себе слегка дрожать в пальцах.

— Мне снились адские кошмары, которые не давали мне спать часами. Я просыпалась, рыдая и корчась так сильно, что поранилась бы, если бы Данте не удерживал меня, и даже тогда иногда я причиняла ему боль. Я так много плакала, что похолодела, и мое тело так сильно дрожало от шока, что я вообще не могла удержаться на месте, чтобы заснуть. Все это время он лежал рядом со мной, потому что знал, в отличие от кого-либо еще в моей жизни, даже от моей семьи, особенно от них, что я прошла через ад и вернулась в мир живых чем-то иным, чем полностью человеком. Что-то призрачное, сломанное и темное.

Я бросила на Александра долгий испепеляющий взгляд, ненавидя его в тот момент так же, как три года назад, после того как он выпотрошил меня в Милане.

— Если ты хочешь осудить меня за то, что я приняла единственное утешение, которое я могла, от единственного мужчины, в котором я когда-либо могла надеяться найти его, тогда давай, но из-за этого ты будешь менее мужественным.

Мы стояли лицом друг к другу на мгновение, которое казалось остановленным во времени, когда все глубоко, но бесконечно мало изменилось от ночи ко дню. Наконец, когда Александр двинулся ко мне, я тяжело вздохнула, даже не осознавая, что задержала дыхание.

Он догнал меня тремя длинными резкими шагами и прижал к себе так, что пальцы моих ног свисали до пола. В следующую секунду его рот оказался на моем, его глаза открылись на моих, когда он взял мой рот в крепком, но пытливом поцелуе. Только когда я приоткрыла губы для его скользящего языка, он закрыл глаза и расслабился в объятиях, простонав в меня, как мужчина, находящий сладкое облегчение.

Когда он отстранился, он прижался своим лбом к моему, его глаза все еще были закрыты, как будто он не мог смотреть на меня, пока признавался.

— Я большой ревнивец, поэтому мне ненавистна сама мысль о том, что он вообще что-то для тебя значит. Я признаю это. Тем не менее, я знаю, что это моя вина, что тебе пришлось обратиться к нему, и поэтому я знаю, что должен и буду с этим жить. Прости меня за грубость в моем гневе.

— Ты скотина не только в своем гневе, Ксан, — сказала я мягко, прощая его своим нежным поддразниванием.

Его глаза сверкнули, сверкая, как бриллианты в бархатной шкатулке.

— Ах, но я не буду извиняться за то, что издевался над твоим телом. Тебе это слишком нравится.

Дрожь, сотрясавшая мое тело, согласилась с ним раньше, чем мои слова.

Его смех дымился прямо перед моим лицом, пьянящий и достаточно сильный, чтобы одурманить меня. Я хотела слышать его веселье каждый день, пока не умру, и меня не волновало, что я знаю, что для этого мне придется потрудиться.

— Что теперь? — Я спросила, потому что была настолько ошеломлен изменениями, которые последние три дня принесли в мою жизнь, что не мог отличить верх от низу или лево от правого.

Я хотела навсегда остаться в этой головокружительной новой реальности, но знала, что моя жизнь никогда не будет такой простой. На пути к нашему спокойствию все еще было слишком много всего, чтобы мы могли долго расслабляться.

Александр провел одной из своих больших красивых рук по моему лбу и по покрову чернильных волос на моей спине.

— Позволь мне искупать тебя и смыть сальные взгляды мужчин в клубе «Бахус», пока я объясняю тебе кое-что.

— Звучит хорошо, — выдохнула я, но не пошевелилась, потому что была в его объятиях, и какая-то паниковавшая часть меня беспокоилась, что что-то произойдет, если я отпущу его хотя бы на мгновение.

Его улыбка была легкой и нежной, как будто он знал и, вероятно, знал именно то, чего я боялась. Он развернул меня лицом к ванной, каким-то образом зная, где в квартире находятся моя спальня и ванная, и хлопнул меня по заднице, как всадник по боку своей лошади.

— Иди и начинай принимать ванну. Прежде чем присоединиться к тебе, мне нужно сделать телефонный звонок.

— Эшкрофт? — спросила я, повинуясь ему, и пошла по короткому коридору в свою комнату.

— Позже, — твердо напомнил он мне, прежде чем повернуться ко мне спиной и пройти в гостиную, чтобы ответить на звонок.

Я выключила свет в своей комнате, не желая видеть проницательный взгляд Александра на красной заправленной кровати, которая была удивительно похожа на мою собственную из Перл-холла, или на перекрывающихся розовых и красных коврах под ней.

Я включила его в своей большой ванной, чтобы найти масло St. Aubyn д'Оро, и добавила его в воду, которая лилась в широкую ванну-джакузи. Пока я ждала, что она наполнится, я подошла к своему позолоченному зеркалу, расстегнула верхнюю половину рубашки и посмотрела на свое усталое, но ликующее выражение лица, пытаясь различить, что изменилось в моем лице, что заставило меня чувствовать себя по-настоящему красивой впервые за многие годы.

Моя обнаженная грудь была разделена оставшимися следами веревок, розовыми и белыми полосами, похожими на полосы леденца, на моей золотистой коже. Они выглядели столь же съедобными, и на одну дразнящую секунду я представила, как Александр шепчет по ним губами, проводя языком по следам, как будто у них есть вкус, и этот вкус был чистым, дистиллированным подчинением.

И я поняла, что заставило меня казаться такой другой в своем отражении.

Впервые за многие годы мое тело было сыто, а сердце наполнилось надеждой. Выигрышная комбинация придала моей коже сияние золота под следами от веревки, а глаза лучились, как две горящие звезды.

Александр появился в отражении позади меня, его черный костюм заполнил весь дверной проем. Его глаза томно скользнули по моему телу, отмечая, как его рубашка с поясом плохо сидит на моем теле и как мои волосы вьются гладкими петлями, словно каллиграфические надписи, на белой ткани.

— Знаешь ли ты, — спросил он тем приглушенным, глубоким голосом, который мог тронуть меня, как никто другой, — что ты самая изысканная женщина, которую я когда-либо имел честь видеть?

Мой голос был где-то в моем животе, пылая на горячих углях моей накопившейся, но растущей похоти. Я покачала головой, когда он подошел ко мне и остановился прямо за моей спиной.

Его пальцы обвили мое плечо, мягко прошлись по моей щеке, а затем один за другим обвили мою длинную колонну горла. Только тогда он подошел ко мне, крепко притягивая меня за руку, пока я не почувствовала его эрекцию, твердую и опасную, как заряженное ружье, прижатой к моему позвоночнику.

— Такие золотые, эти денежные глаза, — пробормотал он, наклонив голову и прижавшись губами, а затем прижавшись зубами к моей шее над моим трепещущим, заикающимся пульсом. — И все же ты нечто более драгоценное, чем золото. По крайней мере, для меня.

Я тихо застонала, вжимаясь задницей в его твердый член, а своим нежным горлом — в его зубы.

— Ксан.

— Ммм, — согласился он с моей невысказанной мольбой, погружая другую руку в открытый материал, зияющий на моей груди, так, чтобы он мог провести одним грубым пальцем по следам веревки, обрамляющим мои сиськи. — Мне нравится видеть свидетельства своего присутствия на твоей коже.

Мои бедра резко двинулись назад, мои соски явно выступали сквозь тонкую рубашку, пока он продолжал тщательно подогревать мое возбуждение. В клубе «Бахус» я кончала сильнее, чем когда-либо, и все еще жадно жаждала еще большего от него.

Его зубы почти болезненно сомкнулись на моей шее, а затем он исчез; холодный воздух, где его тело было словно острие ножа против моей чувствительной кожи.

Я уставилась на него, нахмурившись от тревожного замешательства, когда он отошел, чтобы проверить воду в ванне, как будто мы не собирались снова трахаться.

— Раздевайся и залезай, моя красавица. Вода готова.

Я сбросила рубашку, оставаясь неподвижной, пока она падала на землю вокруг меня, потому что чувствовала себя более чем обнаженной под горячим взглядом Александра. Я чувствовала себя лишенной проводов, расчлененной и проверенной, как изготовитель бомб, столкнувшийся с самой большой проблемой. Глаза Ксана скользнули по каждому дюйму моей плоти, пылающие и глубокие, как горячая вода, делая мою кожу розовой и нагревая пах.

Только закончив визуальный осмотр, он сел на край ванны и протянул мне руку, молча приказав взять ее и войти в ванну.

— Ты не присоединяешься ко мне? — спросила я, когда моя нога погрузилась в жгучую воду.

Мне хотелось повторить тот единственный раз, когда я купалась с ним, после выкидыша, когда он держал меня на руках и заставлял меня чувствовать, будто я самая драгоценная из всех его вещей. Когда Александр улыбнулся легкой понимающей улыбкой, я нырнула за занавеску своих волос, чтобы скрыть свое смущение, и скользнула в воду, погружая голову под пузырьки так, что единственное, что я могла слышать, было мое заикающееся сердцебиение.

Когда я вышла на поверхность, он ждал меня. Его пальцы сжали мой мокрый подбородок, чтобы он мог обратить мой взгляд на свои каменные мрачные глаза.

— Я буду ухаживать за тобой, пока объясняю тебе некоторые необходимые вещи. Если бы мне пришлось залезть с тобой в ванну, боюсь, у меня не хватило бы сил сосредоточиться на словах, а не на наших телах.

Горячий камень желания застрял у меня в горле. Я тяжело сглотнула, прежде чем спросить:

— Это плохо? Я скучала по тому, как ты прикасаешься ко мне.

— Я прикасаюсь к тебе сейчас, — сказал он, подчеркивая свою точку зрения, скользя пальцами от моего подбородка вверх по покатой линии подбородка и к волосам над моим ухом. Другая его рука скользнула между моей грудью, вверх по острым выступам моих ключиц, слегка сжимая мое горло. — Мне не нужно причинять тебе боль, чтобы показать, насколько ты мне принадлежишь, моя красавица. Я владею тобой каждым прикосновением руки и нажатием губ. Я владею тобой каждым словом, которым мы обмениваемся, и каждым вздохом, который мы делаем, даже когда тебя нет рядом. Его пальцы собственнически сжались. — Что я чувствую, когда делаю это?

— Как будто я твоя, — Я слегка ахнула сквозь препятствие на шее.

Похоть растеклась между моими ногами, словно горячий песок.

Он одобрительно промычал, передвинулся и потянулся туловищем дальше к краю ванны и потянулся за шампунем по другую сторону от меня. Я с пересохшим ртом наблюдала, как его большие умелые руки выдавливали гель и намыливали его между ладонями. Мои глаза уже закрывались, когда они приземлились на мою голову, разглаживая густую копну моих волос и крепко массируя мою голову. Мой вздох превратился в пар, слизывающий поверхность горячей воды, и уплыл к потолку.

— И как ты себя чувствуешь, Bella? — снова спросил он, наклоняясь, чтобы тепло произнести эти слова мне в ухо, прежде чем провести губами по моей щеке. Он поцеловал каждое из моих закрытых век, как монеты в подношении Харону.

Мое горло заболело от внезапного желания заплакать от его нежности, но я проглотила его и хрипло прошептала:

— Как будто я твоя.

— И разве это не правда?

Это был настоящий вопрос, а не его обычные заявления, плохо маскирующиеся под вопросы. Мне нравилось, что ему нужны были мои слова, что, хотя он и решил вернуть меня, на этот раз у меня действительно было какое-то слово.

Я запрокинула голову в его мягко взбивающие руки в моих волосах, чтобы я могла прикрепить золото к серебру, чтобы он мог прочитать правду в моих глазах из расплавленного масла.

— Я никогда не буду принадлежать кому-то, если они не будут принадлежать мне.

Он моргнул, и каким-то образом в этом маленьком выражении лица мелькнула вспышка гордого и нежного настроения. Не обращая внимания на брюки своего костюма, Александр спустил ноги в носках в ванну по обе стороны от меня и наклонился так, что я была почти полностью окружен его невероятной шириной.

— Где бы ты ни была, как бы далеко и на какое бы время ты ни была удалена от меня, я твой.

Мое сердце сжалось в искривленную массу, обжигающе горячую и пульсирующую, как рана. Я не могла ему поверить, не так, как мне отчаянно хотелось. Я вложила слишком много за последние четыре года, заставляя себя поверить в то, что моя любовь к Александру была плохой, неправильной и невозможной. Что он никогда не любил меня, не мог меня любить, был неспособен любить меня.

Четыре года — это долгий срок для инвестиций в неправильный вариант.

Я чувствовала, как мои швы раздуваются и грозят разорваться вокруг скоб, которые я случайно использовала, чтобы скрепить себя. Столкнувшись с переменами, как любой человек, я боролась с ними.

— Ты даже не знаешь меня. Не полностью.

Александр удивил меня тем, что не сразу предложил опровержение. Вместо этого он воспользовался кувшином, который, как я не заметил, он принес из кухни, чтобы налить чистую, прохладную воду на мои вспененные волосы, стараясь приложить другую руку к моему лбу, чтобы мыло не попало мне в глаза.

Только после того, как я очистилась, он наклонил мой подбородок, положил ладонь под мою челюсть и признал:

— Ты изменилась с тех пор, как я последний раз тебя знал, это правда.

Я так сильно фыркнула, что у меня заболело горло.

— Меня убивали и возрождали столько раз в жизни, что просто удивительно, что у меня вообще есть хоть какая-то идентичность.

— Ты изменилась, — сказал он спокойно, строго, как родитель, который не выносит, когда его прерывает непослушный ребенок. — Но по сути ты все еще та женщина, о которой ты мне сообщила в Англии.

— Я не уверена, что речь шла о том, чтобы сообщить тебе обо мне. С каких это пор тебе нужно разрешение на что-либо?

Он пожал плечами с элегантной и скучающей манерой человека, который был очень богат и никогда в жизни не знал ни минуты сомнения. Это был почти снисходительный жест; тот, который мне не должен был показаться таким уж привлекательным.

— Ни один человек никогда не находится полностью под контролем другого. У тебя еще есть свобода воли, Козима. Да, я сократил ее, но именно ты и только ты дала мне возможность проникнуть в твое сердце. Каждый бунт, каждая капитуляция, каждый оргазм были окном в твою мрачно-прекрасную душу. Не сомневайся ни на мгновение, что я воспользовался каждой из этих возможностей узнать тебя. Даже когда это противоречило моему великому плану.

— Чтобы использовать меня против Сальваторе, — добавила я, напомнив, что если я захочу продолжить с Ксаном, мне в конце концов придется сказать ему, что я помогла инсценировать смерть моего отца.

— Да, среди прочего. Честно говоря, я думаю, что часть меня просто хотела владеть чем-то, что было бы полностью моим, а не Ноэля, — признался он, скривив полный рот. — Я никогда не мог предположить, насколько владение тобой изменит мою жизнь. Что ты так красиво заполняла все пустые места в моей жизни, пока я не понял, что до тебя у меня их не было.

— Ты ничего мне этого не говорил, когда я был с тобой в Перл-холле, — обвинила я.

Еще одно пожатие плечами, выражающее скуку.

— На пути к истине было слишком много всего, чтобы я мог ясно ее увидеть.

— Что изменилось?

Для меня ответ был прост. Я знала, что люблю Александра, в тот момент, когда он отпустил меня на маковом поле, чтобы поехать в Италию, чтобы отомстить Сальваторе. Я знала, что никогда не освобожусь от цепей этой любви, в тот момент, когда он отпустил меня на крыше миланского собора и сказал никогда больше не видеть его.

Казалось, смерть чего-то наступает тогда, когда мы осознаем, как много оно значило для нас, когда оно было живым.

— Кто-то забрал тебя у меня. — Я с дрожью отметил, что он не сказал, что я сбежала, что он настолько доверял моему полному порабощению, что знал, что я бы никогда не сбежала добровольно. Его убежденность ощущалась как моя слабость, уязвимость, которую я хотела вырвать у него и защитить. — Я понял, что не предательство сводило меня с ума, как это обычно бывает. Меня преследовала чистая, абсолютная потеря тебя. Я понял, как и ты теперь должна понимать, что если ты была целиком и полностью очарована мной, то я был так же бессилен перед этим чувством, как и ты. Видишь ли, мышонок мой, каким-то образом за тот бурный год владения мы превратились в замкнутый круг. То, что ты чувствуешь, я чувствую. Твоя слабость в желании меня — это моя слабость наоборот.

Замкнутый цикл.

Я могла чувствовать это даже тогда, круг энергии, движущийся через нажатые точки нашей кожи, циклически проходящий через него, в меня и обратно. То, как он, казалось, всегда читал мои мысли, как я жаждала его удовольствия, потому что его удовлетворение было моим собственным. Это были Господин и рабыня в полной гармонии.

И казалось, что одно не может существовать, по крайней мере неудовлетворительно, без другого.

Александр провел большим пальцем по разрезу моей скулы, терпеливо ожидая, пока я перевариваю его насыщенные, содержательные слова.

— Я имел в виду то, что сказал. Я здесь, чтобы снова вернуть тебя на свою сторону навсегда. Единственное, что мне от тебя нужно, это твое разрешение.

— Я думала, ты никогда ни на что не спрашивал разрешения? — Я возразила, потому что небольшой едкий страх, который все еще ощущался в моем нутре, нуждался в выходе.

Разве это не было слишком хорошо, чтобы быть правдой?

— Обычно, — согласился он. — Но для этого, боюсь, это необходимость.

— Если я скажу «да», что тогда? — Я подстраховался. — Ничего особо не изменилось.

— Пока нет, но изменится, — пообещал он, полностью погружаясь в ванну, расплескивая воду по бокам, пропитывая свою красивую шелковую рубашку и разрушая брюки. Он подхватил меня на руки, пока я не обвилась вокруг него, как виноградная лоза. — Я держался подальше от тебя последние четыре года по какой-то причине, и эта причина заключалась в том, чтобы разрушить Орден, чтобы мы могли навсегда освободиться от них.

Мои брови проткнули верхнюю часть линии роста волос.

— Это вообще возможно?

— Это так, — пообещал он с хитрым и застенчивым видом хищника, который собирается преследовать и загонять свою жертву в угол. — Позволь мне объяснить вам это.

Моим самым ранним воспоминанием об отце было то, что я учился играть против него в шахматы во второй библиотеке перед огромным черным мраморным очагом. Я вспомнил, каким большим он казался, сидя в кожаном кресле с высокой спинкой, его широкие плечи были прижаты к обеим сторонам защитника, а голова венчала верхушку, словно золотой обруч. Сигара клубила дымок в воздухе из золотой пепельницы на боковом столике, стоявшей рядом с хрустальным бокалом, запотевшим от холода ледяного виски внутри. Все было так по-взрослому и изысканно. Мой детский мозг был очарован атмосферой и элегантной аурой власти моего отца.

Я хотел во всем быть в точности таким, как он, когда вырасту.

Это была естественная склонность мальчика восхищаться своим отцом и стремиться быть его отцом, но, оглядываясь назад на мое детство, я понимаю, что Ноэль приложил особые усилия, чтобы создать вокруг себя ощущение божественности. Он преуспел в этом. В течение многих лет я поклонялся его алтарю, изучал его философию, как Священные Писания, чтобы иметь возможность дословно повторять ее, когда меня об этом просили (что он и делал), и всем сердцем верил, что он был благословлен высшей силой.

Лишь позже я узнал, что высшей силой был не Бог или священная хартия, а Орден Диониса.

Однако в тот момент — мне было не больше четырех лет, и я все еще обладал тем оттенком блонда, на который могут претендовать только маленькие дети, сидящим в двойном кресле со спинкой рядом с отцом и изо всех сил стараясь не размахивать ногами, потому что это разозлит его — я просто любил Ноэля Дэвенпорта.

Я любил его так невинно, что, когда он принялся учить меня шахматам, я относился к урокам мрачно, так же серьёзно, как монах к своим обетам. Я читал книги Бобби Фишера и Ясира Сериавана, следил за головокружительным восхождением Магнуса Карлсена и ложился спать с золотой королевой из отцовских шахмат, зажатой в кулаке, вместо плюшевого мишки, подаренного мне матерью.

Шахматы были игрой моего отца, и изучение их стратегий было нашей основной формой связи.

Эдварду Данте игра не понравилась. У него не было терпения часами размышлять и тонко манипулировать. Он был ребенком действия, с запачканными травой свитерами и рваными брюками, с синяками от грубого обращения с детьми прислуги и окровавленными губами от ссор со старшими мальчиками, которые пытались запугивать младших в школе. Время его общения с Ноэлем проводилось с тростью и раскрытыми ладонями, и каждый раз, когда он отказывался от учений нашего отца, его били.

Я не бунтовал. Я не был склонен отличаться от отца. Любить то, что он любил, было естественно и полезно.

Моя мать очень любила меня, но мне не нужно было ничего делать, чтобы заслужить эту любовь, и почему-то для меня больше значило то, что привязанность отца нужно было заслужить.

Заслужить это стало моей детской и юношеской миссией.

В течение многих лет я так и делал. Настолько хорошо, что в мой девятый день рождения Ноэль начал мое знакомство с Орденом.

По сей день я помню каждый момент избиения Яны в подземелье Жемчужного зала. Влажный запах холодного камня и подземной земли, тяжесть влажного воздуха и скрип старых деревянных ступенек под моими ногами, когда я следовал за отцом в темноту.

Сама Яна запечатлелась в моей памяти, как надгробие, увековечивающее смерть моего детства, мраморный ангел, плачущий над могилой любви к моему отцу.

Она была так молода, ей было восемнадцать, как Козиме, когда я ее получил, но без той латинской страсти и огня, которые заставляли мою жену гореть изнутри. Она была такой же худой, как мы с Эдвардом представляли себе беспризорников, бродящих по ночам по болотам Пик-Дистрикт в белых ночных рубашках, с широко раскрытыми ртами в вечных криках и с темными от кошмаров глазами. Я был в ужасе, увидев ее, стройную и бледную, когда она стояла на коленях на земле посреди комнаты, опустив голову и сцепив руки.

Она была настолько хрупкой, что я боялся, что сама вибрация от ударов наших ног по полу разобьет ее на миллионы фарфоровых кусочков.

Ноэль, как стало ясно, не испытывал подобных угрызений совести.

— Это Яна, Александр, но формально она известна как рабыня Дэвенпорт. Видишь ли, наша семья является признанным членом очень престижного общества с момента его основания в 1655 году. Мы самые богатые и влиятельные люди в Соединенном Королевстве, и вместе мы управляем страной из тени. Мы также участвуем в игре на ум и доминирование. В Ордене Диониса принято приобретать рабов, чтобы ломать их и учить быть лучшими. Мы проводим ежегодные собрания, чтобы оценить, у какого лорда лучший питомец.

Его слова накатились на меня, как утренний туман над холмами, холодный и непрозрачный. Разум ребенка не мог понять то, что он пытался мне объяснить. Я знал историю Англии и герцогства Грейторн вдоль и поперек, но никогда не слышал об Ордене, кроме греческого бога Диониса, божества разгула, вина и определенного рода безумия.

Ноэль двинулся волнистой кошачьей походкой, которой я пытался подражать всю свою жизнь, к полкам и крючкам с причудливыми инструментами, выстроившимся вдоль каменных стен, и достал длинную, свернутую веревку, подобную той, которую я когда-то видел в фильме об Индиане Джонсе.

Мое легкое замешательство и беспокойство разрушились именно так, как я представлял Яну, когда он стоял позади нее, взводил кнут и улыбался мне.

— Вот так, сынок, — сказал он с отеческой теплой ухмылкой, — как ты бьешь своего раба.

То, что последовало за этим, было слишком наглядно, чтобы выразить словами. Это было исчезновение моего детства и той чистоты, которую я мог сохранить в силу своего возраста.

Ноэль погубил меня в том подземелье так же уверенно, как он погубил Яну.

Моя мать, конечно, заметила издевательства над моей спиной. Она была заботливой женщиной, к тому же итальянкой: у нее были глаза на затылке и она чувствовала все, что с ее детьми не так. Она пыталась обработать открытые раны, но Ноэль нашел ее и запретил ухаживать за мной.

Я заслужил наказание. На самом деле, я просил об этом, чтобы пощадить девушку, которая, я был уверен, разобьется, как человеческая ваза, на холодном каменном полу любимой комнаты моего отца в Перл-холле.

Ноэль не хотел, чтобы я баловался. Каждое действие имело последствия, и мне пришлось усвоить, что для того, чтобы избежать последствий, я должен быть движущей силой каждого действия.

Это был первый урок, который он мне преподал, и я не был рад его узнать, но в конце концов он оказался самым действенным.

О серьезности этого урока я вспомнил в тот день, когда Ноэль наконец обнаружил, что я действую против Ордена.

Это был тот самый день, когда у меня были неопровержимые доказательства того, что Амадео Сальваторе не убивал мою мать.

Прошло чуть больше года с тех пор, как у меня забрали Козиму, и мне никогда не было так холодно, ни внутри, ни снаружи. Мой отец воспринял это так, как и предполагалось, как знак того, что я продвинулся вперед и вверх после своей мимолетной ошибки с итальянской рабыней. Он снова вовлек меня в свои деловые отношения, с радостью воспользовавшись своим внезапным доступом к моему влиянию для опрометчивых и необдуманных деловых сделок по всей Великобритании.

В обычной ситуации он мог бы усомниться в моей податливости, но он был слишком рад моей финансовой и политической поддержке, чтобы слишком внимательно изучить мою мотивацию. Он делал свои ходы по доске, а я — как делал большую часть своей жизни, как он меня этому научил — следовал за ним.

Я только что закончил важный разговор с операционным директором Davenport Media Holdings, когда в дверях моего офиса появился Ноэль, на его красивом лице появилась самодовольная улыбка.

— Сынок, — поздоровался он. — Я считаю, что пришло время для следующего этапа.

— Ты о твоем генеральном плане? — Я спросил без интонации. Слова могли быть саркастическими или искренними, но если я говорил пустым тоном, Ноэль всегда был готов выразить мои намерения самому.

Я сосредоточился на цифрах на экране, а не на отце, когда он сидел на подлокотнике красного кожаного кресла перед моим столом, но на периферии я заметил, что его улыбка в тот день была особенно искривлена, как в мультфильме у злодея.

Предчувствие играло в моих позвонках, как клавиши пианино.

— Думаю, ради обеих наших выгод. Девушка Говард готова выйти замуж, и я верю, что ты именно тот человек, который сможет сделать это.

Меня не удивило его заявление. Мартин Говард, Ноэль и Шервуд прижали Агату Говард к моим рукам, как только я уронил нож после кастрации Саймона Вентворта. Это было понятно. Она была красивой и знатной, но, более того, Говарды были одной из самых династических семей Ордена, как и Дэвенпорты. Это был политический брак, заключенный на небесах тайного общества.

— Правда? — вежливо спросил я, когда в моем почтовом ящике появилось письмо от Уиллы Перси с пометкой «Вечеринка на Неделе моды Bulgari».

Мое сердце резко билось о дверь моей грудной клетки, беспокойное и дикое перед лицом возможной информации о моей бывшей жене. Уилла и Дженсон держали меня в курсе событий Козимы через ее работу с St. Aubyn, якобы рассказывая о ее жизни, потому что она была лицом дома моды, которым я владел, но не управлял.

Этого было недостаточно, чтобы удовлетворить мою острую потребность знать о ней все каждый день, но это было достаточно мягко, достаточно умно, чтобы проскользнуть мимо без предупреждения, потому что Орден никогда не думал глубоко проверять мои отношения с St. Aubyn.

Мой взгляд остановился на Ноэле, который терпеливо сидел, как кот, который ест канарейку.

— Она сейчас здесь, в холле, ждет, когда ты дашь ей войти. Я позволил О'Ши приготовить чайный сервиз. Вам с Агатой придется многое обсудить.

— Возможно, ты забыл, но технически я уже женат.

Я не забыл, никто из нас не забыл. Ноэль все еще следил за каждым моим шагом, выискивая слабость, которую я обнаружил в своих отношениях с Козимой, и я все еще неустанно работал каждый день, чтобы приблизиться к прекращению Ордена, чтобы я мог снова жить с ней как с женой.

— Черт возьми, мы можем аннулировать этот фиктивный брак, даже если бы у нас в заднем кармане не было архиепископа Кентерберийского. Ты не беспокойся об этом. Сосредоточься на Агате.

— Почему? — спросил я, наконец-то уделив отцу то внимание, которого он хотел.

Я откинулся на стуле, скрестил ноги и небрежно поправил запонки с гербом на запястьях. Они были слишком маленькими, чтобы прочитать надпись, но семейный девиз меня воодушевил, пока я сидел там и играл в самую грандиозную партию в шахматы, которую когда-либо играл против своего отца.

Non decor, deco.

Меня не ведут, я веду.

— Мартин владеет правами на порт Фалмут, и нам нужно обеспечить ему возможность доставки грузов из Африки. Незаконные поставки кровавых алмазов, в которые мой отец вложил большую часть своего состояния.

У него было все подготовлено — продавец, склад и способ направить деньги так, чтобы они оказались в его руках настолько чистыми, насколько это возможно.

Он был взволнован.

На самом деле, я уже много лет не видел своего отца таким взволнованным.

Это было хорошо. Мне нужно было, чтобы он отвлекся, пока я осторожно и неустанно работаю в тени. Он был проницательным, достойным противником, который всю мою жизнь побеждал меня. Мне нужно было, чтобы он отвлекся, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, потому что это было в высшей степени незаконно.

— Важно, — сказал я ему в ответ, потому что это было так, но не по тем причинам, которые он думал.

— Действительно. Он хочет укрепить наше партнерство браком. Ты знаешь, как это делается, сынок.

Я знал. Я знал лучше, чем большинство.

Но о женитьбе на Агате Говард не могло быть и речи, я даже не мог об этом думать. Она была диким фактором в моей тщательно спланированной долгой игре, и хотя мне не хотелось тратить на нее время, если она была в холе, готовая устроиться как хорошая маленькая леди, это было самое подходящее время, чтобы измерить ее пульс и подумать, как я могу ею отыграть.

Я выключил компьютер, как всегда делал, на случай, если у Ноэля возникнет желание шпионить и каким-то образом пройти мимо моей сложной системы безопасности, а затем вылез из кресла.

— Я пойду к ней, но не жди, что я буду радоваться союзу, — вежливо сказал я отцу, застегивая пуговицу на пиджаке. — Если она чем-то похожа на других британских дам, то она будет скучной девчонкой.

Ноэль засмеялся, хлопнув меня по спине, когда я прошел мимо него, как если бы мы были старыми друзьями, пьющими скотч в лондонском джентльменском клубе.

— Для этого и нужны рабы, мой мальчик.

Я поборола желание сбросить тяжесть его руки на своем плече и прошла через дверь, не обращая внимания на его комментарий.

— Горжусь тобой, сынок, — сказал он достаточно громко, чтобы я мог услышать это в коридоре.

Когда-то, очень давно, эти слова были бы дороже золота.

Теперь единственной вещью, которая была для меня дороже золота, была итальянка по имени Козима, которая очаровала меня так же сильно, как волшебница Цирцея.

В какой-то момент Риддик пошел за мной в ногу по длинному коридору, который, словно позвоночник, прорезал центр дома. Теперь он оставался рядом со мной, ближе, чем раньше. Я не был уверен, было ли это потому, что я никогда не доверял ему свои секреты до исчезновения моей жены, и он почувствовал еще большее желание охранять меня теперь, когда я признал нашу дружбу, или это потому, что мы вошли с тех пор появился новый, еще более темный и опасный мир, и он знал, что бдительность всегда имеет первостепенное значение, чтобы выбраться из этой трудной ситуации живым.

В любом случае он проводил меня в гостиную, где Агата ждала за закрытой бело-золотой дверью.

— Что мы о ней знаем? — спросил я, глядя на замысловатую работу сусальным золотом, которая вилась над дверью, как виноградные лозы. Я уже знал достаточно, но Риддик был источником моей информации, колодцем, в который другие информаторы выливали свои ведра, полные секретов.

— Не так уж и много, милорд. Она светская дама, но у нее мало хобби, кроме верховой езды и посещения больной тетушки за океаном по крайней мере три раза в год на длительные каникулы.

— Тетя? — Информация оказалась ложной. Агата Говард была известна как ледяная принцесса. Я очень сомневался, что у нее есть нетипичная слабость к каким-то пожилым родственникам, которых она не могла знать очень хорошо, учитывая расстояние между ними. — Посмотри на это, ладно, Рид?

— Да, милорд.

Я бросил на него взгляд через плечо и поднял бровь.

— Я выгляжу достаточно презентабельно, чтобы подойти к потенциальной невесте?

Непроницаемое выражение лица Риддика сменилось движением его губ в короткой ухмылке.

— Многоженство вам очень идет.

Я тихо усмехнулся, позволяя небольшому ощущению близости проникнуть в меня. В наши дни это было слишком редко, Риддик был моим единственным настоящим утешением. Печально для мужчины, которому около сорока, осознавать, что у него очень мало друзей.

Затем я подумал о Джеймсе, премьер-министре, помогающем мне загнать и уничтожить Орден, и улыбнулся.

Друзей немного, решил я, но они важные.

Ноэль уже совершил несколько уголовных преступлений, используя мои деньги и поддержку. Он не знал, что его ждет, но я знал.

Лично я думал, что Ноэль будет выглядеть просто чертовски стильно в тюремном оранжевом цвете.

Я толкнул дверь, готовый иметь дело с банальной, скучающей аристократкой, которую я легко успокою и в конце концов проигнорирую.

Вместо этого меня встретила Агата Говард, которую я никогда раньше не видел.

Она ходила по комнате, как зверь в клетке, в серых круживах и черном бархатном пиджаке, который чудесно подчеркивал ее стройную, вытянутую фигуру. Ее волосы безумно рассыпались по плечу буйством светлых кудрей, когда она повернулась лицом ко мне, ее ноздри раздулись, руки сжались по бокам, а когда она открыла рот, это было похоже на серию сильных ударов.

— Слушайте меня и слушайте внимательно, лорд Торнтон. Я совершенно, однозначно не выйду за вас замуж. Если вы не можете переварить отказ, это крутое печенье. Я влюблена в другого, и меня не продадут, как скот, ради финансовых интересов моей семьи. Теперь у вас есть выбор. Вы можете либо помочь мне выбраться из этой ерунды, либо вы можете заставить меня это сделать и столкнуться с последствиями.

Я поборол желание ухмыльнуться. Ее свирепость так напомнила мне Козиму, что я почувствовал, как ее отсутствие пульсирует в моей груди, как второе сердце, разбитое с расстроенным ритмом.

— Смею ли я спросить, как вы могли бы применить такие последствия к лорду королевства? Тот, кто обладает такой же властью и даже большим богатством, чем ваша собственная семья?

Она зарычала на мой холодный тон и на то, как пресыщенно я расстегнул пиджак и сел в одно из чертовски неудобных стульев 18-го века, привезенных из Франции. В ее глазах было столько ненависти, что я почти потерял желание смеяться.

Я скучал по женской враждебности. Это было так весело.

— Я превращу твою жизнь в настоящее страдание. Я заставлю каждую женщину в моем кругу распространять совершенно отвратительные слухи о тебе и твоем смехотворной мужественности. Я буду плевать тебе в лицо каждый раз, когда ты со мной разговариваешь. Я буду бороться с тобой изо всех сил, прежде чем позволю тебе лечь со мной в постель, но я также отпугну любую шлюху, желающую переспать с тобой. Я буду. Делать. Твою. Жизнь. Кошмаром, — выплюнула она.

Я закинул одну ногу на колено другой и откинулся на спинку стула, удобно развалившись, как король на своем троне. Она зарычала. Я снова боролся с желанием высмеять маниакальный юмор из своих раздутых легких.

Вместо этого я холодно поднял бровь и сказал:

— Боюсь, тебе придется много работать, Агата. Моя жизнь превратилась в настоящий ад с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы думать. — Я долго смотрел на нее, наблюдая, как страсть пылает в ее глазах, как пламя, как она нагревает ее кожу до покраснения и пятнисто-красного цвета. Такую страсть невозможно было сдержать, по крайней мере, недолго. Она была готова сражаться и, возможно, умереть за ту любовь, о которой говорила, и ее это не остановило.

Я мог понять такую страсть, такое воодушевление, потому что они двигали мной последние двенадцать месяцев.

— Я разоблачу твоего отца, — рявкнула она, затем заколебалась, явно удивившись собственной неосмотрительности. Затем она выпрямилась и прищурила на меня свои большие голубые глаза. — Я разоблачу его. Видишь ли, я знаю кое-что, чего ты не знаешь. Ноэль улетел в Рим на частном самолете моего отца за день до смерти твоей матери.

Все стихло. Даже пылинки, летающие по спирали в воздухе и улавливавшие свет огня, горящего в розовом мраморном очаге, казалось, замерзли, пока я затаил дыхание и боролся с жестоким воздействием новой информации.

Это заняло несколько минут. Долгие моменты, когда я внутренне пошатывался, старательно стараясь сохранять внешний вид спокойным, потому что это было инстинктивно после стольких лет, и потому что я еще не был полностью уверен, могу ли я доверять вспыльчивой женщине напротив меня.

— Ты уверена? — сказал я наконец, гордясь ровным тоном.

Она моргнула, затем нахмурилась, наклонилась вперед и заговорила громче, как будто я не расслышал ее должным образом в первый раз.

— Ну, конечно, я уверена. Я бы не стала просто так говорить такие вещи, как бы сильно я не хотела выйти за тебя замуж. Мой отец и Ноэль были лучшими друзьями до его смерти. Они все делали вместе, и этот не стало исключением. Очевидно, Ноэль не мог летать коммерческим рейсом или летать на собственном самолете, если собирался совершить что-то невероятное… что-то вроде убийства собственной жены.

— Ты не можешь знать, сделал ли это Ноэль это или нет, — сказал я заученную фразу, потому что Ноэль действительно прекрасно меня запрограммировал.

— Нет, — согласилась она. — Хотя он вернулся на следующее утро после ее смерти и, насколько я могу судить, никогда никому не говорил, что примерно в это время он когда-либо ездил в Италию. Зачем ему хранить это в секрете?

Зачем ему это?

Что ж, ответ был чертовски очевиден, не так ли?

Мой отец действительно сделал это.

Женщина, за которой он ухаживал и привез из Италии, женщина, которую он, казалось, любил, несмотря на множество недостатков и бесчисленное количество рабов, женщина, которая определенно любила его, несмотря на все эти сомнения, была убита собственным мужем.

Моим отцом.

Я закрыл глаза, когда боль пронзила каждый слой моего существа, как трещина в земле, сдвигая тектонические плиты и смещая старые, осевшие окаменелости и осадки, так что все стало другим, все было новым и болело.

— Черт, — выдохнул я со взрывным дыханием, когда воздух вырвался из моих легких.

Данте и Сальваторе были правы с самого начала.

Маленькая, трясущаяся часть меня всегда задавалась вопросом, всегда тайно подозревала, что их правда — это правда. Но в принципе было гораздо проще, чем на практике, отвернуться от того, что вы знали, и встретиться лицом к лицу с новой и ужасной правдойпротивоположной той, в которую вы всегда верили.

