ПРЕДИСЛОВИЕ

"Et verbum caro factum est. Et habitavit in nobis — И слово Божье стало плотью. И обитало с нами". Именно слово, а не оружие, деньги или власть. И слово это нужно было не только произнести, но и донести до слушателя. Напряжённо и с большими душевным затратами, требующими недюжинной воли, чтобы оставаться беспристрастным и одновременно убедительным, проповедовал в то лихое время христианский пастырь, разрываясь между надобностью поддержания и наставления на путь истинный, единоверцев и привлечения язычников в лоно церкви. Сложная, а порой, невыполнимая задача… Терпимость должна была сочетаться с настойчивостью, убеждённость — с отречением от благ мирских, противопоставление верований — с умением демонстрировать святость и свою правоту.

В хронологическом порядке принятие христианства в Скандинавии и скандинавском регионе выглядит следующим образом:

Дания — середина X века.

Исландия — конец XI века.

Норвегия — ок. 1030 года (здесь имеется в виду окончание процесса христианизации, начатого ещё Олавом I Трюггвасоном в 995 г).

Швеция — XI век.

Данный порядок представляется достаточно условным, хотя Дания по праву находится во главе этого списка, потому что первым скандинавским правителем, принявшим крещение в 826 г, был датский конунг Харальд Клак (785 — 852). А крещение Руси состоялось в 988 г.

Первое поколение духовных пастырей Норвегии было представлено иноземцами — лицами приглашёнными, которым приходилось адаптироваться не только к незнакомому языку, природным условиям, древности и стойкости языческих верований, но и к самим правителям этой страны. Короли, как и обычные подданные, нуждались в духовном укреплении и христианских методах управления страной. Да и сами пастыри, проповедуя одну и ту же веру, были разными людьми, зачастую далёкими от Христовой святости. Не всех её представителей вера сделала необыкновенными.

Примечателен факт, что христианство в Норвегию пришло благодаря королям — конунгам, которые на официальном уровне заявляли о своем желании крестить подвластные им народы. Этот факт не подвергается никакому сомнению. Но, не стоит забывать и о простых людях, особенно тех, которые по роду своей деятельности или благодаря определенному образу жизни общались с христианами в других странах Европы т. е. становились христианами помимо влияния власти правителей.

Сложность и трагизм эпохи христианизации Норвегии сопряжены с одновременной борьбой за независимость от притязаний Дании, в то время уже христианской страны, становлением норвежской государственности. Борьба за веру непременно сочеталась с борьбой за светскую власть. Оба первосвятителя Норвегии — Олав I Трюггвасон и Олав II Харальдссон, прозванный Святым, погибли в этой борьбе, так и не избавив страну от вассальной зависимости, не сделав её единым норвежским государством. И лишь Харальду III Суровому удалось завершить эту борьбу — закончилось время правления Норвегией датскими королями, а новой столицей, вместо утраченного Нидароса, станет Осло.

Рассматривая процесс христианизации Норвегии, имеет смысл провести границу между всей Скандинавией (Швеция крестилась во второй половине XI в, а Исландия в самом конце XI в) и самой Норвегией. Это необходимо в связи с тем, что некоторые явления данного процесса совершенно отсутствуют в соседних странах. Так, например, в Норвегии были обнаружены кельтские и английские памятные камни и кресты, чего не наблюдается в соседних северных странах. Кроме того, зарубежные контакты каждой из стран уникальны и не менее уникальны внутренние географические условия. Уже эти элементы должны бы быть достаточны, чтобы понять, с какой осторожностью нужно подгонять норвежскую историю христианства и церкви в строгую канву общей скандинавской Истории.

Исторические факты, знаменовавшие смену веры в Норвегии, нельзя назвать однозначными. Средневековая историография настойчиво и почти единодушно представляет христианизацию Норвегии, как дело Римской церкви. Новая вера была принесена на дальние берега Северного моря с Британских островов и из Франции, Германии через Данию. Роль Олава Трюггвасона как инициатора введения христианства, возможно, была сильно преувеличена, если брать в расчёт только тексты саг.

Согласно исторической традиции, которую ни историки, ни другие специалисты не оспаривали сколько-нибудь серьезно, четыре последовательно (с небольшими перерывами) правивших норвежских конунга — короля, начиная с Олава Трюггвасона, были связаны крепкими личными узами с Восточной Европой, в первую очередь с Русью, или Гардарике. Каждый из них — Олав Трюггвасон и Олав Святой, Магнус Добрый и Харальд Суровый — провели некоторое время в Гардарике и установили династические связи между этой страной и дальним северо-западным уголком Европы по имени Норвегия. Более того, имеется множество свидетельств, что Харальд Суровый был не понаслышке знаком и с Византией, где он находился на военной службе в 1030-1040-е годы. Ни одна из этих поездок, конечно, не была частным, сугубо личным предприятием, касающимся одного лишь правящего или будущего государя.

Исходя из общих соображений, можно без особых сомнений считать, что эти контакты свидетельствуют о широких культурных связях, которые весьма важны для решения вопроса о том, как была крещена Норвегия. Дело, видимо, обстояло значительно сложнее, чем обычно представляется на основе письменных источников. И тут нужно отметить, письменные источники, проливающие свет на рассматриваемую проблему, скудны и сложны для интерпретации. Основной источник — конечно, Адам Бременский, но его сведения, очевидно, должны использоваться с большой осторожностью, поскольку рисуемая им картина христианизации Норвегии, по справедливому замечанию Б. Сойер, "искажена его целью, состоявшей не в точной передаче событий прошлого, а в защите деяний своего архиепископства".