Итак, я поверил в своего отца.

Какая колоссальная ошибка, изменившая жизнь.

Я боролся с желанием встать со стула, броситься в зал и напасть на него. Затащить его за волосы в темницу, заковать в цепи, как в паутину, и медленно разъедать его кнутом идругими орудиями, пока он не будет молить о смерти.

Он убил мою мать. Забрал у нас единственного члена семьи, который когда-либо любил или лелеял Данте и меня, и ради чего?

За что?

Вопрос прозвучал в моей голове, как удар гонга.

Это была лишь одна из многих причин, по которым я остался сидеть и решил осуществить свой план до самого конца. Ноэль будет заключен в тюрьму, а не мертв, и было большее удовлетворение знать, что он будет гнить в трущобах какой-нибудь сырой тюрьмы с теми самыми людьми, которых он ненавидел всю свою жизнь.

Я хотел этого для него.

Я хотел, чтобы он почувствовал, что такое настоящий ад, как это было со мной в течение многих лет.

Агата смотрела на меня, ее лицо выражало сочувствие и гнев. Я не винил ее за жестокое прозрение или нерешительность перед лицом моего горя. В прошлом году я был героем Ордена. Всю свою жизнь я был одним из самых подготовленных чемпионов.

Конечно, она не знала, что все было по-другому. Что все начало меняться в тот день, когда Ноэль избил меня вместо Яны, в тот день, когда мою мать толкнули на смерть, в тот день, когда Козима спасла меня на улицах Милана, а затем снова в тот день, когда ее забрали у меня.

Она не могла знать, что я так долго боролся с приливным потоком предопределенной судьбой руки и зубов, что я даже не мог вспомнить, что такое покой в жизни.

Черт возьми, я устал.

Устал до костей.

Я просто хотел, чтобы Орден исчез, Ноэль — чертов чудовищный человек — был наказан за свои бесчисленные преступления, а моя милая Topolina снова была рядом со мной.

Казалось, Бог решил доказать мне, что я прошу слишком многого.

Я был чертовски полон решимости доказать, что Он, судьба или что-то еще, черт возьми, может работать против меня в космическом масштабе, неправы.

Я вздохнул, успокаиваясь, и решил рискнуть своим планом, доверив Агате Говард часть своей правды.

— Моя жизнь была адом, — сказал я, — с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы осознать, что мой отец был монстром, и она стала еще более невыносимой, когда я понял, что монстр мог убить мою мать. Бедная, избалованная Агата, это совершенно невыносимо, потому что единственную женщину, которую я когда-либо любил всем своим существом, отняли у меня те самые мужчины, которые хотят объединить нас против нашей воли. Итак, скажи мне, какой из твоих вариантов я выберу?

Она смотрела на меня, сдуваясь, пронзенная моими подавляющими словами. Длинный, порывистый вздох вырвался из ее расслабленного рта, и она вдруг показалась намного меньше.

— Ты тоже их ненавидишь, — прошептала она, шок лишил ее голоса всякой силы.

— Дело не в ненависти, — объяснил я, как ребенку. — Это вопрос мести.

Она слабо села в кресло напротив меня и сильно заморгала.

— Так ты мне поможешь?

— Нет, Агата. — Я так злобно ухмыльнулся, что она снова вздрогнула. — Я человек с планом. Ты поможешь мне.

— Мейсон, пожалуйста, поверь мне. Ты можешь перестать беспокоиться. Я в порядке, — сказала я с нетерпеливым раздражением, бросив тушь обратно в косметичку, распушив волосы, а затем вышла из ванной с телефоном в руке, чтобы одеться на день.

Утро началось так, как не было уже много лет: тело Александра сплелось с моим, его тяжелый вес успокаивающе давил на мой торс, его дыхание трепало волосы на моем виске. Я беззастенчиво наблюдала за ним, пока похоть, возникшая между моими ногами, не заставила меня провести языком по его мягкому спящему рту. Действуя осторожно и медленно, я пробралась вниз по его длинному, широкому торсу, целуя края его V-образной фигуры, проводя языком по квадратным вырезам его живота, проводя носом по четкой струйке волос, ведущей от его груди до паха, где я вдохнула опьяняющий сладко-соленый мускус.

Только когда мой язык скользнул по его твердеющему члену, Александр проснулся с глубоким гортанным стоном. В следующую секунду его руки вцепились в мои волосы, его бедра дернулись вверх, пронзая мой рот горячим скольжением его члена.

Я стонала рядом с ним, наслаждаясь вкусом его разгоряченной плоти, соленой жидкостью на его кончике, над которой я работала, вращая языком и сильно потягивая губы. Поначалу он держался неподвижно, настолько неподвижно, что я забеспокоилась, что не доставляю ему удовольствие. Но когда я подняла глаза сквозь ресницы, чтобы посмотреть на него, его глаза потемнели от мрачного удовольствия.

— Я радую вас, Мастер? — спросила я, нуждаясь в подтверждении, дрожа от напряжения.

Он лениво моргнул и убрал руки с моих волос, чтобы скрестить их за головой. У меня потекли слюнки над головкой его члена, когда я изучала, как выпирают его мышцы под всей этой золотой кожей, пучки льняных волос под массивными руками и как напрягается его пресс, когда я дергаю его член. Струйка влаги потекла по моему бедру, и я извивалась, а глаза Ксана следили за тем, как моя задница покачивалась в воздухе.

— У тебя все хорошо, Topolina, — похвалил он мягко, как недовольный начальник. — Но если ты не заставишь меня кончить в ближайшие две минуты, мне придется тебя наказать.

Мои соски сжались так сильно, что я чувствовала тяжесть каждого удара пульса в набухшей груди.

Я начала работать.

Язык кружился, руки двигались и скручивались, горло старалось принять его длинный, толстый член глубоко внутрь, где я могла бы сомкнуть губы вокруг его основания и сосать так сильно, что у меня заболел рот.

— Тридцать секунд. — Голос Александра пронзил мою чувствительную кожу болью кнута. В его словах не было ни пауз, ни хрипоты, которая выдавала бы, насколько хорошо я его обслуживаю.

Его бесстрастность действовала на меня как катализатор, зажигая мою и без того пылающую плоть пламенем от такой сильной похоти, что я тряслась от нее. Мои бедра тряслись в воздухе в поисках любого трения, когда я снова прижала рот к его пульсирующей плоти.

— Замолчи, — приказал он. — Если ты будешь хорошо себя вести, мне не придется зажимать твою киску и шлепать тебя, пока ты не заплачешь по мне.

Я захныкала, проследив толстую вену вверх по его члену, а затем сомкнула губы над головкой, чтобы сильно пососать.

Поток преякулята скопился у меня во рту. Я лакала его, как кошка — сливки, настолько жадная до большего, что непристойно стонала и издавала мрачные, влажные, сосущие звуки в поисках большего.

Внезапно Александр схватил меня под грудью, поднял наверх и перевернул спиной на кровать, чтобы он мог оседлать мою грудную клетку. Я задыхалась, когда его вес стабилизировался, его горячие яйца скопились между моей грудью, и он так сильно ударил своим членом по моему лицу, что оно мгновенно стало ярко-пурпурно-красным.

— Хочешь спермы от своего господина? — потребовал он голосом, похожим на гравий под шинами.

Я вздрогнула и приоткрыла влажные губы, язык жаждал еще раз попробовать его семя.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

— Должен ли я кончить на эту чертовски великолепную грудь? — спросил он, протягивая руку вниз, чтобы размять одну грудь, а затем провел большим пальцем по моей нижней губе. — Или во влажный, горячий рот?

— Рот, пожалуйста, Мастер, — умоляла я, вздымая бедра и корчась от потребности, пробегающей по моему телу.

Я была в отчаянии, наполненная избытком энергии, не имеющей выхода. Одно прикосновение к моей киске, и я взорвусь.

Даже вид, как Ксан навис надо мной, как викинг, грабящий свою женскую добычу, заставил мою киску сжаться так туго, что я задавалась вопросом, будет ли этого достаточно, чтобы довести меня до кульминации.

Раздался стук, стук, стук его кулака по его телу и резкий всплеск воздуха через оба наших открытых рта, а затем он застонал, подняв голову к небу, кадык застрял в его золотом горле, когда он застонал от скорого освобождения.

Я окинула взглядом его блестящую грудь и прижалась к его члену как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая длинная нить его спермы выгнулась и приземлилась наполовину в мой ожидающий рот, наполовину на мою щеку. Рука, не лежащая на его члене, нашла мое горло и схватила его, когда он наклонил голову, наблюдая, как размазывает сперму по моему лицу.

Я подождала, пока он выдохнется, прежде чем слизать сперму с губ, а затем Ксан пальцем зачерпнул остатки и скормил мне.

Я хотела попросить об освобождении, но не сделала этого, потому что, что бы я ни говорила, сила была не во мне. И независимо от того, насколько я была сексуально разочарована, каждая часть меня любила это.

Ксан посмотрел на меня сверху вниз, приподняв мой подбородок так, что мы встретились глазами, и я прочитала абсолютную нежность на его лице.

— Я редко вижу сны, но когда это происходит, мне снятся две неизбежные вещи. Я мечтаю убить своего отца, но моя красавица, я мечтаю больше всего о тебе. — Его голос был мягким, как перышко, скользнувшее по моей щеке, и таким же завораживающе красивым. — Хотя это первый раз, когда сон о тебе не был кошмаром, потому что я знал, что когда проснусь, ты все еще будешь здесь.

— Ксан, — выдохнула я, вытаскивая руку из-под его ноги, чтобы обхватить его лицо. — Не заставляй меня плакать.

— Ты прекрасна, когда плачешь. На самом деле, ты самое прекрасное существо на этой земле, — торжественно заявил он. — Я в этом уверен.

Я опустила подбородок, провела его рукой по своей щеке и уткнулась в нее носом.

— Тогда мы подходим друг другу, потому что я никогда не видела мужчину более великолепного, чем ты.

Его улыбка была легкой и самоуничижительной, но он не протестовал.

— Вставай, моя красавица. Давай я приготовлю тебе завтрак.

Я старалась не надуться, но по подергиванию его губ поняла, что мне это не удалось. Я все еще была на грани высвобождения, моя киска была настолько гладкой, что издала влажный звук, когда я последовала за Ксаном из кровати. Он проигнорировал это.

Он практически игнорировал меня, готовя нам яйца и бекон, приправленные итальянскими травами и козьим сыром. Когда он был занят своим телефоном, я взяла в руки свою забытую биографию Клеопатры, а затем, когда он ответил на телефонный звонок от Риддика о состоянии Эшкрофта, который все еще находился в плену и ежедневно подвергался избиениям за свои преступления против нас.

Я мыла посуду в раковине, когда Ксан наконец подошел ко мне сзади и обхватил своими большими руками мои бедра, так что моя задница прижалась к его паху. Его нос откинул мои волосы в сторону, чтобы он мог провести своими теплыми губами по моему горлу, прежде чем сказать:

— Моя бедная маленькая мышка все еще отчаянно хочет кончить?

Мгновенно моя плохо сдерживаемая похоть вспыхнула к жизни, и я повернулась к нему спиной.

— Да, Мастер.

— Руки к стойке, ноги врозь. Если ты сдвинешься хоть на дюйм, я остановлюсь, Topolina, так что будь добра к своему Хозяину, и я буду есть тебя, пока ты не кончишь мне на язык. А потом я тебя трахну так сильно, что у тебя все будет болеть до конца дня.

И он сдержал свое обещание, поедая мою киску и задницу позади меня, стоя на коленях на полу и грубыми руками держа меня открытой для своего голодного рта. Я дважды кончила ему на язык и еще дважды вокруг карающего вторжения его члена, в последний раз он залил меня еще одной порцией своего горячего, липкого семени. Он удерживал меня одной рукой, вытаскивая и играя пальцем в моей грязной киске, наблюдая, как наш сок медленно стекает по моему бедру, прежде чем он размазал это, как любил делать, по всему моему влагалищу.

Сейчас я разговаривала с Мэйсоном, пока Ксан принимал душ. Мне было плохо из-за того, что я не разговаривала со своим другом с тех пор, как на благотворительном вечере появился Александр, чтобы узурпировать его заявку на мое свидание, но жизнь в последние несколько недель была слишком хаотичной, чтобы тратить время на дружбу.

Я не могла толком объяснить Мэйсону, почему это произошло, поэтому старалась терпеливо относиться к его раздражению.

— Тот человек, который купил тебя, Кози, он чертов британский лорд, ты это знала? — потребовал Мейсон. — Я прочитал в Интернете, что он из одной из самых известных семей Соединенного Королевства. Его прапрадеда звали «Черный Бенедикт», потому что он импортировал рабов из Африки и использовал их для собственного удовольствия!

— Мейсон, — сказала я теплым тоном от нескрываемого веселья. — Я вряд ли считаю справедливым судить кого-либо по действиям его «великого» родственника.

Он фыркнул.

— И все же у меня о нем не очень хорошее предчувствие. Надеюсь, ты сейчас с ним не видишься.

— Да, — сказала я ему, счастливая от этого.

Я хотела, чтобы люди знали, что я влюблена. Я больше не хотела прятаться. Александр был величайшим человеком, которого я знала, и я гордилась тем, что была с ним. Это не обязательно означало, что я была готов рассказать о нем своей семье, не учитывая драму, которая уже раздирала мою семью из-за разрыва Синклера с Еленой, но было приятно рассказать о нем хотя бы одному из моих лучших друзей.

Пока Мейсон обдумывал это, воцарилось тяжелое молчание.

— Что это значит?

Я вздохнула.

— Это значит, что я счастлива. Впервые за долгое время. Мне бы очень хотелось, чтобы ты порадовался за меня.

— Просто… это меняет дело.

— С твоей семьей?

— Ну да. Мой дядя… он не будет рад, что я больше не с тобой, — признался он с напряженным стоном. — Я не знаю, как я с этим справлюсь.

— Мне очень жаль, — сказала я, и я действительно имела в виду это. Мейсон был для меня таким хорошим другом на протяжении многих лет, и мне было жаль, что я оставила его один на один с его репрессивной семьей, мыслящей по-старому. Но я больше не позволю ничему мешать нам с Александром.

Я как раз натягивала прозрачную черную блузку поверх кружевного бюстгальтера, когда Ксан появился из ванной в облаке пара, похожий на мокрую золотую статую, украденную из Пантеона. При виде его у меня во рту сразу пересохло.

Он нахмурился, глядя на телефон в моей руке.

— Кто это?

— Мейсон, — шепнула я ему, прежде чем сказать в трубку, — мне пора идти, дорогой. Я надеюсь, что мы сможем встретиться, когда для меня дела станут менее сумасшедшими. Если тебе понадобится помощь с семьей, дай мне знать.

— Нам обоим помогло бы, если бы ты оставила этого парня, — мрачно пробормотал он, но когда я только посмеялась над ним, он вздохнул. — Отлично. Береги себя, Козима. У меня нехорошее предчувствие по поводу всего этого.

Ксан подошел ко мне, обняв меня за бедра и притянув к своему влажному телу, чтобы он мог поцеловать меня за ухом, а затем пройтись губами по моей яремной впадине. Я вздрогнула, повесила трубку и бросила ее на комод позади себя, Мейсон был совершенно забыт, когда Александр прошептал:

— На колени, Topolina, я скучал по тебе в душе, и чувствую необходимость показать тебе, как сильно.

Величайшим оружием женщины, если его правильно применять, является ее форма одежды. Полночное черное шелковое платье скрывало линии моих преувеличенных форм, словно моторное масло, прохладная темная струя с кончиков моих плеч по внешним выпуклостям груди стекала в узкую лужу, струящуюся вокруг моих ног на высоких каблуках. Мои волосы были расчесаны до тех пор, пока они не развевались прядями чистой ночи вокруг моих обнаженных плеч, цепляясь за темное декольте моей груди, как воображаемые пальцы мужчин, которые хотели прикоснуться ко мне там. Мои глаза были подведены тушью, губы накрашены глубоким зловещим красным оттенкой старой, пролитой крови.

Я была ходячим сексом на двух ногах, и это было моим оружием больше, чем мини-складной нож SOG Salute, привязанный к моей лодыжке, или маленький карманный пистолет, прикрепленный к подвязке в подвязке на внутренней стороне бедра

И в ту ночь мне понадобилось оружие, потому что мы собирались в логово льва.

Джузеппе ди Карло владел небольшим тихим рестораном в Бронксе, о котором не упоминалось ни в одном путеводителе Zagat или на туристических сайтах. Даже его название было нацарапано темно-серой краской на черном деревянном навесе над затемненными окнами. Оно не привлекало внимания людей, которые точно не знали, куда идут, — логово современной мафии.

— Они будут нас обыскивать, — предупредил Александр из кухни, когда я закончила краситься в ванной, — но не так тщательно, как могли бы, потому что это открытый стол, а те мужчины, которых соблазняют поиграть, не самые лучшие люди, которые чувствуют себя комфортно без оружия.

Уже не в первый раз с тех пор, как мы планировали эту прогулку, чтобы противостоять криминальному авторитету семьи Ди Карло, мне хотелось, чтобы Данте был там. Если кто и мог помочь нам с подробностями вечера с Made Men, так это сам капо Каморры. Я закусила губу и провела большим пальцем по телефону, лежавшему на раковине, желая, чтобы он ответил на любое из четырнадцати голосовых сообщений или бесчисленных сообщений, которые я отправила ему за последние двадцать четыре часа.

— Мы можем сделать это без Эдварда, — сказал Александр, читая мои мысли, как мог только он, с того места, где внезапно появился в дверном проеме позади меня.

— Можем, — согласилась я. — Я бы просто хотела, чтобы нам не приходилось этого делать.

Его губы сжались, но в глазах пылало больше, чем нетерпение, когда они скользнули по моему телу.

— Иди сюда, Topolina.

— Не путай меня, — сказала я, протягивая руки, как будто это могло его остановить. — Мне нужно быть в порядке сегодня вечером.

— Ты всегда очаровательна, — сказал он мне. — Но скажи мне еще раз, чтобы я тебя не трогал, и я обязательно окрашу твой зад в красный, как вино, это понятно?

Я вздрогнула от властности в его голосе и двинулась к нему, прежде чем смогла остановиться.

— Да.

Он изогнул бровь, когда я прижалась к его груди.

— Да, Мастер, — поправила я с дерзостью в глазах, но дыхание вырвалось из моих губ.

Я хотела быть сильнее своего желания подчиниться ему, но, опять же, я этого не сделала.

Ксан обхватил всю сторону моего лица одной из своих больших рук.

— Сегодня вечером я твой Мастер. Что бы я ни сказал тебе сделать, ты сделаешь это без вопросов. Это и только это — единственная причина, по которой я позволяю тебе пойти со мной сегодня вечером, потому что я знаю, как мило ты будешь мне подчиняться. Если ты хотя бы на мгновение переступишь черту, я не только прикажу Риддику отвезти тебя домой, но и буду бить тебя по заднице, а затем часами буду трахать тебя до потери сознания, не позволяя тебе кончить в качестве наказания за твое неподчинение. Это понятно?

Мои ноги покачивались, стремясь рухнуть в положение на коленях, которое позволило бы мне почувствовать себя целостной. Я положила руку на его подходящее сердце и кивнула. Не потому, что я должна была сказать «да», а потому, что я понимала серьезность ситуации, если я отклонюсь от его плана.

Не было сомнений, что после одного неверного шага мы умрем.

— Понятно, — согласилась я.

Я поняла, насколько глубоко было доверие Александра ко мне; если я подвергала себя опасности, я автоматически делала то же самое для него, потому что он встал бы перед пулей, если бы это означало мою безопасность. Я должна была быть достаточно умной, чтобы уберечь нас обоих от вреда, а это означало подчиниться Александру, поскольку он знал гораздо больше о том, как действовать в подобной ситуации, чем я.

Логово неравенства, которое можно было бы представить в сочетании с мафиозной группировкой, не было тем, в которое мы вошли после того, как нас обыскали вышибалы со шрамами на лицах. Ничто не было темным или жутким, гладким и старомодным, как в «Крестном отце». Вместо этого интерьер был смелым и современным: большой подвал превратился в черно-белый игорный зал. Колеса рулетки были матово-черными и серебряными, сукно для покера — темно-гранатового цвета, пол — полированный бетон, а стулья из черного дерева с черными бархатными подушками. Это было роскошное и поразительное место, прекрасное место, где можно предаваться всевозможным грехам.

Только мужчины, уже сидевшие вокруг большого покерного стола посреди комнаты, были представлены не так красиво. Там был огромный мужчина с квадратным лицом, тупыми пальцами и жирной кожей, который тер свой пухлый живот до тех пор, пока не рыгнул. Другой был красив в плане злых, резких и жестких черт, отточенных, как орудия, призванные вызывать женское восхищение. Он был темноволосым, с мокрыми черными кудрями, целовавшими его плечи, с короткой бородой над подбородком и в костюме того же поразительно ледяного синего цвета, что и его радужная оболочка с темными кольцами. Когда мы встретились глазами, он улыбнулся, и это было одно из самых зловещих выражений лица, которое я когда-либо видела.

Третьего человека я узнала по страницам газеты о светской жизни. В нем не было ничего особенного: вялые, мясистые черты лица, широкие поры и рыхлый, влажный рот, который был открыт и крючком сдвинут влево, как будто он постоянно насмехался, а может быть, так оно и было. Ему было над чем посмеяться, Джузеппе ди Карло, учитывая, что он был главой самой плодовитой преступной семьи в истории Соединенных Штатов, но в тот самый момент он насмехался надо мной.

— Выглядишь так же, как твой отец, Дэвенпорт, — прохрипел ди Карло своим прокуренным голосом, поднося к губам толстую сигару. — Ловкий кот думает, что может просто зайти на мою территорию, как ему заблагорассудится, даже не спрашивая моего разрешения. Как это показалось тебе хорошей идеей?

Я оглянулась через плечо и увидела Александра, стоящего неподвижно под прицелом пистолета у основания его шеи. В скучающих чертах его лица не было никаких признаков напряжения, в его легкой, царственной позе не было никакой паники. Лишь его неподвижность намекала на то, что он осознавал угрозу за спиной.

Он поправил запонки и проверил циферблат своих часов Patek Phillipe.

— Честно говоря, Джузеппе, я удивлен, что ты позволил нам пройти через дверь.

Капо на мгновение нахмурился, а затем засмеялся так громко, что его слабый подбородок затрещал. — Gotzo! Какие у тебя яйца для человека, находящегося в такой опасности. Ты знаешь, что твой отец заплатил бы мне огромную сумму, чтобы я выдал тебя ему?

Александр усмехнулся.

— Сомнительно. Я действую без угроз со стороны отца уже много лет.

Брови Ди Карло прорезали густые складки на его румяном лбу.

— Я не с тобой разговаривал.

Оба мужчины посмотрели на меня.

Я чувствовала, как воздух вокруг Александра окружает меня, словно дым, прежде чем он превратится в камень. Угрожать ему — это одно, а мне — другое.

Через десять секунд под череду шлепков, щелчков и хрюканья головорез Джузеппе был обезоружен, и Александр направил его же пистолет ему в висок.

— Ещё раз так с ней поговори, и я убью здесь каждого человека, — спокойно объяснил он.

Бандит зашипел сквозь стиснутые зубы, и Ксан крепче прижал пистолет к голове.

— Ой, сядь, черт возьми, — рявкнул Джузеппе. — Эти покерные вечера чертовски священны. Не нужно, чтобы ты все портил кровопролитием еще до того, как мы начнем. Видите ли, модные штаны, вот как это работает. Ты хочешь мне угрожать, давай! Но ты делаешь это посредством своих ставок.

Он откинулся на спинку стула и закурил, выпятив большой живот, словно беременный живот, и ждал решения Александра.

После секундной паузы он убрал пистолет от виска бандита и протянул ему ствол обратно.

— Возможно, захочешь научиться этим пользоваться, приятель.

Он проигнорировал то, как мужчина выругался, взял меня за руку и повел к столу, сел прямо напротив Джузеппе и посадил меня рядом с собой.

— Вы не единственные неожиданные гости, пришедшие сегодня вечером, — добавил Джузеппе в разговоре, заглядывая за плечо Ксана. — Добро пожаловать, капо.

Моя голова повернулась так быстро, что что-то хрустнуло у меня в шее. Я проигнорировала вспышку боли, когда увидела Данте, стоящего в черном костюме и темно-красной рубашке и выглядящего на каждый дюйм боссом мафии. В комплекте с гневом, который мог бы убить взрослого мужчину на месте.

— Данте, — прошептала я, не желая выдавать свое облегчение от его присутствия другим мужчинам за столом, но желая, чтобы он знал, что я безумно рада его видеть.

Он моргнул, глядя на меня, но в остальном выражение его лица не изменилось. Он напоминал Александра, могучие холодность и бесстрастность которого делани его скорее статуей, чем человеком— Ди Карло, — почти протянул Данте, проходя дальше в комнату со своим человеком Фрэнки за спиной. — Вы так отчаянно хотели поговорить, что послали людей устроить мне засаду. Ну вот я и здесь. — Он расстегнул пиджак и опустился в кресло с бесконечной грацией для такого крупного человека. — Мы поговорим.

Ди Карло облизнул мясистые губы в нескрываемом ликовании.

— Сегодня вечером здесь так много интересных людей. Скажите мне, Дэвенпорт и Сальваторе, вы знаете Рена Тарситани и Хьюго Ралстона?

Данте рассказал мне о Рене. Он был человеком, к которому все обращались за информацией, потому что каким-то образом он знал все обо всех в преступном мире Нью-Йорка. Не только синдикаты организованной преступности, но и грязных политиков, общественные скандалы и многое другое. Судя по тому, как он лукаво улыбался, переводя взгляд с Данте на Александра, я решила, что великолепный мужчина с острыми чертами лица и ледяными глазами был Реном.

Другого, более крупного мужчину, который сидел в кресле аморфной каплей, я не знала, но сразу поняла, что это плохие новости.

— С удовольствием, — сказал Рен, кивнув обоим мужчинам по обе стороны от меня, прежде чем устремить на меня свои почти бесцветные глаза. — Кто, позвольте спросить, та великолепная красавица, которую вы привезли с собой?

— Она не имеет для вас никакого значения; поэтому вам не обязательно знать ее имя, — сказал Александр спокойно, голосом неумолимым, как кованая сталь.

Ди Карло усмехнулся, очевидно, довольный напряжением, которое затвердевало в комнате, как ириска, липкая и которую невозможно вырвать.

— О, но я думаю, что она может представлять большой интерес, — возразил Рен. — Мы все знаем, почему ты здесь, Дэвенпорт, и не для того, чтобы выиграть грязные деньги у грязных людей, когда у тебя уже есть свои собственные деньги. Нет, это для получения информации. Информации, которой я по чистой случайности обладаю.

Довольное выражение лица Ди Карло сменилось нахмуренностью.

— Рен, я не хочу, чтобы ты наступал мне на ноги.

Рен изучал его долгую минуту, а потом протянул руку, чтобы поднести стакан к губам и сделать глоток виски.

— Если ты покинешь нас, Джузеппе, я не думаю, что кто-нибудь привлечет тебя к ответственности за то, что происходит здесь сегодня вечером.

— Зачем мне это делать и пропускать все самое интересное? — потребовал он, как избалованный ребенок.

У меня было ощущение, что ди Карло с самого рождения добился своего, и мысль о чем-то другом была для него совершенно немыслима.

— Да, и я дам тебе то, что ты хочешь, о миках, — легко предложил Рен, но его глаза, казалось, прорезали ди Карло, как горячий нож масло, разрезая его щиты, пока сердце его желания не было заложено. обнаженный для расчетливого взгляда Рена.

Я знала, что «мик» — уничижительный термин для ирландца, потому что Шеймус научил меня этому, но я понятия не имела, почему предложение информации о них заставило криминального авторитета Коза Ностры почти маниакально ухмыльнуться.

— Я хочу этого сейчас, Рен, — потребовал он.

— После игры, — парировал он так, словно находился в позиции великой силы, сидя в собственном центре ди Карло, в окружении своих людей, все из которых явно были с оружием.

Ди Карло колебался, пристально глядя на Рена, затем окинув взглядом остальных из нас, прежде чем оттолкнуться от стола.

— Отлично. У тебя есть час до моего возвращения. И, Рен? Если информация не верна, то я только что купил новый пистолет для гвоздей и хотел бы тебе его продемонстрировать.

Рен отмахнулся от угрозы рукой, а затем перевел взгляд на нервного, ожидающего карточного дилера, и поднял брови.

— Тогда что, поехали?

Карты были разданы, и первые три легли на сукно, прежде чем Рен снова заговорил, его голос был таким же робким, как змея в траве.

— Если тебе нужна информация, мне понадобится от тебя нечто большее, чем деньги, Девенпорт.

Александр, похоже, не удивился этому. Он просто вопросительно поднял бровь и поднял банк на пятьдесят долларов.

— Она, — сказал Рен, указывая на меня длинным пальцем. — Она должна стоять рядом со мной на коленях всю игру, и если я выиграю, она должна провести со мной час наедине.

Отрицание было написано во всей вдруг конкретной фигуре Александра. Даже его грудь не двигалась при дыхании. Он был настолько неподвижен, что казался мертвым и мумифицированным, сидя там, положив руки на карты и опустив глаза на войлок.

Я подумывала ответить за него, согласившись на условия Рена, потому что лучше я проведу один час в комнате наедине с мафиози, чем всю оставшуюся жизнь буду преследоваться Орденом, который, скорее всего, в десять раз злее.

Однако я воздержалась, поскольку обещала Александру, что последую его примеру, и в тот момент мне казалось совершенно необходимым сделать это.

Даже Данте, натянутый, как проволока, по другую сторону от меня, не говорил от имени своего брата, хотя я знала, что он этого хочет.

Мы ждали, тишина почти вибрировала от напряжения.

— Если я выиграю, — медленно начал говорить Александр своими культурными словами, вылепленными изо льда. — Ты сообщишь мне место проведения следующего аукциона Ордена Диониса в городе и за границей. Ты дашь мне информацию сразу после игры. Кроме того, если мне понадобится от тебя услуга в будущем, ты будешь готов оказать мне ее.

Глаза Рена сузились от его дерзости, прежде чем он издал небольшой смешок.

— Напористый. Я думал, вы, британцы, известны своим консерватизмом.

— Очевидно, ты забыл безжалостность великой Британской империи, — шутливо сказал Александр.

Глаза Рена сверкали злобным весельем.

— Верно. Что ж, тогда я одобряю. Его глаза скользнули по моему телу, как кубик льда, оставляя за собой холодный след, когда он оценил меня, а затем тонко улыбнулся.

— Я считаю, что твоя помощь необходима мне, Bella.

Александр нахмурился от такой нежности, но, как ни странно, не стал протестовать. Вместо этого он встал и помог мне подняться на ноги. Я уже собиралась отойти, когда его рука сжала мою руку, и он толкнул меня вперед в свою твердую грудь. Мои губы приоткрылись на выдохе, а затем его рот накрыл мой, его язык горячо парировал мой в стремлении к доминированию, хотя он знал, что в конце концов я отдам это добровольно.

Я застонала, охваченная жаром, который расцвел между нашими ртами и погрузился корнями глубоко в мой живот, в мой пол.

Когда он наконец отстранился, его твердый, полный рот был влажным от моего внимания. Прежде чем я успела удержаться, я поднялась на цыпочки и лизнула его опухшую нижнюю губу и прикусила ее между зубами.

Его глаза сверкали, как пенящееся шампанское, когда я отступила назад, гордость и неизменная похоть бурлили в серебре.

Он слегка наклонил подбородок, и я пошла, обогнув стол, покачивая бедрами, ноги, жидкие, как мед, разлились по полу.

Мужчины наблюдали за мной, а Ралстон даже поправлялся в брюках. Когда я добралась до Рена и грациозно опустилась на колени у его ног, я уловила похоть в их глазах, направленных на меня, словно прожекторы, освещая меня их желаниями.

Я знала, что платье было хорошей идеей.

И хотя Александр обычно не любил грубую силу, его демонстрация обладания была, очевидно, именно той демонстрацией, которая была нужна этим собственническим итальянцам.

Рен посмотрел на меня, будучи единственным мужчиной, который не затуманивал зрение. Вместо этого он изучал меня как жука под стеклом, каталогизируя мои качества и читая намерения по моему лицу.

— Красивая, — сказал он тихо, специально для меня, хотя все остальные могли слышать его под тихую музыку. — Но для тебя это было своего рода проклятием, не так ли, Козима?

Я пристально посмотрела на него, но не удивилась. Он был человеком информации, поэтому, конечно, он все время знал, кто я такая. Это только вызвало у меня любопытство, каков был его финал. Неужели он имел в виду только разрушить братьев Девенпорт, так явно переманивая меня на свою сторону?

Или он хотел чего-то еще от них, от меня?

Я тихо встала на колени, когда мужчины возобновили игру, но внимательно следила за Реном, наблюдая за его руками и изучая, как он играет в покер.

Я выяснила, что о человеке можно многое узнать по тому, как он играет в стратегическую игру.

Александр был расчетлив и холоден. Его прекрасное лицо ни на мгновение не вышло из состояния покоя, словно на его месте вместо человека сидела мраморная статуя. Когда игра, наконец, ограничилась только Реном и им самим, мне все еще было трудно понять его намерения. Я подумала, что у него на руках, возможно, старшая карта, возможно, дама, и его глаза стали еще холоднее от злого восторга.

Данте играл так, как жил, со смелой страстью, которую можно было увидеть за милю, но которой он все еще был бессилен противостоять. Часто у него в руках не было ничего значимого, но никто не мог блефовать так, как красивый итальянец, от рождения уверенный в своем великолепии. Выходя, он сделал это с грубым неаполитанским проклятием и невежливым жестом руки.

Человек по имени Ралстон играл лениво, наслаждаясь выпивкой и сигарой гораздо больше, чем игровым мастерством. Он вышел из игры еще до того, как она началась, но сидел там, смутно забавляясь и все больше пьянея, наблюдая, как разворачивается напряженная игра.

А Рен?

Он играл с хитрой проницательностью, как будто он был кукловодом, балующимся своими игрушками.

После более чем часа игры я поняла, откуда взялось его самодовольство.

Этот bastardo обманывал.

Я была потрясена его яйцами при этом. Мухлеж в доме ди Карло была сродни подписанию себе смертного приговора кровью своей жизни. Хотя он сделал это без проблем. Я бы и не заметила, если бы не была так близко, если бы он не настаивал на том, чтобы снисходительно гладить меня по волосам или наклоняться, чтобы понюхать мою кожу и лизнуть мое ухо. Он сделал это, чтобы рассердить Александра, но в конце концов его самодовольство погубило его, потому что я научилась его трюку.

Я ждала, моя легкая покорность окутала мои плечи, как саван, скрывая расчет и зоркий взгляд от женоненавистнического итальянца, стоявшего рядом со мной.

Затем на столе была перевернута пятая карта, и я увидела свою возможность.

Рен вставил королеву в отверстие между своим запястьем и рубашкой, и она подмигнула мне, когда он наклонился, чтобы провести рукой по моим волосам и провести носом по моему лицу, громко вдыхая мой запах. Вместо того, чтобы пассивно позволить ему напасть на меня, я обхватила рукой это запястье и притянула его глубже к себе, так что его рот приземлился на угол моего. Прежде чем он успел прийти в себя, я поцеловала его.

Его рот был закрыт, мои губы запечатаны, чтобы предотвратить его вторжение, но все же достаточно мягкие, чтобы побудить его поддаться объятиям. Он смягчился от шока, и его рука сжала мои волосы на затылке. Я тихонько застонала, осторожно провела пальцами по щели в рукаве его рубашки и осторожно вытащила карточку из его рукава.

Когда Рен отошел, он внимательно изучил мое лицо. Он был достаточно умен, чтобы восхищаться моей игрой, но не был настолько мужественным, чтобы в его глазах еще не было желания. Я облизнула красные губы и наблюдала, как его глаза следят за этим движением.

В следующий момент между нами оказался Александр, нависший над Реном с такой холодной яростью, что я чувствовала, как она исходит от его спины, как сухой лед.

Он обхватил рукой горло Рена и наклонился к его лицу, чтобы прошептать:

— Поцелуй ее еще раз, я уберу твоих быков. Я делал это раньше, и поверьте мне, у меня скорее есть способности к этому.

Рен закатил глаза и толкнул Ксана в руку.

— Это твоя женщина поцеловала меня, Девенпорт, а не наоборот. И мне ненавистно разрушать твои нежные чувства, но когда я выиграю эту игру, я сделаю гораздо больше, чем просто поцелую ее в губы в час, проведенный с ней наедине.

Данте тихо зарычал через стол, но не сдвинулся с места. Я знала, что если бы он это сделал, он не смог бы контролировать гнев, находящийся внутри него.

Я не могла видеть лица Александра, когда он смотрел на Рена, но была уверена, что это была застывшая маска презрения, и ни одно моргание не выдало тот факт, что я сунула карточку в задний карман брюк его костюма. Меня скрывало от глаз Ралстона большое тело Ксана, и только Данте, сидевший слева от меня, мог уловить проблеск моих движений.

Конечно, он ничего не сказал, но когда его глаза скользнули по мне, они были наполнены нашим прежним взаимопониманием, детским возбуждением, наполнившим черноту весельем.

Наконец, Александр прервал противостояние с Реном и снова обошел стол, чтобы занять свое место. Он сделал это с трудом, мускул под острым углом его челюсти подпрыгнул. Легко было прочитать, что он злится и расстроен, что, возможно, его рука не выдерживает уверенности Рена в его способности победить.

Я проглотила улыбку, которая вот-вот расцветет на моем рту, и наклонила голову ниже к земле, чтобы волосы закрывали мое лицо.

Удивительно, как мужчины могут недооценивать красивое лицо, как будто все усилия женщины направлены на ее красоту, а на интеллект не остается ничего.

Рен, как и Орден, узнает, что я не пешка.

Я была королевой.

Две минуты спустя, когда Рен пошел олл-ин, я не смогла удержаться от взгляда на Александра через стол. Наши глаза встретились, это было похоже на контракт, подписанный кровью. Мы были командой, замкнутым контуром энергии.

Никто и никогда больше нас не разлучит, а вместе, работая так, мы были непобедимы.

Головокружение пронзило мой живот, как падающая звезда.

Александр принял ставку Рена, сдвинул фишки в центр и перевернул карты.

Две дамы, совпавшие с картами на ривере, означали, что у него фулл-хаус.

Рен улыбнулся, как акула, со всеми зубами и злыми намерениями, поправляя свои карты, хитро пытаясь вытащить скрытую королеву из рукава рубашки.

Только ее там не было.

Конечно.

Потому что я отдала ее Ксану.

Нахмуренное выражение Рена мелькнуло на его лице прежде, чем он успел его сдержать, и его глаза устремились на меня.

Я блаженно улыбнулась ему.

Он слегка напрягся, когда осознал мою возможную двуличность, а затем согнул челюсть и бросил свои карты на красный сукно.

Дама и десятка червей.

Без дамы, выложенной для Александра, дамы, которую он собирался сыграть, у Рена был только флеш, который был перебит фулл-хаусом Ксана.

Если бы у него была дама, он бы разыграл самую сильную руку в игре; флеш-рояль.

Улыбка Александра прорезала красную рану между его щек, такую же насмешливую и злую, как у Джокера.

— Ну, Тарситани, я полагаю, что мне причитается кое-какая информация. Где и когда Орден проведет следующие аукционы? Кроме того, что тебе известно об отношениях между ди Карло и моим отцом?

Рен тяжело сглотнул, очевидно пытаясь говорить сквозь гнев из-за того, что ему помешали в его плане. Он открыл рот, чтобы ответить, и в подземной комнате раздался грохот.

Мгновение спустя задняя дверь, через которую мы не вошли, распахнулась, и через игорный зал высыпали четверо мужчин в масках, одетых с головы до ног в черное. В руках у них было автоматическое оружие, оружие, которое начало плеваться пулями еще до того, как мы успели осознать суть бедствия.

Я инстинктивно нырнула на пол и начала ползти вокруг стола, чтобы добраться до Александра и Данте. Какофония ворчания, испуганных криков и выстрелов разорвала воздух в клочья, а покерный стол разлетелся на осколки над моей головой, обрушиваясь на мою кожу.

Я закричала, когда две руки грубо оторвали меня от земли под мышками и начали тащить к двери.

Но не через парадную дверь, и с мурашками в животе я поняла, что это не Данте или Ксан поймали меня, чтобы спасти.

Это был один из мужчин в масках.

Я закричала, когда меня перебросили через его плечо, я пинала и наносила глубокие удары по его почкам, пытаясь освободиться. Он не колебался ни секунды, распыляя пули по той части комнаты, где прятались двое моих любимых мужчин.

Я услышал, как Данте громко выругался по-итальянски, а затем позвал Ксан:

— Забери ее сейчас, и я прикончу не только тебя, но и каждого чертова человека, которого ты когда-либо любил.

Мужчина, державший меня, остановился на одну короткую секунду, его пистолет замолчал, его ноги были тяжелыми. Я думала, что, возможно, доминирующего, арктического голоса моего Хозяина будет достаточно, чтобы остановить его, но даже сила Александра имела пределы.

Мгновение спустя, под градом выстрелов, он погнал нас по полу под прикрытием других мужчин и вывел за дверь в переулок. Он поднялся по ступенькам на улицу, две на две, а затем рывком открыл дверцу машины и грубо швырнул меня внутрь.

Я быстро выпрямилась, одной рукой убирая с лица взлохмаченные волосы, а другой выхватывая нож из кобуры на лодыжке. Движение внутри заставило меня двинуться в мгновение ока, держа нож под горлом моего похитителя, мое тело разлилось, как масляное пятно, на его коленях.

Только тогда я посмотрел в лицо моего похитителя.

— Добрый вечер, carina, — мягко сказал Шеймус Мур. — Посмотри, как ты выросла.

Шеймус Мур был на пять лет старше и, судя по всему, не стал мудрее. В тот момент, когда Александр и Данте обнаружили, что он похитил меня, он был конченным человеком, что, возможно, не вызвало чувства горя в моем сердце. Время, казалось, не залечило все раны. Я обнаружила лишь поразительное количество ненависти и страха по отношению к человеку, который с самого рождения действовал как мой отец — пусть и ужасно.

К сожалению, похоже, время не коснулось Шеймуса и в других отношениях. Его густые волосы по-прежнему блестели медным цветом пламени свечи в тусклом свете лимузина, а его красивые черты лица для моего теперь тренированного глаза казались поразительно кельтскими; от рыжих веснушек на его бледной коже, смутно сладких и контрастных, как хлопья в молоке, до идеально сформированного маленького бутона розы его розового рта. Он и Елена были так похожи, особенно при слабом освещении. По какой-то неизменной причине они оба выглядели еще красивее в тени.

Для меня было шокирующим ударом увидеть его снова, не говоря уже о том, что он организовал все ограбление в задней комнате только для того, чтобы побыть со мной наедине. Какая-нибудь другая дочь могла бы думать о нем чаще в те моменты, когда его выбор в ее пользу из прошлого отражался в ее будущем. Но в моей жизни было не один злодей, и Шеймус был наименее подходящим и наименее злобным.

Или я так думала.

Сидя сейчас напротив него, его длинное тело прислонилось к дорогому кожаному салону, как будто он родился в богатой семье, его губы полуулыбались, когда он потягивал шампанское, я была вынуждена задаваться вопросом, вернулся ли он, чтобы разрушить мою жизнь снова и снова.

— Празднуешь что-нибудь? — Я спросила, прежде чем обдумать это.

Я сняла нож с его шеи, но это не значило, что мне хотелось пообщаться с отцом.

— Я воссоединяюсь со своей давно потерянной дочерью. Я бы сказал, что это повод для празднования, — заявил он с тем же уровнем зрелищности, который был у него всегда, как будто все в его жизни происходило именно так, как он хотел.

— Кажется, я говорила тебе, что никогда больше не хочу тебя видеть, — напомнила я ему, гордясь своим самообладанием, когда мои внутренности бурлили, как стиральная машина, наполненная камнями.

— На самом деле, ты сказала мне никогда больше не видеть остальных членов нашей семьи, — поправил он с самодовольным озорным блеском в своих темно-серых глазах. — Обещание, которое я сдержал.

— Я должна похвалить тебя за это? Это первое обещание, которое ты когда-либо сдержал, и единственное доброе дело, которое ты когда-либо сделал для нашей семьи.

Мне стало физически плохо от обиды, когда я смотрела на его морщинистое красивое лицо, на котором застыла беззаботная ухмылка.

Неужели для этого человека ничего не имело значения?

Был ли он таким же социопатом, как Ноэль, но приобрел другую форму из-за своего эмоционального бессилия?

— Тебе следовало бы, — он склонил голову, и густая прядь рыжих волос упала на глаза, такие же темно-серые, как у Елены. — Как ты думаешь, легко ли отцу бросить семью?

— Думаешь, легко быть брошенным? — Я выстрелила в ответ, наклонившись вперед, чтобы скалить на него зубы. — И не говори мне ничего о том, что я заставила тебя уйти. Ты отказался от своих обязанностей перед нашей семьей задолго до того, как покинул Неаполь.

Впервые он нахмурился, явно расстроенный моим поведением.

— Кози, я думаю, ты достаточно взрослая, чтобы знать, что я сделал все, что мог, учитывая обстоятельства.

— Я думаю, ты знаешь, что я достаточно взрослая, чтобы не покупаться на твою ложь. Ты трахал нас всю нашу жизнь, а теперь вернулся, зачем?

— Раньше я не был в состоянии… помочь тебе, но у меня есть возможность изменить твою жизнь к лучшему, и я хочу помочь. Особенно в той ситуации, в которую ты себя втянула. Честно говоря, carina, я учил тебя быть проницательнее всего этого.

— Всего это? — Волосы на моей шее встали дыбом в внезапно наэлектризованном воздухе. — Что ты знаешь о моей жизни?

— Больше, чем ты думаешь, — сказал он с хитрой улыбкой обманщика.

— Не будь самодовольным bastardo. Ты ничего обо мне не знаешь.

— О, но я знаю, — сказал он, наклонившись вперед и положив предплечья на бедра, дорогой материал его костюма блестел в тусклом свете. Я заметила роскошные часы Дэвида Юрмана на его запястьях и задалась вопросом, как мой смертельно бедный отец мог себе это позволить. — Я наблюдал за тобой много лет с тех пор, как мне пришлось отдать тебя этой британской свинье.

— Что? — спросила я, произнося эти слова, потому что мой голос пропал.

— Это не всегда было легко, — признался он, одновременно небрежно и заговорщически, контраст с Шеймусом был таким, что мне пришлось сморгнуть чувство дежавю. — У этих Девенпортов хорошая охрана, но мой двоюродный брат живет в Манчестере. Было не так уж и неудобно поехать в Торнтон и узнать деревенские сплетни о больших плохих Дэвенпортах в большом доме. — Он остановился, глянув в окно, когда в его глазах пронеслась боль. — Слышал, ты потеряла ребенка. Мне очень жаль, carina.

Что-то в том, как он сказал, царапало мою плоть, как гвозди по классной доске. Я вздрогнула, прикусив при этом язык так, что, когда говорила, на зубах была кровь.

— Откуда ты узнал о ребенке?

Мой отец одарил меня острой зубастой ухмылкой, как у акулы, но мультяшной, как будто он ее изучал.

— Как ты думаешь, кто заплатил старому доброму доктору, чтобы тот отказался от противозачаточных средств?

Грохочущий шум пронесся в моей голове, прилив крови был настолько яростным, что я думала, что потеряю сознание. Я не могла понять его слов, и мое тело онемело от шока.

— Зачем тебе делать что-то подобное? — Я выдохнула, как будто получила удар кулаком.

Шеймус, наконец, отказался от игры, наклонился вперед на своем сиденье и взял мои вялые руки в свои, потирая мою холодную кожу между своими шершавыми ладонями. Его ногти были короткими и деформированными и так и не зажили после того, как Тосси выдернул их плоскогубцами. Физический контакт просочился сквозь мое изумление и вывел на поверхность мои буйные эмоции. Сначала неожиданно была ностальгия. Я забыла, что мой отец мог быть ласковым, когда был рядом. Я упустила это, даже не осознавая, и мне было немного стыдно за утешение от того самого человека, который изначально заставил меня нуждаться в этом.

— Я поставил тебя в… невозможную ситуацию, Кози. Я знаю это. У меня есть это. Ты принесла высшую жертву ради своей семьи. Я знал, что уйти будет лучше для всех, но как я мог оставить тебя наедине с этими зверями? Я сделал все, что мог, издалека. Полагаю, если бы у тебя был ребенок этого мерзавца, это дало бы тебе некоторую долю силы.

Ребенок подлеца.

Я зажмурилась, когда расплавленные слезы затопили мои протоки и опалили струйки по щекам.

К черту все это.

Почему моя репродуктивная система оказалась таким доступным инструментом манипуляции?

Миссис Уайт, Ноэль, а теперь и мой отец строили против меня заговоры, как будто ребенок был инструментом, а не человеком.

Я знала о своей беременности всего один день, и тем не менее смерть ребенка преследовала меня. Я не могла смотреть на детскую обувь, не ощущая болезненного отсутствия в утробе.

Мой отец не убивал этого ребенка, но он подверг его опасности еще до того, как у него появился шанс на выживание.

Я открыла глаза и посмотрела в лицо отца, находившееся так близко к моему. Он смотрел на меня открытыми, бесхитростными глазами, предлагая мне свою искренность как подарок.

— Я пытался помочь, — прошептал он, увидев яркую боль на моем лице.

Он всего лишь пытался помочь.

Разве он не всегда только пытался помочь?

Это было его оправданием для азартных игр, для связи с Каморрой, для продажи меня тому, кто предложит самую высокую цену.

Что ж, средства не оправдывали ни одной цели. Не для меня. Никогда.

Я вырвала свои руки из его рук и откинулась назад, нуждаясь в пространстве и ненавидя то, что мы даже дышим одним и тем же воздухом.

Что-то сжалось на его лице, морщась и закрываясь, как осьминог, готовый бежать.

— Теперь я в лучшем месте, Кози. У меня есть деньги и влияние, в которые ты не сможешь поверить.

— Как? — Я спросила, и потому, что он этого хотел, и потому, что мне хотелось знать, где он был в жизни, как он мог быть здесь и сейчас, чтобы я могла избегать его окончательно.

Опять эта скользкая улыбка.

— Я переехал в Америку вслед за твоей матерью и Еленой, просто чтобы следить за происходящим. Закончилось тем, что я встретился со старыми друзьями моей юности. Парень по имени Томас «Стрелок» Кунан взял меня под свое крыло и присоединил к своим успешным предприятиям.

Конечно. Все в Нью-Йорке знали, кто такой Келли; самый успешный ирландский криминальный авторитет со времен Кунана 70-х годов.

— Ты присоединился к ирландской мафии.

Шеймус ухмыльнулся до ушей, раскрыв ладони в жесте самодовольной небрежности. — Что я могу сказать? У меня есть склонность к бизнесу, и они признали во мне величие, которого не смогла увидеть Каморра.

— Dio mio, папа, — сказала я, на мгновение забывшись. — Каморра знает, что ты перешёл на другую сторону?

— Я никогда не был частью их организации, — утверждал он. — Просто работал с ними. Это не проблема.

Я в этом очень сомневалась. Ирландская и итальянская мафия в Нью-Йорке не являются и никогда не были дружественными. Любое оправдание конфликта было бы пламенем для пропитанного керосином трута.

— Почему же тебе тогда надо было практически похитить меня из игры в покер у Италии? — потребовала я. — Это просто глупо.

Не так ли? Выражение его лица контрастировало с причудливыми рыжими бровями и искривленными губами.

Ох.

Я вздохнула, настолько утомленная своей жизнью, что думала, что упаду в обморок от напряжения.

— Вы хотите воевать с ними.

Шеймус улыбнулся мне и потянулся, чтобы похлопать меня по руке, прежде чем я успела отстраниться.

— Ты всегда была такой умной девочкой. Я хорошо тебя научил. Да, отношения между Каморрой и Коза Нострой обостряются. Это идеальное время, чтобы ударить их, пока они лежат.

— Итак, ты снова используешь меня как пешку, — слова были плоскими, двухмерными и пластичными, как фальшивая валюта в детской игре.

Бесполезны в реальном мире, но ими все равно приятно пользоваться.

Его брови сморщились в складку в виде галочки точно так же, как у Елены и Жизель. — Не будь такой драматичной. Две птицы, один камень, carina. Я работаю в режиме многозадачности.

Я не могла перестать сосредотачиваться на ненависти, растущей внутри меня, ядовитой, как сорняк, подавляющей все остальные мысли и чувства, пока я не почувствовала себя поглощенной ею.

— Ты не мой настоящий отец, — сказала я, и слова были такими резкими, что на мгновение мне показалось, что они действительно могут пронзить его толстую кожу. — Ты это знал?

По пустому, невеселому выражению его лица я поняла, что это не так.

— Не играй в глупые игры, — приказал он, садясь и выпрямляясь.

— Амадео Сальваторе — мой отец, — спокойно продолжила я. — Ты знаешь его как капо Сальваторе, главу Каморры в Неаполе.

Шеймус насмешливо фыркнул, но мускул на его челюсти напрягся, выдавая его беспокойство.

Я двинулась дальше, просовывая кинжал между его ребрами и поворачивая, прокоучивая.

— Однажды мама встретила его на рыбном рынке, и у них завязался роман. Он хотел, чтобы она ушла, и она любила его, но была слишком хороша и слишком напугана, чтобы сделать это. — Я остановилась, наблюдая за Шеймусом, который затаил дыхание, растерянный и сердитый, не желая верить. — Ты никогда не задумывался, почему мы с Себастьяном совсем не похожи на тебя, в то время как Елена и Жизель могут быть твоими точными копиями?

— Не все дети похожи на своих отцов, Козима, — сухо сказал он, но в его голосе не хватало убежденности, а глаза скользили по мне с рентгеновским фокусом, как будто он мог прочитать правду в моих костях.

— Нет, — легко согласилась я. — Но если ты задумаешься об этом на минутку, ты, возможно, вспомнишь, что у Сальваторе тоже были очень уникальные глаза. Золотые глаза. Возможно, ты помнишь, что, несмотря на все твои нарушения, Каморра была к вам относительно снисходительна… Как ты думаешь, почему? Может быть, потому, что Сальваторе питал слабость к маме и слишком часто уступал ее мольбам спасти твою жалкую задницу? Может быть, потому, что ты был псевдоотцом, пусть и бедным, для двоих детей, которых он никогда не смог бы воспитать сам?

Я наклонилась вперед, мой голос был шипящим, мои глаза прищурились, как змея, чтобы нанести последнюю ядовитую атаку.

— Я знаю, что я была твоим величайшим достижением, Шеймус. Каково это осознавать, что даже это никогда не было твоим?

— Ложь, — подло рявкнул он, но глаза его были влажными от чего-то более мягкого, чем ярость, а рот был бледным от отчаянного напряжения. — Этот ублюдок солгал тебе, Козима.

— Да, но не об этом. — Я откинулась назад, взяла себя в руки, разгладила платье и перебросила волосы через плечо, прежде чем скользнуть ближе к двери и положить руку на ручку. — Я не твоя дочь, Шеймус, так что ты можешь перестать «присматривать» за мной. Я не твоя дочь, так что ты можешь прекратить игры. Я не твоя дочь, и даже если бы была, — я подло улыбнулась, чувствуя, как мои губы приоткрылись и растянулись в гротескном фарсе хорошего юмора, — я бы никогда не хотела тебя снова видеть.

Шеймус уставился на меня, более разрушенный моим откровением, чем когда-либо моей продажей в сексуальное рабство. Его собственное эго было корнем его страданий. Я была красивой и умной, и Шеймус гордился тем, что создал меня.

Я боролась с желанием выплеснуть свой ужасный гнев на его плоть и вместо этого подняла подбородок и властно приказала:

— Выпусти меня отсюда. И, Шеймус, если я увижу тебя снова, я дам Александру полную свободу действий, чтобы прикончить тебя так, как он сочтет нужным.

После недолгого колебания он постучал по перегородке позади себя двумя костяшками пальцев. Мы смотрели друг на друга, наблюдая, как связь между нами рассыпается в пепел.

— Я люблю тебя, — сказал он мне, как будто это имело значение.

Для него, я полагаю, так оно и было.

— Ты любишь меня достаточно, чтобы перестать пытаться спровоцировать эту войну мафии? На другой стороне этого конфликта есть люди, которые мне небезразличны, и я не хочу, чтобы они пострадали. Ты спасешь меня от этой боли? — Я спросила не жестко, просто интересуясь, хотя уже знала ответ.

Он сжал губы, выровняв разговор.

— Любовь не имеет ничего общего с чем-то подобным. Это деловое решение, Козима.

— Ты этого не знаешь, и мне почти грустно за тебя, — тихо призналась я, когда машина остановилась, и открыла дверь. — Но это, это не что-то близкое к любви.

— И я полагаю, ты думаешь, что это у тебя с лордом? — огрызнулся он.

Я знала, что в тот самый момент Александр нашел способ добраться до меня, выслеживая меня так же уверенно, как и любого хищника, столкнувшегося с неминуемой потерей своей добычи. Однако Шеймус поднял хороший вопрос. Что сделало его проступки намного хуже, чем преступления Ксана?

Глядя на разочарованное замешательство отца, я решила, что разница заключается в выборе. На протяжении многих лет Александру давали очень мало свободы для принятия собственных решений, но когда он мог, он принимал правильные решения, даже если они все еще казались ужасными, учитывая мрачные обстоятельства. У Шеймуса была свобода всю жизнь, и он растратил ее, потому что был эгоистичным и слабым.

Александр принял решение позаботиться обо мне, несмотря ни на что.

Шеймус принял решение использовать меня в своих целях, что еще больше подтвердилось сегодня его решением украсть меня у моих друзей в попытке начать войну мафии, которая принесет пользу ему.

Жалкий.

Но я ничего из этого не объяснила мужчине передо мной, человеку, который был моим отцом большую часть моей жизни, но которого я была полна решимости навсегда оставить позади как чужого. Я не объяснила, потому что он этого не заслужил, но еще и потому, что, к сожалению, он был неспособен этого понять.

Вместо этого я грустно улыбнулась ему и многозначительно сказала:

— Есть разница между тем, чтобы сказать что-то и сделать это. Ты делаешь одно, а Александр — другое. Любовь — это гораздо больше, чем слова, пап. Надеюсь, однажды ты это поймешь.

Я стояла одна в конце переулка между двумя кирпичными зданиями где-то, как мне смутно казалось, это мог быть Квинс, всего пять минут, прежде чем он нашел меня. В тот момент, когда блестящая черная машина свернула за угол на улицу, я поняла, что это он, и приготовилась.

И это было разумно, потому что в тот момент, когда машина приблизилась, даже не остановилась у обочины, Ксан открыл дверь и грациозно и мощно вылетел на дорожку. У меня перехватило дыхание, когда он подошел ко мне, а затем я выдохнула в рыданиях, когда он подхватил меня на руки и прижал к своему твердому телу, одна рука глубоко погрузилась в волосы на моем затылке, а другая обхватила мою нижнюю часть тела, чтобы прижать меня именно туда, куда он хотел.

Независимо от того, сколько богатства или статуса я накопила в этой жизни, я знала, что для меня никогда не будет ничего более роскошного, чем чувство безопасности в обнимающих объятиях Ксана.

— Моя, — прорычал Александр мне в волосы, прежде чем двинуться дальше по темному переулку.

— Да.

Я ахнула, когда он прижал меня к грубому кирпичу бедрами и одной рукой обхватил мой затылок так, чтобы он был защищен от стены, в то время как другой наклонился, чтобы поднять шелк моего платья, чтобы он мог дотянуться до моей киски. Он прижал всю ладонь к моему влагалищу, обхватив его, как бы подтверждая свое господство над ним, а затем, затаив дыхание, оторвал от меня клочок атласа. Линии стрингов врезались в мои бедра, царапая кожу, когда они оторвались, но я выгнулась и обнаружила, что Александр тверд, как стальная труба, между моими ногами.

Небо над нами раскололось в тот же момент, когда Ксан раздвинул мои складки и погрузил два пальца во влажность у моего входа, и когда я со стоном откинула голову назад к небу, первые капли дождя упали мне на язык. Я проглотила их, затем слизнула одну с его щетинистой щеки, пока он вгонял в меня свои толстые длинные пальцы.

В тот момент, когда оргазм сжал швы в моем теле, пока я не почувствовала, что вот-вот лопну, он отстранился, игнорируя мое хныканье, чтобы расстегнуть брюки и сжать свой аппетитный член в большой руке. Другая его рука переместилась от моего затылка к моему горлу, крепко обхватив его так, что его большой палец оказался на моем пульсе.

— Никто никогда больше не отнимет тебя у меня, — поклялся он, приставив толстую круглую головку своего члена к моему входу и пронзив меня одним яростным толчком.

Моя киска содрогнулась, обхватив его вокруг, пытаясь приспособиться к нему. Я наслаждалась борьбой, мне нравилось, что он не давал мне времени приспособиться, просто резко отстранялся, а затем снова и снова продвигался вперед, пока моя плоть не поддалась и не втянула его в свое тело. Его рука снова нашла мои волосы, обхватила их кулаком и потянула в сторону, пока мое горло не обнажилось, и его рот не смог прижаться к нему, зубы восхитительно царапали мою кожу, сильно кусая место соединения шеи и плеча.

Нам не нужны были слова.

Его крепко связанные мышцы говорили о травме, его тело, плотно изогнутое щитом над моим собственным, говорило о его отчаянной потребности защитить меня, даже в его наполненном похотью тумане.

Нам требовалось физическое соединение, чтобы подтвердить нашу связь, чтобы доказать, что мы все еще целы, все еще вместе, даже после чьей-то очередной попытки разорвать нас на части.

Я прижалась к нему спиной и застонала, когда он прильнул ко мне, в то время как я была пронзена каждым железным дюймом его тела, мой клитор царапался о его грубые лобковые волосы. Мои глаза чуть не закатились на затылок, когда он безжалостно посасывал мою шею, оставляя под моей кожей доказательство своего владения.

Только когда они откатились назад, я заметила, что у входа в переулок кто-то маячит. Сначала я напряглась, опасаясь, что существует еще одна угроза.

Но я знала эти невероятно широкие плечи, прядь волнистых черных волос, убранных с широкого лба и смутно блестевших в свете фонарного столба позади него. Я даже осознала качество его неподвижности, потому что оно было так похоже на то, что чувствовал Ксан, когда он столкнулся с опасностью, оценивая и свернувшись, как хищник, ожидающий удара.

Данте не пошевелился, даже когда он, должно быть, увидел, как я смотрю на него всего в нескольких ярдах дальше по переулку, прижатая к стене руками его брата и вожаком. Я почувствовала его взгляд, словно еще одну пару рук, на своем теле, поглаживающих мои твердые соски и скользящих мозолистых пальцев по спине. Меня пронзила дрожь, когда Ксан наклонил свой член и безжалостно потер его о мягкое место внутри меня, что заставило меня увидеть звезды.

Я собиралась кончить.

Я собиралась так сильно кончить на член одного брата, в то время как другой наблюдал за ним с такой же жгучей и странной интенсивностью, как полуночное солнце.

Я была насквозь мокрой от дождя, потрясенная не только конфронтацией с ди Карло, но и неожиданным приездом моего фальшивого отца, но все, что существовало для меня в тот момент, было мое тело, зажатое между телом, кирпичом и парой черных глаз.

— Кончи для меня, Topolina, — приказал Александр сквозь стиснутые зубы, толкаясь в меня, положив руки на мои бедра, чтобы он мог держать меня и вдалбливаться в меня, как в секс-куклу, созданную только для его удовольствия. — Кончи для своего Мастером.

Мои мышцы напряглись, сопротивляясь надвигающемуся оргазму, но он все равно разрушал меня изнутри. Я металась, все мое тело натянулось, как рыба, борющаяся с сетью, но Ксан держал меня руками, а Данте — глазами. Я чувствовала, как обмазываю основание члена и яиц Александра, его открытые брюки костюма своей спермой, и вздрогнула, когда смазка скользнула по внутренней стороне моих бедер.

Александр проворчал мне на ухо, резко укусив мочку зубами.

— Смотрите, что ты с нами делаешь.

Он отпрянул назад, осторожно, но крепко прижал руку к моей голове, так что я была прикован взглядом к Данте в конце переулка, а затем прижала одну из своих рук к его сердцу, чтобы я могла почувствовать его скачущий пульс.

А затем он кончил с яростным толчком внутри меня и горячим потоком по моим бедрам, когда он выдвинулся, чтобы выстрелить своей спермой по моему клитору и опухшим половым губам.

Я почти кончила снова, чувствуя это, видя, как Данте наклонился, чтобы протиснуться сквозь брюки, зная, что меня достаточно, чтобы наброситься на двух самых могущественных и непримиримых мужчин, которых я когда-либо встречала. Это было так опьяняюще, что я почувствовала себя одурманнной, поэтому, когда Ксан потянулся и провел пальцами по сочетанию своего семени и моей влаги, а затем поднес их к губам, я, не колеблясь, пососала их. Я закрыла глаза от блаженства рассола и привкуса наших соков. Мой рот сильно втянулся, облизывая перепонки между его пальцами так, что они почти застряли у меня в горле, ища каждую каплю доказательства нашего союза.

Маленькая, блуждающая часть меня знала, что Данте наблюдает, и это пронзило меня, как электрический ток.

Почувствовав мою невыраженную похоть, Ксан прижался к моему телу и просунул другую руку между моих бедер, его пальцы сильно сжали мой клитор.

— Если ты хочешь кончить снова, моя красавица, все, что тебе нужно сделать, это громко попросить об этой привилегии, — уговаривал он, его голос слишком туго обвивал мое горло шелковым шарфом. — Умоляй своего Хозяина.

— О Боже, — простонала я, ноги уже тряслись, сердце бешено колотилось в груди. — Пожалуйста, да, Мастер. Заставь меня кончить, пожалуйста. Я обещаю быть твоей хорошей рабыней, только, пожалуйста, позволь мне кончить тебе на пальцы.

Я громко лепетала, мой разум был потерян для окружающего, наша общественная обстановка была забыта, даже Данте потерялся в тумане похоти, которую я чувствовала вокруг своего Хозяина.

— Такая хорошая, милая рабыня, — ворковал Ксан, но его голос был жестоким, острый кончик тянулся по моему сознанию так, что моя киска сжималась. — Ты бы сделала все, чтобы доставить мне удовольствие, не так ли?

Я не осознавала, что его голос был громче, чем обычно, или что Данте подошел ближе, а его лицо исказилось в тонком оранжевом свете уличных фонарей.

Был только бессмысленный, постыдный звук пальцев Александра на моей мокрой киске, мое грубое дыхание в прохладном воздухе и мое растущее отчаяние вырваться наружу и кончить, кончить, кончить.

— Да, Мастер, — завыла я, когда он повернул руку так, чтобы его большой палец мог погрузиться в мой вход и проводить глубокие, мощные круги прямо внутри меня, которые грозили утопить меня в наслаждении. — Да, Мастер, для вас все что угодно.

— Тогда кончай, — просто сказал он, но слова перерезали последние тугие нити, удерживающие меня вместе, и я кончила, выплеснувшись на его руку. — Кончай для меня.

Мои крики пронзили ночь, отскочили от кирпичных стен и вернулись ко мне, так что казалось, что мы все настолько погружены в мой экстаз, что можем утонуть.

Даже Данте.

Однако я не помнила его, когда наконец спустилась вниз, вращая своим набухшим половым органом под успокаивающими, ласкающими прикосновениями Ксана, прислонив голову к стене, пытаясь отдышаться.

Я не помнила его, пока Ксан не произнес голосом, который был мне слишком знаком, тем, который был холодным и смертоносным, как сосулька, пронзившая чью-то грудь:

— Надеюсь, тебе понравилось шоу, Эдвард Потому что это самое близкое, как ты когда-нибудь сможешь находиться рядом с ней. Я напряглась, но Данте заговорил прежде, чем я успела вмешаться:

— Доволен своим небольшим представлением?

Ксан пожал плечами, но не смотрел на брата. Его глаза смотрели на меня, темные и беспокойные, как шторм над морем. Его пальцы зацепились за волосы на моем виске и скользнули назад, чтобы он мог держать мою голову, проводя своим носом по моей.

— Я провел время со своей женщиной, подумав, что с ней могло случиться самое худшее. Ты не принимал в этом участия, пока сам не стал фактором этого. — Его тон был мягким, слова резкими.

Мне не нужно было смотреть на Данте, чтобы понять, что он хмурится и морщится от удара.

— Если ты закончил, — парировал он, его гнев взял над ним верх так, как никогда не было с Ксаном. — Почему бы нам не убрать Козиму с улиц и не выяснить, что, черт возьми, с ней случилось.

— Все в порядке, моя красавица? — мягко спросил Ксан, все еще прикасаясь своим лицом к моему, его привязанность была тактильной, как у льва, он потирал наши челюсти, его нос касался моей щеки. Он хотел, чтобы его аромат был на мне, и, более того, он хотел, чтобы его нежность была со мной и так же очевидна, как его неистовая страсть, нарисовавшая на моей шее следы его зубами.

Я судорожно вздохнула над его губами и упала в его объятия, зная, что я в безопасности, и внезапно невыносимо устала.

— Да, Ксан. Давай пойдем домой.

Все еще игнорируя Данте, Ксан отстранился, чтобы поправить мое платье и пригладить волосы, прежде чем заняться своими брюками. Прежде чем я успела сделать шаг вперед, я уже оказалась в его объятиях, одна рука которого удерживалась у меня за спиной, а другая — под коленями.

— Ксан! Я не инвалид, — возразила я, ударив его в грудь. — Прекрати этот неандертальский поступок. Господи, ты же граф!

Его рот слегка дернулся, но он не смог скрыть нотку веселья в голосе.

— Верно. Поэтому я могу делать все, что захочу.

— В этом нет необходимости, — тихо прошипела я, когда мы приблизились к Данте, и он развернулся на пятках, чтобы повернуть впереди нас.

Пресыщенное пожимание плеч Александра толкнуло меня.

— Ты говоришь это потому, что тебе стыдно, что я пристыдил Эдварда за то, что он наблюдает за нами, но подумай об этом так, мышонок. Я позволил ему смотреть, потому что желание приковывает тебя, и ты была потеряна в прямом и переносном смысле, когда мы тебя нашли. Его внимание заставило меня чувствовать себя в безопасности, позволяя уступить тому, что нужно твоему телу и твоему разуму после травмы. Я знал это и дал тебе то, что тебе нужно. Данте нужно было присмотреть за нами, потому что он слишком интересуется тобой, и ему нужно было это увидеть. Он никогда не получит тебя. Для него жестоко терять минуты, желая иного, поэтому я убедился, что он это знает. Напоследок, моя красавица, мне нужно было взять тебя вот так. Подчинение заставляет тебя чувствовать себя спокойно, так же, как и доминирование дает мне то же спмое. Потерять тебя хотя бы на мгновение было невыносимо. Мне нужно было взять тебя вот так, и теперь мне нужно нести тебя вот так, потому что после того, что произошло, я не хочу выпускать тебя из круга своих рук, не говоря уже о том, чтобы из поля зрения. Можешь ли ты дать это мне?

Немедленно и неосознанно я сказала:

— Да, конечно.

Он наклонил голову и снова потерся своим носом о мой — новая привычка, которая растопила мое сердце.

— Хорошая девочка.

Мы дошли до машины, но Александр не отпустил меня, чтобы засадить в машину. Вместо этого он мягко сел со мной на руках и проигнорировал взгляд, которым Данте наградил его, когда он не усадил меня на мое место.

— А теперь расскажи нам, что произошло, — потребовал Ксан.

То, что он сказал «нам», я восприняла как хороший знак, и по небольшому смягчению плеч Данте я могла сказать, что он сделал то же самое.

Я не хотела снова подвергать его остракизму.

Глубоко вздохнув, я рассказала братьям Девенпорт о встрече с Шеймусом, преодолев их ворчание и сжатые кулаки, чтобы закончить свою историю до того, как они взорвутся.

— Я позабочусь об этом, — сказал Данте сразу после моего заключения. — Не беспокойся о нем, Tesoro (с итал. Сокровище), я найду осмысленный способ донести до него твое послание.

— Я не хочу, чтобы вы начали войну из-за этого. Пожалуйста, не делай ничего глупого, Ди.

Его улыбка была красной, а между щеками размазалась кровь.

— Не беспокойся об этом. Я могу заниматься своим собственным бизнесом, и Шеймус только что сказал тебе, что он хочет участвовать в этом.

— Может быть, он и не мой биологический отец, но он все равно отец двух моих сестер и человек, который принимал участие в моем воспитании на протяжении восемнадцати лет. Я не хочу, чтобы ему было больно. — Я не думала, что смогу после этого встретиться с мамой или сестрами.

Эта мысль вспыхнула в воспоминании, и я громко застонала, прижимаясь головой к твердой груди Ксана.

— Я забыла, завтра у меня ужин в День Благодарения с семьей.

Мой мужчина застыл подо мной как стул.

— Ты не хочешь, чтобы я уходила, — обвинила я, намекая на его невысказанное беспокойство.

— Я не хочу, чтобы ты никуда-нибудь ходила без меня. По крайней мере, пока Орден и Ноэль еще активны, даже если последний немного выведен из строя.

Я поняла. Мне тоже не хотелось расставаться с ним надолго. Но моя семья была важна для меня, и за последние несколько месяцев, прошедших с момента моего возвращения в мир Ксана, я небрежно заботилась о них, как обычно.

Я не могла пропустить День Благодарения.

— Высади меня, а потом забери, когда мы закончим, ладно? — предложила я, запрокинув голову и взглянув на него.

Он был настолько невероятно красив, что я икнула от собственного дыхания, глядя на него таким образом. Даже уставший и обеспокоенный, он был прекрасен. Я провела пальцами по серебряным пятнам на краях его золотых висков и знала, что, если он попросит меня об этом, я оставлю свою семью ради него до тех пор, пока мы не сможем безопасно увидеть их снова.

Он смотрел на меня сверху вниз, его напряженность была ощутимой струей в воздухе, но я знала тот момент, когда он решил отказаться от этого образа действий, потому что его мышцы слегка смягчились подо мной. Его вздох пронесся по моему лицу, когда он покачал головой.

— Что мне с тобой делать?

Я сонно улыбнулась, уставшая за день.

— На данный момент ничего. Я знаю, что есть еще о чем поговорить, но мне нужно поспать. Все хорошо?

— Конечно, — сказал он голосом, похожим на колыбельную, и его пальцы нежно запустили мои волосы. — Спи, моя красавица.

И я так и сделала.

Я проспала всю дорогу домой и пока Ксан вез меня к зданию до моей квартиры. Я заснула, когда он снял с меня облегающее платье и заменил его своей рубашкой, и проснулась только тогда, когда услышала повышенный голос в гостиной.

Я тут же замерла, затем выскользнула из кровати и подкралась к двери, чтобы выглянуть наружу, увидев, как Данте мощно расхаживает взад и вперед по кухне, взволнованная пантера по сравнению с бездельничающим царственным львом Ксана.

— Ты ей не подходишь, и ты, черт возьми, это знаешь, — говорил Данте. — Ты говоришь, что изменился, но если бы ты внезапно стал лучшим человеком, как ты утверждаешь, ты бы не был здесь, подвергая ее такой опасности.

— Я не говорил, что я хороший человек, — сухо парировал Александр, помешивая виски в стакане. — Я сказал, что изменился к лучшему.

— Это недостаточно хорошо.

— Для кого? — лениво бросил вызов Ксан. — Для Козимы или для тебя?

Повисла ударная тишина.

— Для нее.

— Нет, не для Козимы. Ты это понимаешь, даже если не хочешь, но Козиму тянет во тьму. Те вещи, которые делают меня не героем, а скорее злодеем, ее очаровывают, как мотылька — пламя. Пока я не позволю ей сгореть, моя злоба не причинит ей вреда, только похоть, страсть и связь.

— Ты теперь кабинетный психолог?

— Я верю, что это ты, Эдвард. Трудно поверить, что ты тот же человек со степенью магистра поведенческой психологии, полученной в Оксфорде, не так ли? Скажи мне, эта степень помогает тебе манипулировать своими солдатами?

Лед и пламя.

Александр и Данте.

Один из них не был лучше другого, но они оба были грозными, оба имели вопиющие недостатки и определяющие сильные стороны.

Я была поймана в ледяные объятия Александра, и я была там счастлива, но я могла понять привлекательность тепла другого, особенно когда он боролся за меня.

Выступать против Александра было занятием не для слабонервных.

Данте громко вздохнул, запустив руки в густые волосы, так что они сплелись волнистыми жгутами на черепе.

— Мы с Торе могли бы дать ей это в небольших дозах. Она была достаточно счастлива и без тебя.

— Мы оба знаем, что это неправда.

Я тяжело сглотнула, услышав тихую гордость в голосе Ксана. Он тоже скучал по мне, и эта маленькая мысль открыла в моей груди множество сокровищ. Было невероятно, что он все это время скучал по мне так же невыносимо, как и я по нему.

— Знаешь, — продолжал он в разговоре, — я знал, что ты убедил ее переехать в Америку много лет назад. У меня были яркие мечты о том, как я найду тебя и разорву на части голыми руками… единственная причина, по которой я этого не сделал, заключалась в том, что мои источники рассказали мне, как сильно она полагалась на тебя, как много ты сделал и продолжаешь делать для нее.