Тем не менее, некоторые замечания Адама можно понять, как указания на то, что ряд скандинавских религиозных традиций был воспринят от православной церкви. Например, Адам сообщает о недовольстве архиепископа Адальберта клириками, включая епископов, которые получают специальные вознаграждения за отправление некоторых обрядов.

Единственное явное свидетельство влияния Восточной церкви в Норвегии в первые десятилетия после крещения, которое было отмечено в литературе и более или менее подробно обсуждалось, связано с церковно-политическими шагами, предпринятыми Харальдом Суровым против Гамбург-Бременского архиепископства. Последнее из наиболее обстоятельных исследований принадлежит А. О. Йонсену, который опирается на сообщения Адама и папские послания 1050-1060-х годов. Он доказывает, что под влиянием своего византийского опыта Харальд успешно ввел в Норвегии цезарепапистскую власть над церковью — государство над церковью, а не наоборот. А. О. Йонсен склонен рассматривать действия Харальда, как простое проявление властолюбия в форме, обусловленной знакомством с византийским цезарепапизмом — политической системой, которая предусматривала власть светского владыки над церковью.

Церковно-политические идеи Харальда привели, к его полному разрыву с Гамбург-Бременом, результатом чего, в свою очередь, стало провозглашение анафемы Харальду. Независимые от Адама источники подтверждают его рассказы о мерах, принятых Харальдом против архиепископа, и также рисуют Харальда грубым и упорным еретиком. Нет ни одного источника, который указывал бы на то, что между Харальдом и архиепископом или папой Римским, который порицал и увещевал Харальда, было достигнуто какое-либо согласие. Неизвестно, куда бы мог завести этот конфликт, если бы Харальд Суровый не погиб в 1066 г под Стамфорд — Бриджем.

Не буду больше грузить читателя проблемами христианизации Норвегии (уже и так ясно, что простой и гладкой она не была, множество факторов тормозило её ход), тем более, что в рамках романа "Тень креста" я основываюсь на классическом подходе к этой теме: в любом случае, Олав Трюггвасон Кракабен остаётся для меня первосвятителем страны фьордов. В заключении хотелось бы отметить ещё одну особенность, результат скандинавской христианизации — разумный синтез старого и нового взглядов на веру. Неразрывная связь прошлого и настоящего — никакая История не может быть лишней или ненужной, ведь настоящее — результат влияния минувших веков. Языческое Рождество — Йоль чествуют и сейчас, а дни недели носят имена древних, но не забытых, скандинавских богов, общих для Норвегии, Швеции, Дании и Исландии.

Жестокая эпоха, описанная в «Тень креста», породила и соответствующие ей преступления, определила характерные мотивы, законы серии и почерк, а так же круг людей, совершавших эти злодеяния. А сложившаяся историческая ситуация только усугубляла впечатления от разверзшейся бездны ужаса. Потомки же назовут таких изуверов «маньяки Средневековья». Религиозный фанатизм и ложное мессионерство, помноженные на прошлые обиды или душевные травмы, ставили людей на грань безумия: одни становились святыми, другие — преступниками-убийцами, и это не зависело от стороны противостояния — ими могли стать и язычники, и люди, называвшие себя христианами.

Очень долго размышлял и колебался, что в романе сделать первичным (или основным): историчность прозы или атрибутику детектива. И пришёл к выводу, что, в данном случае, их нельзя разорвать или отделить друг от друга — одно порождает другое, одно является продолжением другого. А это требует большей убедительности образов героев-персонажей романа. Потому что религиозное просвещение "заблудших" требует убедительности и от самого автора. Нет, "Тень креста" не просто детектив в скандинавском антураже, а стремление понятно и убедительно отразить все перипетии и сложности той эпохи, спроецированные на Норвегию. В таком случае стремление к исполнению канона "место-время-события-люди" стало для меня первостепенным.

Образы короля Олава Трюггвасона и королевы Тиры (Тайры) Харальдсдоттер по прозвищу Датская (или Датчанка) не являются 100 % исторически оригинальными, они — плод авторских впечатлений об этих исторических персонах, ставших для него литературными образами, не лишёнными художественной обработки, а исторические допущения лишь акцентируют их целостность. Литературный портрет королевы Тиры многогранен и высвечен с разных ракурсов, потому что характер этой личности совершенно неоднозначен: его нужно собирать по крупицам, оценивая каждую мелочь, чтобы увидеть апогей, развёрнутый в 16 главе "Маски сброшены — тайн больше нет". С уверенностью могу констатировать, что Тира Датская ни в чём не уступает шведке Сигрид Гордой. Они могли считаться родственницами и жили в одно время, обе хорошо знали Олава Трюггвасона. Только вот Тире Датской я бы дал другое прозвище. Будучи по-женски привлекательной, умеющей манипулировать мужчинами, внутри она оставалась холодной и расчётливой, стремящейся к власти и богатству, оставаясь полностью независимой, самостоятельной в решениях и поступках. Тира Охотница за властью, так бы я назвал эту женщину, не смотря на всю хвалебность скандинавских саг.

Имена первых настоятелей Нидаросского собора доподлинно не известны, но известно, что они были лицами приглашёнными — иноземными служителями церкви. Немалое внимание уделено и образам людей из народа, во многом эти образы носят собирательный характер, но и обладают конкретикой — первые христиане, язычники, колеблющиеся, у каждой группы свой социальный статус и своя правда, а к общей они ещё не пришли. И в этом весь трагизм их положения — постоянно нужно выбирать свою сторону в вере и жизни, душой периживать отказ от вековых обычаев и суждений своего народа. И никто из этих людей (ни первые христиане, ни убеждённые или воинствующие приверженцы старой веры, и пока неопределившиеся с отказом от старого и принятием нового) не чувствовал себя защищённым от беззакония, смуты, восстания против власти, грабежа и войны. И последнее, словосочетание "тень креста" я позиционирую не только, как характеристику определённого героя романа, но и как широкое явление проблемности христианизации Норвегии: есть люди, что несут крест, но есть и те, кто им прикрывается в собственных целях и интересах, а несущие крест могут быть совсем разными по убеждённости, характеру, воле и настойчивости в выбранном ими пути миссионерства.