Наступила еще одна вибрирующая пауза.

— Учитывая это, а также тот факт, что теперь я точно знаю, что Сальваторе не убивал маму, мне все еще не хочется это делать, но я должен сказать… спасибо. — Я наблюдала, как Ксан поднес стакан к губам и выпил жидкость. — Спасибо, что позаботились о ней, когда я не мог. За то, что ты поддерживал ее жизнь, пока меня не было рядом, чтобы позаботиться о ней.

Данте, казалось, оцепенел от слов Ксана, даже больше, чем я, присевшая с разинутым ртом у двери в свою спальню. Он застыл в янтаре необычной благодарности брата, его большое тело было расслабленным, но совершенно неподвижным, глаза остекленели, а разум бешено работал за ними.

Наконец он очнулся и сделал это для того, чтобы посмотреть на Ксана из-под опущенных век и один раз кивнул, твердо и медленно.

— Я делал это не для тебя, и я бы сделал это снова, всегда. Но спасибо… это ценно.

Александр кивнул в ответ, благородный в своей милости.

Я так сильно полюбила его в тот момент, что даже цвета в темноте показались ярче, чем когда-либо прежде.

— Ты любишь ее, — сказал он, и это был не совсем вопрос, но все же Данте поколебался, а затем ответил.

— Я люблю. Не совсем то, о чем ты беспокоишься. Хотя я должен сказать, что трудно смотреть на такую женщину, как Козима, и не желать ее, не говоря уже о том, чтобы знать такую женщину, как она, наполненную любовью и светом, несмотря на ее темное прошлое, и не желать каждый день бороться за то, чтобы быть достойным стать значительной частью ее жизни.

Я упала на землю, потрясенная его словами.

— Я сказал ей однажды, — тихо сказал мой муж с крошечной улыбкой в складке левой щеки. — Впервые в жизни она заставила меня почувствовать себя героем, а не злодеем. Она делает это с людьми, заставляет их чувствовать себя на десять футов выше.

— Ты любишь ее, — сказал Данте, слова были полны горечи. — Ты ее не заслуживаешь, но, учитывая, что она явно любит тебя в ответ, думаю, мне придется с этим жить.

— Я не способен любить, — признался Ксан, пожав плечами, как будто это его не беспокоило. — Но если бы я был…

Данте фыркнул, взрыв звука снял напряжение между ними. Он пошел вперед, чтобы присоединиться к своему брату на острове, и налил себе немного виски во второй пустой стакан, прежде чем занять место.

— Не уверен, что ты знаешь о любви, брат, но та энергия между тобой и твоей женой? Вот и все определение.

Они оба молчали, глядя на свои стаканы, прежде чем лицо Ксана потрескалось от снисходительного веселья.

— Данте, кабинетный психолог.

Я с трепетом и смирением наблюдала, как два великих человека тихо и грубо смеялись вместе за моим кухонным столом. То, чему я стала свидетелем, было не просто красивым разговором о двух любящих меня мужчинах, а разрядкой между братьями, которым вообще не следовало воевать.

И это заставило меня улыбнуться, когда я поднялась с пола и вернулась в постель.

Аукцион проводился в канун Рождества — и не где-либо еще — на свадебном складе, принадлежавшем одному из членов Ордена, на самой дальней окраине Квинса. Центр пространства был освобожден, а элегантно одетые джентльмены, потягивающие стаканы, наполненные виски и шампанским стоимостью в сотни долларов, были окружены со всех сторон рядами девственно белых одежд, которые символизировали женскую надежду, любовь и счастье.

Контраст не ускользнул от меня. На самом деле, я не могла проглотить желчь так быстро, как она подступала к моему горлу, и мне пришлось нырять между шифоновым платьем и стильным шелковым чехлом, чтобы очистить свой живот от кислоты, прежде чем я смогу продолжить путь к главному событию.

Посреди комнаты стояло полдюжины платформ, расположенных перед зеркальной стеной, чтобы продаваемые рабы могли быть продемонстрированы со всех сторон к наилучшей выгоде джентльменов.

Аукцион еще не начался, но я могла видеть Шервуда, приехавшего из Англии, разговаривающего с пожилым мужчиной, слишком старым, чтобы ходить без посторонней помощи, не говоря уже о том, чтобы трахать бедного раба, возле подиума, расположенного в центре всего этого. Саймон и Агата узнали, что Шервуд, все еще возглавлявший совет, прибыл, чтобы провести церемонию передачи власти от американского главы организации — скорее всего, дряхлого человека, с которым он сейчас разговаривал, — его преемнику.

Я была этому рада, если можно назвать чувство темного удовольствия, пронизывающего мое нутро, счастьем. Я еще не противостояла Шервуду в своем крестовом походе, чтобы исправить зло, нанесенное мне Орденом, и хотела получить этот шанс, прежде чем мы уничтожим их навсегда. Я не была точно уверена, когда именно этот момент произошел, переключатель щелкнул, и я превратилась из страдающей жертвы обстоятельств в праведного мстителя. Однако это произошло, и я была за это благодарна. Баланс все еще нужно было поддерживать. Я не хотела, чтобы месть сделала меня маниакальной и жестокой, или чтобы преследование сделало меня слабой и ожесточенной, но теперь, когда я знала, что можно найти и то, и другое, найти эту линию было легче. Прожить четыре года в вечном мраке моего прошлого, бороться изо всех сил за то, чтобы жить обычной жизнью в таком напряжении, было вообще не жизнью.

Теперь, стоя среди людей, которые всегда были хищниками, зная, что сейчас они были ягнятами, ожидающими убоя, я почувствовала странное чувство покоя.

Конец был близок.

Александр сначала не хотел, чтобы я приходила. У меня не было реальной необходимости присутствовать там, когда Ксану придется прослушивать аудио/видео для документирования всего обмена.

Но один взгляд на решимость, затвердевшую на моем лице, словно какая-то гротескная венецианская маска, сразу изменил его мнение. Если кто и знал силу мести, так это мой муж.

В американский капитул Ордена Диониса допускались женщины, но лишь немногие слонялись по складу, одетые так, чтобы произвести впечатление, более надменные, чем мужчины, как будто это доказывало их достоинство находиться там. Я полагаю, что в культуре Ордена так и было.

Они позволили легко отойти на второй план. На мне было черное кожаное платье с разрезом спереди и единственной застежкой-молнией, начинавшейся глубоко между в моем декольте, и кожаные сапоги выше колена, так что единственной видимой кожей был квадрат загорелой плоти на верхней части бедер. Я поймала взгляды некоторых мужчин, но они были насторожены, полагая по моему костюму в стиле Доминатрикс, что я не совсем в их вкусе.

Я прошла в задний коридор, который вел в комнату, где содержались рабы и украшались для аукциона. Судя по всему, большинство хозяев находили своих рабов таким образом, и так оно и было со времен аукционов рабов в Англии в 1800-х годах до того, как рабство — по крайней мере номинально — было отменено.

Никто не обратил на меня особого внимания, когда я украдкой заглянула и заметила, что несколько других Мастеров задержались среди девушек, чтобы кратко просмотреть их предложения. В частности, я искала одну женщину.

Яна сидела перед маленьким зеркалом, ее светлые волосы были завиты в кудри и закреплены глупым розовым бантом, ее обнаженное тело было рассыпано розовыми блестками в очевидной попытке заставить ее выглядеть моложе, чем ее сделали десятилетия. Она поймала мой взгляд в отражении и сильно заморгала, прежде чем повозиться с ошейником на горле. Что-то металлическое поймало свет и подмигнуло мне.

Хорошо.

На Яне было аудио/видео устройство, которое мы ей подарили.

В отличие от тех, которые я подбросила в дом Эшкрофта — тех, которые Александр собрал, чтобы пополнить свое богатство компрометирующих улик против Ордена — тот, что был на ошейнике Яны, транслировался прямо на мониторы, установленные в фургонах, ожидающих в двух кварталах от склада.

Когда у них будет достаточно информации из устройств Яны и Ксана, они штурмуют склад и положат конец нью-йоркскому отделению Ордена Диониса.

Команда в Лондоне и еще одна в Гонконге собирались сделать то же самое.

Их было легко уничтожить одним махом, поскольку все аукционы планировались на один и тот же день.

Я только развернулась на пятках, чтобы вернуться к главному событию, когда сильные руки схватили меня из другого темного коридора, и я полетела назад в сильное, высокое тело. По запаху лимона и зеленого перца я сразу поняла, кто это, и слегка расслабилась в его объятиях.

Дыхание Данте было горячим у моей шеи, одна из его больших рук затмила все мое бедро, так что я почувствовала себя прижатой к его телу, удушенной опьяняющим жаром его твердой груди у меня за спиной.

— Если бы я попросил тебя бежать от этого прямо сейчас, ты бы это сделала?

Я тяжело сглотнула, пытаясь задержать дыхание, чтобы не вдохнуть его острый аромат и запах его теплой кожи.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Это имеет значение?

— Да, если ты просишь меня сбежать с тобой, потому что ты любишь меня или просто не хочешь, чтобы я принадлежала твоему брату.

Пауза, грибовидное облако токсичности после взрыва.

Его губы прижались к нежной впадине под моим ухом, и он прошептал:

— А что, если и то, и другое?

— Ты знаешь, что я сломлена. Он погубил меня для других мужчин и погубил меня для себя. Я не… Сейчас мне не хватает частички, и он носит ее, как ожерелье, на своем сердце. Он никогда не вернет это обратно.

— Нет, — согласился Данте. — Это так, и даже если бы он мог, ты бы об этом не просила.

Я хотела протестовать, но я боролась с правдой столько долгих, холодных лет. Мы оба знали, что он прав.

— Я не люблю тебя так, как мой брат, Tesoro (с итал. Сокровище), — сказал он, слегка двигаясь в нашем замкнутом пространстве и касаясь меня пахом так, что у меня перехватило дыхание. — Он поглощен тобой. Его темное сердце видит соблазны твоей красоты и твоей доброты, и он хочет ими насытиться. Он хочет держать тебя на своей орбите, привязанной к нему так близко, что твое солнце будет светить только ему. Это эгоистичная и всепоглощающая любовь.

Его слова должны были вызвать ужас и разочарование. Привязанность, о которой он говорил, была кислой, разъедающей мягкие оболочки и внутренние механизмы тела, пока она не израсходовалась и не истощилась.

— Я люблю тебя, как тьма любит звезды. Я хочу только удержать тебя, защитить тебя и возвысить тебя до величайших высот твоих амбиций. Я мог бы заботиться о тебе, Кози, любить тебя так, чтобы это было здорово, если бы ты мне позволила, — продолжил он.

Он не понимал.

Это не был вопрос выбора.

Было ли это когда-нибудь так?

Мое тело, мой дух и мое сердце решили, кого я буду любить, задолго до того, как мой разум сказал свое слово в этом решении.

Для меня это был Александр Девенпорт, лорд Торнтон, сын худшего человека, которого я когда-либо знала.

Тот самый.

Единственный.

Я столько лет боролась с правдой, пока не устала как собака. Теперь я знала лучше.

Кроме того, даже если бы был выбор, даже если бы я могла отмотать время назад, чтобы никогда не спасти жизнь Ксану в том миланском переулке, чтобы меня никогда не продали ему, я бы этого не сделала.

Я хотела быть его рабыней навсегда.

И теперь, спустя столько времени, я поверила, что он чувствует то же самое.

— Мне очень жаль, Ди, — сказала я тихо, сжимая его руки на своем животе, чтобы он знал, насколько я искренна. — Ты хороший человек, возможно, один из самых лучших в этом мире, и я люблю тебя как брата своего сердца. Но мы с тобой оба знаем, что я больше не убегу от Ксана.

Тяжелый вздох Данте зашевелил мои волосы, и его большая рука крепко прижалась ко мне.

— Sí, Tesoro (с итал. Сокровище). Я знаю. Но ты не можешь винить меня в том, что я пытаюсь тебя обезопасить, не так ли?

— Орден рушится, ди Карло мертв, а Ноэль следующий.

В его короткий смех не был веселым.

— Ты должна знать, жизнь с твоим Александром никогда не будет безопасной, не в том смысле, в каком я имею в виду.

Он был прав. Александр был порождением тьмы. Как бы он ни был добр ко мне и моему герою во многих отношениях, он никогда не освободится от своего зловредного прошлого и своих девиантных пристрастий.

Меня это устраивало.

Я давно научилась любить темноту.

Повернув голову, я поцеловала щетинистую челюсть Данте.

— Все в порядке, Данте. Темные вещи тоже могут быть красивыми.

Он посмотрел на меня из тени.

— Разве я этого не знаю?

— Ты найдешь кого-нибудь получше, — сказала я ему, хотя сейчас было не время. Я слышала, как Шервуд начал празднование в другой комнате. — Ты не любишь меня так, как мог бы любить свою вторую половинку.

Он пожал плечами, потому что не хотел этого признавать, и я думала, он знает, что я говорю правду.

— Тогда давай сделаем это, — предложил он с белой улыбкой, светившейся в темноте.

— Va bene, — согласилась я, вырываясь из его захвата и возвращаясь в основное пространство.

Шервуд как раз заканчивал свое выступление.

— А теперь, братья мои, наслаждайтесь своей добычей и наслаждайтесь ночью, как Дионис хотел, чтобы мужчины наслаждались вином и женщинами без ограничений! — прокричал он из динамиков, его последние слова растворились в пылких аплодисментах толпы.

Сразу же были выведены первые женщины, которые заняли свои места на платформах, обнаженные, как в день их рождения, но с черными пластиковыми ошейниками, увешанными удостоверениями личности, чтобы мужчины знали, на каких женщин делать ставки.

Я не спускала глаз с Шервуда.

Он двигался сквозь толпу, подимая в ответ руки и лукаво ухмыляясь, его худощавое тело прорезало тела, как игла, и стрелой возвращалось в комнату, где содержались рабыни.

Я последовала за ним.

Пока я это делала, мой разум был наполнен воспоминаниями об «Охоте». Я вспомнила жестокое ощущение холодного шотландского воздуха на моей обнаженной коже, болезненное, как скольжение замерзшего лезвия по моим щекам, когда я отчаянно бежала сквозь темный мрак леса. Я вспомнила, как он назвал меня Золотой Лисицей, самой желанной девушкой, которую можно насиловать и похищать, так что мужчины падали из черной ночи, как демоны, посланные из ада, чтобы надругаться надо мной.

Я вспомнила, как он приказал Лэндону Ноксу хлестать меня, пока я не превратилась в месиво из крови и разорванной плоти.

Я позволила этим мыслям наполнить мои паруса, когда помчалась по коридору в заднюю комнату и увидела Шервуда, отвернувшегося от меня, его руки на голове молодой девушки, обслуживающей его ртом на коленях.

Отвратительно.

Свинья, грязная свинья, которую я увижу мертвой, прежде чем он будет на свободе.

Пока я думала об этом, раздался ряд мощных ударов, когда полиция ворвалась на склад, готовясь осадить это мероприятие.

Шервуд дернулся и тут же нагнулся, чтобы застегнуть штаны, готовясь бежать.

Я подошла к нему сзади, быстрая и бесшумная, как тень, держа нож в руке вокруг его туловища и прижимая его к яремной вене.

Я чувствовала, как его пульс сотрясает лезвие.

— Привет, Шервуд, — легко поздоровалась я, когда он замер. — Помнишь меня, Золотую Лисицу?

Я была удивлена, что он слегка расслабился, его голос стал шепотом облегчения, когда он сказал:

— Рабыня Девенпорт, как интересно видеть тебя здесь.

— Полагаю, это для такого человека, как ты, который считает себя непобедимым. Почему ты думаешь, что кто-то из твоих подвергшихся насилию рабов поднимется и ударит тебя по яйцам, как ты того заслуживаешь?

— Ты собираешься это сделать, пнуть меня по яйцам? — спросил он с ноткой веселья в голосе. Мне хотелось расколоться надвое.

Он не воспринял меня всерьез даже тогда, когда лезвие было приставлено к его шее. Он не уважал меня и угрозу, которую я представляла, потому что я была женщиной и, следовательно, была никем.

Гнев пробежал по мне лавой, горячей и столь же едкой.

— Метафорически, возможно, — сказала я сквозь зубы. — Я просто собиралась надеть на тебя наручники и ждать, пока полиция тебя заберет, но теперь я не так уверена. Возможно, мне следует показать тебе то же самое, что ты показал мне много лет назад. Полное и абсолютное отсутствие милосердия.

— Не относись к тренировкам так серьезно, каждого раба нужно сломить. Ты не можешь сказать мне, что не была счастлива, будучи рабом Торнтона. Кажется, ты очень сильно в него влюбилась, — насмехался он.

Я не знала, что у ненависти есть привкус, металлический и химический, словно керосин, пролитый мне на язык. Мои слова вспыхнули, когда покинули мой рот, выпуская огонь.

— Именно угроза любви заставила тебя приказать Ноксу изрубить мне спину в клочья, а затем сделать то же самое с Александром. Именно угроза любви заставила тебя превратить женщин в ебаных животных в «Охоте», и именно угроза любви сейчас прижимает нож к твоему горлу, Шервуд. У тебя не было ни малейшего шанса.

Он сдвинул руки, прижав ко мне голову, чтобы высвободить мою хватку. Но он был слишком высок, основание его головы врезалось лишь в мой лоб, и хотя это было больно, но этого было недостаточно, чтобы вывести меня из строя. Вместо этого я использовала его внебалансовую инерцию, чтобы обхватить одну из своих ног вокруг его и давить до тех пор, пока он не закричал от боли и не рухнул на землю. Я сильно прижала колено к середине его спины, продолжая держать руку на его горле, так что он подогнулся еще сильнее и упал животом на землю.

Я завела его руки за спину и сняла наручники, спрятанные между бедрами, чтобы запереть его.

В зале раздалась возня, и по радио потрескивали сильные голоса.

Я проигнорировала их, наклонилась вперед на спине Шервуда и прошептала ему на ухо.

— Каково это, когда тебя побеждает женщина?

Он обругал меня, но я только засмеялась, когда встала, оставив его на полу, когда я отошла, и полицейские заполонили комнату.

— Эй, Шервуд? Мало ли, может быть, кто-нибудь сделает тебя своим рабом в тюрьме, — поддразнила я.

И, черт возьми, мне было хорошо.

На окраине Бронкса был небольшой гастроном, который мы с Мэйсоном однажды обнаружили, бесцельно прогуливаясь по городу. Ванная Оттавио была меньше, чем ванная комната в моей квартире средних размеров, с потрескавшимся линолеумом, окрашенным в желтый цвет от сигаретного дыма и кое-где порозовевшим от пролитой маринары. Гул холодильника, наполненного импортной итальянской газировкой, подчеркивал громкую, жесткую музыку из портативного радио, которое Оттавио держал на одной из двух стеклянных витрин. Умберто Тоцци хрустнул в воздухе, когда я протиснулась через стеклянную дверь, и это напомнило мне, как много лет назад Шеймус отвез меня на нашем старом «Фиате» по авентинским холмам Рима в объятия Александра.

Если на меня надавят, я не смогу точно объяснить, почему мне так понравился грязный итальянский гастроном. Воздух был затхлый, прошутто жесткое, как кожаная обувь, и атмосфера совершенно грустная, но мне нравилось это сообщество, то, как Оттавио знал каждого по имени, и что люди приезжали со всего города, чтобы купить единственное вкусное блюдо, произведенное в его кухне, — домашний тирамису. Это в хорошем смысле напоминало мне Неаполь, захудалый, мерзкий участок города, наполненный таким количеством хороших людей, что моча сияла, а вонь от нее была достаточно приятной, чтобы считать это место домом. Я не знала, почему Мейсону это нравилось так же сильно, как мне, вероятно, потому, что он был итальянцем по материнской линии и ему нравилось изображать из себя нечто большее, чем просто белого, богатого и американца.

Я громко и счастливо поприветствовала Оттавио, проскочила через дверь и направилась прямо к холодильнику, чтобы взять свой Сан Пеллегрино и любимый Мейсоном Чиното Нери. Заказав огромный кусок тирамису, я заняла один из двух крошечных круглых столиков слева от двери и устроилась ждать Мэйсона. Меня раздражало, что он опоздывал, но только потому, что я хотела вернуться в квартиру и поговорить по скайпу с Александром до того, как он уедет на день в Лондон для встреч. Его не было менее сорока восьми часов, и я так сильно скучала по нему, что это было похоже на ножевую рану в груди.

Дверь распахнулась, и мягкое пение песни Нэнси Синатры «Bang Bang» разлилось по радио, словно нечеткая нить. Его широкий лоб был усеян каплями пота, настолько густыми, что они казались белыми, как жемчуг, а рот представлял собой открытый влажный прокол на морщинистом лице. На его подмышках, сквозь пиджак, были большие следы пота, которые он не пытался скрыть, когда протиснулся в дверь, как заблудший человек, ищущий спасения в теплом магазине.

— Мейсон? — Я больше спросила, чем позвала, потому что меня смутил его нехарактерный растрепанный вид. — Я уже заказала торт, садись.

Он колебался, глядя в дверь, на Оттавио, а затем снова на меня, как будто мы представляли собой ужасную загадку. Я похлопала по неудобному металлическому стулу рядом с собой и слегка ободряюще улыбнулась.

— Я пытался связаться с тобой целую вечность, — сказал он мне, садясь на место.

Я вздрогнула.

— Я знаю. Последние два месяца я была для тебя плохим другом, но поверь мне, у меня были веские причины. А теперь возьми вилку, прежде чем я съем всю эту вкусность, и расскажи мне, что происходит. Ты кого-нибудь встретил?

Настала очередь Мейсона вздрогнуть, и он не потянулся за вилкой, а вместо этого схватил одну из моих рук, чтобы зажать ее между двумя своими липкими руками.

— Послушай, Кози, я не знаю, как дошло до этого, правда не знаю. Поначалу все было так просто, понимаешь? Они просто хотели, чтобы я вмешался в твою жизнь, как безобидный шпион. Это было легко, потому что, ну, знаешь, ты — это ты, и ты прекрасна. — Он слизнул капельку пота с верхней губы, а затем вытер влажную щеку о плечо костюма. — Я имею в виду, я начал любить тебя, и я понял, почему они попросили меня присмотреть за тобой. Ты опасна, потому что ты пламя для человеческой моли. Действительно, ты должна мне поверить, не было похоже, что я предал тебя, делая то, что я сделал. Он просто докладывал им, следя за тем, чтобы ты держалась подальше от Ордена и, в частности, от графа Торнтона…

В ушах у меня стоял странный звон, как будто меня ударили по голове и мозг зазвенел между ушами. Я задавалась вопросом, могут ли слова кого-то потрясти, потому что эти предложения, вылетающие из знакомых уст Мейсона, казались жестоким оружием.

— Семья твоей матери? — Я спросила, хотя уже знал ответ.

Дядя, о котором он всегда говорил, тот, кто ненавидел гомосексуальность, поэтому Мейсону приходилось скрывать, кем он был, тот, кто управлял семьей железной рукой.

Подбородок Мейсона упал на грудь; мертвый груз, наполненный стыдом.

— Да. Дядя Джи.

Дядя Д.

Дядя Джузеппе ди Карло.

Раздалась серия щелчков, и все встало на свои места. Ноэль явно спонсировал вступление ди Карло в Орден, подарив новому Мастеру свою старую рабыню Яну в обмен на простую услугу. Присматривайте за сбежавшей невестой его старшего сына и следите за тем, чтобы она держалась подальше.

Но я не осталась в стороне и теперь…

Моя голова резко вскинулась, в затылке покалывало, когда дверные колокольчики снова зазвучали. Я посмотрела направо, но уже инстинктивно, с хорошо отточенным чутьем добычи, за которой охотятся, уже знала, кто будет стоять в дверном проеме.

— Ди Карло, — мягко поздоровалась я, потому что восприятие — это сила, и я не хотела, чтобы он знал, насколько я была сбита с толку этим разоблачением, многолетним предательством моего друга. — Что вывело тебя на свет?

На его бледном лице появилась скользкая ухмылка, когда он обогнул стол и сел перпендикулярно мне. Он был одет в свой обычный костюм: темно-серый в тонкую полоску с широкими плечами, напоминающий «старые добрые времена» конца XIX века, когда мафия переживала период своего расцвета^.. На шее у него висела золотая цепочка, приютившаяся в волосатой впадине между ключицами, а на пальцах были три толстых золотых кольца, блестевших в искусственном желтом свете. Он казался карикатурой на гангстера, мужественного, но уже не в расцвете сил, дорогого, но с дешевым вкусом.

Я знала, что лучше не воспринимать оболочку как должное. Он представлял собой опасность, завернутую в безвкусную упаковку, но все равно был опасен.

— Мой племянник так хорошо отзывается о вас, мисс Ломбарди, — говорил он сквозь улыбку, но глаза его были черными, влажными и злобными. — Или мне звать тебя рабыней Девенпорт?

— Ты можешь называть меня как хочешь, — милостиво сказала я ему, хотя отчаянно пыталась найти выход из ситуации. — Только не жди, что я отзовусь.

Джузеппе рассмеялся хриплым, наполненным мокротой звуком, от которого мне захотелось заткнуться.

— Герцог сказал мне, что ты вспыльчивый человек, но, черт возьми, отсутствие страха перед лицом самого влиятельного человека в Нью-Йорке — это чертовски достойно восхищения или чертовски глупо.

— Поверь мне, я встречала людей гораздо более могущественных и гораздо более жестоких, чем ты.

Мейсон издал протестующий звук, и я заметила мысленно (потому что я ни в коем случае не могла быть настолько глупа, чтобы отвести взгляд от Джузеппе), что он заламывает руки вместе.

Я бы не сделала того, о чем молча умолял меня Мейсон. Я слишком долго была послушной и заключенной в клетку, и какой-то самодовольный криминальный авторитет не собирался заставлять меня съеживаться. Мой подбородок поднялся, и я посмотрела на него поверх носа.

Он снова засмеялся.

— Если бы мне не заплатили кругленькую сумму за то, чтобы я отвез тебя к герцогу, у меня мог бы возникнуть соблазн оставить тебя себе. У меня уже есть любовница или две, но я чувствую, что ты стоишь такого дорогого содержания.

— Ой, чушь, — сказала я с тонкой улыбкой на моем холодном, неподвижном лице.

Улыбка Джузеппе растворилась, как жемчужина в уксусе, обнажая его бесчувственное сердце.

— А сейчас ты идешь к герцогу, а я собираюсь прикарманить небольшое состояние, которое он мне заплатил, чтобы я пошел войной против твоего человека, Данте Сальваторе. Как тебе такое?

— Если ты причинишь ему боль, и я убью тебя, — спокойно сказала я ему. — На самом деле, если ты снова будешь угрожать ему или кому-либо еще в моей жизни, я убью тебя.

— Козима, — рявкнул Мейсон, протягивая руку через стол и болезненно сжимая мое запястье. — Замолчи.

Что-то холодное и твердое прижалось к моему колену под маленьким круглым столом, и на мгновение я смутилась из-за неверного направления. Потом я поняла, что Мейсон приставил приклад пистолета к моему бедру, невидимый для его дяди.

Мы так быстро встретились глазами, что это была всего лишь вспышка, молниеносный удар связи, но он дал массу информации.

Мейсон не хотел этого.

Он был всего лишь еще одной пешкой, которую заставили служить в более великой игре, которую вел Джузеппе ди Карло, и его больше не контролировали.

С ним покончено, потому что, хотя наша дружба была основана на предательстве, она все равно очень много значила для него, и он не хотел, чтобы меня снова загнали в сексуальное рабство.

Значит, у Мейсона тогда было сердце, даже если у него не было позвоночника.

Сидя за столом, я вырвала свою руку из его хватки, в то время как та, что была под столом, обхватила пальцами маленькое огнестрельное оружие и потянула его в пространство у себя на коленях.

— Отвали, Мейсон, — прорычала я.

Боль взорвалась в моей правой щеке, такая яркая, что лишила меня зрения. Когда мне удалось сморгнуть черные пятна и повернуться к мужчинам, Джузеппе фиксировал угол одного из своих золотых колец на пальце, очевидно, именно он нанес удар.

— Заговоришь еще раз, — сказал он, не глядя на меня, вместо этого взял «Чинотто Нери», который я купила для Мэйсона, и отпил из него. — Я убью тебя и трахну герцога.

— Ты действительно думаешь, что я собираюсь просто тихо уйти с тобой в спокойную ночь? — спросила я, указывая на оживленные улицы снаружи и Оттавио за прилавком. — Люди заметят. Полицейские рыскают по улицам Бронкса, как муравьи, и придут на помощь, если решат, что вы совершаете преступление, за которое вас могут осудить.

— Очевидно, что твой опыт на родине малому тебя научил. — Джузеппе поднял руку, и в следующее мгновение дверь открылась, мужчина в костюме подошел к стойке, чтобы поговорить с Оттавио на итальянском языке, прежде чем нагло вручить толстую пачку денег. Взгляд лавочника метнулся ко мне, на его губах появилась волнистая линия беспокойства.

Однако через мгновение он положил деньги в карман и пошел в заднее помещение.

Я позволила себе медленно моргнуть и на мгновение сглотнуть желчь, подступавшую к горлу, прежде чем вновь принять свое игровое лицо.

— Здесь, в Нью-Йорке, — с большим удовольствием сказал мне Джузеппе, — мы владеем всеми. Не беспокойся, эта хорошенькая голова, ни о чем, кроме того, что поедешь с нами красиво и легко, чтобы нам не пришлось доставлять тебя разбитой к твоему новому хозяину.

— В твоих мечтах.

— Нет. — Джузеппе наклонился вперед, чтобы сказать мне в лицо, слюна текла по моим щекам. — Не в моих мечтах. В твоих. Потому что, если ты не сделаешь то, что тебе говорят, я выслежу Данте Сальваторе и Александра Дэвенпорта, свяжу их вместе, чтобы они могли умереть как братья, а затем я изобью их в кучу, чтобы ты не могла различить, где один из этих парней начинается, а другой заканчивается.

— Ты мог бы попробовать, — кипела я, придвигаясь еще ближе, так что мой нос почти прижимался к его выпуклым, пористым ноздрям. — Но они бы тебя сбили.

— За это, думаю, я их все равно убью, — решил он, облизывая свою широкую резиновую улыбку.

С меня было достаточно.

Не было никакого способа, чтобы этот человек забрал меня у всех, кого я знала и любила после того, как мы наконец разрушили Орден и жили долго и счастливо, или что-то в этом роде, наконец, было в моих планах.

Я оттолкнулась бедрами от стола, все еще наклоняясь к Джузеппе, чтобы скрыть от него мои колени, чтобы у меня было время поднять пистолет и прижать ствол к его груди. Это произошло так быстро и без какой-либо сознательной мысли, проходящей в моей голове, только инстинкт выживания заставил меня снова сжать палец на спусковом крючке.

Я улыбнулась ему, потянув пистолет вверх, когда оружие врезалось обратно в место соединения моего указательного и большого пальца с такой силой, что мне показалось, что у меня сломалась рука. Джузеппе был потрясен в эту короткую паузу, его глаза широко раскрылись, его упругий рот открылся, как рана, которую я начисто нанесла ему на верхнюю левую часть груди.

«Надеюсь, что попала ему в сердце», — подумала я, наконец, когда эхо выстрела начало затихать, и Джузеппе рухнул, словно в замедленной съемке, на землю рядом со своим креслом, схватившись за кровь, окрасившую его нагрудный карман, как цветущую розу.

Мы с Мейсоном встретились глазами, его лицо было влажным и скомканным, как использованная салфетка.

— Боже мой, Кози, — выдохнул он в этот крошечный промежуток покоя перед бедствием. — Беги.

Я не побежала.

Вместо этого я быстро развернулась и выстрелила в черное пятно, которое, как я знала, было головорезом ди Карло, идущим ко мне. Он заворчал, когда я прострелила ему левое бедро, и упал на пол, подняв пистолет, чтобы выстрелить в меня.

Я выстрелила ему в плечо, и он упал назад, пистолет заскользил по линолеуму.

Он корчился и стонал, поэтому я воспользовалась моментом, чтобы отступить к Джузеппе, нависая над его телом и отбрасывая тень, которая превратила его лужу красной крови в черную.

Я никогда не хотела никому причинить вреда, но именно такой стала моя жизнь.

Убить или быть убитой.

Итак, глядя на Джузеппе, пока он смотрел на меня, задыхаясь от боли, я сделала то, что пыталась сделать в течение многих лет.

Я убила одного из своих демонов.

Пистолет уже не был холодным, а стал до боли горячим в моих руках, когда я взвела его и направила дуло оружия на голову Джузеппе.

Бум.

За этим безобидным звуком последовал влажный шлепок его мозга, растекшийся по полу.

— Козима, — крикнул мне Мейсон, побуждая меня повернуться к нему на полпути, прежде чем я услышала еще один хлопок, на этот раз приглушенный стеклом.

Через несколько секунд раздался легкий, почти музыкальный звон, когда стекло разбилось и пролилось на пол по обе стороны стены, ударив меня по ногам огненными уколами.

Что-то врезалось мне в бок и начало гореть, как будто кто-то засунул мне под кожу факел. Я тупо посмотрела вниз и увидела красное пятно на своем белом кашемировом платье с высоким воротником, а затем снова отшатнулась, когда что-то пронзило мое плечо, выбив меня из равновесия, так что я упала на пол на одно колено.

Я взглянула сквозь завесу взлохмаченных волос и увидела черный внедорожник GMC, стоявший на обочине, двое мужчин в черной одежде целились в меня из совершенно устойчивых пистолетов.

И я с чрезвычайным, жутковатым спокойствием знала, что умру.

В конце концов, меня собиралась застрелить мафия в гастрономе в Бронксе. Всю свою жизнь я бежала от них, и наконец, может быть, в поэтическом смысле, они наконец-то заполучили мою унцию плоти.

В тот момент ясности перед смертью я думала обо всем, что привело меня к этой точке. Слабость моего отца, молчание моей матери, подчинение Александра, а затем неповиновение его злобному отцу, вмешательство Данте и Сальваторе…

Воспоминания пронеслись сквозь меня, вытесняя боль на поверхность моих мыслей, так что они шли рука об руку. Боль и воспоминания.

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на единственной вещи, сверкающей золотом в темноте.

Ксан.

Черт, подумала я, покачиваясь, и раздался еще один хлопок, когда Мейсон что-то крикнул, и невероятная сила толкнула меня вправо менее чем за секунду до того, как огонь пронесся над моей головой, и я больше не могла думать о боли, которая охватила меня, когда я упала на землю.

Я заморгала, глядя на потрескавшийся желтый потолок, а затем появился Мейсон, склонившийся надо мной, резкий звук автомобиля выстрелом прорезал воздух, когда нападавшие уехали.

— Черт, Боже, черт, Кози, — пролепетал Мейсон, его рука порхала вокруг меня, как падаль над трупом. — Бля, там столько крови.

— Если я умру, — прошептала я, удивившись, что мой голос прозвучал даже сквозь густой прилив крови в горле. — Скажи ему, что я люблю его.

Мейсон выругался и попытался остановить струйки крови, льющиеся из зияющей раны, но я не видела, удалось ли ему это, потому что чернота наконец подавила жгучую боль, и я ушла.

Я не был в Перл-Холле много лет, но мне нужно было вернуться, чтобы поговорить с отцом, потому что, несмотря ни на что, компрометирующая информация, которую ФБР и МИ-5 нашли почти на каждого члена Ордена Диониса не включил информацию о Ноэле Девенпорте, герцоге Грейторнском.

Я не понимал, как это возможно, за исключением того факта, что у него должен был быть кто-то, кто следил за мной, чтобы знать, что происходит, и чтобы он мог подготовиться к этому. Даже подготовленные, это был лишь вопрос времени, когда они найдут достаточно улик, чтобы навсегда запереть Ноэля вместе с остальными. Я не хотел больше ждать этого момента.

Я снова захотел себе Перл-Холл. Я хотел забрать жену обратно на земли своих предков и сделать этот грандиозный дом нашим, впервые за столь долгое время, что я не был уверен, что он когда-либо был записан в нашей истории, чертовым домом. Рай, до краев наполненный нашей любовью и нашей славной совместной жизнью.

Чтобы сделать это, мне пришлось встретиться лицом к лицу с монстром, который меня создал.

Дверь мне открыл дворецкий, не удивившись моему появлению, потому что смотритель у ворот явно предупредил его. Он молча провел меня через мой неизменный дом в любимую библиотеку Ноэля, ту самую, где перед черным мраморным камином стояли шахматы. Он сидел в том же кожаном кресле с высокой спинкой, которое всегда занимал там, его пальцы сомкнулись над шахматной доской, лицо его было тщательно лишено всякого выражения. Он все еще был красив, даже в свои шестьдесят восемь лет, и мне было больно смотреть на него и осознавать, что в этом возрасте я, скорее всего, буду выглядеть точно так же, как он. «Моя копия», — говорил он с восхищением, словно глядя в льстивое зеркало, в котором отражалась его гораздо более молодая версия.

— Садись, — приказал Ноэль.

Я остался стоять, но вошел в комнату и остановился, прижавшись бедрами к его роскошному столу, нависая над ним через поверхность красного дерева. Балансируя на кончиках пальцев, я наклонился вперед, приковывая его взгляд силой своего выражения.

— Ты заключил сделку с Дьяволом, не так ли?

Мой отец слегка склонил голову набок в притворном шоке.

— Я? Да ведь, Александр, это не похоже на тебя, быть таким глупым. Я нахожусь под домашним арестом двадцать девять месяцев. На что, по-твоему, я намекаю, что я сделал, находясь в клетке собственного дома?

— Ты точно знаешь, что я имею в виду. Я пришел сюда не для того, чтобы придираться, Ноэль. Откуда ты узнал о ликвидации Ордена? — потребовал я.

— Semper paratus, — протянул он. — Всегда готовься, сынок. Я учил тебя этому с юных лет.

— Я хочу знать, как.

— А я хочу выбраться из этого гребаного дома, — возразил он, наконец очнувшись от своей бесстрастности, как дракон от зачарованного сна. — Иногда мы просто не получаем того, чего желаем.

— Возможно, — согласился я, выправляясь и улыбаясь ему так, как палач мог бы улыбаться своей несчастной жертве. — Хотя в последнее время я получаю именно то, что хочу. Орден пал. После столетий издевательств и вопиющих извращений вашему драгоценному обществу пришел конец, и его восстановления уже не будет. Я разрезал сердце гидры. Джеймс использует роспуск как политическое перо в своей кепке. Это во всех мировых новостях. С тобой и твоими делами покончено.

— Похоже, раз я сижу здесь, а не за решеткой, то на самом деле я еще не закончил, — парировал Ноэль. — И снова, сынок, ты забываешь основную теорию шахмат. Это игра ментального дарвинизма. Если ты заблуждаешься, путешествуя по всему земному шару, пытаясь уничтожить группу монстров и спасти свою девушку, попавшую в беду, ты забыл важный факт. — Он наклонился вперед с ухмылкой, обнажая зубы, достаточно острые, чтобы их можно было назвать клыками. — Самые злейшие враги часто находятся ближе к дому.

Зловещее предчувствие прокатилось по комнате, как пасторальный туман над болотами, и я не мог сдержать дрожь, пробиравшуюся по моему позвоночнику.

— Что ты наделал? — спросил я, желая использовать эти слова в качестве оружия, чтобы он почувствовал в них угрозу, но чувствовал себя так, будто у меня в руках незаряженный пистолет.

Он откинулся на спинку стула, на его лице играла спокойная улыбка, глаза были неподвижны, как шарики. Тот самый дворецкий, который открыл мне дверь, вошел в комнату с чем-то блестящим на подушке и направился к ревущему камину. Я стоял неподвижно, пока Ноэль развернулся со стула и подошел к слуге, схватив в пальцах знакомое золотое ожерелье с массивным сердцем из светящегося рубина. Он поймал свет огня, полированные грани покраснели в свете, как будто были пропитаны кровью.

Ошейник Козимы.

Тот самый ошейник, который я взял из Перл-Холла, когда много лет назад оставил его отцу. Тот же самый ошейник, который, как мне казалось, до недавнего времени, был заперт в моем сейфе в отеле «Плаза» в Нью-Йорке.

И теперь он был у Ноэля.

Он послал кого-то в номер отеля, взломал мой сейф и, зная, что я приеду, подготовил эту знаменательную церемонию, чтобы вонзить копье в щит безопасности, который я ощущал последние несколько лет.

Ноэль, возможно, и был в клетке, но даже монстр в клетке находит способ позволить своему злу распространиться.

Мой отец улыбнулся мне так, как он это делал, когда я был мальчиком, мягко, снисходительно и потенциально гордо, если бы я только мог точно понять урок, который он собирался мне преподать.

— Любовь — это высшая слабость, Александр. В тот момент, когда ты по глупости влюбился в свою рабыню, ты поставил себя под контроль, дорогой мальчик. А это? — Он крутил ожерелье на пальце взад и вперед, наращивая скорость, пока оно не отлетело и не закружилось в камине, погружаясь в пламя, как лодка, затерянная в море. — Это мат.

Я шагнул вперед с рычанием, искажающим мое лицо, ярость, словно ледяная буря, опустошала мое тело.

— Ты можешь разбрасываться метафорами, сжигать символы и дразнить меня за предполагаемую слабость, которая на самом деле является силой. Ты можешь все это сделать, но это полые механизмы чертового монстра, Ноэль. В конце концов, даже если мне понадобится целая жизнь, я увижу, как ты сгоришь так же, как этот ошейник.

Я развернулся, чтобы уйти, но потом передумал и повернул назад. Ноэль уже возвращался к своему столу и не был готов к моей атаке. Он упал на пол, как мешок с картошкой, и лежал ничком, а я ударил его по лицу одним из своих массивных кулаков. Я почувствовал хруст его носа под давлением и понял, что уже во второй раз сломал его.

Он кашлял и булькал сквозь капли крови, стекавшие по его лицу, и я наклонился достаточно близко, чтобы почувствовать брызги розовой слюны на своей коже.

— Я уже говорил тебе однажды и скажу еще раз, Ноэль. Если ты коснешься хоть одного волоска Козимы, я убью тебя голыми руками. И к этой клятве я отношусь гораздо серьезнее, чем к любой другой клятве, которую я когда-либо давал твоему драгоценному несуществующему Ордену.

Я поднялся с пола и направился к двери, не колеблясь, хотя и хотел, когда Ноэль влажно прошептал:

— Слишком поздно для этого, сынок.

Я сказал себе, что это блеф, что ему нужен только способ сохранить лицо, но в тот момент, когда я вышел из массивных двойных дверей Перл-холла и увидел Риддика, бледного, как лист бумаги, стоящего рядом с машиной, я понял, что что-то было ужасно прискорбно неправильно.

— Скажи мне, — потребовал я, хрустя гравием на длинных шагах. Я хлопнул по крыше машины рядом с ним и прорычал. — Скажи мне, чувак!

— Козима, милорд, — был его ответ, разбитый ужасом и яростью, так что его слова упали на землю между нами, как осколки. — Ее застрелили.

Я проснулась в одиночестве и сразу почувствовала, где нахожусь, хотя уже несколько недель боролась с потерей памяти и ужасными головными болями, которые лишили меня всех чувств. Я лежала животом на кровати, ноги и руки подбоченились над большим матрасом, слегка прикрытым белой льняной простыней. Я убрала копну волос с лица, подняла голову и посмотрела через французские двери на небольшой балкон моей спальни в доме моего отца в округе Ниагара. Небо было покрыто серыми замшевыми облаками, которые темнели и светились на горизонте, так что только прохладный, слабый свет просачивался сквозь него и окрашивал лесной пейзаж в водянистые зимние пастели.

Мое тело все еще болело, а мозг все еще трясся, но после шести недель выздоровления я была почти как новенькая. Больше всего беспокойства мне доставило огнестрельное ранение в голову, но тупая боль в плече и левом боку с каждым днем уменьшалась.

Я снова была готова к реальности.

Северная часть штата Нью-Йорк была прекрасна, и проводить время с отцом в чистом виде было благословением, которое я никогда не воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Мы гуляли по свежему воздуху, вместе готовили, вместе ели и вместе читали на его большом, мягком красном диване перед камином. Это была идиллия.

Но это была не моя жизнь, и я устала от обыденности.

Александр и Данте приходили и уходили, когда им заблагорассудится, чаще всего уходили, чтобы уничтожить людей, причастных к моей стрельбе, и дать показания по следам наиболее плодовитых членов Ордена.

Я скучала по ним, но более того, мне хотелось им помочь.

Нехорошо было моему духу быть запертой в доме, как принцесса в башне, не имея возможности помочь тем, кто сражался за ее спасение.

Я не была принцессой.

Я был гребаным воином и хотел отомстить так же сильно, как и они.

Кроме того, Александр уже несколько недель не трахал меня жестко.

Я поняла почему. Врачи дали мне разрешение на половой акт только десять дней назад, хотя мы занимались любовью всякий раз, когда он был там, он не был моим хозяином с тех пор, как произошла перестрелка.

Мне нужно это. Мне нужны были его суровые, расчетливые руки, чтобы связать мою беспокойную душу и принести мне хоть какое-то мимолетное спокойствие.

Я тяжело вздохнула, перевернулась на спину и уставилась в потолок, вспоминая последний разговор с Еленой перед тем, как Александр отвез меня к Сальваторе.

Единственным человеком, с которым я по-настоящему попрощалась перед исчезновением, была Жизель, и только потому, что я жила с ней, а также из-за ее табуированных отношений с Синклером, которые стали известны, пока я еще была в больнице, я думала, что она поймет.

Она поняла. Она не стала бы бросать камни в стеклянные дома, когда сама была замешана в романе с парнем своей сестры и теперь была беременна от него.

Елене же было неприятно узнать больше о моих отношениях с Александром.

— Я просто не понимаю, — возражала она, стоя у моей больничной койки, сидя в уродливом пластиковом кресле, на котором она сидела, как на троне. — Как ты могла выйти замуж за мужчину и не рассказать никому из нас… не сказать мне?

Я понимала ее печаль. Из всех моих братьев и сестер Елена была мне ближе всего. Это ее дело. Ее раздражала страстная и смелая натура Себастьяна, и втайне он возмущался за-за того, что вырос мужчиной в нашей женоненавистнической стране и, следовательно, имел больше возможностей, чем остальные из нас. Ее отношения с Жизель, конечно, представляли собой перерезанный провод, который мог убить электрическим током любого, кто осмелился с ним шутить.

Моя старшая сестра была трудной женщиной, но я обнаружила, что именно самых трудных женщин лучше всего знать. Она была сильной и свирепой перед лицом невзгод, как медведица со своим детёнышем, и достаточно умной, чтобы перехитрить даже самого хитрого врага. Она была красива, изысканна и элегантна, как отполированный бриллиант, и столь же холодна. За эти годы Елена научила меня очень многому: например, как быть сильной женщиной, но также и тому, как ею не быть. Она позволила своим прошлым травмам кальцинировать ее сердце, и в результате в ее душе не было места для кого-то нового или другого.

Это было трагично, и я надеялась, что однажды она найдет способ смягчиться, но я знала, глядя в ее осуждающие глаза, что этот день будет не сегодня.

— Ты многого не знаешь, и я не скажу тебе, Лена, — пыталась мягко объяснить я, хотя голова у меня так сильно стучала, что вообще было трудно думать. — Единственное, что тебе действительно нужно знать, это то, что Александр — мой муж, и… ну, я люблю его.

Я впервые произнесла это вслух, и мне было приятно чувствовать, как слова наполняют воздух.

— Данте рассказал мне кое-что, — сказала она с дурным предчувствием. — Он сказал мне, что твой муж выкупил долг отца, так что, по сути, он купил тебя.

Горький смешок сорвался с моих губ прежде, чем я смогла сдержаться.

— Александр помог мне оплатить твое образование, Лена, обучение Жизель и билет Себастьяна на самолет до Лондона. Чем это плохо?

— Он превратил тебя в шлюху, — воскликнула она, ее глаза с низкими веками сверкали, как молнии сквозь грозовые тучи. — Никогда бы не подумала, что ты опустишься так низко, чтобы вытащить нас из Неаполя.

Рычание зародилось в моей груди и вырвалось с моими следующими словами.

— Осторожно, ты не знаешь, о чем говоришь, и я люблю тебя, правда, но есть вещи, которые нельзя простить. Ты уже подвергла осуждению Жизель и Синклера. Не делай того же со мной.

Мои суровые слова немного поумерили ее негодование, ее плечи слегка опустились, когда она положила руки на кровать и склонилась надо мной.

— Я просто волнуюсь за тебя, моя Кози, — сказала она мягким, грустным голосом, который терся о мою кожу, как мокрый бархат. — Я не понимаю твоей жизни, и это меня беспокоит. Ты появилась на ужине в честь Дня благодарения с рубцами на запястьях от этого человека, а теперь в тебя трижды стреляли из-за какой-то ерунды, в которую он тебя втянул.

— Ты осуждаешь меня, потому что не понимаешь, — спокойно сказала я ей.

Она усмехнулась.

— Эту ситуацию нетрудно понять, Козима. Этот человек купил тебя, избил, издевался над тобой и втянул в международную неразбериху, из-за которой тебе выстрелили в голову.

Я повернула голову, выискивая взглядом все, что не было ею и не было белым, устремляясь на полоску лазурно-голубого неба, едва различимую между небоскребами. Дешевая наволочка жестко прижималась к моей щеке и пахла антисептиком.

Непроизвольно я подумала о шелковых простынях на своей кровати в Перл-холле, перламутровых обоях, которые светились в фильтрованном британском свете, как внутренняя часть раковины устрицы, и богатой золотой антикварной мебели. Он был роскошным и богатым, ярким местом для буйной любви, которую я нашла в этих стенах.

Я моргнула, и воспоминание рассеялось, оставив на своем месте мрачную комнату и измученное лицо моей испуганной сестры.

Я судорожно вздохнула.

— Если ты не собираешься пытаться сопереживать или понимать, я не буду объясняться, Елена.

— Как я могу понять такое? Этот человек только причинил тебе боль, Козима. Что в этом может быть такого, что может нравиться?

— Может быть, мне нравится боль. Возможно, я из тех женщин, которые больше реагируют на расчетливую жестокость и дикость животных, чем на красивую романтику и сладкие банальности. Может быть, мне нравятся мужчины, которых большинство людей считают злодеями, а может быть, я из тех женщин, у которых больше тьмы, чем света. — Я пристально смотрела на нее, пока говорила, мои слова были скорее итальянскими, чем английскими, приправленными жаром моей родины и моей сердечной болью всей жизни.

Я устала объяснять себе свои пристрастия и пристрастия. Я не собиралась сидеть сложа руки, пока моя сестра, почти ничего не знавшая об обстоятельствах моей жизни, осуждала меня.

Лицо Елены плотно скривилось у губ, выпуклая шапка эмоций закупорила ее поры.

— Я единственная в этой семье, кто не помешан на извращениях? — спросила она, ее слова были резкими, но ее речь была такой мягкой, как будто она больше не могла найти в себе решимости по-настоящему осуждать нас.

Моя ярость сменилась нежной жалостью. Я провела рукой по шершавым белым простыням и открыла для нее ладонь. Осторожно, закусив губу, как будто собираясь сдаться своему моральному врагу, Елена сплела свои пальцы в мои.

У нее были мягкие руки, с прекрасным маникюром и выкрашенные в глубокий, почти пурпурно-красный цвет итальянского кьянти. Там было два кольца, по одному на каждой руке: первое — простое кольцо из золота с аметистом, которое Синклер подарил ей на их первую годовщину, а второе — сочетание оникса и жемчуга, которое я подарила ей в прошлом году на ее день рождения.

Я провела пальцем по золотому кольцу и посмотрела на нее, мое лицо было наполнено любовью, настолько великой, что у меня на глазах были слезы.

— Лена, cara, я знаю, что ты через многое прошла за последние несколько месяцев. Я знаю, как ты убита горем из-за отношений Синклера и Жизель. Я знаю, потому что мое сердце было разбито на протяжении четырех лет, пока я жила отдельно от Александра. Я знаю, потому что в каком-то смысле, даже несмотря на то, что мы снова вместе, шрамы того горя никогда не исчезнут. Но пожалуйста, дорогая, не позволяй этой боли поглотить твою жизнь. Впусти свет. Открой для себя кого-то нового, кого можно полюбить. Ты заслуживаешь счастья, но тебе нужно его найти, потому что добро редко падает перед кем-то на колени.

— Ой, заткнись, Козима, ты даже не представляешь, что это такое! Как… как униженно я себя чувствую. Каждый человек в Нью-Йорке знает, что Дэниел бросил меня ради моей младшей сестры. Она организовала полное и абсолютное опустошение моей жизни, какой я ее знала! — Лицо ее не выражало ни горя, ни гнева. — Маленькая Мисс Красавица, никто никогда не оставит тебя, не так ли? Ой, подожди… — Ее улыбка была тонкой, как бритва, и глубоко врезалась в нежную плоть моего сердца. — Кое-кто все же сделал это.

Я внезапно почувствовал взрыв ярости. Она кричала сквозь мою расплавленную кровь и вцепилась мне в горло, пытаясь вырваться, но взгляд моей сестры погасил пламя и превратил его в дымную печаль.

— Повзрослей, старшая сестра. Обида не дает тебе права быть жестокой. Неважно, что это разорвало твое сердце. Это случается с лучшими из нас. У тебя есть выбор, и тебе лучше сделать его как можно скорее, потому что, если ты продолжишь идти по тому же пути, которым шла с тех пор, как Син покинул тебя, тебе не на кого будет жаловаться. — Я высвободила свою руку из ее и повернула голову. — А теперь, не могла бы ты уйти? Я устала.

Она долго колебалась, прежде чем встать, поцеловать меня в лоб и уйти. Неделю спустя, в мой последний вечер в городе, она появилась на новоселье Жизель и Синклера, чтобы устроить истерику по поводу ее неожиданной беременности.

К несчастью, я предположила, что она сделала выбор, какой жертвой она хочет быть.

Той, кто навсегда остался жертвой.

Из задумчивости меня вывели звуки голосов внизу и тяжелые шаги по скрипучей деревянной лестнице. Мгновение спустя дверь открылась перед моим Александром, его волосы развевались в ряды льняной пшеницы, а серебряные глаза сверкали победой.

— Мы нашли его, — сказал он мне с холодным триумфом, который ощущался как трофей, брошенный между нами. Он закрыл дверь и подошел ко мне, ползая по моему распростертому телу на четвереньках и нависая надо мной. — Мы нашли ублюдка, который стрелял в тебя, и моя красавица, мы убили его.

— Я же говорила тебе, мне не нужно, чтобы ты устраивал для меня серию убийств, — напомнила я ему, хотя радость от осознания того, что человек, который пытался меня убить, исчез, заставила мое сердце учащенно забиться.

— Я совершил ужасные поступки, чтобы украсть твою любовь. Думаешь, я не совершу еще более ужасных преступлений, чтобы вернуть тебя? — спросил он с такой торжественностью, словно проповедник просил меня отказаться от урока, полученного от Бога.

— Нет, — честно сказала я и увидела, как он улыбается. — И я не могу сказать, что не люблю тебя за это.

Его радость пробежала по мне, как электрический ток, по моей коже побежали мурашки. Я обвила его руками и ногами, чтобы притянуть его к себе, и улыбнулась ему в лицо.

— Спасибо, — выдохнула я ему в губы, скрепив свою благодарность долгим, долгим поцелуем.

Он взял под свой контроль объятия, прижимая меня еще крепче к своему телу, его язык ласкал мой рот, пока я не захныкала.

— Одним злом против нас меньше, — сказала я, задыхаясь, когда он отстранился.

Мои пальцы играли в волосах на его виске, поглаживая там серебряные крапинки, которые придавали ему восхитительный вид. От него пахло холодным, чистым воздухом и лишь намеком на запах леса. Я прижалась носом к его горлу, чтобы приблизиться к аромату.

На мгновение он все еще был против меня, прежде чем наклонить голову и тихо спросить мне на ухо:

— Если бы все монстры были убиты, все препятствия устранены и были бы только ты и я, ты бы осталась?

— Ты бы меня попросил? — Я ответила, даже когда мое сердце начало биться так сильно, что я задавалась вопросом, не сломает ли оно ребро.

— Да, — сказал он так просто, как будто это было очевидно.

— Почему?

— Ты бы осталась? — подкрепил он его с твердой решимостью, как будто он не мог начать отвечать за свою мотивацию, если я не отвечу первой.

— Мне нужна причина.

Она была не нужна. Причиной был он, и так было всегда. Я узнала, что причиной моей жизни был я сама. Никто не сможет снова отнять у меня жизнь, если я им не позволю. Но моя причина счастья? На это ответил мужчина, сидящий на мне сверху, каждый дюйм его тела был твердым, блестящим и многогранным.

Он говорил медленно, каждое слово имело вес и содержание, как отполированная физическая вещь, положенная передо мной, как драгоценное ожерелье из фраз.

— Ты бы осталась… если бы я сказал тебе, что люблю тебя?

Каждая молекула моего существа перестала функционировать. Мое дыхание испарилось в легких, сердце затвердело и перестало биться, тело онемело от шока.

— Я думала, у тебя нет сердца, которым можно меня любить? — Я спросила осторожно, потому что это вполне могло быть слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Может быть, он просто манипулировал мной, может быть, ему нужно было снова использовать меня для какой-то гнусной цели.

Возможно, просто возможно, это было на самом деле.

Его доброта с момента его возвращения в мою жизнь была не уловкой, а обещанием еще большего добра в будущем.

Я затаила дыхание, когда мечты, о которых я грезила в дымке, начали затвердевать передо мной.

Выражение лица Александра было таким, которого я никогда раньше не видела, его жесткие черты лица смягчились, как тающее масло, под жаром пылающей страсти в глазах из расплавленного металла. Пальцы одной руки бродили по моей челюсти, а затем обхватили мое горло.

— Похоже, я так и делал с самого начала. Оно было просто заперто от меня, и единственным человеком, который мог получить к нему доступ, была ты.

Слезы навернулись на глаза и полились, водопад прорвался через годовую плотину. Я хотела говорить, но мои эмоции были слишком сильными, раздулись в горле и лишили меня голоса.

Вместо этого я произнесла:

— Я люблю тебя.

Он не улыбнулся, как я ожидала. Во всяком случае, выражение его лица стало более напряженным, наполненным напряжением, которое я не могла понять.

— Я знаю, что не достоин тебя. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я тебе дал, что я когда-либо мог дать, но я обещаю стараться заслужить твою любовь и преданность каждый день до конца нашей жизни, если ты мне позволишь.

— Я твоя рабыня, — сказала я ему с хриплым смехом. — Где еще я предпочла бы быть, кроме как рядом с тобой?

— Моя рабыня, моя topolina (с итал. мышонок), моя графиня, моя жена. — Он произносил каждую эпитафию, как дворецкий, объявляющий о королевской власти, как будто каждый титул был бесценен.

Я поняла, что для него и для меня они были такими.

— Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, — сказала я, потому что мне было больно осознавать, что он не считал себя достойным моей любви, хотя он был единственным человеком, которому я когда-либо могла мечтать отдать свое сердце.

— Не смеши. Я был предвестником твоей гибели.

— Нет. Я знаю, что наша история может показаться черно-белой: ты злодей, а я жертва, но все не так просто. До тебя у меня не было никаких перспектив. У меня была скудная карьера модели, которая обеспечивала мою семью ровно настолько, чтобы прокормить нас минимумом продуктов. Я была инструментом и мученицей. У меня не было ни мыслей, ни чувств к себе. Как ты сказал, я была королевой, которую заставили думать, что она всего лишь пешка. Затем ты приехал на своей черной колеснице и утащил меня в тени подземного мира, и я ожила.

— Ты чуть не умерла, — сказал он, и в его голосе прозвучало опустошение. — Столько кровавых раз из-за меня.

— В противном случае я могла бы умереть. Ты не единственный плохой парень в моей жизни, — поддразнила я.

Он не улыбнулся.

Я провела пальцем по грубому разрезу его квадратной челюсти до уха и вокруг его идеальной формы. Он был настолько изысканно спроектирован, что у меня перехватило дыхание.

Наклонившись вперед, я поцеловала его пульс, задержав губы там на мгновение, чтобы почувствовать, как ритм ускорился.

— Ты все еще оживляешь меня, — прошептала я ему на ухо. — Иногда мне кажется, что меня не существует, если ты не находишься со мной в одной комнате.

Он на мгновение остановился, глубоко дыша сквозь свои эмоции, впитывая мои слова. Затем он отстранился и прижался своим лбом к моему.

— Что ж, моя красавица, мне придется позаботиться о том, чтобы ты никогда не оставалась в комнате без меня.

Он поцеловал смешок с моих губ и поделился со мной своей радостью сначала языком, а потом и всем своим телом.

Каждый день, когда моя жена выздоравливала после перестрелки, я наслаждался, как сундук, полный сокровищ. Каждый раз, когда она смеялась, ее хриплый смех был бриллиантом, собранным в моей ладони, и каждая минута, которую она провела, гуляя, снова становясь физически сильнее, была драгоценным камнем, ярче любого, встречающегося в природе. Я наблюдал и жаждал, и когда почувствовал, что от ее выздоровления больше нет никакой пользы, я решил, что пришло время вернуть часть сокровищ, которые дала мне Козима.

Я наклонился в дверном проеме нашей спальни у Сальваторе и наблюдал за своей женой, которая лежала на кровати на спине, подняв ноги вверх, одной рукой крутя прядь своих волос, как в подростковой рекламе женского журнала. Она была прекрасна даже в одной из моих старых кембриджских футболок и в массивных шерстяных вязаных носках ее отца, настолько красивой, что я был рад наблюдать за ней, пока она заканчивала свой телефонный разговор.

— Честно говоря, Син, мне трудно верить тебе, — сказала она тоном, наполненным музыкой ее смеха. — Я просто… ты правда собираешься жениться?

У меня была возможность встретиться с другом моей жены только один раз за те две недели, которые мы провели в Нью-Йорке после того, как Козима выписалась из больницы, прежде чем мы спрятали ее в северной части штата Нью-Йорк. Он был суровым человеком, но не тем холодным и неумолимым человеком, о котором говорила Козима в прошлом. Нет, теперь, счастливо живя с Жизель в роскошном пентхаусе в Бруклине и ожидая рождения ребенка, Дэниел Синклер казался самым счастливым парнем в Америке. Даже когда Елена упала в обморок в тот вечер, когда мы красили детскую, чтобы устроить то, что, как я начал понимать, было классическим припадком Елены по поводу беременности, Синклер был непоколебим в своей решимости и удовлетворенности.

Он был мужчиной, которого глубоко зацепила песня сирены о женской любви, и он не собирался отклоняться от нее.

Даже для того, чтобы утешить своего давнего партнера.

Теперь, казалось, он решил вывести их недолгие отношения на новый уровень, женившись на Жизель.

Этот человек чертовски хорошо двигался быстро, когда знал, чего хочет.

— Нет, нет, конечно, я думаю, что это прекрасная идея! Я просто шокирована тем, что мой друг Синклер организовал неожиданный побег в Мексику. Я имею в виду, кто ты и что ты сделал с человеком, которого я когда-то знала? — Она остановилась с улыбкой на лице, ее глаза скользнули на меня в дверном проеме, и эта улыбка расцвела еще шире. — Да, да, думаю, я кое-что знаю о том, как любовь меняет тебя к лучшему.

Я поднял бровь, и она подмигнула мне.

— Конечно, мы с Ксаном будем там, — уверенно сказала она, хотя я нахмурился. — Мы бы ни за что не пропустили бы это. Просто напиши мне подробности, и мы все сделаем. И, Син? Я не могу дождаться, чтобы увидеть, как двое моих любимых людей будут жить долго и счастливо. Не позволяйте боли и последствиям вашего путешествия к этому моменту испортить красоту вашего совместного будущего. То, что есть у вас двоих, — это то, что очень немногим людям удавалось испытать. Дорожи этим.

Она сказала еще несколько слов, снова рассмеявшись и повесив трубку. В тот момент, когда она это сделала, я уже был на ней, поднимая ее с кровати через плечо.

Она вскрикнула, ударив ладонями по моей заднице.

— Ксан! Che cavalo! Что ты делаешь?

Я проигнорировал ее, пока вел ее через дом, вниз по лестнице и через заднюю дверь. Сальваторе и Данте уехали в город и вернутся не раньше, чем через час.

Времени как раз хватит на то, что я запланировал.

Козима устроилась у меня на плече, отстукивая легкие удары по моим ягодицам и напевая песню, как будто лежать перекинутой через спину было нормально и удобно.

Однако когда мы добрались до небольшой конюшни Сальваторе в задней части поместья, она замерла, и ее молчание сделало воздух статичным. Она ничего не сказала, когда я поправил ее и поставил рядом с пылающим очагом, чтобы она согрелась на воздухе ранней весны.

Я все приготовил тем утром, пока Козима готовилась к новому дню, и тогда она заметила это, ее глаза расширились, когда она взяла железку для клеймения, лежавшую у огня.

— Ксан… — медленно сказала она. — Ты уже однажды заклеймил меня. Тебе не кажется, что дважды — это излишество?

Я кивнул, не отрывая наших глаз, и начал расстегивать рубашку.

— Я признаю, что это было бы чрезмерно. Хотя я имел в виду не это.

Глаза Козимы загорелись ярче, как два полуденных солнца, когда она смотрела, как я расстегиваю и стягиваю рубашку. Ее взгляд скользнул по моему животу, прежде чем снова найти мои глаза.

— Что именно ты тогда имел в виду?

— Ты будешь кататься на мне, пока я сижу на этом табурете, — сказал я, махнув рукой на этот табурет. — И после того, как ты заставишь меня кончить, ты собираешься заклеймить меня. — Я шагнул вперед, чтобы взять ее руку и положить ее себе на сердце. — Прямо здесь.

Она извивалась, ее глаза сверкали то светлыми, то темными, пока она боролась со своим инстинктивным извращенным восторгом и стыдилась.

— Ксан, я действительно не думаю, что это необходимо.

— Ну, да, — сказал я тоном, который означал, что наш разговор, насколько я знал, окончен.

Она прикусила свою мягкую нижнюю губу, а затем отпустила ее, покрасневшая плоть манила меня, как красная накидка быка.

— Почему?

— Я владею тобой, я заклеймил тебя и женился на тебе. Насколько я понимаю, мы даже не сравняли счет по трем пунктам. Я имел в виду то, что сказал, bella. Ты владеешь мной так же, как я владею тобой. Я хочу, чтобы это было известно.

Она продолжала уклоняться от ответа, глядя на клеймо, а затем снова на неповрежденную кожу над моим сердцем.

— Никто этого не увидит, пока ты не пойдешь на пляж или куда-нибудь еще.

— Нет… но, как и в случае с тобой и твоим клеймом, я буду знать, что оно здесь, и я также буду чувствовать боль от него. Я хочу, чтобы это было со мной всегда. Ты хочешь сказать, — спросил я, холодно изогнув бровь, — что ты бы избавилась от своего, если бы у тебя была такая возможность?

— Нет, — сразу же отрезала она.

Я развел руки и пожал плечами.

— Тогда вот оно.

— Это больно, — призналась она.

— Тебе лучше его поцеловать, — шутливо сказал я, снимая штаны. — А теперь раздевайся. Мне не терпится кончить, прежде чем мы начнем.

Моя жена двигалась как танцовщица, хотя у нее никогда не было никакой подготовки. Снятие с нее слишком большой футболки и носков выглядело так, будто она сняла бурлеск-шоу в Лас-Вегасе, и к тому времени, когда ее идеальная фигура предстала передо мной в золотом свете камина, я был тверд, как мрамор.

Я стоял рядом с ней, наблюдая, как она движется ко мне, такая же легкая и ловкая, как свет огня на деревянных стенах. Она закусила губу, прежде чем коснуться моей груди, ее рука колебалась в нерешительности, которая была просьбой.

Я кивнул головой, обвил рукой ее запястье и прижал ее ладонь к центру своей груди. — Прикасайся ко мне, как хочешь. Иногда, моя красавица, доминирование не означает, что я контролирую и дисциплинирую твое тело. Иногда речь идет о том, чтобы позволить покорной поклоняться тому, что она обожает.

Она посмотрела на меня, показывая мне теплые, жидкие центры глаз, прежде чем сосредоточиться на моем туловище, проведя руками по крутым гребням и разрезанным краям моих групп мышц. Подушечки ее пальцев царапали мои соски, ее ногти царапали густую струю льняных волос, ведущую к моему паху, и она проследила острую линию мышц в моем паху до самого основания моего пульсирующего члена. Ее исследование было нежным и почтенным: художница, чувствующая форму под куском мрамора, тщательно обрисовывающая форму и эмоциональность в своем искусстве.

Мои ноги хотели дрожать от этой нежности, а сердце болело, словно синяк, когда я изо всех сил пытался поверить, что заслужил такой уровень любви от такого уровня изысканной женщины.

Она заставила меня поверить.

Она научилась приучать меня к мысли, что я принадлежу ей, опустившись на колени и запустив мой член глубоко в горло. Она боролась с тяжестью моего члена, когда он прижал ее язык и потащился по горячему, теплому каналу ее горла. Она задыхалась, лакая мою головку, фиолетовую и большую, как итальянская слива, которую она не могла перестать сосать. Ее пальцы играли с моими яйцами, взвешивая их, перекатывая по ладони.

Она свела меня с ума от желания, и я знал, что это должно было показать мне, как я свел ее с ума от любви.

Это была выставка поклонения, и воздух вокруг нас был теплым и интимным, как атмосфера в часовне. Я представил себе аромат ладана и мирры, когда она усадила меня на табурет и осторожно взяла в свое золотое тело. Мы опустили головы, чтобы посмотреть, как мой кончик погружается в ее влажные складки, а затем зашипели в унисон, запрокинув головы, когда она скользнула до самого корня.

Мне нравилось шелковистое прилегание ее киски вокруг меня, то, как ее большие груди непристойно покачивались, когда она поднималась и опускалась на мой толстый член, жестко оседлав его, хотя это ее почти болезненно растягивало. Мне нравилось, как она запустила руки в мои волосы и держала меня неподвижно, так что мы встретились глазами, пока она каталась на мне, и я мог прочитать в них любовь и благодарность, как клятву, написанную на золотом пергаменте.

Я так любил это, так сильно любил ее, что, когда я наконец кончил между ее бедрами, это было похоже на благословение и посвящение в веру, к которой я действительно остро хотел присоединиться. Из-за красоты и самоотдачи, из-за доверия и жертвенности, которые существовали только между этой великолепной итальянской девушкой и ее жестоким британским господином.

Она съела мой стон с моих губ, возвращая мне свой стон кульминации, пока мы вместе кончали в свете костра.

Прежде чем я успел прийти в себя, она окунула стоявший рядом с нами железный шест в огонь и катала его на жаре, пока он не засиял так же ярко, как ее воспаленные от удовольствия глаза. Она ничего не сказала, когда подняла его, но ее глаза сказали все.

Они сказали: «Я люблю тебя».

Они сказали: «Я никогда не останусь без тебя, даже если ты уйдешь».

Они сказали, что у нас замкнутый круг.

А затем обжигающий кончик клейма вошел прямо в кожу над моим сердцем, и мне показалось, будто эмоции, которые она излила в мое когда-то пустое тело, вырвались из этого места, выплеснувшись наружу с агонией, которая так тесно переплеталась с экстазом, что я не знал, где кончалось одно и начиналось другое.

Я крепко поцеловал ее, запустив руку в ее пышные волосы, чтобы держать ее ближе, пока наслаждался ее теплым, пряным вкусом. Ожог был ужасным, а боль настолько сильной, что я на мгновение задумался, смогу ли я закричать от него впервые в жизни.

Я этого не сделал.

Я нашел утешение в женщине, которая была моей наградой за рождение в такой жизни, и продолжал делать это еще долго после того, как она оторвала железо от моего тела, еще долго после того, как наша кожа остыла и огонь утих. Я обнимал ее и любил, сжимая только руки на ее спине и держа язык у нее во рту, и когда мы наконец расстались, меня наполнило ранее незнакомое чувство.

Чистая, яркая надежда, словно пузырь, вырвалась из моего нутра и деликатно всплыла на поверхность моих мыслей.

Я приложил ее ладонь к своей ране, стиснув зубы, сопротивляясь давлению на сырую плоть. Она опустила голову, когда я снова отодвинул ее, изучая стилизованные инициалы «CD» (с англ. К.Д. — Козима Дэвенпорт), покрытые шипами и маками, навсегда вырезанные на моей коже.

— Твой, — сказал я грубо.

— Твоя, — согласилась она.

И я подумал, может быть, в тот момент, когда я завис между агонией и радостью, в промежуточном месте, которое, казалось, существовало исключительно в пространстве между нашими телами, возможно, наше долго и счастливо было в конце концов достижимо.

Если мои отношения с Александром напоминали что-то из мрачного греческого мифа, то роман Синклера и Жизель был похож на сказку; и не на одну из кошмарных басен братьев Гримм. Нет, этого не смог бы создать даже Дисней.

Казалось, свет, просачивающийся сквозь трапециевидные пальмы и сверкающий в спокойных, чистых водах, словно пригоршни блесток, на самом деле был розовым, как будто сам воздух чувствовал романтику момента.

Синклер, холодный француз, который годами встречался с моей старшей сестрой Еленой, но не был с ней связан, спланировал и осуществил не только неожиданное предложение, но и идеальный побег для моей другой сестры, Жизель. Это было так красиво, как она выходила из волн в свадебном платье, словно пена на ее теле, в сопровождении Себастьяна, который не чувствовал стыда в слезах, выступивших на его глазах. Было так шокирующе видеть Синклера с неумолимым выражением лица и невероятным спокойствием, наблюдающего, как она подходит к нему, чтобы стать его невестой, с лицом, таким же открытым и ярким, как только что образовавшаяся звезда, упавшая с неба.

Мы так много пропустили, но ни в раю, ни в аду я бы ни за что не пропустила свадьбу Жизель и Синклера. Александр был в прекрасном настроении после свержения Ордена, хотя его отец все еще мог свободно контролировать свое царство террора в Перл-Холле, поэтому он фактически капитулировал перед моими требованиями. Фактически, он зашел так далеко, что отвез маму, Себастьяна и Данте вместе с нами в Кабо-Сан-Лукас на своем частном самолете. Данте не выпускали из страны, пока он находился под залогом, но Александр был достаточно богат, чтобы подмазать нужные руки, чтобы сделать это. Ни Александр, ни я не чувствовали себя комфортно, находясь вне поля нашего зрения, поскольку неделю назад его освободили, и я знала, что Данте чувствует то же самое.

Елена, конечно, к нам не присоединилась.

Когда я услышала о новом появлении Кристофера в ее жизни на художественной выставке Жизель, мне захотелось сесть в самолет и взять обеих сестер на руки, просто чтобы убедиться, что они в безопасности. Мне было больно осознавать, что я не увижу Елену на свадьбе, и именно поэтому я заставила Ксана вернуться в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на вечеринке молодоженов в Остерии Ломбарди.

Я знал, что Елена будет там.

Что-то необъяснимое произошло, когда она вмешалась в нападение Кристофера на Жизель, некий переход моих сестер из главных соперниц в непримиримых врагов. Не то чтобы они когда-либо были близки. Подобно чернилам и маслу, они слишком принадлежали разным вещам, но мы никогда не думали, что они достигнут такой развязки.

Итак, Елена была в тот вечер в шумном ресторане вместе со всеми, кого любила моя семья; Данте, Кейдж Трейси, Уилла Перси, друзья Жизель Бренна и Кенди, деловые партнеры Синклера, ставшие свидетелями их романа в Мексике, и даже некоторые друзья моей сестры из Франции совершили путешествие. Это была итальянская вечеринка, поэтому она была громкой, наполненной неистовым смехом, который ярко сиял под натянутыми гирляндами гирляндами, и было налито и пропитано слишком большим количеством вина.

Такой вечеринки у нас не был с тех пор, как два года назад открылся ресторан, когда мы с Себастьяном наконец смогли вручить нашей матери ее мечту в виде кирпича и раствора.

Я скучала по этому, по товариществу между нами, по тому, как мы вращались вокруг друг друга, время от времени сходясь и распадаясь на дуэты и тройки комбинаций, потому что мы не могли вынести разлуки.

Уже нет. Не после стольких лет разрушенной семейной жизни.

Даже Сальваторе был принят в лоно нашей семьи. Себастьян невольно очаровал своего отца историями из Голливуда, не подозревая, что старший мужчина смеялся не только потому, что они были забавными, но и потому, что он узнавал о жизни своего сына из его собственных уст так, как никогда не думал, что узнает. Мама задержалась поблизости, разговаривая с Жизель и Синклером, но ее глаза были сосредоточены на своих мужчинах, и легкая улыбка появилась на ее рыхлой щеке, словно исчезающая вмятина.

— Это история любви без конца, — тихо сказал Данте позади меня.

Я повернулась вокруг руки Александра, довольствуясь тем, что осталась там, пока мой муж говорил с деловым партнером Синклера Ричардом Денманом о потенциальном совместном предприятии в Лондоне.

— Может быть, однажды, — надеялась я. — Может быть, однажды они вытащат головы из задниц.

Данте вознаградил мою грубость одним из своих громких, серьезных смешков, откинув голову назад, и черные волосы обрамляли его, словно темная корона.

— Что я буду делать без тебя, когда ты уедешь, Tesoro (с итал. Сокровище)?

— Ты имеешь в виду, если ты уедешь, — мягко поправила я, положив руку на его железное предплечье. — Однако мы не позволим этому случиться, Ди.

Его улыбка была кривой, и он был очень похож на Александра в его редкий момент самоуничижения.