Олав Трюггвасон представляется мне королём-экспериментатором, даже не представляющим последствий своего эксперимента, материалом для которого стал весь народ Норвегии. Безусловно, сам король Олав Трюггвасон имел опыт обращения народных масс в христианство, ведь вместе с князем Владимиром в 988 г он крестил Русь. Но оказалось, что Норвегия совсем не Русь, а король Олав — не Владимир Святославич, новгородский и великий (главный) князь Киевской Руси, который "сначала взял власть, а потом принял крест". Разрыв венценосной пары — Олова Трюггвасона и Тиры Датской состоялся в 1000 г: она, наконец, вынудила мужа отправиться за её наследством в Вендланд. Всем известно, чем закончился этот поход — морской битвой у Свёльда. Вы можете встретить и Свольда, и Свольдера, только всё это будут европейские перетолкования оригинальных названий латиницей, которая не воспроизводит надстрочных скандинавских знаков: Svöld, Svølder — т. е. Свёльд-Свёльдер. Эти события, как и судьбы основных героев романа, отнесены в "Эпилог". В "Тень креста" "монарший" разрыв описан в 998 г (за 2 года до сражения у Свёльда), как литературная (образная) необходимость и историческое допущение. Главой "Венчание" хотелось добавить ещё несколько образно-личностно-характерологических черт, как короля Олава и королевы Тиры, так и основных героев повествования. После "Венчания" никаких тайн больше не остаётся — читатель получает ответы на многие свои вопросы, а интрига перестаёт быть интригой. И в реале так вполне могло случиться — рано или поздно каждый из власть имущих, если не доволен своим положением, делает окончательный выбор: где и с кем быть-оставаться, за что и с кем бороться, быть верным клятвам или предать, обойтись без крови или пролить её. Потому эта глава и ставит точку во всём повествовании "Тени…" — за ней только "Эпилог", который отражает будущее и судьбы, так полюбившихся (или наоборот) нам персонажей романа.

На страницах романа рассматривается ещё одна тенденция тогдашнего скандинавского бытия: желание властвовать любым, даже захватническим способом, когда сама власть становится выше Бога и дороже веры. Без власти нет жизни при любом вероисповедании, такой представлена и сама Тира Датская. В итоге, датские и шведские христиане в союзе с норвежскими язычниками (цель оправдывает средства), ради власти над Норвегией льют кровь норвежских христиан, разрывают поверженную страну на части — каждому своя, напрочь забывая о Боге и его заповедях. И это ещё одна "тень креста", которую не заметить невозможно.

Образ Эйры Торирсдоттир по прозвищу Толковательница Рун тоже собирателен по своей сути. Он промежуточен между ярыми язычниками и первыми норвежскими христианами — пример не воинствующей, а "мудрствующей" позиции личности. Нет, Эйра не может быть отнесена к колеблющимся в принятии христианства, она верна старым богам. Но для Толковательницы Рун все соотечественники — прежде всего, люди, достойные выбора, за который не нужно платить кровью. Я не старался сделать её образ колдовским или демоническим — Эйра никогда и никому не вредит: не насылает проклятия и не делает заговоров на несчастья других. А, кроме старых богов, рун да ветхой лачуги, в её жизни больше нет ничего. Да, она видит прошлое и будущее, но не в силах их изменить. Эйра — последний оплот уходящего времени, старой Норвегии и её древних традиций, оплот памяти далёких предков, создавших законы бытия, которым Эйра Толковательница Рун и следует, а в них нет места предательству и лжи. И её предсказания сбудутся — Толковательница Рун доживёт до пришествия Олава Святого, когда её старая Норвегия станет новой — христианской страной, не забывающей и не уничтожающей старых традиций, в которых память о древних богах остаётся жива. Так продолжается и по сию пору. Два содержательных образа — королевы Тиры Датской и Эйры Толковательницы Рун уверенно ведут "женскую линию" романа. Да, обе — выдающиеся женщины, но ничего общего между ними нет, потому что они противоположны во всём. Тира больна спесивым гордячеством и жаждой властью, а Эйра — мудростью и состраданием к людям. Если у Тиры забрать гордость и власть, то самой Датчанки уже не будет, если же эту основу убрать у Эйры — останется просто Эйра Торирсдоттир из Согне-фьорда. Тира никогда и никого не любила, считая любовь и верность суетной блажью и уделом простолюдинов: настоящая любовь Тиры — власть и богатство. А Эйра познала и радость, и горечь любви, жила, оставаясь верной своему Гуннару.

Итак, в воды этой мутной реки времени, вынужден будешь окунуться и ты, пытливый и терпеливый читатель, вместе с автором следуя за героями «Тени креста» и стремясь достичь разгадки происходящего, попутно постигая цвет, звук и запах тайны и разнообразия масок, за которыми она скрывается. Современный читатель не склонен читать "Предисловий", скептически относясь к этой дотекстовой информации. А вот для автора оно — последняя возможность нацелить читателя, куда нужно, зная все перипетии повествования, помочь ориентироваться в нём, став добровольным гидом. Возможность сказать своё последнее слово перед тем, как у читателя появятся свои — читательские впечатления, мнения и выводы. Автор, единственный, кто доминирует во впечатлениях о написанном, читатель же доминирует в прочитатанном. И их тандем способен стать плодотворным.

ПРОЛОГ

Он вынырнул из бездны забытья внезапно и бесповоротно — утренний холод настойчиво тревожил ещё живую человеческую плоть, а влага травяной росы освежила бледное от беспамятства лицо. Веки, залитые собственной кровью, разлипались с большим трудом. Рана на голове давала знать себя тупой надоедливой болью и изнуряющей тошнотой, а кольчуга, всё больше и больше давя на плечи и тело, не давала вздохнуть полной грудью — хотелось тот час же разорвать её, сбросить эти железные оковы, чтобы освободиться от ярма, лишающего дыхание свободы. Вскоре он обрёл и чувство конечностей — руки и ноги двигались свободно, без всяких ограничений, но встать ещё не представлялось возможным.

Когда зрение, слух и ощущение окружающей реальности вновь вернулись к нему, человек ещё слабыми руками скинул с себя тяжёлый труп врага, очевидно поражённого его рукой. Сразу стало легче видеть и дышать. Он, наконец, смог сесть самостоятельно, и из этого положения сумел детально оглядеть окружающее пространство. Теперь одинокий воин вспомнил всё: битву за свой город, гибель христианского воинства под его стенами, сбор оставшихся в живых воинов и городского епископа в поле далеко за городом. А также и последнюю клятву на крестообразных рукоятях мечей его людей, направившихся за помощью в столицу — к королю. Они поклялись с этой поры ценой собственной жизни, смекалкой и хитростью уничтожать варваров — всегда и везде, таким был обет, данный на кресте и в епископском присутствии. Отступников и нерешительных не было и не могло быть, а цена собственной жизни отошла на последний план.

Под самой столицей маленький отряд попал в засаду — варваров оказалось слишком много, и те взяли верх, уничтожив всех христианских воинов, шедших за помощью к королю — не уберёгся и он, их предводитель. И теперь единственное желание завладело выжившим — как можно быстрее покинуть это место беды, поражения и смерти, уйти отсюда и спасти свою жизнь, в такие мгновения каждый думает лишь о себе, а не о битве или вере, слишком тяжёлой оказалась действительность, в которой очутился христианский воин.

Вначале он поднялся на четвереньки, а потом уже встал на ноги, но два этих действия отозвались новым приступом головной боли и тошноты. Воина вырвало, но и это не принесло облегчения. Нужно было идти, и заплетающиеся ноги сами повели страдальца на дорогу, ведущую к маленькому озеру. Казалось минула вечность, пока христианин добрался до воды. Жгучая жажда бросила человека на колени, но первым делом он сунул голову в студёную влагу. Вода вокруг головы сразу стала розовой, но не замечая этого, воин с наслаждением напился, а потом тщательно умыл лицо. Стало немного легче. Здесь же он избавился от кольчуги, ставшей непомерно тяжёлой и отнимающей последние силы. А потом побрёл по луговине в противоположную от восходящего солнца сторону — на запад.

Но хватило его совсем ненадолго, силы закончились внезапно, и воин упал лицом в траву. Второе возвращение на свет Божий было совершенно иным — глаза открылись сами собой, нос учуял запах костра, а уши уловили звуки чужой речи. Говорили на варварском наречии: мужчина и женщина что-то громко обсуждали. За время иноземного нашествия христианин часто видел захватчиков, а допрашивая пленных, такие тоже были, стал понимать чужой язык. Нет, он не смог бы сам говорить на нём, но обиходные фразы запомнил накрепко. С трудом повернув голову налево, воин увидел говоривших — по виду напоминали крестьян-колонистов. Варвары стояли у телеги со скарбом: мужчина с раздражением протянул вперёд пустые ладони, показывая что у него больше ничего нет, а женщина, на вытянутых руках поднося свёрток с ребёнком чуть ли не под нос мужа, жаловалась, жаловалась и жаловалась, очевидно умоляя мужчину сделать хоть что-нибудь для спасения малыша.

Напряжённый слух раненого уловил и отдельные слова, исступлённо выкрикиваемые женщиной:

— Твой сын… Болезнь… Молоко… Совсем нет еды.

Варвары, скорее почувствовали, чем увидели взгляд очнувшегося воина, и эта ситуация положила конец спорам. Женщина снова дала напиться раненому и положила на лоб тряпку, смоченную холодной водой, а потом, через короткое время, чистой тряпицей обмотала голову найдёныша, завязав узелок чуть потуже, чем на собственном платке.

— Кто ты? — спросила женщина, не выпуская из рук младенца, убаюкивание успокоило малыша: он перестал капризничать и громко плакать.

— Христианин… Воин… — ответил раненый, ничего не скрывая: полное безразличие овладело им. Ему стало всё равно, что будет дальше, жизнь потеряла всяческий смысл, осталось молить Господа о скором конце.

Мужчина помог незнакомцу лечь на телегу, а потом подсадил и жену с сыном, тут мохноногая лошадёнка неспешно двинулась в путь. Перевязка облегчила боль, и воин заснул беспокойным сном. Проснулся христианин от гула голосов у себя над головой, они неслись со всех сторон: разом говорило много мужчин и лишь один женский голос звучал им в противовес:

— Христианский воин… Раненый, но сильный и выносливый… Он выживет и оправится от раны… Моя добыча… Могу продать… Сын умирает от голода и болезни… Нужна еда и кров.