— Интересно, является ли то, что мы всегда верим, что у нас есть способность контролировать вещи, проклятием Дэвенпорта? Боюсь, дорогая, иногда именно эти вещи нами управляют.

— Нет, больше нет. Мы вышли победителями на другую сторону битвы, и теперь победителю достаются трофеи, — поддразнила я, стукнув свой бокал о его стакан. — Если мы смогли ликвидировать Орден, мы, безусловно, сможем ликвидировать полицию Нью-Йорка и прокуратуру.

Еще одна кривая ухмылка, которая съела его полный, слишком красный рот.

— А если это произойдет? Если я буду свободен, я все равно буду здесь, в городе, а где будет моя Кози? Я сомневаюсь, что оно будет здесь, со мной.

— Нет, — сказал я снова, на этот раз с искренней улыбкой, которая исходила из корней тоски по дому, глубоко проникшей в мое сердце. — Мы вернемся в Перл-Холл.

— Ноэль все еще здесь, — бессмысленно напомнил он мне, просто потому, что хотел сменить тему со своих собственных испытаний.

Я пожала плечами.

— Александр считает, что теперь, когда Орден пал, то, что МИ-5 наберет достаточно сил на Ноэля, чтобы навсегда заключить его в тюрьму, станет лишь вопросом времени. Судя по всему, они нашли записи о сделках между подставной компанией, которой потенциально управляют Ноэль и ди Карло, так что они даже могут связать с ним мое покушение на убийство.

— Так ты действительно собираешься уехать? — тихо спросила Елена позади меня.

Я потянулась назад и нашла ее руку, которая безошибочно притянула ее к себе. Ее знакомый аромат Chanel № 5 веял надо мной, и ощущение ее присутствия было настолько сильным, что казалось, будто две части головоломки щелкают вместе. Я склонила голову ей на плечо, кончики ее локонов были мягкими, как вата, под моей щекой.

— Я уеду, но я буду часто приезжать в гости.

Между нами троими воцарилось молчание, говорящее о том, что это происходит недостаточно часто. Это будет не то же самое.

Это не так. Я не была настолько наивна, чтобы сомневаться в этом. Я жила отдельно от своих братьев и сестер достаточно долго, чтобы знать, как расстояние может разрушить связь. Я также знала, что секретам, которые мы все хранили между собой, почти пришел конец, что было бы легче любить, преодолевая тысячу миль без этих препятствий, которые нужно преодолевать.

— Вы позаботитесь друг о друге ради меня, верно?

Я наблюдала, как мой вопрос заставил Данте и Елену встретиться взглядом, вспыхнув между ними электрической, почти ядерной дрожью, от которой волосы на моей шее встали дыбом.

— Никаких обещаний, — нарушила тяжелое молчание Елена, высокомерно выгнув подбородок, и ее голос был таким же английским, как у истинного американца.

— Я не думаю, что она мне настолько нравится, чтобы заботиться о ней, — признался Данте полушутя, полумрачно, как будто даже он не мог понять, в чем заключаются его истинные чувства к моей резкой сестре.

Я не винила его. Женщина в моих объятиях была вдвое сложнее большинства других, а ее опыт только еще больше ожесточил ее, сделал несовместимой с обычными людьми мира.

Это было хорошо, подумала я, когда искоса взгляд Данте скользнул по чопорному, но странно сексуальному черному платью в стиле смокинга Елены, что Данте был одним из наименее обычных мужчин, которых я знала.

— С тобой все будет в порядке, — предположила я с большим самодовольством в голосе.

— Я все еще думаю, что тебе стоит подумать о браке на расстоянии, — предложила Елена. При моем прищуренном взгляде она нахально пожала плечами, что могло бы соперничать с пожатием Александра. — Что? Ты делала это раньше.

Я засмеялась, но Александр не рассмеялся, перейдя к разговору и нахмурившись, глядя на мою сестру. Он обвил рукой мое бедро и оттащил меня от нее так так, что я обвилась вокруг его бока, как виноградная лоза, именно так, как он предпочитал.

— Ты будешь благодарна, что я вообще позволю жене навестить тебя, — властно сказал он ей.

Они встретились взглядами, один альфа с другим, оба настолько возмущены и настолько уверены в своем превосходстве, что я не смогла сдержать смех, который вырвался из моих губ.

Я не хихикала так с тех пор, как была девочкой, до упадка Ксана и Шеймуса, до полового созревания, когда красота врезалась в меня, как обоюдоострый меч, одновременно и благословение, и проклятие.

Я засмеялась еще сильнее. Когда я пришла в себя, они все смотрели на меня мягкими взглядами на своих суровых лицах, что доказывало, насколько сильно они меня любили и с такой невероятной нежностью. Это делало их привязанность еще более драгоценной, поскольку она элементарно противоречила их природе.

Я наклонилась к Ксану, чтобы поцеловать его челюсть, и, извинившись, пошла в дамскую комнату. Трудно было не рассмеяться, когда, как только я ушла, все трое снова начали ссориться.

Когда я проходила мимо Синклера, его рука осторожно поймала мою руку. Наши глаза встретились, и я увидела, как в его глазах сияет все счастье, которого я когда-либо желала для него. От этого у меня в горле забились слезы.

— Счастлива? — просто спросил он.

— Почти так же, как и ты, — сказала я ему, сжимая его руку. — Кажется, у тебя есть талант спасать девушек Ломбарди.

Он не смеялся вместе со мной. Вместо этого его электрические глаза потемнели, когда он посмотрел на его новую жену, а затем снова на меня.

— Нет, Кози, девушки Ломбарди умеют спасать заблудившихся мужчин.

Я проглотила его благословение, как вино причастия, с закрытыми глазами и мягкой улыбкой благодарности, прежде чем снова двинуться сквозь веселую толпу. Что-то темное двигалось слишком низко и быстро краем моего зрения, побуждая меня взглянуть на тени в коридоре, ведущем обратно в ванные комнаты.

Там стоял мальчик, прижавшись плечами к дереву и засунув руки в карманы безупречно отутюженных брюк. Он был до странности знаком даже при слабом освещении: блеск его льняных волос, то, как они откидывались назад, образуя ребристую золотую корону, которая резко контрастировала с темными ямками его затененных глаз. Ему было не больше четырнадцати, он был на грани полового созревания, но еще не совсем там, все еще стройный и долговязый, а лицо круглое, с детским жирком, который еще не растаял.

И только когда я была почти рядом с ним, я поняла, кем он был.

Роджер Дэвенпорт.

Третий сын Ноэля, мастерски созданный в результате тайного союза Ноэля с миссис Уайт и спрятанный от Александра и Данте на случай, если однажды он понадобится, чтобы узурпировать своих старших братьев.

Единственный сын, которому я никогда и ни за что не доверила бы свою жизнь, потому что он доказал в тот единственный раз, когда я испытала неудовольствие от общения с ним, что он был бы только рад покончить с этим.

Александр и Данте, несмотря на все их недостатки и значительную темноту, были хорошо приспособленными святыми по сравнению с лихорадочным злом, скрывавшимся в Роджере.

Я увидела это злое намерение, когда мы встретились глазами, и он ухмыльнулся, как демон, освобожденный из Тартара, чтобы устроить ад на земле. Мое сердце резко забилось в груди, как будто он протянул руку через мою грудную клетку, чтобы сжать ее, предупреждая.

— Что ты здесь делаешь? — Я сказала. Несмотря на то, что я была слишком далеко и в комнате было слишком громко, чтобы он мог меня услышать.

Однако он читал по моим губам; его тонкая, накрахмаленная улыбка еще сильнее растянулась между его щеками, когда он уловил мой страх.

— Пойди, посмотри, — насмешливо сказал он, а затем нырнул в коридор.

В тот момент, когда он вошел в холл, из зияющего входа в коридор вышла женщина, скрывая, куда пошел Роджер. Я решила сначала проверить кухню и обнаружила, что она пуста, если не считать двух поваров, потеющих и ругающихся себе под нос, выбегающих с последними порциями еды. Я подмигнула Карле, когда она посмотрела на меня, затем нырнул обратно за дверь, колеблясь перед мужским туалетом, прежде чем протиснуться в дверь.

Роджер стоял у ряда писсуаров, засунув руки в карманы костюма, одной блестящей ногой в туфлях, обутой в лоферы, отстукивая ритм по плитке, и насвистывал резкую отрывистую мелодию.

— Скучная вечеринка, — заметил он с односторонней ухмылкой. — Могу поспорить, ты скучаешь по вечерам Ордена, не так ли, рабыня?

Я высоко поднял подбородок.

— Мы оба знаем, что я не рабыня. Что ты здесь делаешь, Роджер? Если Александр и Данте увидят тебя, они не будут колебаться, а я не хочу, чтобы мальчик твоего возраста пострадал.

— Он сказал мне, что ты мягкая, — сказал Роджер, цокнув языком и покачав головой, в результате чего прядь золотых волос выбилась из его макушки и упала в его темный глаз. — Он также сказал мне, что пытался научить тебя, что мягкость приведет к твоей смерти.

— Ноэль не научил меня ничему, кроме боли и сожаления, — парировала я.

Моя пятка все еще была прижата к вращающейся двери, так что она была открыта, а звуки вечеринки успокаивали мою спину. Я столкнулась с порождениями сатаны, но мои герои были рядом, если что-то пойдет не так. Я хотела понять, почему Роджер пошел на риск и проделал весь этот путь только для того, чтобы подразнить меня.

Он склонил голову набок.

— Это ценные уроки, не так ли?

Они были ими. Боль раскрыла тайны механизмов моего тела, а сожаление научило меня тому, что именно было важным в моей жизни.

Но у меня было достаточно боли и сожалений, если бы Ноэль не насильно скормил мне свое собственное страдание в ночь моей свадьбы.

— Может быть, нам привести сюда твоих старших братьев и спросить их, согласны ли они? — Я с острой улыбкой попросила соответствовать его собственной.

Роджер был порождением тьмы. Он уважал смелость, жестокость и манипуляции так, как нормальный человек уважал бы мудрость, мужество и сочувствие.

— Или, может быть, я могла бы научить тебя чему-нибудь о боли? — спросила я, проведя рукой по бедру и на ходу потянув за ткань так, что сложенный и заправленный в подвязку нож оказался перед ним. — Точно так же, как ты сделал в тот день со мной в темнице.

Он облизнул губы, быстро, как ящерица, и столь же отвратительно. Когда он оторвал взгляд от моей обнаженной ноги, он улыбнулся своей жуткой мальчишеской ухмылкой.

— Это был веселый день, не так ли? Не могу дождаться, когда у меня будет больше таких.

— У тебя их не будет. Никогда.

— Ой! — сказал он с легким смешком, покачиваясь на пятках. — Я думал, ты поняла. Глупо с моей стороны, мой отец сказал мне, что ты глупая.

— Такая же глупая, как твой отец? Ведь именно он находится под домашним арестом за мошенничество, растрату и отмывание денег.

Приветливая маска Роджера треснула, а затем полностью упала с его лица, обнажив скрюченную усмешку, демонстрирующую его ярко-розовые десны и изогнутые британские зубы.

— Не говори так о своих лучших людях, рабыня, иначе я буду вынужден наказать тебя, прежде чем доставлю тебя домой к отцу.

— Я никуда с тобой не пойду, — твердо сказала я ему. — Я высуну голову из этой двери и позову Александра. Тогда он и Данте смогут решить, что с тобой делать. Они не такие «мягкие», как я, поэтому я надеюсь, ради тебя, что они проявят снисходительность. Хотя каждый раз, когда они видят мою спину, изрезанную шрамами, которые ты и ваш отец оставили там, их глаза чернеют от ярости, так что я бы не стала ставить на это деньги.

— Нет необходимости, — сказал он, снова весело, подпрыгивая на цыпочках, как будто ему не терпелось раскрыть мне чудесную тайну. — Ты пойдешь со мной, потому что хочешь.

Я фыркнула, во мне вспыхнула неаполитанка, и возмущенная ярость прожгла мой образованный класс.

— В твоих гребаных мечтах, малыш.

— Я не ребенок. Ты будешь называть меня лордом Дэвенпортом. — Он проигнорировал мою насмешку и шагнул вперед с чересчур яркими глазами, такими же остекленевшими и безумно вращающимися, как выпавшие шарики. — И ты охотно пойдешь со мной, потому что если ты не пойдешь, я взорву всех, кого ты любишь, прямо здесь, в этих трущобах.

Моя шея резко заболела, когда страх пронзил мой позвоночник и туго натянул меня. — Что?

— На самом деле жалко, как легко купить предметы для взрывчатки. Видишь ли, Эшкрофт настолько разозлился, что Александр забрал у него член и яйца, что был рад дать нам хороший и простой рецепт самодельной бомбы.

Я зажмурилась, чтобы не видеть правды на его лице, рвения, которое подсказало мне, что он не блефует. Я знала, что Эшкрофт восстанавливается после травм, учится быть одновременно евнухом и калекой в дорогом реабилитационном доме на севере штата, но я не думала, что он объединит усилия с Ноэлем, чтобы отомстить нам. По крайней мере, не так.

Я была уверена, что это пришло в голову Александру и Данте, и что они следили за этим, но, учитывая все, что происходило с побегом и арестом Данте, они не были такими бдительными. Мы выиграли битву, но, казалось, забыли, что нам еще предстоит выиграть войну.

— Где это? — спросила я его, отчаянно пытаясь найти выход из ситуации.

— Конечно, кухня. Взрывчатка не очень мощная, поэтому я рассчитываю на то, что газ в комнате действительно взорвет ее с должным взрывом. — Он улыбнулся так широко, что я подумала, что он сможет проглотить меня целиком своим большим ртом. Это было похоже на то, как будто я смотрела на барракуду, лежа в воде. — Если я не уйду отсюда с тобой в ближайшие десять минут, служитель Ордена, которому мы заплатили, прокрадется на кухню и взорвет его.

Он наблюдал за мной, как в центре моего кишечника взорвалась бомба, как мои внутренние органы спазмировались и разрушались, как мое сердце извергалось кровавым месивом умерших надежд и мечтаний. Он смотрел и обхватывал себя фланелевыми брюками, потому что моя боль заставила его затвердеть.

— Боюсь, не время прощаться, если ты не хочешь попрощаться навсегда, — сказал он вслух.

В моих ушах пронесся шуршащий статический звук, как будто кто-то разворачивал конфету рядом с каждым ухом, и мне потребовалось много времени, чтобы понять, что это был звук моего испуганного сердца, лихорадочно бурлящего кровь по моим венам. Мне хотелось бы быть умнее, быстрее и просто быть более готовой справиться с такой ситуацией.

Мне надо было уйти.

Я не собиралась подвергать опасности своих близких, и все они, все до единого, были в ту ночь в Остерии Ломбарди. Если бы я помогала, если бы я позвала на помощь, что бы с ними случилось?

Конечно, Роджер не позволил бы разнести себя вдребезги.

— Нет, — сказал он, отвечая на вопросы, которые прозвучали на моем лице. — Мы достаточно близко к задней двери, и я успею выйти.

Cazzo!

Я не могла вынести мысли о том, что все умрут из-за моего своеволия, особенно когда у меня не было другого плана, как их спасти. Я перебирала варианты: как-то позвонить в полицию, остановить кого-то после того, как я ушла с Роджером, оставить подсказку о том, что происходит, чтобы они могли хотя бы быстро меня найти… но ничего не было. Вообще.

— Осталось пять минут, но мы торопимся, тебе не кажется, рабыня? — спросил Роджер, широко раскрыв бесхитростные глаза.

Он был хорошим актером, не хуже своего зловредного отца. Если я позову на помощь, идя с ним по улице, кто поверит, что этот красиво одетый подросток станет для меня угрозой?

— Ты идешь, — сказал он мне, потому что видел, как поникли мои плечи, он увидел, как мое сердце вздрогнуло и погасло, как пламя в моих глазах.

— Я иду.

Он кивнул, а затем на подпрыгивающих носках подошел ко мне и протянул мне руку, как это сделал бы джентльмен на балу. Его джентльменский жест настолько вопиюще противоречил нашим обстоятельствам, что мне одновременно хотелось смеяться и плакать.

Я не взяла его руку.

Вместо этого я вытолкнула дверь и пошла по коридору через заднюю дверь в застоявшийся, холодный воздух переулка, не оглядываясь на толпу тусовщиков. Я не знала, что буду делать, если увижу их снова, и поэтому отказала себе даже в этом последнем взгляде.

Александр и Данте найдут меня, если я выберусь оттуда и обеспечу их безопасность.

Я не сомневалась в их решимости и способности спасти меня.

Они делали это раньше и будут делать это снова, пока жизнь потребует от них этого.

От нас.

Снаружи стояла ничем не примечательная черная машина, выхлопные газы клубились в воздухе и окутывали меня, токсичные пары были такими же отвратительными, как ощущение руки Роджера, подталкивающей меня к машине, а затем в ее темный салон. Он ухмыльнулся мне, прежде чем закрыть дверь, эта юная и возбужденная улыбка заставила меня похолодеть изнутри.

Он был чистым злом, и ему было всего четырнадцать. Всего лишь мальчик.

Казалось, там, где Ноэлю не удалось превратить Александра и Данте в людей без души, ему это удалось с Роджером.

Осознание этого было столь же отвратительным, сколь и невероятно грустным.

Роджер никогда не обладал той невинностью, которая присуща ему в детстве, потому что Ноэль с рождения учил его, что мир — ужасное место, и если он хочет процветать, ему нужно быть самым ужасным в нем, чтобы добиться успеха.

Я смотрела в окно на кирпичную заднюю стену Остерии Ломбарди, в ушах звенело, а глаза наполнялись слезами. Трудно было поверить, что после всего, через что мы прошли и за что боролись, я наконец возвращаюсь в Перл-Холл.

Не такой его хозяйкой, как я мечтала годами.

Но еще раз как рабыня.

Я повернулась, чтобы посмотреть на Роджера, и обнаружила, что он смотрит на меня, его хорошее настроение сошло, как мертвая кожа со змеи.

— Стоило ли оно того? Зная, что ты умрешь дома с нами, чтобы твои близкие могли жить без тебя? — Он задал вопрос без интонаций и какого-либо настоящего эмоционального любопытства. Он спросил об этом, потому что не понимал концепцию. Он манипулировал мной, не зная, почему я когда-либо попадусь на его механизм, ведь у него самого не было ни сердца, ни близких людей, которыми ему пришлось бы пожертвовать, если бы его попросили это сделать.

— Да, — сказала я, и это было самое искреннее слово, которое я когда-либо говорила.

— Жаль, — сказал Роджер, а затем, сверкнув детской улыбкой, открыл экран своего телефона и отправил подготовленное текстовое сообщение.

Я могла видеть, что там написано, с того места, где сидела.

Сделай это.

Мой рот был открыт, как рана, зияющая на груди, и я посмотрела на него, чтобы подтвердить:

— Роджер, ты что?

Мои слова оборвались, когда я услышала испуганные крики внутри ресторана, и забыла, что собиралась сказать, когда послышалось громкое шипение, а затем странный глухой хлопок, за которым последовал грохот и грохот разбитого стекла и крошащегося раствора.

Мое тело изогнулось, чтобы не отрывать глаз от здания, пока машина двинулась вперед по переулку. Я наблюдала, как огонь вырвался через заднюю дверь и лизнул своим красным языком небо, сжигая мешки с мусором, сложенные по обе стороны от входа.

Если бы кто-нибудь оказался внутри этого ада, он бы не выжил.

Когда мы свернули налево из переулка, в машине послышалось громкое влажное бульканье и вздымание воздуха, и пылающее здание исчезло. Я не знала, что это было, пока не попыталась заговорить и не осознала, что мой рот распахивается, как парус, подхваченный ветром, грудь разрывается от рыданий, настолько глубоких, что внутренности болят в животе.

— Почему? — Мне удалось преодолеть слезы, разрушающие мое тело, словно гребаная буря.

Я старалась не думать обо всех моих близких, зажаренных на огне, старалась не вспоминать свою школьную поездку в Помпеи, где близкие лежали, стиснутые в тщетных попытках защититься, кальцинированные сажей и черным камнем. Я старалась не думать о Себастьяне и маме, о моей Жизель и моей Елене, о Данте и, прежде всего, об Александре.

Вместо этого я попыталась сосредоточиться на ярости в моей груди, глядя на Роджера и заставляя его ответить одним лишь весом своего взгляда.

Он облизнул губы и аристократически пожал плечами, прежде чем откинуться на спинку стула, чтобы подготовиться к поездке.

— Потому что, — сказал он, зевая. — Потому что это было весело.

И когда он наклонился, чтобы вонзить кончик тонкой иглы мне в запястье, я позволила ему это сделать, потому что единственным лекарством от горя, разрывающего меня на части, было благословенное облегчение от медикаментозного забвения.

Мой мозг был слишком тяжелым и горячим в пределах черепа. Он пульсировал, как тикающий метроном между моими ушами, вызывая раздражение нервов по всему телу, так что я пульсировала от боли во всем теле.

Я зажмурила глаза сильнее, но не от боли, а от дежавю.

Мой рот был покрыт ватой, когда я открыла его, пытаясь глотнуть побольше холодного и влажного воздуха того места, где, черт возьми, я проснулась. Земля была замороженным, неумолимым укусом под моим бедром и свинцовыми ногами, но я провел дрожащими пальцами по бороздкам на плитке и узнала, что это такое.

Черно-белая клетчатая плитка, пронизанная золотом, украшала пол бального зала Перл-холла.

Мой желудок резко подскочил к горлу, и прежде чем я смогла остановить поток, я болезненно наклонилась, чтобы выплеснуть весь яд, оставшийся в моем организме. Едкий запах заполнил мой нос и заставил желудок содрогнуться, пока из моего тела не вышла вся жидкость.

Я упала на пол рядом с беспорядком, дрожа и потея, свернувшись калачиком на своем пустом теле.

Я не сомневалась, что Ноэль затащил меня обратно в это место, чтобы переделать ад моего посвящения в игры Ордена. Я знала, что камеры были расставлены по всему бальному залу и были направлены на меня двадцать четыре часа в сутки, следя за мной на предмет любой слабости, которую они могли бы использовать.

Они.

Похоже, запасной стал наследником Ноэля и, вероятно, готовился занять место живого воплощения сатаны.

Словно вызванная моими мыслями, будто сам дьявол, дверь открылась с коварным шипением над полированным мраморным полом, и стук дорогих туфель эхом разнесся по огромному залу.

Я не подняла головы, когда две пары обуви остановились прямо у меня перед глазами. Это были лоферы из полированной черной кожи, одинакового фасона, но одна пара меньше другой.

Двойные ужасы.

Прежде чем я успела моргнуть, один ботинок отлетел назад и врезался мне в живот.

Боль вспыхнула, словно перезрелый плод, лопнувший у меня в животе, и я задохнулась от крика, свернувшись еще глубже.

— Она уже не такая красивая, правда, отец? — спросил Роджер, снова подняв ногу и направив ее мне в грудь.

— Успокойся, мальчик, мы же не хотим, чтобы она потеряла сознание, прежде чем поймет, что здесь происходит, не так ли?

— Нет, отец, — согласился он с тихим зловещим восторгом.

Он не мог дождаться того, что должно было произойти.

Он был всего лишь мальчиком, едва достигшим зрелости, но радость, которую следовало приберечь для Рождества или его первого совместного танца, была вытеснена. Я не сомневалась, что он получит больше удовольствия от порки меня, чем от того, что может принести Санта.

Мне было больно осознавать, что ты никогда не был слишком молод, чтобы быть плохим человеком.

Ноэль шагнул вперед и присел на корточки точно так же, как это сделал Александр, когда он впервые посетил меня в бальном зале почти пять лет назад. Я наблюдала, как он сжимал брюки, чтобы приспособить мышцы бедер, как он стряхивал ворс с фланели на мою ногу. У него было широкое красивое лицо, сильная квадратная челюсть и густые волосы, которые он подарил всем трем своим сыновьям.

Его лицо не было злым. Он был красив, очарование было запечатлено в морщинках под глазами, намекающих на жизнь, полную улыбок.

Все это была такая тщательно продуманная ложь.

Я знала, что он, должно быть, изучал записи того времени, когда меня ломали в бальном зале, и вся эта реконструкция была частью его генерального плана.

И на каждом этапе этого плана он намеревался причинить Александру и мне максимальную боль.

Я собрала густую металлическую желчь на языке и подняла голову настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, плюя ему в лицо.

Влажный комок приземлился на его щеку и медленно скользнул к складке рта. С кислотой в животе я наблюдала, как он просто приоткрыл губы и слизал грязь языком.

Секундой позже он бросился вперед, его руки сплелись в моих волосах и вывернулись под такими болезненными углами, что я беспомощно вскрикнула от боли.

— Еще раз прояви ко мне неуважение, и я позволю Роджеру снять с тебя шкуру живьем, а затем вылечить тебя, только чтобы сделать все это. Снова.

Я ничего не сказала и не отвела взгляда, но он прочитал мою капитуляцию в глубине моих глаз.

— Теперь я хочу поприветствовать тебя в твоем новом доме. На данный момент он состоит из этих четырёх стен. Этот бальный зал — все, что ты будешь знать, пока не заслужишь право на большее. — Широкая зубастая улыбка появилась на его лице, когда он произнес те же строки, что и Александр. Его руки сильнее вцепились в мои волосы, словно залипший выключатель, вызывающий у меня поток слез. Он лизнул одну, а затем укусил меня за щеку, прежде чем отстраниться, чтобы закончить свою речь. — Знаешь, Рути, как заслужить право на большее, потому что ты уже играла в эту игру раньше. Только на этот раз я сломаю тебя, и, в конце концов, единственное, что ты узнаешь, это звук слова «Мастер» на твоих губах, когда ты умоляешь меня позволить тебе позаботиться о моих нуждах.

— Ты можешь держать меня прикованной здесь до самой смерти, и я никогда не не назову тебя так, — поклялась я.

— Ну что ж, — сказал он со смутной улыбкой, высвободил руки из моих волос и похлопал меня по щеке, снова как послушный пожилой джентльмен. — Может быть, день твоей смерти ближе, чем ты думала.

Ноэль выпрямился и повернулся на каблуках, чтобы пройти через пространство комнаты. Роджер остался, его нога выстукивала беспорядочный ритм, и он жадно смотрел на меня сверху вниз. Затем он тоже присел на корточки, как его брат и отец, так близко, что я почувствовала на своем лице сладкий аромат сахарной ваты от его дыхания. Это было глубоко тревожное напоминание о его юности, контрастирующее с древним злом, которое было передано от его предков Дэвенпортов и пересажено в его глаза.

— Если ты потерпишь неудачу, — сказал он мне с нетерпением, его большие глаза, серые и бесчувственные, как бетон, похоронили меня заживо. — Он сказал, что я сам убью тебя и похороню в лабиринте вместе с остальными.

Он быстро встал, побежал за отцом, а затем быстро нанес сильный и быстрый удар ногой по моему незащищенному лицу, который попал мне прямо в рот. Моя губа раскололась, как перезрелый фрукт, и было так много крови, что я на мгновение подумала, что он выбил мне зуб. Я не вскрикнула от боли, но мое тело сжалось сильнее, как будто пребывние в меньшем пространстве могло минимизировать боль.

Роджер засмеялся, глядя на меня сверху вниз. Я попыталась уклониться от его ноги, которая снова ударила меня по лицу, но была закована в цепи и ошеломлена от первого удара. Он положил свои туфли мне на лицо и прижал их к моему мокрому, сломанному рту, еще раз весело посмеиваясь, прежде чем наконец отвернуться.

Я слизывала кровь, стекавшую изо рта на черную мраморную плитку, и смотрела, как его окровавленная нога шлепала по полу, когда он выходил за дверь.

Со стоном, чтобы снять напряжение боли в моем теле, я перевернулась на спину и уставилась на фреску, на которой Аид прорывался сквозь земную кору в своей черной колеснице, ведомой лошадьми-нежитью, чтобы похитить прекрасную богиню весны Персефону.

Я пыталась дышать сквозь боль в животе и челюсти, ища утешения в своем любимом мифе. Многие ученые считали, что Аид похитил Персефону против ее воли и воли ее матери, и что если какие-либо сделки действительно были заключены, то только между Аидом и отчужденным отцом Персефоны, Зевсом.

Почему Зевс не поверил, что Аид — отличный выбор мужа? Он был правителем одного из трех королевств, старшим ребенком Реи и Кроноса и героем войны.

Откуда ему было знать, что происходит в темных болотах Подземного мира, где бродят демоны и где нежить трудится целую вечность?

Независимо от того, как произошло похищение, я решила поверить в непопулярное мнение о том, что Персефону украли против ее воли, но именно она решила съесть зерна граната, чтобы гарантировать, что ей придется вернуться в Подземный мир на шесть месяцев в году. После многих лет манипуляций она взяла свою судьбу в свои руки и решила взять лучшее из обоих миров, чтобы удовлетворить двойственность своей души.

Конечно, все это было мифом о творении, объясняющим времена года, но это также была аллегория моей жизни, о которой я никогда бы не подумала.

Сальваторе манипулировал мной и продал меня в рабство.

Александр вырвал меня из моего мира, каким я его знала, в темную область, которой он был вынужден править с самого рождения.

И все же я не винила никого из них за их действия.

Они всего лишь пытались выжить в той участи, которую им подарила жизнь.

И, в конце концов, их действия привели меня к множеству возможностей, о которых иначе я бы не узнала.

Я нашла любовь хорошего отца, человека с дефектной моралью мафиози, но с огромной преданностью и любовью к своей семье.

Я обнаружила, насколько разрушительной может быть настоящая любовь, как она сровняла твою душу с землей, и из пепла ты возродился как новая версия себя, с сердцем, составленным из кусочков кого-то другого.

По большей части я научилась быть женщиной, которой могу гордиться; абсолютно выносливая, совершенно не боящаяся перед лицом своих врагов и полностью готовая отдать свое сердце, несмотря на скопившиеся на нем шрамы.

Слёзы скопились в уголках моих глаз, затуманивая взгляд на яркую картину на потолке. Я закрыла глаза, когда влага потекла по моим щекам. Мне не нужно было смотреть на фреску, чтобы увидеть ее мысленно. Это принесло мне покой, когда я впервые оказалась здесь пленницей, и теперь принесло мне некоторое утешение.

Рыдания подступили к моему горлу, мокрые и полные грязи.

Я выпустила их в воздух и свернулась на боку в позе эмбриона, наконец позволив себе высказать правду.

Взрыв, потрясший Остерию Ломбарди, определенно убил некоторых из моих близких. Не было возможности, чтобы каждый мог выбраться невредимым.

Я думала о Себастьяне и маме, о Жизель и Синклере, недавно поженившихся и так влюбленных, о Елене, такой ожесточенной и нуждающейся в новом начале.

Они не могли быть мертвы.

Не моя семья.

Не Данте с его лукавой ухмылкой и нежной улыбкой, созданной специально для меня.

Не Сальваторе сразу после того, как я нашла его и полюбила.

Это не могло быть возможно, но я знала, что это было так.

Я могла размышлять о смерти моей семьи, хотя каждая мысль пронзала меня, как кислота, пролитая на ножевую рану, но я не могла заставить себя признать последнюю возможность.

Ту, которая объявила Александра Дэвенпорта мертвым.

Это просто не могло быть возможным.

Как кто-то убил такого человека, как он?

Он был выше и сильнее, чем кто-либо другой, с плотными мускулами, похожими на доспехи, которые носил под кожей. Бомба не могла этого разрушить.

Могло ли это случиться?

Но он был и умнее всех остальных. Его хищнические таланты подсказали бы ему, что в воздухе витает неладное; ощущение комнаты, внезапно оставшейся без меня, и слабое, зловещее давление в атмосфере, похожее на небо перед грозой. Он бы отправился на мои поиски, возможно, даже втянул бы в это Себастьяна или Данте. Они все могли быть снаружи, когда взорвалась бомба.

Это было возможно.

Я слишком поздно поняла, что у меня гипервентиляция. Воздух застрял в моих легких и слишком быстро превратился в углекислый газ. Я не могла получить достаточно кислорода, а затем не могла вспомнить, как двигать грудью, чтобы воздух поступал в камеры.

В глазах у меня поплыло, когда я слепо смотрела на Аида, молча, безумно умоляя его прорваться сквозь пол бального зала и спасти меня из этого ада, чтобы он мог оттащить меня к себе.

Это была моя последняя мысль перед тем, как мое тело сдалось, и я потеряла сознание.

Время шло. Я знала это только по слабому внутреннему ощущению, которое мое тело испытывало к восходу и закату солнца за закрытыми парчовыми портьерами на окнах бального зала. Они кормили меня в неурочные часы и приходили через случайные промежутки времени, чтобы попросить о моем представлении, иногда с интервалом в несколько дней, а иногда повторяя каждый час.

Ноэль не просто морил меня голодом, поддерживая во мне жизнь (с трудом) на черством хлебе, плесневелом сыре и теплой воде. Он использовал тактику, как если бы мы играли в военные игры.

Яркие прожекторы были установлены по кругу по диаметру моей цепи, и они пульсировали ослепляющим светом на таймерах, так что мне гарантировали лишь несколько часов сна.

В комнате стоял ледяной холод. В Британии была поздняя весна, и в горах и долинах округа не должно было быть так арктически морозно, но каким-то образом бальный зал превратился в холодильник, а я — в охлажденное до костей мясо.

Я была вне страданий и не сломалась, потому что Ноэль не понимал одного основного принципа.

Если моя семья погибла — а к тому времени я уже убедилась в этом, особенно потому, что никто не пришел меня освободить, — мне не для чего было бы жить.

Я знала, что терпение Ноэля иссякнет и возбуждение Роджера наступит, что мои дни сочтены, пока я продолжаю свой тихий, болезненный бунт.

Но я не хотела жертвовать своей гордостью и самообладанием, соглашаясь быть рабыней самого садистского человека в Англии.

Я отказалась осквернить множество золотых воспоминаний об Александре как о моем Мастере, назвав тем же титулом любого другого человека, не говоря уже о человеке, который отнял его у меня.

Это было богохульство.

Кощунственно.

Меня не волновало, означает ли это, что моя религия — это цепи и кнуты, Господство и подчинение, согласие и бунт.

Я слишком долго молилась у алтаря Александра, чтобы теперь стыдиться.

Именно эти воспоминания о нем поддерживали меня в темные, бурные часы одиночного заключения в этой замороженной клетке.

Когда Роджер устал от моей апатии и его юношеские кулаки нанесли взрослые удары по моему распростертому телу, я подумала об Александре, нежно моющем мои волосы, пропускающем пряди, как чернила, сквозь пальцы.

Когда Ноэль пытался унизить меня, забрав мое ведро для унитаза, а затем снова, когда он вылил свое семя мне на лицо, в то время как Роджер держал меня, напоминая, что я уже принадлежу ему, я думала обо всех способах, которыми Александр сделал меня своей с самого начала. Как он метил мою задницу своим клеймом, мой разум — своим языком силы и мое сердце — двойственностью своих действий и намерений.

Я напоминала себе, повторяя часами каждый день, что я принадлежу ему, ему, ему …

Не им.

Может быть, даже не самой себе.

Его принадлежность предоставила мне мысленный щит, за которым я отчаянно пыталась спрятаться. Я не могла нести ответственность за свои действия, потому что это делал Александр, а если он не мог быть рядом, то и мысленно я тоже.

В тот момент, когда двойные двери распахнулись, я поняла, что терпение Ноэля закончилось. Воздух собрался вокруг него, притягиваясь магнетической силой его ярости, когда он бродил по мрамору рядом со мной, где я лежала, свернувшись на земле, с цепями, перекинутыми через руки, в поисках кого-нибудь, кого можно было бы обнять в холодном комфорте.

Я всмотрелась в тени его лица, его тело было полностью освещено гнетущим светом прожекторов, окружающих нас. Никогда еще он не выглядел более зловещим и более подходящим обстановке.

— Ты встанешь, — мрачно пообещал он.

Во рту у меня было слишком сухо, чтобы вымолвить слова, поэтому я ответила неподвижностью и молчанием.

— Ты встанешь, Рути, потому что я знаю, что твоя гамартия — это твое доброе маленькое сердечко. Ты не можешь видеть, как страдают люди, не так ли?

Мое горло сжалось и потерлось, как наждачная бумага, когда я тяжело сглотнула.

— Нет, ты не можешь, — согласился он с высокомерным удовлетворением. — Итак, ты встанешь, потому что если ты этого не сделаешь… Его лукавое, самодовольное презрение витало в воздухе между нами густой, как сигарный дым. — Я убью слуг одного за другим.

Мои глаза расширились прежде, чем я смогла выработать выражение лица.

Он не мог быть серьёзным.

Только я к тому времени знала достаточно хорошо, чтобы понять, на что пойдет Ноэль, чтобы добиться своего. Он был психопатом, который хладнокровно убил бесчисленное количество женщин, включая свою жену и мать своих детей.

Конечно, он убьет слуг. Для него они были не чем иным, как автоматическими ответами на его основные потребности.

Вероятно, он получил бы удовольствие, убивая их.

Желание заплакать переполнило мое сердце и заставило мой пульс участиться.

Я отказалась поддаться порыву.

Если бы я собиралась капитулировать, я бы делала это до конца.

Александр научил меня этому.

Мое тело болело, когда я поднималась на ноги, ноги дрожали, пытаясь удержать мой вес впервые за несколько дней. Ноэль так сильно шлепнул меня по груди, что я зашипела.

— У тебя синяя кожа. Искупайся и оденься в одежду, которую я тебе оставил, а затем спустись вниз по лестнице, чтобы помочь слугам приготовить ужин. Я хочу, чтобы ты служила мне голыми руками, — с мрачным весельем проинструктировал он, прежде чем поднять одну из моих рук и засосать палец в рот. — Я хочу, чтобы каждое блюдо было приправлено вкусом твоей плоти.

— Ты мне противен, — сказала я ему.

В следующее мгновение я оказалась на полу, моя щека пылала такой сильной болью, что я на мгновение ослепла. Прежде чем я успела прийти в себя, рука Ноэля схватила меня за подбородок, и я знала, что это оставит синяк, темный, как сок ежевики.

— Поговори со мной еще раз, Рути, — почти лениво предупредил он, что прямо контрастировало с его словами и его хваткой. — И я позабочусь о том, чтобы никто больше никогда не называл тебя красивой. Поняла?

Я кивнула, бунт так горячил мой язык, что обжигал его.

Невероятно, но его хватка на моем лице усилилась.

— Ответь правильно.

— Да, сэр, — сказала я с величайшим уважением, чтобы он больше не ударил меня за то, что я сказала — сэр, — хотя ему бы понравился Мастер.

Он издал короткий звук одобрения, а затем отпустил меня легким толчком, так что я упала обратно на пол.

— Иди в свою старую комнату. Миссис Уайт ждет тебя там.

У меня перехватило горло, когда я подумала о женщине, которая принимала участие в каждом шаге моих пыток со стороны Ноэля. Гнев окутал мое хрупкое тело, и я загорелась.