Скосив глаза в сторону, раненый обнаружил, что телегу окружает плотное кольцо норманнов, сверкающих доспехами и шлемами, вооружённых до зубов. Чуть поодаль стояли телеги с награбленным добром, к которым в страхе жались связанные пленники. Воины варваров говорили одновременно, потому наслоение звуков их речи не давало христианину понять суть разговора. Но перебранка эта очень напоминала торг. А вот последние слова женщины, она стояла совсем близко к телеге, разъяснили всё:

— Богатая одежда… Получите хороший выкуп… Даром не отдам.

Эти слова повергли христианина в дрожь возмущения — его умирающего продают, как вещь или мешок сена, как бездушный скот, но они же придали раненому силы. Воин попытался встать, но наконечники четырех копий упёрлись ему в грудь. Затянувшийся торг был закончен: четыре монеты, блеснув на солнце, зазвенели в подоле варварки. Тут же новый пленник был связан по рукам и ногам, а потом помещён на телегу поверх награбленного добра. Горячая и колкая обида на варваров слезами выплеснулись из глаз христианина.

Колонна двигалась неспешно, натужно скрипели колёса перегруженных повозок, за которыми брели ряды, утомлённых долгой ходьбой, пленников: людей разного ранга, уравненных одной верёвкой — селян, городских мастеров, зажиточных горожан, священников и простых монахов.

Раненный лежал на спине и смотрел на небосвод. Светло-голубое небо отразилось в глазах нового пленника, но они вдруг потемнели и налились чернотой, душа же переполнилась мстительной ненавистью ко всем язычникам — мирным и немирным, теперь все они навсегда стали его врагами и не было им ни милости, ни сострадания, ни прощения. Снова захотелось жить для того, чтобы, набравшись сил, убивать иноземцев снова и снова. Раненый воин и сам не заметил, как желание это, пронзив его насквозь, приобрело черты безумия: безумной жажды крови, желания неутолимой мести, испепеляющая нутро, безжалостная ненависть обуяли воина с головы до пят. Теперь он точно знал, что выживет любым путём и в любых условиях, потому что жизнь для безумца обрела новый смысл.

"Requiescet in pace…"

Светлой памяти моей дочери Марии посвящается.

"Первозданный крест на куполе Нидаросского храма Христа в зимний полдень даёт волю своей тени, максимальной, значимой и реально существующей. Но тень креста — не тень самого Бога. Тень же Христа — сумерки веры и отражение антипода его. Веруй и спасёшься… Неверующим же язычникам отворятся врата Ада. И только страдания, смертельные и неотвратимые, способны очистить заблудшие души… Иногда же лишь кровь может смыть грех закоснелого язычества… А чистые от скверны заблуждений и, тем обновлённые, они, души эти, направятся прямой дорогой в Рай…"

2. Волк-оборотень появляется вновь. Безмолвный свидетель. Сумерки нагрянули внезапно. А вслед за ними ночь чёрным туманом окутала Нидарос вместе с с окрестностями, погружая само городище в ночную дрёму, заполняя тьмой просторы лугов и все уголки опустевшего леса. Давно отзвучал последний удар храмового колокола. Один за другим исчезли, растворяясь во тьме, звуки человеческого жилья: голоса хозяев и их детей, звон посуды, разговоры слуг и рабов. Гаснет свет редких лучин и сальных светильников, но продолжает мерцать скудный отсвет догорающих очагов. Ночью здесь так тихо, что редкие отдаленные звуки — голоса людей, собачий лай, скрип дверей и лесных деревьев — слышны, будто они совсем рядом.

И вот теперь сонная ночная тишина целиком поглотила эту землю. Тьма, покой и тишина вокруг… Но вскоре всё изменилось — наступило время хозяйки ночного неба, Луны. Мертвенно-бледный, серебристо-безжизненный свет её разорвал туманный покров ночи, высвечивая тропинки, ведущие от стен Нидароса через спящие луга к величественному и таинственному ночному лесу. Как руками крестьянина, снимающими сноп колосьев с нивы, свет этот выхватил из тьмы дуб, веками стоявший на лесной опушке. Под сенью исполина многие лета нежились, множились, умирали и возрождались целые поколения лесных трав, ягод, цветоносных кустов. И всё это время дуб щедро дарил свои плоды лесному зверью. А люди издревле почитали его как древо Одина — привычный и безотказный порог старой веры, к которому смертные прибегали в надежде на помощь мудрого и могучего, но преданного теперь забвению, бога.

В свете луны женская фигурка, движущаяся к опушке леса, казалась едва различимой, то сливающейся с мраком ночи, то на короткий миг озаряемой лучами ночного светила. Шаги женщины замедлялись на взгорках и ускорялись на спусках лесной тропы, но по порывистой походке и частому дыханию видно было — она спешит. И всё время торопливого пути взволнованная и переполненная ночными страхами Инга, дочь рыбника Лейва Сноррисона и жена Харальда Каллессона, лодочника с пристани, обеими руками бережно прижимая к себе хнычущего ребёнка, завернутого в старый, поношенный, но всё ещё тёплый отцовский плащ, то и дело успокаивала малыша нежным материнским воркованием:

— Милый Рольф, успокойся и не плачь. Мы спешим за помощью к богу моих предков, Одину, к его чудотворному древу. Ты болен уже который день, но молитвы священника Николаса из Франкии не помогли. А вода, которую он называет святой, не возымела силы против твоей болезни. Он же всё время твердил, что нужно верить в силу его бога, Христа и отказаться от веры в старых богов, которая есть грех, а за грехи распятый бог наказывает жестоко. Потерпи, сынок, скоро мы уже придём…

Через короткое время Инга достигла подножия древнего дуба. Укутав Рольфа теплее, она уложила его поверх корней дерева.

— Здесь, под защитой Одина злые духи болезни не тронут тебя, мальчик мой. Они даже не найдут тебя здесь, оставшись караулить твою душу у самой колыбели. Всеотец защитит, он не даст злым духам овладеть тобою и отнять у тебя душу вместе со здоровьем… А я буду горячо молить его об этом. Не бойся. Видишь, мне тоже страшно, но ради тебя я убиваю свой страх. Потерпи немного, я верю — скоро тебе станет легче, — горячо шептала Инга, нежно поглаживая маленького Рольфа.

Она торопливо достала из-под одежды деревянную пластинку с чудодейственными рунами и подложила мальчику под голову. Затем, опустившись на колени и еле сдерживая набегающие слёзы, женщина стала безмолвно взывать к помощи древнего бога. Тем временем воздух посвежел, повеяло прохладой. И вот лёгкий ветер, слегка тронув ветви старого дуба, пробежался по кроне, шелестом своим, как будто отвечая на присутствие просительницы… Может быть Один, наконец, услышал мольбу страждущей женщины, обращённую к нему? А может быть это ночной ветер начал предрассветную прогулку по лесу… Но ребёнок успокоился и спокойно засопел, отправившись в страну сновидений.

Поглощённая заботами о ребёнке и молитвой, Инга не сразу уловила чужое присутствие, а ощутив его явно, лишь по тяжёлому дыханию стоявшего за спиной человека, наконец, обернулась. Черная фигура высилась рядом, в двух шагах… Человек же, если конечно эту безмолвную, холодную и страшную тень, можно было назвать человеком, стремительно шагнул навстречу.

Испуганная происходящим Инга ощутила густой запах ненависти, злого превосходства и смертельной опасности, исходящий от надвигающейся темноты. Глаза! Взгляд, доселе скрываемый куколем глухого чёрного плаща, сейчас перестал таиться. Серые и безжизненные глаза тени блеснули льдинками холода, а широкие зрачки теперь пристально смотрели в глаза Инги, открывая путь в бездну.

— Нет! Не трогай ребёнка! Уйди! Возьми меня, но сына оставь! — отчаянно крикнула женщина, выставив правую руку вперёд, а спиной заслонив малыша. — Чего ты хочешь? Что движет тобой? Ответа не последовало. А правая рука пришельца, вооружённая коротким широким мечом, сверкающей молнией выпорхнула из — под края чёрного плаща. Два едва уловимых движения… И тёмно-красный крест пауком расползся по груди несчастной, а она, захрипев упала на корни священного дуба рядом с маленьким Рольфом.

Но, о чудо, ребёнок продолжал спать… Кажется сам древний бог защитил его разум и не дал услышать предсмертный крик матери. Черный же человек продолжал своё неистовство — последовали ещё четыре удара, отделяющие конечности от тела, и последний — голова жертвы откатилась в сторону…

Несколько мгновений убийца ещё постоял над бездыханным телом жертвы, а затем перекрестившись, хриплым голосом произнёс:

— Прими, Господи, жертву мою. Ты не прекращаешь испытывать дух мой, но я стойко следую по пути, что ты указал мне в предсмертный час. Жаль, что тогда я не мог поступить, как сегодня. Пусть очищенная душа язычницы теперь свободно следует дорогой в Рай… Только смертельная мука способна снять грех закоснелого язычества и богопротивного торгашества. Всегда, только боль и смерть… Вот, что я отмерил вам, мерзкие варвары…

Плащом мёртвой Инги он стёр кровь с клинка и спрятал меч в ножны. А затем, порывшись в складках своего плаща, произнёс:

— Четыре — священное число, как четыре стороны света, как четыре конца креста и меча… Но для тебя, варварское отродье в женском обличии, у меня совсем другой счёт. Четыре, и я всегда добавляю ещё одну… На снятие греха со своей души, на индульгенцию, чтобы чистым и безгрешным вступить в Царствие Небесное.

И пять монет серебряным дождём упали на грудь жертвы. А освободившаяся ладонь судорожно сжала большой крест на груди убийцы, цепь которого заиграла в лучах лунного света мертвенным блеском. Зловещий незнакомец, перекрестившись ещё раз, аккуратно взял на руки спящего мальчика и покинул поляну у священного дуба.

Ещё один, возможно последний, предрассветный лунный луч посеребрил хохолок перьев на макушке старого филина, хранителя древнего дуба. Он видел и слышал всё. Птица осуждающе гукнула вслед уходящему призраку смерти. Пятый раз филин встретил приход человека в чёрном, несущего смерть, и теперь, безусловно, узнал его. Но… кому и что пернатый сможет поведать? Филин и сам понимал это, потому в очередной раз, негодующе покачав головой, закрыл усталые глаза и погрузился в тревожный сон.

3. Нидаросский храм Христа Спасителя и его служители. Утреннее солнце вступило в свои владения, тёплыми и светоносными лучами охватывая весь просыпающийся мир. День начинал свой путь с опушки близлежащего леса, неумолимо продвигаясь к домам и постройкам Нидароса, ютящимся вокруг основательной усадьбы короля Олава, а затем, ненадолго остановившись на небольшой площади городища и щедро наделив теплом и светом деревянную церковь, шагнул дальше. Этот храм Христа был построен совсем недавно — свежими досками всё ещё выделялся и благоухал его фасад, но на колокольне уже можно было заметить приличного размера колокол, на крутых боках которого сейчас плясало утреннее солнце.

Большой деревянный крест венчал купол церкви, величаво простираясь над городскими улочками, над всей мирской суетой, и виден он был издалека, потому вся округа до самого моря знала — здесь находится дом христианского Бога.