К тому времени, когда я медленно и мучительно шла по коридору к своей старой комнате, моя кожа горела от огня в крови.

Миссис Уайт ждала в том же черном платье и белом фартуке, которые она всегда носила, ее кудри были собраны в привычный пучок. Она была старше, но лицо ее сохраняло девичью пухлость, благодаря которой она казалась моложе, чем была на самом деле.

Почему худшие люди, которых я знала, носили самые красивые маски?

Это сделало почти невозможным увидеть сквозь мою инстинктивную любовь к их красоте демонов, скрывающихся под ними.

— Добрый день, дорогая, — поприветствовала она меня искренней, хотя и трепетной улыбкой. — Очень приятно снова видеть тебя живой и здоровой.

— Хорошо? — спросила я, воздух шипел от моего тела, как пар от перегруженного двигателя. — Ты думаешь, это хорошо?

Она закусила губу и нервно захихикала.

— Нет, может, и нездорова, но точно жива. Я не была так уверена после того, что произошло в Нью-Йорке.

— Как будто ты не знаешь, что он это запланировал, — обвинила я, подходя к ней. Она делала один шаг назад на каждые два моего продвижения, пока не оказалась прижата спиной к окну, а я глубоко прижалась к ее мягкому телу. — Тогда ты знала, что со мной будет, и когда это не сработало, ты все равно пыталась увидеть меня убитой.

Она тяжело сглотнула, ее дыхание было горячим и пахло персиками рядом с моим лицом. Как ни странно, тот факт, что она недавно лакомилась сладкими спелыми фруктами, разозлил меня еще больше.

Я уже несколько дней не пробовала ничего свежего, а эта ужасная сука наедалась фруктами на гребаной кухне Александра.

Моя рука резко вскинулась прежде, чем я успела это осознать, и обвила палец за пальцем вокруг мясистого, бледного горло миссис Уайт. Она задохнулась от моей хватки, ее слюна полетела мне в лицо. Я стерла ее одной рукой, а затем усмехнулась почти прямо ей в губы:

— Меня не волнует, если у тебя не было выбора. Меня не волнует, даже если ты просто пытаешься выжить. Ты взяла меня под свое крыло, пока я была здесь в рабстве, ты заставила меня поверить, что я могу тебе доверять, а потом воспользовалась этим. Возможно, я могла бы простить тебя за это, но я никогда не смогу простить тебе то, что ты забрала меня у Ксана. Я никогда не смогу простить ни тебе, ни твоему сыну убийство его и моей семьи.

Миссис Уайт пробормотала, ее лицо созревало, как помидор на лозе: от болезненно-зеленого до розового, а затем до ярко-красного.

И все же я сжала.

Это будет не первый раз, когда я кого-то убиваю, хотя, вероятно, последний.

Я знала, что жить мне осталось недолго, и если бы это было последнее, что я сделала, я была бы счастлива, что сама покончила с жизнью Мэри Уайт.

Дверь позади меня с грохотом открылась как раз перед тем, как меня оторвала от нее рука, переброшенная через мою грудь и плечи. По его запаху, мускусному и искусственному, я поняла, что именно Ноэль утащил меня от своей прежней рабыни. Он толкнул меня в кресло перед туалетным столиком, а затем так сильно ударил меня по моей и без того воспаленной правой щеке, что я почувствовала, как кожа на скуле треснула.

Затем он оказался прямо перед моим лицом, заключив меня в клетку, обхватив руками стул, и навис надо мной, как мстительный Бог.

— Я дал тебе свободу и без угрызений совести забираю ее снова. Если ты не умеешь себя вести, я тебя заставлю. — Он посмотрел через мое плечо на дверь, где я могла видеть Роджера на своей периферии, подпрыгивающего на цыпочках, наблюдая, как его отец вымещает на мне свой гнев. — Сынок, принеси мне мой набор инструментов.

Оказалось, что версия инструментария Ноэля напоминала что-то из «Доктора Франкенштейна». У него были молотки, гвозди и пистолет для гвоздей, кнуты, плетки и цепи, сырой имбирь и кайенский перец, зажимы с зубцами и гири с крючками для прикрепления к пирсингу гениталий. Сначала он надел мне на голову красный кляп и зажал его между зубами, так что я сидела перед зеркалом и выглядела как жареный поросенок, готовый к употреблению.

Затем он открыл этот злобный комплект и начал применять свои инструменты на моем теле в наказание за нападение на миссис Уайт.

Мои руки были привязаны от плеча до запястья грубой веревкой к спинке стула, а ноги от паха до лодыжки были привязаны к ножкам стула. На нежную кожу моего клитора была нанесена имбирная паста, вызывающая зуд и жгучий дискомфорт еще до того, как он зажал ее твердыми металлическими зубами. Затем Ноэль научил Роджера, как использовать регулируемые S-образные зажимы, чтобы зажать мои соски между металлическим кронштейном и головкой винта.

Худшей частью всего испытания было то, что мне приходилось смотреть, как меня связывают, как куклу, в красивом позолоченном зеркале, которое я когда-то любила, в комнате, которую Александр помог превратить в дом.

Слезы катились по моему лицу даже после того, как они закончили, сфотографировали меня и ушли с предупреждением, чтобы миссис Уайт приготовила меня к ужину, иначе…

Ее руки дрожали, когда она красила мои открытые губы в кроваво-красный цвет и вытирала мои слезы, как могла, нанося бронзер и румяна. Иногда ее дыхание сбивалось, когда ее взгляд останавливался на моих синяках на сосках или саднящем клиторе, но она продолжала старательно украшать мое лицо для нашего общего диктатора.

— Я знаю, ты не хочешь этого слышать, — сказала она наконец таким тихим голосом, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать ее даже в тихой комнате, — но я хочу, нет, должна объясниться с тобой… Когда Ноэль взял меня в рабство, я была в восторге и в ужасе. Мой отец был одним из последних неудачливых арендаторов, обрабатывавших землю Девенпорта, и он был в большом долгу перед Ноэлем. Как и тебя, меня дали в качестве платы. Я жила достаточно близко, чтобы знать деревенские сплетни, поэтому я знала, что Ноэль делал со своими рабынями. Видишь ли, он прошел через столько всего, и хотя посторонних в зал не пускали, курьеры иногда могли слышать вопли, а затем и некоторые слуги, ну, они болтали, когда им не следовало этого делать. Я не была самой красивой девушкой, и я не была такой обаятельной или стильной, как, по моему мнению, хотелось бы лорду, но я была умной.

Она грустно усмехнулась про себя, закончив мне макияж, и взяла кисть, чтобы провести по моим волосам. Наши глаза встретились в зеркале, и хотя мне хотелось отвернуться, я была загипнотизирована ее уставшим взглядом.

— Я была достаточно умна, чтобы понимать, что мне нужно отдать Ноэлю больше, чем просто свое тело и подчинение, если я хочу это пережить. Помнишь, что я говорила тебе перед балом в Лондоне? Красота увядает, дорогая девочка, и мне нужно было что-то долговечное. Сейчас мне почти жаль, что я не терпела. Двадцать лет — это долгий срок, чтобы быть побежденной человеком с бесконечным творчеством… но я сделала выбор, который сделала, чтобы выжить, а затем, когда у меня родился сын, чтобы и он тоже.

Я пристально посмотрела на нее, записывая свой монолог золотыми чернилами, чтобы она могла прочитать его в моих глазах.

Она посмотрела в ответ, ее губы скривились от противоречивой смеси гордости и сомнения, прежде чем она нерешительно отстегнула кляп и осторожно вынула его из моего растянутого рта.

Я поработала челюстью, чтобы облегчить боль, прежде чем сказать:

— Ты права, мне все равно. Ты принесла в жертву женщину, которой должна была сопереживать. Были и другие способы выиграть игру, другие ходы, которые можно было сделать.

Она закусила губу, а затем раскрыла ладони вверх в благословляющем знаке.

— Это был самый прямой способ поставить мат.

— Ну, — зловеще сказала я ей, потому что ее рыболовная экспедиция из жалости не зацепила меня за рот и не намотала. Во всяком случае, это заставило меня ненавидеть ее еще больше. — Игра еще не окончена.

Я наблюдала, как она прочитала язвительность, вырезанную на моем лице, а затем как ее собственное лицо свернулось, словно плохие сливки.

— Хорошо, — прошептала она. — Если тебе нужен еще один враг, пока ты здесь, я буду одним из них. Но ты должна знать, выбор был за тобой.

— Я никогда не делала свой собственный выбор под этой крышей, и теперь мне этого не позволят, — возразила я.

Она сжала губы в ровную линию, осознав, насколько бессмысленными оказались ее попытки склонить меня на свою темную сторону, а затем, прищурив глаза, снова надела кляп вокруг моей головы.

Я нашла кухню такой же, как и ушла: от прекрасно отреставрированных стен, обшитых деревянными панелями, до старой плиты AGA и каждого кухонного слуги, которого я знала раньше. Я направилась прямо к Дугласу О'Ши.

Ножевая рана его предательства пронзила мою спину.

Возможно, было немного смешно думать, что Дуглас оставит свою должность шеф-повара в Перл-Холле после моего ухода, но нетрудно было предположить, что он ушел бы в отставку после того, как Александр открыто отрекся от своего отца.

И все же он стоял у длинного потертого деревянного стола в центре комнаты с красным яблоком в руке, кожура обвивала его веснушчатую руку, как тело змеи. Вид его ярко блестящих медных волос, рыжих, как кончик пламени, и румяной коллекции веснушек, рассыпанных по бледной коже, заставил мое сердце сжаться от ностальгии.

— Душечка, — выдохнул он со звуком, словно воздух выходил из проколотого легкого.

Он выглядел опустошенным, увидев меня. Слёзы навернулись у него на глазах, и его обычно твёрдые руки дрожали, когда он положил яблоко и оперся о столешницу.

— Вон! Все из вас, — дрожащим голосом приказал он.

Я поняла, что вся кухонная команда остановилась, пытаясь посмотреть на меня. Молодой слуга, которого я помнила, звали Джеффри, подбежал ко мне на пути к двери и удивил меня, осторожно потянув меня за руку в знак солидарности.

Этот жест заставил слезы, застрявшие у меня в горле, вылиться наружу.

Когда я снова посмотрела на Дугласа, он откровенно плакал.

— Я в кровавом смятении. Я так хотел, чтобы всё пошло определённым путём, — начал он между всхлипами. — Я хотел быть сильным ради тебя, потому что я знаю, насколько все это взбалмошно, но, черт возьми, видеть тебя такой… — Он махнул рукой на мое тело в воротнике, кандалах и белом корсете. — Это меня опустошило.

— Нас обоих.

Он вздрогнул от моего холодного тона, а затем его глаза расширились, когда он бросился вокруг стола только для того, чтобы врезаться в невидимую стену моей злобы за фут до того, как он добрался до меня.

Его руки трепетали, как птицы, потерявшие насест, когда он пытался объяснить:

— Я почти вылетел из дома в ту секунду, когда этот отброс сказал мне, что ты встала и покинула нас. Моя милая душечка не могла просто убежать, не попрощавшись, если только он не сделал что-то, чтобы это заслужить. Я уже собрал вещи и все такое, когда сам великий хозяин поместья появился у моей двери и объяснил мне кое-что.

Он рискнул и сжал мои руки в своих, цепи между моими кандалами щелкали, как язык ругающейся итальянской матери. Я позволила ему это не потому, что чувствовала себя менее преданной, а потому, что после столь долгого времени в темноте и одиноком холоде мне хотелось нежной физической ласки.

— Это лорд Торнтон попросил меня остаться в Перл-холле, — отчаянно прошептал он, когда в холле послышались голоса. — Видишь ли, дорогая, я теперь настоящий шпион. Глаза и уши Александра в доме его врага.

Облегчение хлынуло на меня, словно очищающий весенний дождь. Мои колени дрожали под тяжестью его правды, и я плакала, не успев остановиться, обхватив Дугласа руками в неизбежных объятиях.

Он обнял меня, и мы вместе долго плакали.

— Ты… ты слышал о нем что-нибудь с тех пор, как я здесь? — Я задохнулась сквозь слезы.

Еще до того, как он напрягся в моих объятиях, я знала, каким будет его ответ.

— Нет, милая, мне очень жаль. Я слышал о взрыве, и его светлость, кажется, думает, что оба его старших сына мертвы.

Мука подступила к моему горлу и вылилась наружу, как вода, прорывающаяся через плотину. Я так крепко прижала Дугласа к себе, что могла чувствовать форму его костей под кожей.

Когда я, наконец, взяла себя в руки, я отступила назад, но ровно настолько, чтобы посмотреть в его дорогое лицо и сказать: «Спасибо».

Его лицо дрогнуло, когда он сглотнул рыдание, а затем расплылось в нежной улыбке, когда он собрал одну из моих слез большим пальцем.

— Ты выглядишь потрескавшейся от сливок. Садись и помоги мне с этим пирогом, пока мы готовим твой побег.

Под сладкий аромат яблок Дуглас объяснил, как он использовал ястреба Александра Астора, чтобы отправлять рукописные сообщения о делах Ноэля человеку, которому Александр платил и которому доверял в Манчестере. Иногда Дуглас получал ответные записки, но в основном это был бесконечный поток информации о местонахождении герцога Грейторнского, посетившего Перл-Холл, и обо всем, что имело отношение к Ордену.

— Я должен сказать, что я, как мамаша, обрадовался, когда услышал, что ты это сделала, — сказал он с нахальной ухмылкой, когда мы говорили о роспуске Ордена Диониса. — Я думал, что этот человек сошел с ума, взяв их на себя, но какая может быть лучшая причина, чем ты, чтобы сделать это?

После этого вернулись остальные работники кухни, так что нам с Дугласом пришлось воздержаться от нашей болтовни, но когда мы завершали ужин, он притянул меня к себе под предлогом того, что ему нужна моя помощь в приготовлении сервиса для послеобеденного чая.

— Ты, конечно, знаешь, что твой любимый цветок используется для создания печально известного опиума, — сказал он тихо, разговорчиво.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, но я не подала никаких внешних признаков растерянности, напевая свой ответ.

— Ну, это малоизвестный факт, что семена мака… — Он снял с одного из подоконников корзину с цветами и показал мне небольшую миску, полную семян, которые он собрал. — Можно использовать для приготовления чая, имитирующего действие морфия. Они называют это «сумеречным сном».

Я пожевала губу, наблюдая, как он раздавил несколько семян, а затем смешал их с травами, прежде чем положить смесь в сито на горлышко чайника.

— Итак, твой генеральный план — уложить Ноэля спать за столом? — Я спросила.

Он бросил на меня взгляд.

— Нет, голубушка, мой план — сделать его немного более податливым. Морфин использовали в исследованиях при создании сыворотки правды, и было обнаружено, что он развязывает язык. Не говоря уже о том, что это сделает его немного невменяемым и потерявшим рассудок. Надеюсь, это сделает все, что он запланировал после ужина, более терпимым.

Я положила свою руку на чайник и сжала ее.

— Спасибо, Дуглас.

— Что-нибудь для тебя. Я не скажу тебе сломать ногу, потому что боюсь, что Ноэль действительно это сделает, но я желаю тебе удачи, любимая. — Он поцеловал меня в щеку.

Его привязанность и преданность сияли в моем мрачном будущем, как луч света в темноте. Следуя за дворецкими вверх по лестнице с тарелками с едой, я старалась сосредоточить взгляд на этом кусочке надежды, а не на засасывающей черной бездне страха, грозившей меня настичь.

Мы с Александром заново открыли друг друга, впервые посвятили себя нашим отношениям и уничтожили целое коррумпированное тайное общество.

Я отказывалась верить, что это конец нашей истории.

Герой умер до того, как наступило «долго и счастливо», а героиня убита злодеем.

Мне пришлось поверить, что все, что я узнала в ходе своих испытаний, привело меня к этому моменту, моменту, когда я перехитрила самого умного и самого жестокого человека, которого я когда-либо знала, и… я посмотрела на поднос с чаем, который держала в руках с маковым чаем — пусть он отведает своего собственного яда.

В столовой было темнее, чем когда-либо прежде, ее освещал лишь слабый золотистый свет, исходивший от десятков сверкающих канделябров, расставленных по всей комнате. В результате вся позолоченная комната напоминала потускневший сундук с сокровищами, наполненный бесценными безделушками и бриллиантами, накопленными за столетия семьей Дэвенпорт. То, как Ноэль посмотрел на меня, когда я вошла в длинный узкий зал, заставило меня почувствовать себя самым дорогим сокровищем из всех.

В его глазах светилось великолепие, а плечи, облаченные в пиджак, сшитый на заказ, были самодовольно напряжены, что передавало его злобное волнение.

Ему не терпелось сделать последние ходы в этой своей игре. Я была последней фигурой, оставшейся на доске, пешкой, которая каким-то образом вернулась ферзем. Он получал такое извращенное удовольствие, убивая меня, и я знала, что это чувство превосходит его раздражение по поводу моей стойкости.

Роджера не было, и его отсутствие беспокоило меня. Словно мать с ребенком, я чувствовала себя спокойнее, когда он был на виду, потому что кто знал, чем он будет заниматься без присмотра.

— Рут, — позвал Ноэль, чтобы я услышала эхо его голоса в верхнем зале. — Приди к своему Хозяину и представься.

Каждый шаг был тяжел от страха, но я добралась до него без рвоты. Он был настолько коварно умен, Ноэль, что воссоздал каждую сцену моей капитуляции перед Ксаном. Это смутило меня настолько, что мое тело и разум начали тошнотворно раскачиваться, потеряв равновесие, как у новичка на корабле.

— Она выглядит как королева, но она пешка, — счастливо пробормотал Ноэль, глядя на меня рядом с ним, согнутые колени, склоненная голова, руки сжаты вместе, как будто в молитве к нему. — А теперь покорми меня.

Так я и сделала.

Я попыталась освободить свой разум от мыслей и сосредоточиться на звуке своего дыхания, входящего и выходящего из моего тела, но Ноэль позаботился о том, чтобы я была активной участницей его ужина. Он гудел вокруг моих пальцев, посасывая кончики и покусывая подушечки, пока я руками передавала еду из тарелки ему в рот. В какой-то момент он прижал мою свободную руку к растущей эрекции, зажатой под его брюками костюма, и я так вздрогнула от отвращения, что уронила корнуоллскую курицу ему на брюки.

Он заставил меня съесть это у него на коленях, не используя рук.

Когда я пришла в себя, колени дрожали, а из глаз текли слезы, тарелки с обедом убрали, а чайный сервиз поставили на буфет. Я проглотила густую желчь, скопившуюся на языке, и собралась встать за чаем.

— Ползи, — потребовал Ноэль, откинувшись на спинку своего троноподобного кресла и наблюдая за мной.

Я поползла.

Мой разум был занят вопросами, которые я задам Ноэлю, как только он напьется чаем.

Ответы, которые Александр заслужил всей своей жизнью, но так и не получил.

Если он действительно умер, самое меньшее, что я могла бы сделать, это собрать их для нас обоих.

Старинный сине-белый чайный сервиз «Спод» дребезжал на серебряном подносе, когда я стояла и сжимала его в трясущихся руках. Я была настолько переполнена бурным коктейлем реакций, что не могла расшифровать свой собственный эмоциональный ландшафт.

Единственное, что я знала, было это.

Если бы мне пришлось прожить еще один день в цепях рабства Ноэля, я бы покончила с собой.

Но не раньше, чем я бы убила его.

Я мило улыбнулась ему в лицо, поставив перед ним чайный сервиз, выставив свою грудь под его развратный взгляд в тонком белом кружеве и шифоновом корсете, который я носила. С черными кандалами на запястьях, шее и лодыжках я выглядела как девственная шлюха.

Ноэлю это нравилось.

Его глаза потемнели от удовольствия, зрачки расширились, обнажая холодный, бездонный центр его развращенности.

Ему нравилось видеть, как я трясусь и дрожу.

Ему нравилось смотреть, как я двигаюсь, каждое мое действие управлялось его словами.

Я повернулась к нему бедрами, показывая изгиб своей задницы и изгиб позвоночника, чтобы его рука могла скользнуть вниз. Его глаза сузились, когда он воспользовался моим положением, подозрительно относясь к моей все более раболепной натуре.

Я взмахнула веками, глядя на него, как будто нервничала, но была довольна его вниманием.

Булавка улыбки прижала его губы к левой щеке.

— Знаешь, Рути, — начал он приятно, когда его рука гладила мою спину вверх и вниз, ныряя между моих ног, чтобы погладить мою вагину, прежде чем повторять движение снова и снова. Это был собственнический жест, призванный низвести меня из женщины в объект. Это не сработало, потому что я наливала чай в красивую чашечку и смотрела, как он поднес ее к губам и глотнул. Когда я в следующий раз улыбнулась, это было искренне. — Женщины подвергались маргинализации на протяжении всей истории по определенной причине. Видишь ли, ты слабый пол. Мужчины сильнее морально и физически. Аргумент о том, что женщины «чувствуют больше и это делает их сильнее», — это чушь, полная и абсолютная чушь. Эмоциональность — это неудача слабых, и ты, моя дорогая Рути, — яркий пример этой слабости.

— Да, сэр, — признала я, кротко склонив голову.

Сквозь ресницы я наблюдала, как он сделал еще один большой глоток, затем еще один.

Мое сердце ударилось о клетку в груди, угрожая сломать ребро. Холодный пот выступил у меня на лбу, и я молча попросила его выпить еще.

— Садись сюда, — подозвал Ноэль, похлопывая себя по бедру.

Я колебалась, когда он сжал рукой свою эрекцию, привлекая к этому мое внимание.

Он не стал бы заставлять меня сидеть у него на коленях, физически. Он хотел наблюдать, как я изо всех сил пытаюсь принять решение сама, сдаться ему, когда я поняла, что он загнал меня в угол.

Я села.

Но огонь моей ярости и страсти горел глубоко под моим спокойным выражением лица и внешней демонстрацией покорности.

Я была огнем, окутанным льдом, и таяние последнего было лишь вопросом времени, и я вся был в тепле. Полна ярости.

Мои пальцы чесались на коленях, когда я смотрела, как Ноэль допивает свой маковый чай.

Он допил неглубокую чашку чая и смотрел, как я наливаю еще.

— Ты знаешь, что он мертв, не так ли, Рути? — небрежно спросил он, взяв неиспользованный нож на своем столе и начал водить острым лезвием вверх и вниз по моей шее. — Ты знаешь, что твои драгоценные Александр и Эдвард умерли… что они сгорели дотла за то время, которое мне потребовалось, чтобы провести кончиком этого прямо по твоему длинному золотому горлу.

Я тяжело сглотнула, удерживая лезвие в гортани, и слегка кивнула, чтобы успокоить его.

Он напевал.

— Было так стыдно их убивать. Годы, ушедшие на их воспитание и образование… мне грустно думать обо всем этом потраченном впустую времени. Роджеру всего тринадцать, и он уже больше мужчина, чем они оба вместе.

— Ваше определение человека — монстр, — выдавила я. — Вы убили собственных сыновей. Я не знаю, как вы спите по ночам, brutto figlio di puttana bastardo.

Уродливый сукин сын.

Только итальянский язык ослабит злобу ярости, льющуюся по моему языку, как расплавленный свинец. Мне хотелось проклясть его, обжечь горячими латинскими словами, пока он не пронзится моим гневом, как подушечка для иголок.

Ноэль ухмыльнулся, проводя острием ножа по моему соску, покрытому кружевом, взад и вперед, как рассинхронизированный метроном.

— У меня есть новая рабыня, которая творит чудеса своим шлюшачьим ртом. Спать — единственный вариант после того, как я с ней покончу.

— Ты отвратительный, — сказала я и плюнула ему в лицо.

Он замер, когда свернувшаяся слюна прилипла к его коже, а затем медленно сползла по щеке, оставляя вязкий след. Я была достаточно близко, сидя у него на коленях, и видела, как его серые глаза, гораздо более темные, чем серебро Ксана, — словно пятнистая ртуть или старый свинец, что-то металлическое и безжизненное, — затвердели от неудовольствия.

— Роджер, — позвал он приятным голосом, совершенно не сочетающимся с прижатием ножа к моей груди и ядовитым жаром в его взгляде. — Приведи сюда свою мать, ладно?

Ноэль устроился поудобнее в своем кресле, поправив меня так, чтобы я села на твердый край его эрекции, а нож тогда так сильно прижался к моему горлу, что я почувствовала кровь в форме полумесяца. Вместе мы наблюдали, как из тени вышел Роджер с миссис Уайт. Поначалу это казалось семейным: его растущая фигура всего на дюйм выше ее, долговязая рука обвила ее за талию, другая — на ее плече под волосами, словно он маленький мальчик, прячущийся за своей мамой.

И только когда слабый свет свечей бросил желтый свет на что-то с тусклым блеском в руке, лежащей на ее плече, я поняла, что Роджер держит пистолет, прижатый к виску матери.

Бледное, дрожащее лицо миссис Уайт было уродливым и трагическим, того же цвета мочи Неаполя, наполненным тем же неизбежным страхом. Я прочитала то, что она написала в ее глазах, когда мы встретились взглядами: смирение и ужас.

Она всегда знала, где-то в темном, необратимом месте своей души, что ее собственным инструментом выживания будет ее смерть.

— Я говорил тебе, что убью каждого слугу в этом доме, если ты будешь против меня, — подсказал мне Ноэль. — Кажется, начать именно так уместно.

— Ноэль, — медленно сказала я, удивленная уровнем ужаса, который я испытала. — Не делай этого.

— Убивать Мэри? — спросил он, его лицо сморщилось от легкого вежливого удивления, как будто я его обидела, но он был слишком джентльменом, чтобы это его волновало. — Да я не собираюсь.

Мой позвоночник слегка смягчился от облегчения. Я не хотела, чтобы она умерла вот так. Никто не заслуживал быть убитым сыном и мужем, теми самыми людьми, которые должны были любить ее больше всего. Это слишком глубоко отозвалось в моем сердце.

По крайней мере, я могла умереть, зная, что два человека, которые любили меня больше всего, умерли, любя меня, умерли после того, как спасли меня.

— Роджер бы сделал это, не так ли, сынок? — спросил он в разговоре.

Дрожь пронзила мой позвоночник.

Миссис Уайт всхлипнула, но Роджер лишь поправил хватку, мальчишеское лицо было частично скрыто тенями, но клин его улыбки стал еще белее в темноте.

— Был бы счастлив, — ответил он.

— К сожалению, это не совсем то, что мы планировали, — сказал Ноэль, приспосабливаясь и полез под стул, чтобы достать еще один пистолет, на этот раз старинный и настолько богато украшенный, что он казался нефункциональным.

— Ты знаешь, как пользоваться одним из них, дорогая Рути? — он спросил.

Я с растущим ужасом переводила взгляд с оружия на человека.

— Нет.

— Маленькая грязная лгунья, — радостно прокукарекал он. — Ты убила Джузеппе ди Карло из пистолета. Ой? Ты думала, что я не знаю. Я говорил тебе, что знание — это сила, Рути, и у меня есть и то и другое в избытке. А теперь вставай, как хорошая девочка, и сыграй в эту игру для нас с Роджером.

Все мое тело задрожало, когда Ноэль помог мне подняться на ноги, и я задохнулась, когда он вжал мне в руку холодный, тяжелый пистолет. Мой желудок болел от острой агонии. В глазах у меня поплыло, когда Ноэль подошел ко мне и вонзил острие ножа мне в бок над почкой. Роджер вручил матери небольшой пистолет и отошел в сторону, держа ствол оружия у ее виска.

Мы были пешками на доске в шахматной игре отца и сына. Ноэль хотел научить Роджера, что значит пожертвовать своей королевой.

— Что он этим получит? — тихо спросила я, уже зная ответ.

— Как же, моя дорогая, — промурлыкал Ноэль мне на ухо. — Он получит тебя.

Я сглотнула сердце, которое болезненно застряло у меня в горле, и попыталась удержать руки, сжимающие рукоятку пистолета.

— Что именно это за игра?

— У тебя есть возможность убить Мэри прямо сейчас, не встречая сопротивления, — объяснил Ноэль почти тонким от восторга голосом человека, находящегося под воздействием чего-то менее осязаемого, чем наркотик. Что-то сделанное из чистого, дистиллированного зла.

— А что, если я не пристрелю ее? — Я спросила.

Он цыкнул.

— Тогда твое бедное мягкое сердце станет твоей смертью, как и смертью каждого слабого существа, потому что тогда Мэри убьет тебя, чтобы спасти свою жизнь, не так ли, Мэри?

Миссис Уайт только сильнее затряслась, пот лился по ее лицу, как слезы.

— Видишь ли, Мэри знает, что нужно, чтобы добиться успеха в жизни. Она подарила мне свои хорошие годы, полный доступ к своему телу, чтобы я мог делать просто невероятные вещи, и подарила мне сына. Она много работала, чтобы прожить долгую жизнь, и я не сомневаюсь, что если ей представится возможность, дарованная твоей трусостью, она снова будет усердно работать, чтобы продлить ее.

— Я не убью ее ради тебя, — поклялась я.

Я бы не стала.

Меня не волновало, что миссис Уайт была предательницей женского рода и что она заслуживала смерти за все те ужасные вещи, которые она совершила ради Ноэля.

Я бы не запятнала свою душу, убивая женщину, даже если она была женой самого дьявола.

— Пусть будет так, — легко согласился Ноэль. — Я надеялся играть с тобой долгие годы, но этот новый раб достаточно свеж, чтобы прослужить какое-то время. У тебя не осталось никого, кто будет скучать по тебе, так что я смогу похоронить тебя в лабиринте вместе с остальными женщинами.

— Остальные женщины? — Я вздохнула, когда мое сердце начало колотиться от предвкушения.

Было ли это так?

За мгновение до моей вероятной смерти чай с наркотиками или его высокомерие наконец-то начали действовать. Собирается ли Ноэль наконец признаться в своих преступлениях?

— Забавно, не так ли? Подумать только, Александр провел столько лет в поисках ответов на вопрос о смерти своей матери, а она все время была похоронена на заднем дворе.

Злой смех Ноэля эхом разнесся по комнате с высоким потолком. Это пронзило меня, как электрический шок, восстанавливая химию моего мозга и зажигая нервы.

— Рабыни, я понимаю, — сказала я, удивленный спокойствием в своем голосе. — А твоя жена?

— Она жила в трущобах с даго и планировала сбежать с моими сыновьями прямо в его грязные объятия, — лицо Ноэля было перекошено, как раскаленный металл, испепелено уродливой ненавистью. — Это должно было закончиться. Точно так же, как мне пришлось покончить с ребенком, которого Александр так глупо засунул в твой живот.

На моей спине горел отпечаток двух рук, которые столкнули меня со ступенек бального зала и убили нашего ребенка.

Мое тело опустело от отчаяния, а затем внезапно наполнилось до краев лавоподобной яростью, которая превратилась в камень.

— Я убью тебя, — сказала я ему сквозь зубы.

Он посмеялся.

— Ты можешь попробовать, но если ты не убьешь Мэри прямо сейчас, умрешь ты.

В суматохе действий, слишком быстрых, чтобы их можно было интерпретировать, Ноэль подал знак Роджеру, наклонив голову, и мальчик убрал оставшуюся руку с пистолета в трясущейся руке миссис Уайт. Мгновение спустя он был поднят, и темная, безобидно маленькое отверстие безошибочно указывала мне на грудь.

— Мне искренне жаль, дорогая, — прошептала она, и слезы капали в открытую рану ее измученного рта.

Мне не было жаль.

Больше нет и ни за что.

Прежде чем я успела сознательно принять решение, пистолет в моих руках был поднят, и мой палец нажал на спусковой крючок. Пистолет отскочил в моей руке, дернув мое плечо настолько, что меня отбросило в сторону, как раз в тот момент, когда пистолет миссис Уайт выстрелил.

Ее пуля задела мою левую руку, оставив за собой след огненной агонии.

Моя пуля нашла ее мозг, совершенно тихая после того, как прочно соединилась с ее черепом. Секунду спустя Роджер с влажным карающим стуком позволил ей упасть на землю.

Сквозь грохот крови в ушах я смутно услышала легкий смех Ноэля, а затем Роджера, довольный и шокированный исходом нашей устаревшей дуэли. Прежде чем я успела подумать об этом, прежде чем я смогла хотя бы начать осознавать бушующую во мне огненную бурю горя и ярости, я повернулась к Ноэлю и сильно ударила прикладом пистолета по его смеющемуся лицу.

Хруст разнесся по столовой, а затем Ноэль застонал от боли, когда он с грохотом врезался обратно в стол с визгом тарелок и столовых приборов. Его рука сдвинула один из канделябров, и пламя перекинулось на ткань, осветив стол, словно пылающий трон, под распростертым телом Ноэля.

Он кричал.

Я развернулась и побежала, шаги Роджера уже раздавались в лесу позади меня. Дверь в конце коридора открылась прежде, чем я успела даже взяться за ручку, и появился Дуглас, лицо его было бледным, но с решимостью, такой же яростной, как у кельтского воина. В одной руке он держал массивный кухонный нож.

— Иди, — приказал он, подталкивая меня. — Уходи отсюда, сейчас же.

Мне хотелось поблагодарить его, заплакать и обнять за то, что он подстерегал Роджера, чтобы я могла уйти, сказать ему, что я люблю его за то, что он подвергает себя риску, и что я люблю его за то, что он был моим другом, когда у меня ничего не осталось..

Вместо этого я побежала.

Я побежала по коридору, не останавливаясь и даже не вздрогнув, когда услышала грохот и крик позади себя, там, где столкнулись Дуглас и Роджер. Я бежала по темному коридору быстрее, чем когда-либо в «Охоте», настолько сильно, что мои босые ноги терлись о полированный пол, а пальцы ног грозили поскользнуться в крови. С такой силой, что я врезалась в бесценные картины, поворачивая за угол. Так сильно, что мои легкие, казалось, перехватило, и я не могла дышать, мои ткани накапливали углекислый газ.

Тем не менее, с неизбежным предчувствием, которое я ощутила в глубине своей безумной шахты, Роджер поймал меня.

Его руки появились словно из воздуха, обхватили меня за талию и повалили на землю сзади. Я закричала и перевернулась, когда упала так, что сильно приземлилась на бедро, но мои ноги на мгновение вывернулись из ищущей хватки Роджера. Он посмотрел на меня бурлящими глазами, как бешеная собака.

Я откинула ногу назад и пнула его прямо в пенящийся рот.

Раздалось искаженное рычание, но я не остановилась, чтобы посмотреть, как он приходит в себя. Я вскочила на ноги и лихорадочно искала оружие, что-нибудь, что можно было бы использовать против мальчика, который был достаточно близок к мужчине телом и достаточно испорченным разумом, чтобы нанести серьезный вред моей личности. Там не было ничего, кроме приставного столика, украшенного старинным золотым телефоном, картин на стене и… чучела и головы оленя.

Я вскочила, чтобы схватить рога руками, и закричал, когда Роджер пополз вперед и схватил меня за одну из лодыжек, потянув к земле. Я наклонилась под его инерцию, хотя знала, что если окажусь с ним на земле без оружия, умру. Его сила помогла мне оторвать большую голову от стены, и я повалилась вместе с ней на пол, едва не будучи пронзенной одним из огромных лезвий.

Роджер снова схватил меня за лодыжку, притянул меня ближе и проворчал:

— Ты несчастная, грязная шлюха, я буду трахать тебя, обхватив руками твое жалкое горло, пока ты…

Я поднялась на дыбы, используя каждую унцию своей основной силы, чтобы поднять установленную голову над своей головой и опустить ее на обнаженную, выгнутую спину Роджера.

Послышался тошнотворный мягкий звук, словно кто-то ударил по подушке старого дивана, а затем кончик рога прорвался сквозь его тело и ударился об пол. Роджер недоверчиво посмотрел на меня, его лицо было таким юным, его глаза были широко раскрыты и начали плакать. Его рука подалась судороге, а затем ослабила хватку на моей ноге.

Я не осталась смотреть, умрет ли он.

Я откатилась назад на руках и ногах, затем развернулась и снова помчалась по коридору на дрожащих от шока ногах. Тем не менее, я бежала, почти пьяная, так быстро, что это причиняло боль, по узкому коридору, который прорезал дом спереди назад.

Наконец я вырвалась из одного из задних входов в дом и упала во влажную ночь, воздух, словно лед, касался моей влажной, горячей кожи. Я смотрела на ореол света, льющегося из дома в огромную бездну черноты за его пределами.

Позади меня послышался звук, который подтолкнул меня вперед, словно выстрел на стартовой линии.

Я бежала вслепую, глаза мои текли слезами, волосы за моей спиной были темным плащом того же цвета, что и неукротимая ночь. Грязь болезненно врезалась в порезы на моих ногах, а кусты царапали голую кожу моих рук, когда я маниакально раскачивала их по бокам.

Наконец, я смогла хоть немного привыкнуть к темноте, достаточно, чтобы с ужасом осознать, что чувствую себя как брошенный якорь в животе, что каким-то образом я попала в лабиринт на восточной стороне участка.

Тот самый лабиринт, в котором Ноэль, как только что признался, закапывал тела своих рабынь.

Тело его жены.

Моё тело тоже, если я не найду выход из лабиринта.

В отчаянии, огибая изгиб живой изгороди, я пыталась вспомнить все, что Александр рассказал мне об участке и о сложном лабиринте.

Построенный Кэпэбилити Брауном в конце 1700-х годов, он был одной из величайших достопримечательностей Перл-Холла и смотрел на меня из окон моей спальни все время моего пребывания в плену. Было два выхода, по одному с каждой стороны, с центральной спицей, где находилась коллекция греческих мраморных статуй. Это был огромный лабиринт, в котором тысячи тисовых кустов образовывали дорожки и тупики.

Рыдание вырвалось из моего тяжело дышащего рта, пока я продолжала слепо бежать по множеству изгибов и поворотов, ветки рвали всю мою открытую кожу, земля разъедала плоть моих ног.

Я бежала и истекала кровью.

Я потела и плакала.

И поверх всего этого я услышала далекий мелодичный зов моего имени.

— Рути, — голос Ноэля слабо разносился сквозь ветер и влажный воздух, струящийся моросящим дождем. — Рути, маленькая сучка, если ты придешь ко мне сейчас, я обещаю не убивать тебя.

Новая паника охватила мое ослабевающее тело, ускоряя мою походку. Я стиснула зубы, нырнул головой под дождь и побежала еще сильнее.

Всего несколько мгновений спустя я достигла спицы в центре тисового колеса и врезалась в спину статуи с такой силой, что увидела звезды. Шатаясь, я неуклюже прошла дальше в середину, в центр круга, украшенного мраморными резными греческими богами, а затем упала на колени, когда мое равновесие покинуло меня.

Я откинула с лица влажные, слипшиеся волосы и оглядела шесть мест лабиринта, соединявшихся с центром, пытаясь понять, какое из них могло привести меня к дальнему входу, а из какого я только что выбралась, но мой разум вздрогнул от крушения и пережарился от ужаса.