4. Пятый малыш и его отец. — Пятый! — с возмущением, обращённым непонятно к кому, произнёс епископ Николас. А затем наклонился и взял ребёнка на руки. Плащ, в который младенец был закутан руками любящей матери, был мокрым и холодным. Но поднятый с церковных ступеней ребёнок усердно взывал к окружающему миру, своим призывным плачем будоража округу. Личико его было бледным, потным и напряжённым, но синева холода ещё не обрела над ним полную власть. А голубые глазки малыша с надеждой нацелились прямо в жёсткое лицо священника. Ребёнок живо двигал ножками и не подавал признаков болезненной сонливости.

— Послушник Огге! Отворяй живее дверь! Младенец требует помощи и нашего участия в своей судьбе. Не на улице же ему лежать, бедолаге, — командным голосом произнёс епископ Нидаросский и через мгновение устремился в открывшийся проём, бросив в сторону Огге последние наставления. — Теперь, не медли — зови городскую стражу, пусть она проверит лес вокруг богомерзкого древа язычников. Что-то подсказывает мне, что очередная находка в виде изуродованного женского тела не замедлит быть. И вот ещё… Зайди потом в ближайший дом и захвати тёплое молоко с мёдом, чистую тряпицу и сухой мох. Торопись, Огге Сванссон!

И послушник тут же пустился исполнять поручения епископа Нидаросского. Уже из тьмы церковного помещения священнослужитель кинул последний взгляд в сторону удаляющегося молодого послушника. Умудрённого жизнью и людьми епископа давно уже настораживал внешний вид и повадки Огге Сванссона. «Почему он носит такую свободную рясу, ведь молодому человеку меньше всего хотелось бы выглядеть мешком с сеном в глазах окружающих?.. Что он старается скрыть под ней — телесное уродство или богатырскую стать? Где это деревенский парень научился так бесшумно передвигаться? И руки… Они похожи на руки воина, а не землепашца… Но, может я, хвала Господу, ошибаюсь. Ведь он набожен, исполнителен и старателен в изучении латыни и церковного письма, а та жизнь, которая сделала его таким необычным, возможно, уже далеко позади, и Огге теперь искренне стремится к Богу, стараясь замолить прежние грехи…», — в очередной раз пришло в голову недоверчивого священника. Но он оборвал эти мысли и вернулся к порогу церкви, чтобы проводить в её помещение слепого ирландца, а затем, оставив того у алтаря, поспешил в маленькую комнату за его пределами и, запалив свечи, углубился в осмотр, согревание и утешение младенца.

Мальчик же, согретый тёплым, подбитым мягким мехом, красным епископским плащом, покряхтев, заснул. От тепла и покоя лицо его порозовело, а дыхание стало спокойным и ровным…

В небольшой, но вместительной церкви — Нидаросском храме Христа Спасителя было сумрачно и прохладно, хотя яркое утреннее солнце и пыталось проникнуть внутрь через деревянные решётки в высоких стрельчатых окнах. Ставни в это время года ещё не закрывали, но света всё равно было недостаточно.

Немногочисленные прихожане уже собирались к утренней службе, и они, переговариваясь шёпотом и исполненные благоговейного трепета, заходили внутрь. В сумраке церковного покоя можно было различить несколько групп мужчин простого и зажиточного вида, женщин, одетых в добротные, а в большинстве, скромные платья из простой темной ткани, головы которых были покрыты светлыми платками: всего собралось около дюжины приверженцев новой веры, постоянно посещавших церковные службы, исповедовавшихся и причащавшихся регулярно. Серебряные кресты теперь совершенно открыто, поблёскивали на груди собравшихся.

Здесь, в доме Христа, прихожане искали и находили стороннее понимание, не чувствовали себя одинокими, окружёнными закоснелыми и враждебными язычниками, как это могло быть на любой улице их нового города.

И вот появился Огге Сванссон, исполнив все поручения епископа: в одной руке он держал маленькую крынку с молоком, в другой — приличный кусок чистой белой материи, в которую был завёрнут сухой мох, а из-за верёвочного пояса виднелся детский поильник. Услышав шаги послушника, Археподий Ирландец произнёс спокойным голосом:

— Поспеши в задний покой, послушник Огге! Епископ ждёт тебя с нетерпением. Возвращайся и зажги свечи, мне свет не нужен, но прихожанам нашим необходимо видеть алтарь, без образа его молитва не так скоро дойдёт до Господа. Я же начну службу.

Помощник кивнул и исчез в помещении за алтарём. А Ирландец, откашлявшись, приступил к проповеди:

— Дети мои во Христе! Сегодня колокол нашего храма не позвал вас на утреннюю встречу с Господом. Пятого хворого ребёнка нашли мы у дверей своих, и, радея о нём, задержались со службой. Невинны младенцы, ибо с рождения души их ещё не коснулись ереси мирской и не обрели греха. Матери же последних, погрязшие во тьме язычества, не богу поручили исцеление болезных детей своих, но к богомерзкому древу понесли, ища помощи и сострадания под кроной его, запятнав себя грязью греха мерзкого идолопоклонничества. Угодна ли Господу смерть страждущих младенцев? Нет! А карает он детей за языческие грехи родителей их, недугом серьёзным, но исчезающим в стенах Христова храма. Толика мощей святого Котрига явит чудо и младенец выздоровеет. Да убоится дьявольская хворь лика Господа нашего, Иисуса Христа, слова молитвы нашей к нему, силы святой воды! Частица мощей святого Котрига, хранящаяся в храме нашем, всегда была и будет щитом от козней Лукавого, происков Христовой тени. Но святая сила дарует благодать только крещёным! Радуюсь ли я смерти матерей, богопротивных язычниц, сделавших детей своих сиротами? Нет! Есть суд милосердного Бога нашего и мирской суд, божественно освящённый. Но нет праведности суда безумного одиночки, возомнившего себя Христовым палачом. Грех же гордыни, кощунства над верой и самообожествления не легче греха ереси языческой. Так помолимся же теперь, испросим милости божьей к нам и нашим близким, пришествие правды Христовой в наши края, справедливого суда над Антихристом, под личиной Христова ревнителя, скрывающегося среди нас и по сей час!