— Я умру здесь, — сказала я себе и земле под руками, наблюдая, как мрачно мерцают мои слезы, падающие вместе с дождем на мягкую влажную землю.

Я сжала пальцы в земле, борясь с желанием запрокинуть голову к небу и завыть, как потерявшийся волк, плача о остальной части моей стаи, которая никогда не придет, плача о смерти, которая, как я знала, была близка к тому, чтобы прийти ко мне снова.

За всю свою жизнь я никогда по-настоящему не думала, что умру за несколько секунд, не так. Я хотела вдавить свое тело в грязь и быть поглощенной теплыми объятиями почвы, умереть от рук природы, а не от рук монстра.

И это подстегнуло что-то внутри меня, какое-то безумие, которое поднимало голову, чем больше я в него тыкала.

Я начала копать.

Дом был освещен, как маяк, но пуст, как могила. Я прокрадывался по коридорам, обеспокоенный тяжестью тишины, тем, как она наполняла воздух, словно янтарь, закрепляя все на своих местах, как будто это не было нарушено с момента моего последнего визита.

Только когда я вошёл в столовую, я обнаружил признаки жизни.

Или, лучше сказать, смерти.

Обеденный стол представлял собой полуобугленный, все еще дымящийся беспорядок, а рядом с ним лежала миссис Уайт, окутанная собственной атласно-красной кровью, ее лицо было поднято к потолку, слегка удивленный рот был открыт и стал алым, как ее рана на голове.

Кровь похолодела в моих венах.

Риддик наклонился, положил руку ей на плечо и посмотрел на меня мрачными глазами.

— Еще теплая.

Мое сердце колотилось и билось в груди, завывая от нового, непрекращающегося ужаса, ужаса, который я испытал с того момента, как Козима исчезла в задней части Остерии Ломбарди и никогда больше не появлялась. Я не почувствовал никакого собственного страха, когда пошел ее искать и обнаружил в раковине вместо жены грубую самодельную бомбу. Холодный ветер цели гнал меня вперед, собирая всех и выталкивая двери, призывая Данте сделать то же самое.

Все выбрались, за исключением двух душ, которые были в переулке, когда произошел взрыв, и застряли в своих телах под обломками.

Я тогда не чувствовал ни страха, ни восторга ни за себя, ни за тех, кто выжил.

Я чувствовал только огромный, трепещущий ужас, вызванный осознанием того, что моя жена у кого-то.

Потребовалось менее двенадцати часов, чтобы понять, что за преступлением стоял Ноэль, что он послал Роджера на частном самолете из дома Дэвенпортов, чтобы забрать мою жену и увезти ее в ее личный ад.

Мы не смогли пойти к ней сразу.

Не без плана.

Похоже, Ноэль потратил свои последние личные деньги, чтобы нанять команду головорезов и обучить профессионалов, чтобы опечатать территорию. Их было так много, что на видео с дрона они выглядели как муравьи, ползающие по крепостным стенам объекта.

Полиция сказала нам оставаться в городе, пока они попытаются раскрыть преступление, и я не стал терять времени. Я вызвал команду Сальваторе и Данте, я вызвал бандитов Саймона, выступающих против Ордена, и нанял собственную команду безопасности.

Мы планировали и строили планы. Я проводил Данте обратно в тюрьму, потому что они на мгновение задумались, стоял ли он за взрывом. Я хранил молчание о правде произошедшего, потому что не хотел, чтобы полиция испортила ситуацию.

А затем, спустя тринадцать долгих дней после того, как Козиму схватили, я наконец сел на самолет со своей командой и своим планом и отправился за женой.

Только после того, как я уничтожил головорезов и взобрался на стены, после отложенного звонка в местную полицию и в подразделение МИ-5, с которым я работал, Козимы там не было.

А миссис Уайт лежала мертвая на полу в столовой.

Черт.

Я выбежал в другой конец коридора и чуть не споткнулся о Дугласа, который лежал без сознания у стены, с кровоточащей, но не опасной раной на лбу. Мое сердце подпрыгнуло к горлу, когда я проверил его пульс, и Риддик двинулся за мной по коридору. Весь персидский ковер в конце бесконечного коридора был покрыт кровью, в воздухе все еще стоял влажный металлический запах.

Я подавил позыв к рвоте, ненасытный от потребности узнать, не кровь ли это Козимы, которую я тщательно избегал, проходя мимо, и обернул вокруг себя остатки своего обычного арктического спокойствия, как гребаную броню.

Я не поддался бы эмоциям, пока моя жена не будет в безопасности в моих объятиях, а наши враги не будут мертвы у ее ног, как приношение Богу.

Мы подошли к концу коридора, и Риддик толкнул дверь, чтобы ненадолго прислушаться к ночному воздуху, прежде чем мы продолжили обыск верхних этажей.

Как только лес закрылся, мы услышали его, слабый, как призрачный стон, доносившийся с ветром болот.

Рути.

Мы с Риддиком одновременно бросились в бег, с горячими пистолетами в наших готовых руках, когда мы взлетели налево от дома и нырнули во тьму, хищники для монстров, которые охотились на Козиму всю ночь.

Холодный ветер щипал мои щеки, а дождь приклеивал мою черную одежду к телу, но я не обращал на это внимания, когда вошел в узкий вход лабиринта и сосредоточился на том, чтобы проследить свои воспоминания до его центра. Я услышал волнение среди тисов, прерывистый крик и яростный мужской рев.

Я сильно толкал, прорываясь по углам, скользя ногами по грязи, цепляясь руками за ветки, чтобы выпрямиться на крутых поворотах. Риддик вызвал по рации подкрепление, и мы пошли дальше.

Он врезался мне в спину, когда я резко остановился в начале последнего ряда, ведущего к центральному кругу, потому что в дальнем конце было маленькое тело, наблюдающее, как два тела борются в грязи с поднятым и трясущимся пистолетом, ожидая выстрела.

— Брат, — позвал я, впервые обращаясь к мальчику, которого никогда не встречал.

Он медленно повернулся, с пистолетом наготове, но трясущимся в руках, и я заметил кровавую дыру в его животе, частично прикрытую разорванным и окровавленным свитером.

Козима поймала его.

Гордость прошла сквозь меня, устранив часть безумного беспокойства в моей крови, и я смог думать спокойнее.

— Опусти пистолет, и я не причиню тебе вреда, — сказал я ему, медленно приближаясь с поднятым пистолетом.

Риддик исчез, как привидение в воздухе.

— Пошел ты, раболюб, — выплюнул он. — Ты и твоя шлюха не заслуживаете жизни.

Я вздохнул и уронил пистолет.

— Тогда пусть будет по-твоему.

— У тебя нет смелости, чтобы убить ребенка, — усмехнулся он.

Я наклонил голову и улыбнулся ему улыбкой Ноэля.

— Нет, но он это сделает.

Роджер повернул голову в тот момент, когда Риддик появился из лабиринта рядом с ним и прижал пистолет к голове с тихим, безжалостным хлопком.

Лженаследник Ноэля с мокрым шлепком упал на землю.

Я побежал и перепрыгнул через него, как только он упал, сосредоточившись на карабкающемся дуэте посреди поляны. Подойдя ближе, я увидел кучу перепаханной земли, их ноги утонули в темной почве, среди них виднелись белые осколки. Ноэль обвил руками шею Козимы, заставляя ее подняться в воздух, свесив пальцы ног.

Однако он не мог ее видеть, его глаза были кровавыми и изрешеченными длинными и глубокими следами от ногтей Козимы. Он слепо сжимал и сжимал, не унося, если действительно видел, как она умирает.

В следующую секунду я уже был рядом с ним и так жестоко ударил его в подкате, что он мгновенно уронил Козиму и рухнул на землю. Мои кулаки встретились с его лицом еще до того, как его голова коснулась земли. Я врезался в него, как молоток в мясо, разбивая его лицо, ненавидя его с каждым ударом, перенося боль, которую он причинял мне всю жизнь, через каждый удар по его презренной голове. Каким-то образом ему удалось поднять руку и откуда-то вонзить небольшой нож мне в бедро. Я крякнул и попытался взять себя в руки, но он одолел меня, вскарабкавшись на ноги спиной ко мне, склонив голову через плечо, чтобы наблюдать за мной, и снова направился к Козиме.

Я бросился на него, схватил его за руки и прижал их к спине, открывая ему грудь. Я развернул его, думая пронзить его бессердечное туловище мраморным копьем статуи рядом со мной.

Вместо этого появилась Козима, промокшая под дождем и валяющаяся в земле, как богиня, только что восставшая из чаш ада. В руке у нее было что-то длинное и белое, заостренное в опасный край.

Она приложила ладонь к тому месту, где Ноэль должен был приютить душу, а затем посмотрела на него своими золотистыми глазами, яркими даже в темноте, и вонзила белое оружие глубоко ему в бок.

Он заворчал и дернулся в моих объятиях. Я схватился за руку и вытянул ноги, удерживая Ноэля, пока моя жена снова и снова наносила ему удары ножом в бок. Я держал его, пока у него не подкосились ноги. Я держал его, пока его дыхание начало сбиваться из-за ворчания и проклятий. Я держал его, пока Козима убивала его, а затем, когда он умер, я держал его неподвижно, чтобы она могла смотреть мне в глаза, когда ее грудь вздымалась от напряжения, а окровавленная рука дрожала в воздухе, кость все еще приподнималась, чтобы она могла знать, что это было сделано и я гордился ею за это.

Она была мстительной богиней, праведным воином, и я никогда не любил ее больше, чем в тот момент, когда ее гнев превратился в тихие слезы, и она прерывисто прошептала:

— Пожалуйста, скажи мне, что я не сошла с ума. Пожалуйста, скажи мне, что ты жив.

Я бесцеремонно бросил Ноэля на землю и подхватил жену на руки, прижимая ее к своей груди, как человеческий дефибриллятор, нуждаясь в сотрясении ее кожи против моей, чтобы вернуть себя к жизни после тринадцати дней зомбированных страданий.

— Я здесь, — сказал я ей в волосы, откидывая их назад, возлагая венец поцелуев на ее лоб и помечая своими губами ее рот. — Я здесь, я здесь, и клянусь Богом и всем святым и несвятым, моя красавица, мы никогда больше не останемся друг без друга.

Я повторял эти слова снова и снова, мелодия в ее гармонии повторялась: «Ксан, Ксан, ох, Ксан», пока красные и синие огни полицейских машин не прорезали тьму лабиринта, и это, наконец, пришло в голову обоим нам, что все закончилось.

Демоны были убиты у наших ног, и моя богиня весны, моя мертвая королева снова оказалась в моих объятиях.

Я посмотрел вниз, в ее лицо, в золотые глаза, которые зажгли мою судьбу и вживили сердце в мою грудь, и поднял его еще выше в воздух, чтобы я мог поцеловать дождь и облегчение с ее губ.

— Ты нашел меня, — выдохнула она мне в рот, словно с благоговением.

— Я обещал тебе, что всегда буду так делать, — напомнил я ей. — Я всегда буду.

Впервые в жизни я проснулась в черно-синей спальне Александра. Все мое тело болело от пренебрежительного обращения, которому оно подвергалось в течение последних нескольких недель в качестве пленника Ноэля, и от ярости погони по лабиринту три дня назад, в то время как мой разум был собственным синяком, смягченным чувством облегчения и смятения от того, что я убила троих человек в течение двух месяцев. Я чувствовала себя хрупкой, почти ветхой, как что-то старое и изношенное, с чем приходится обращаться в перчатках. Мне было всего двадцать два года, но у меня было такое ощущение, будто я прожила дюжину жизней, сто лет горя, спрессованных в два с небольшим десятилетия. Я знала, что пройдет много времени, прежде чем я достигну хоть какой-то нормальности или стабильности. Мои драконы были убиты, мой принц воскрес из мертвых, но у этой принцессы были шрамы, которые никогда полностью не исчезнут. Это были боевые раны, знаки победы над многими монстрами моей жизни, но они все еще саднили, и я знала, что они будут время от времени проявляться в последующие годы, как старая рана, вспыхивающая на сыром британском холоде.

Но в тот момент первого пробуждения, когда мои веки медленно приоткрылись и глаза сосредоточились на длинном золотом склоне тела под моей щекой, никакой боли не было. Вместо этого, как солнце, поднимающееся над темно-синими бархатными портьерами, надежда и осторожное счастье засияли в моей груди и согрели мое тело от пальцев на руках до пальцев ног.

Я была в спальне Александра, зажатая между его руками и ногами, как цветок, увековеченный на страницах книги, защищенная от времени и вреда мощными изгибами его тела. Он был в безопасности и относительно невредим, держал меня так, будто никогда больше не собирался отпускать, даже во сне.

За двойными дверями Жемчужного зала было тихо, он уже был лишен слуг, верных старым обычаям Дэвенпорта, и ждал, пока его новый хозяин и хозяйка наполнят его свежими душами. Я представила себе Дугласа с легким сотрясением мозга на кухне, болтающего с немногими оставшимися кухонными работниками, пока он своими сильными руками раскатывает слоеное тесто, чтобы приготовить мою любимую выпечку на завтрак, и Риддика в спортзале, уже разминающегося перед утренней тренировкой по фехтованию с Ксаном и мной.

Это было первое утро моей новой жизни, последней жизни, которую я когда-либо собиралась прожить. Это поместье и этот человек стали окончательно и безвозвратно моими. Я всегда принадлежала им, запечатленная как в переносном, так и в буквальном смысле их владением, но это был первый раз, когда я могла ответить взаимностью, что собственность и головокружение обладания легли на меня, как тяжелая корона.

Несбыточная мечта, в которой я когда-то грезила стать любовницей Александра и обладательницей Перл Холла, осуществилась, и не благодаря чистой удаче или воле других, а благодаря моим смелым действиям и неустанному стремлению к своим целям.

Я это заслужила. Заработала все это.

У меня и у тех, кто мог бы не согласиться, никогда не возникло бы никаких сомнений в том, что я заслуживаю быть герцогиней Грейторн, женой великого Александра Дэвенпорта, владельца одного из самых обширных и красивых поместий в Англии.

Прохладная шелковистая грудь Александра была влажной под моей щекой, и я поняла, что плачу. Сладкие, очищающие слезы, которые я должна была выплакать на протяжении многих лет, но не позволяла себе, потому что боялась, что это покажет слабость, которую я никогда не смогу преодолеть. Я поняла, когда одна из слез проскользнула по выпуклой груди Ксана и пробежала по лабиринту его брюшной полости, пока не собралась в пупке, что слезы не были признаком слабой женщины.

Они были признаком женщины, которая не боялась своих сильных эмоций и была способна использовать эту силу для удовлетворения своих страстных амбиций.

Именно мой глубокий источник эмоциональности дал мне силы продолжать любить Александра, несмотря ни на что, дал мне небольшое отвлечение во времена пыток с Эшкрофтом и Ноэлем, защитил меня и вооружил для битвы. Я только что выиграла.

Лежа в постели с Александром, я не просто чувствовала себя умиротворенной, я чувствовала себя канонизированной. Никогда не было много людей, которые знали бы правдивую историю Александра и Козимы, не так, как все знали историю Аида и Персефоны, но мы оба знали правду.

Подобно богине весны, я решила вернуться в подземный мир не потому, что меня принудили, а потому, что во тьме и красоте этого дикого мира я обнаружила, что принадлежу ему больше, чем когда-либо — земле.

Александр пошевелился подо мной, его рука крепче обхватила меня за бедро, другая перекинулась, чтобы погладить мои волосы и поднять подбородок, так что мое лицо оказалось под его сонным взглядом.

Я чувствовала, как мое сердце замирает в горле, пока он изучал меня, его серые глаза, мягкие, как бархат, касались моей кожи, скользнули по краям моих скул, прошлись по линии роста волос и задержались на моих губах, как поцелуй.

— Доброе утро, жена, — поприветствовал он, его акцент истерся со сном, так что моя киска стала влажной.

Рука в моих волосах согнулась, затем потянула меня, прижимая меня ближе к его лицу.

— Доброе утро, муж, — сказала я, слегка задыхаясь.

Я извивалась у его здоровой ноги, стимулируя свою пробуждающуюся киску о грубую, жесткую кожу тела. Мой пульс подскочил, когда я увидела, как глаза Александра дымятся от тоски.

Его рука стиснула мое бедро, а затем расслабилась, когда он переместился и заложил руки за голову, мышцы его рук напряглись так, что у меня потекли слюнки.

На каждый свой дюйм он выглядел как ленивый лорд, когда приказал:

— Сегодня утром мне некогда бездельничать. Если ты действительно так отчаянно хочешь кончить, мышонок, тебе придется оседлать мою ногу. Мне нужно разобраться с электронной почтой, прежде чем я приму душ и уеду в Лондон.

Я надулас, хотя была особенно ненасытной с тех пор, как он вернулся из «мертвых». Первые две ночи после разгрома лабиринта мы провели в маленькой гостинице на Уэйли-Бридж, где нас допрашивала местная полиция и несколько приезжих сотрудников МИ-5, но каждую свободную минуту мы запутывались в мягких простынях.

Не было никаких сцен, никакого вопиющего поведения доминанта или сабмиссива, только естественное скручивание бедер и переплетение конечностей, когда мы воссоединялись самым фундаментальным способом, который знали.

Можно было бы легко обвинить в этом радость от предсмертного опыта или радость от победы над врагами, но все было гораздо проще.

Мы были в безопасности и были свободны. Заботы, которые годами отягощали наши мысли, испарились, и остались на своем месте, как кристаллизованная соль после отлива, — похоть и любовь.

Итак, мы потворствовали этому.

Мы так наслаждались, что моя киска все еще была опухшей, а кожа была пронизана красными пятнами и синяками, как весенние поля маков и цветущие колокольчики, взрывающиеся над британской сельской местностью.

Я не могла жаловаться, что у Александра не было времени меня трахнуть, хотя это, по сути, все, что он делал за последние три дня, но я все равно была расстроена.

— Пожалуйста, — выдохнула я, наклонив бедра и прижавшись к нему. — Если тебе придется отсутствовать весь день, мне нужно, чтобы ты был внутри меня еще раз.

Александр проигнорировал меня, наклонился, чтобы взять телефон с тумбочки, а затем схватил шелково-серую подушку, чтобы подпереть ее спиной, прежде чем устроиться поудобнее. Его глаза были устремлены в экран, лицо его было совершенно бесстрастным, когда он наконец сказал:

— Или кончай вот так, Topolina, или не кончай вообще.

Его незаинтересованность зажгла коробку спичек в моем паху, и, прежде чем я успела себя осудить, я начала кружиться, прижимаясь к нему. Царапание волосков его ног о мой клитор и сильный жар его мускулистого бедра, прижатого к моему влажному и цветущему влагалищу, в сочетании с его неустанной пассивностью заставили меня испытать оргазм прежде, чем я осознала это. Мой тихий крик пронзил воздух, когда я вздрогнула, прижавшись к нему, крепко обхватив руками его узкую талию, чтобы удержать меня на месте, пока я дергалась в спазме.

Пока я лежала там, и мое тяжелое дыхание покрывало его тело мурашками, Александр продолжал читать свою электронную почту, быстро двигая пальцами по экрану. Раздался свист, когда было отправлено электронное письмо, а затем внезапно я оказалась под ним, его тело было таким тяжелым, что у меня перехватывало дыхание.

Его лицо было передо мной, его бесстрастное выражение разрывалось непреклонным оттенком его похоти. Я ахнула ему в рот, когда он прижал его к моему, а его рука нашла мою опухшую, болезненную киску и восхитительно сильно прижалась.

— Твоя киска уже болит, bella (с итал. красавица)? Больно ли от растяжения и толчка моего члена? Думаю, я трахал тебя пятьдесят раз за последние тридцать шесть часов, и я хочу, чтобы ты почувствовала каждый из этих трахов в этой хорошенькой киске.

Я стонала еще до того, как он закончил говорить, ожидая большего, как бесстыдная распутница. С часто используемой киской произошло нечто необычное; чем больше он ее трахал, тем лучше она себя чувствовала и тем большего ей хотелось.

Или, может быть, это был только я.

И когда Александр втиснул головку своего большого члена в мои почти опухшие скрытые складки, я обнаружила, что меня устраивают мои ненасытные желания, потому что Александр был ненасытным мужчиной.

На этом сюрпризы не закончились.

Риддик обнаружил в моем шкафу большую белую коробку, перевязанную запиской от Александра с просьбой надеть ее содержимое в тот вечер. Жизель разорвала обертку вместе со мной, и мы обе хихикали, чего не делали с тех пор, как были девочками. Мы остановились при виде белого шелкового платья, покрытого горами золотой папиросной бумаги. Ткань была прохладной и скользкой, когда я прижимала ее к телу, и она блестела на свету, как морская жемчужина.

— Потрясающе, — пробормотала Жизель, перебирая ткань. — Однажды мне придется нарисовать тебя.

— Вот, — сказал Риддик, сунув мне еще одну шляпную коробку, поменьше.

Внутри лежал золотой терновый венец, переплетенный со свежими ароматными цветами.

И я знала без необходимости подтверждения, что Александр хотел, чтобы я выглядела как Персефона в ее девичьей белизне, собирающая цветы на лугу, когда Мертвый Бог прорвался сквозь землю, чтобы похитить ее.

— Посмотри на нее, — прошептала мама голосом, полным слез. — Она выглядит такой влюбленной.

— Sí, — пробормотал в ответ Сальваторе. — Так же, как когда-то ее мать смотрела на меня.

Я закусила губу, отказываясь смотреть на них, пытаясь дать им немного уединения. Я никогда не питала иллюзий по поводу того, что мои родители снова сойдутся, но знала, что они все еще тоскуют друг по другу.

Я также знала, что тоска — это не любовь.

— Давай я сделаю тебе прическу, — приказала Жизель, толкая меня в кресло перед моим туалетным столиком.

Мне нравилось видеть ее в отражении там, где я раньше видела миссис Уайт. Это сделало воспоминания о том, как я там сидела, еще менее болезненными. Это заставило меня осознать, что это именно то, что предсказал Александр, когда пригласил мою семью в гости. Они были единственными, кто мог произвести изгнание нечистой силы из множества полтергейстов в зале, даже не вытащив Библию и шалфей.

Боже, но я любила этого человека.

— Я буду очень по тебе скучать, — сказала Жизель, проводя золотой щеткой по моим волосам. — Без тебя Нью-Йорк для меня уже не будет прежним.

— Я приеду, — пообещала я.

Она закусила губу, ее глаза нашли Синклера в отражении.

— Кози, у меня есть свой альфа-самец, поэтому я говорю авторитетно: я не думаю, что этот мужчина добровольно выпустит тебя из поля зрения на очень, очень долгое время.

Она, несомненно, была права, но я все равно сказала:

— Он разрешит мне навестить мою семью, bambina (с итал. детка). Он знает, как много ты для меня значишь.

— Эм, было бы трусостью с моей стороны просить тебя не использовать меня в качестве оправдания. Честно говоря, этот человек меня пугает.

Я так смеялась, что у меня свело желудок.

Даже сейчас, идя в одиночестве по коридору в поисках моей таинственно исчезнувшей семьи два часа спустя, я усмехнулась, глядя на широко раскрытые глаза на лице моей сестры.

Я не могла винить ее. Александр был чрезвычайно грозным человеком.

Это была лишь одна из многих причин, по которым темная сторона моего сердца обожала его.

Знакомые звуки симфонии Верди щекотали мои уши, пока я неслась через Зеркальный зал и по коридору в бальный зал. Я нахмурилась, подойдя ближе, стук ног по плитке и низкий гул болтовни подчеркивали громкость музыки.

Риддик появился рядом со мной так тихо, что я вздрогнула.

— Позвольте мне, ваша милость, — официально сказал он, одетый в пух и прах, в идеально сидящем костюме, благодаря которому несколько грубо скроенный мужчина выглядел совершенно лихо.

Я кивнула, на моем языке было так много вопросов, что он словно приклеился ко дну рта.

Он встал передо мной и толкнул широкие двойные двери, чтобы раскрыть тайну какофонии внутри.

Бальный зал преобразился.

На этот раз шторы были распахнуты, окна мерцали в ночи черными зеркалами, отражая фрагменты света многочисленных люстр, словно созвездия звезд. Теплый свет заставлял сусальное золото светиться, как светящиеся виноградные лозы, покрывающие большую часть высоких стен комнаты, а моя любимая фреска с изображением Аида и Персефоны, казалось, возникла с потолка в трехмерном изображении.

Это было великолепно и настолько противоречило моей истории пребывания в этом пространстве, что я на мгновение почувствовала себя ошеломленной и сбитой с толку. Неужели эта красота все время скрывалась в темноте моей клетки? Была ли я пленницей прекрасного места, как балерина, запертая в закрытой музыкальной шкатулке, не подозревая о великолепии вокруг себя, слишком преследуемая тьмой?

Я моргнула, задаваясь вопросом, не представляю ли я это тепло, галлюцинируя множество близких людей, заполняющих пространство, как это было в самые одинокие часы, когда меня разбивали Ксан и Ноэль на холодном, твердом черном мраморном полу.

Я не грезила. Жизель и Синклер стояли в великолепной позе, его рука сжимала ее шею сзади, Себастьян стоял рядом с ними, склонив голову ко мне, но его тело в костюме было наклонено к потрясающей фигуре моей старой подруги Эрики Ван Беллегхэм. Сальваторе и мама стояли близко, но не соприкасались, их руки были расслаблены и слегка подергивались по бокам, как будто их притягивало друг к другу какой-то невидимой магнитной силой. Я заметила Агату Говард, держащую за руку Саймона Вентворта, Дженсона Браска, стоящего рядом с Уиллой Перси, оба смотрели на меня с легкими самодовольными ухмылками, как будто они знали с самого начала, что таковой будет моя жизнь. Там же присутствовали и сотрудники, в своих скромных нарядах, с широкими улыбками, наблюдая, как их лорд и хозяин прокладывает путь сквозь толпу, чтобы забрать свою герцогиню.

Чтобы забрать меня.

У меня пересохло во рту, а пол стал влажным, когда я увидела длинную, мощную походку Александра, поедающую пол, его шаг целеустремленный, но несколько неторопливый, как будто он не мог дождаться, чтобы добраться до меня, но он знал, что у него есть все время в мире, чтобы добраться до меня. Его серебряные глаза поймали теплый свет и отразились, как бриллианты, на его золотом лице, словно один из совершенных автоматов Гефеста ожил.

Когда он остановился передо мной с каменным от нежной торжественности лицом и взял меня за руку, я впервые почувствовала, будто моя жизнь — это сказка. Не одна из жутких историй братьев Гримм, лишенных оптимизма и наполненных монстрами, а нечто чистое. Bildungsroman призван вселить надежду, усвоив урок, что, если вы проявите настойчивость в трудные времена, вы сможете выйти на другую сторону со стальным позвоночником, сердцем достойного человека, который держите в вашей ладони, и мудростью на ваших плечах, как королевский камин.

— Topolina, — сказал он, слегка дернув верхнюю губу, что противоречило его веселью от моего ошеломленного молчания. — Возьми мужа за руку.

Я молча это сделала, моя рука скользнула в его, как ключ в замок.

Он осторожно потянул меня, ведя сквозь толпу к середине комнаты. Он остановил меня, поставив мои ноги на черную мраморную плитку, покрытую шрамами и проколами от шипа, который удерживал меня в цепях.

Я оторвала взгляд от своих ног на шпильках, стоящих на израненной плитке, и лицо Александра внезапно оказалось напротив моего, его глаза — все, что я могла видеть, его рот придвинулся к моему.

— Ты всегда будешь моей рабыней, моя красавица, — прошептал он специально для меня. — Но ты также всегда будешь моей герцогиней, — поцелуй прижался к моим губам, как нотариальная печать, узаконивая его слова, а затем он отстранился и повернулся лицом к толпе. — Всем, позвольте представить вам Козиму Рут Ломбарди Дэвенпорт, герцогиню Грейторнскую, и мою великолепную невесту.

Все аплодировали: Себастьян свистнул, а Жизель тихо воскликнула.

Моя кожа была слишком темной, чтобы на ней мог появиться румянец, но мое тело загорелось от легкого смущения и гордости.

— Ты — величайшее сокровище, которое я когда-либо узнаю, — продолжил Ксан, когда Риддик подошел с большой плоской бархатной коробкой и протянул ее ему. — Но мне хотелось с опозданием отметить нашу свадьбу подарком, достойным тебя.

Послышался коллективный вздох, когда Александр открыл футляр с драгоценностями, и бесчисленные бриллианты вспыхнули в многогранном свете. Моя рука поднялась ко рту, чтобы сдержать безмерность моих эмоций, когда я смотрела на бриллиантовое ожерелье, напоминающее колючие листья, и абсолютно роскошный бриллиант из желтого золота в его основании.

Для всех остальных это выглядело как экстравагантный подарок лорда королевства его новой (почти) невесте.

На мой взгляд, он выглядел точно так же, каким и был раньше — ошейник на замену тому, который, по словам Александра, Ноэль бросил в огонь.

— Что-то несравненное для моей несравненной невесты, — сказал он, подняв его в одной руке, сняв с моих плеч мой плащ и положив тяжелый холодный груз мне на шею.

Вес бриллиантов был настолько велик, что я поняла, что это было сделано намеренно. Чтобы я всегда чувствовала силу его владения на своем горле.

Александр повернул меня лицом к себе после того, как застегнул его, его лицо было бесстрастным, когда он смотрел на свой ошейник на моей шее. Он поднял палец и провел его тыльной стороной по гладкому прямоугольному желтому ромбу в углублении моего горла, а затем посмотрел на меня, мягко поджав губы, и сказал:

— Даже L'Incomparable бледнеет рядом с твоими денежными глазами.

— Только потому, что ты меня любишь, — сказала я ему, пытаясь подразнить, но безуспешно, потому что слова были хриплыми от непролитых слез.

Он пожал плечами наглого школьника.

— Несомненно. А теперь, рабыня, потанцуй со мной.

Взяв одну мою руку в свою, а другой обхватив меня за талию, Александр заставил меня двигаться, музыка вспыхнула, словно удар моей юбки, в ту секунду, когда он привел нас в движение.

— Вагнер написал эту симфонию для своей жены Козимы на ее день рождения, — сказал мне Александр, пока мы танцевали, и все остальные начали танцевать вместе с нами.

Я прижалась щекой к ткани на его сердце.

— Зачем ты все это делаешь?

Его подбородок лежал над моей головой, его руки притянули меня ближе, так что мы оказались на одном уровне, почти не танцуя.

— Потому что я хотел показать тебе, насколько серьезно я относился к замене всех кошмарных воспоминаний об этом доме новыми, блестящими. Я хотел как-то проиллюстрировать свое сожаление за все то, через что я тебя заставил пройти. Я хочу, чтобы ты поняла, даже когда я не могу измерить бездонную глубину любви, которую я испытываю к тебе в своем сердце, как сильно я хочу, чтобы ты был счастлив в этой жизни со мной.

— Ксан, — сказала я, отстраняясь, наклоняя его голову ко мне и кладя руку ему на шею, сильно прижимая его пульс, просто чтобы почувствовать его биение. — Я бы танцевала с тобой вечно в темноте, если бы это означало быть с тобой. Мне не нужен свет и бриллианты, мне даже не нужны мои близкие. Ты мог бы затащить меня в холодный, темный бальный зал, застегнуть эту старую цепь на моей лодыжке, и я бы все равно любила тебя. Я не сожалею о том, что ты сделал, или о событиях последних пяти лет. Они объединили нас и укрепили нашу связь. Они сделали меня сильной, а тебя — достойным.

— Наша история не совсем романтичная, — признался он и криво улыбнулся.

Я выгнула бровь, прижала ладонь к клейму, которое, как я знала, он носил на коже над сердцем, и провела одной из его рук по моей спине к своей заднице, чтобы она лежала на моем собственном клейме. Я думала о Гелиосе и моем ошейнике, о Ксане, который дергал за ниточки, чтобы устроить меня на работу в St. Aubyn, о годах, которые он провел, тоскуя по мне, но отказываясь от себя, чтобы защитить меня. Я подумала о том, что чувствовало мое тело, когда я была вдали от него, как оболочка без тени даже при абсолютном солнечном свете.

Я думала о том, как он умер бы за меня, и о том, как я чуть не умерла за него.

— Не так ли? — тихо спросила я. — Я думаю, это чертовски романтично.

— Буквально, — пошутил Александр с лукавой ухмылкой, которая заставила меня склонить голову обратно к фреске Персефоны и ее Мертвого Бога и смеяться, и смеяться, и смеяться.

И когда я снова посмотрела на Александра, мой когда-то Мертвый Бог тоже засмеялся.

Зал суда вибрировал от приглушенной предвкушающей болтовни, пока собравшиеся ждали, когда почтенный судья Хартфорд встанет и начнет разбирательство. Я слышала какофонию прессы и зрителей за закрытыми дверями зала и даже снаружи на улице. Это был самый крупный судебный процесс против предполагаемого мафиози со времен суда над Комиссией по мафии в восьмидесятых годах, и это была сенсационная новость по всему Нью-Йорку и за его пределами.

Этому, конечно, способствовал тот факт, что человеком, которого судили за убийство первой степени, рэкет и незаконные азартные игры, был великолепный, очаровательно неисправимый и опасно напористый Эдвард Данте Дэвенпорт.

Шум усилился, когда боковая дверь открылась, и самого человека провели внутрь двое охранников и его команда юристов. Он был одет во все черное, хотя это делало его ужасно грешным и зловещим, его волосы были зачесаны назад, за исключением одной волнистой пряди, которая падала ему на лоб и на его черные глаза.

Он выглядел как реклама безумия, зла и опасности.

Я покачала головой, встретившись взглядом с Еленой, которая стояла позади него вместе с остальной частью его команды юристов, сжав накрашенные красным губы в линию, подчеркивающую ее ярость из-за проигрыша этой конкретной битвы со своим клиентом.

Ему следовало бы надеть белую рубашку, по крайней мере, чтобы смягчить свой внешний образ и сделать его похожим на обычного бизнесмена.

Но, конечно, Данте не хотел выглядеть безобидным, и я была уверена, что он утверждал, что такой наряд только сделает более очевидным, что он лев, одетый как ягненок.

— Чертов идиот, — пробормотал Александр рядом со мной, глядя на брата.

Мой муж был не в хорошем настроении.

Не только потому, что его брата судили за убийство, но и потому, что из-за этого нам было необходимо находиться в Нью-Йорке.

Александр ненавидел этот город.

Это был символ наших лет разлуки и мое убежище, когда я потерялась без него.

Если бы он поступил по-своему, мы, вероятно, никогда больше не ступили бы на остров Манхэттен.

Но Данте предстал перед судом за убийство, так что мы сидели здесь, в первом ряду, отведенном для его семьи, и придавали вес имени Дэвенпорта и титулу Грейторн по делу Данте.

Публике было трудно поверить, что брат герцога решился стать мафиози.

— Tesoro (с итал. Сокровище), — пробормотал Данте с легкой улыбкой, когда охранники зажали его между перилами и столом, за которым он должен был сидеть, а затем резко толкнули его на стул.

Мое сердце сжалось в груди, превратив обнадеживающую улыбку в дрожь.

— Fratello, — тихо сказала я, наклонившись вперед, чтобы положить руку на перила, чтобы он мог видеть ее и знать, что мне хотелось бы, чтобы она была на его руке или на спине в яростных объятиях.

Жесткий выражение его лица на мгновение смягчилось, когда он посмотрел на меня, его любовь сияла из каждой поры. За эти годы он многим пожертвовал ради меня, и я отказывалась верить, что он будет наказан за это, проведя следующие двадцать пять лет в тюрьме.

— Мы выиграем. — Александр врезался в мои мысли своими сильными и уверенными словами. — Я не позволю им сделать это с тобой.

Ухмылка Данте стала кривой, когда он посмотрел на своего брата, его близнеца по форме, но не по цвету. Золотое и черное, плохое, завернутое в красивую упаковку, и хорошее, запертое в образе плохого парня.

Они были парой инь и янь, без которой мне больше не хотелось думать о жизни.

— Ты думаешь, что можешь все, — Данте с любовью покачал головой. — Ты знаешь, что весь мир не склоняется перед твоей милостью, сэр?

Ксан холодно поднял бровь в молчаливом возражении.

Данте рассмеялся, и это зрелище было заснято судебными репортерами множеством мигающих камер.

Я не сомневалась, что завтра это украсит заголовки всех популярных газет.

Капо мафии смеется перед лицом своих преступлений.

— Заткнись и посмотри вперед, Эдвард, — рявкнула Елена, сильно ущипнув его за ногу и сев между ним и своим коллегой-адвокатом. — Один раз в жизни делай, как тебе говорят.

— Заставь меня, — насмехался он над ней, прежде чем заговорщически подмигнуть мне.

Я улыбнулась ему, как он того и хотел, но у меня не было беззаботности.

Елена посмотрела мне в глаза, и ее чопорная, профессиональная маска на мгновение сместилась, показывая мне ее тихое беспокойство. Она дала мне обещание сражаться за Данте так же, как она будет сражаться за меня, но в тот момент я могла видеть, насколько маловероятно, что Данте будет признан невиновным.

Он, конечно, не был виновен.

Это я убила Джузеппе ди Карло.

Но после многих лет жизни под влиянием Ордена я поняла, насколько мощной может быть манипуляция, а прямо сейчас? Общественность хотела, чтобы Данте был привлечен к ответственности за эти преступления.

— Я не позволю этому случиться, моя красавица, — поклялся Александр, наклонившись ко мне на ухо, чтобы прошептать слова, словно молитву. — Я пойду на край земли, чтобы убедиться, что он больше не будет страдать из-за нас.

Я тонко улыбнулась ему, но для успокоения взяла его руки в свои и потерла золотое кольцо на его безымянном пальце.

— Однажды ты сказал мне, что не все заслуживают счастливого конца. Можешь ли ты честно сказать, что да? Что делает брат, которого ты ненавидел последние два десятилетия?

Он коснулся моего подбородка костяшками пальцев и пристально посмотрел на меня.

— Если кто-то и заслуживает счастливого конца, так это люди, которые страдают, находя его. Обещаю тебе, жена, это тоже пройдет, и однажды мы все вместе будем пить и вспоминать именно этот момент. Ты веришь своему мужу?

Я посмотрела в глаза, которые запомнила, когда впервые увидела их в переулке Милана, в те, которые ждали меня, когда я впервые проснулась в бальном зале Перл-холла, и подумала о том, как он оба раза обещал мне, что будет ждать меня там.

Он не был человеком, который сдавался, независимо от обстоятельств, и я знала, что это было всего лишь еще одним препятствием, перед которым ему нужно было набраться сил.

Он был героем моей истории, но, как знает любой хороший читатель, герой всегда станет злодеем, если его близким будет угрожать опасность.

И Александр был готов пойти на войну ради брата и жены.

— Я верю тебе, — сказала я ему.

И хотя на это потребовались годы и неожиданные повороты, которые мы никогда не могли предсказать, в конце концов я оказалась права.

Глава Один