Уже свет свечей наполнил помещение церкви своим сиянием, и епископ Николас давно встал справа от алтаря, послушник же Огге Сванссон взял на руки спящего ребёнка и так стоял долго, а служба всё продолжалась.

В самом дальнем, и от того самом тёмном, углу церкви стоял мужчина в черном воинском плаще, он всё время безмолвствовал и не обращал внимание на окружающих, а взгляд молчуна был прикован к алтарю, его пересохшие губы в исступлении шептали слова молитвы. Левая рука человека застыла на бедре, как будто он придерживал ею рукоять меча — привычное движение опытного воина.

А вот свет солнца, неотвратимо стремящегося к зениту и, наконец, просочившегося через оконные решётки, соединяясь со светом, идущим от дверей и усиленный мерцанием свечей, отразился от крупного серебряного креста, висящего на груди молчаливой тени, от льдинок её неживых глаз. И теперь свет коснулся лица… Длинный шрам перечеркнул его от левой брови, через переносицу, до правого угла рта… Один миг и человек, сделав шаг назад, снова скрылся в тени. А через короткое время покинул помещение церкви.

Заключительное слово для завершения службы взял епископ Николас:

— Первозданный крест на куполе Нидаросского храма Христа в зимний полдень даёт волю своей тени, максимальной, значимой и реально существующей. Но тень креста — не тень Бога. Тень же Христа — сумерки веры и отражение антипода его. Веруй и спасёшься… Неверующим же язычникам отворятся врата Ада. И только страдания, смертельные и неотвратимые, способны очистить заблудшие души… Иногда же лишь кровь может смыть грех закоснелого язычества… А чистые от скверны заблуждений и, тем обновлённые, они, души эти, направятся прямой дорогой в Рай… Этого ребёнка, найденного нами сегодня на пороге храма. Того, что послушник Огге держит сейчас на руках, мы крестим и приобщим к мощам Святого Котрига, а затем отдадим кормилице, что сегодня снабдила его молоком и детскими вещами. Теперь церковь и Христова вера будут заботиться о сироте. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti! Amen!

И паства стройными голосами ответила:

— Gloria Patri, еt Filio, et Spiritu Sancto nunc, et in saecula saeculorum! Amen!

Напряжённо и с большими душевным затратами, требующими недюжинной воли, чтобы оставаться беспристрастным и одновременно убедительным, проповедовал в то лихое время христианский пастырь, разрываясь между надобностью поддержания и наставления на путь истинный, единоверцев и привлечения язычников в лоно церкви. Сложная, а порой, невыполнимая задача… Терпимость должна была сочетаться с настойчивостью, убеждённость — с отречением от благ мирских, противопоставление верований — с умением демонстрировать святость и свою правоту.

Прежде чем породить ряды верных, вера христианская должна была прежде явить себя — утвердиться и пустить корни, стать единственно правой в краю дремучего неверия, веками жившего языческим укладом, сделаться необходимым кирпичиком нарождающейся государственности. Что есть единый народ? Всё просто — один орган управления, единые законы для всех, единое жизненное пространство, единый язык и единый вера. Последнее — немаловажный объединяющий момент… Новая же вера не объединяет, а разделяет любой народ, как топор раскалывает на два лагеря: христиане и язычники, праведники и грешники, друзья и враги.

И это тот случай, когда внедрение нового ориентира веры сопряжено с пролитием крови людской, всеобщей озлобленностью и недоверием, когда государство перестает быть государством, а страна становится лёгкой добычей врага, когда разгорается и бесконтрольно катится по этой земле самая настоящая война за веру и против неверия, когда соотечественники призывают на помощь лютых недругов своего народа.

— Убери руки от младенца! Ты не сделаешь этого, монах! Не осквернишь мальца своей водой, словами и дыханием, своим злокозненным крестом! — этот крик отчаяния раздался от дверей церкви, а запыхавшийся человек, произнёсший эти слова, уже через несколько мгновений стоял рядом с епископом. — Я его отец! Я — Харальд Каллесон по прозвищу Лодочник. А Рольф — мой единственный сын. Отдай мне моего сына, служитель распятого бога. Или… Клянусь Одином, я убью тебя!

На этих словах возмутитель спокойствия смолк, потому что крепкая рука послушника Огге Сванссона легла ему на плечо и легонько сжала его. Прихожане же поспешили на помощь святому отцу, плотным кольцом окружив Огге и лодочника, а епископ Николас теперь оказался за его пределами.

— Как смел ты, мерзкий язычник, преступить порог Христова дома? Скверной несёт от тебя на всю округу. Будь ты проклят! Кара Господня настигнет тебя даже в Аду. Я бы сам сжёг твою жену, ведьму, поклонявшуюся идолу и чуть собственноручно не убившую своего единственного ребёнка, на священном, все очищающем костре. Сам бы сжёг! — набатным колоколом прозвучал голос епископа Нидаросского, и воцарился под самым сводом церкви, а затем каменной лавиной упал на голову несчастного лодочника.

— Стойте, добрые люди! Вы ведь христиане, а милость, сострадание и доброта Господня — безграничны. Пусть язычник уйдёт сам, а ребёнка мы ему вернём к вечерней молитве, после завершения обряда крещения. Иди с миром, лодочник! Сын твой сейчас находится под зашитой Бога, а кризис его болезни скоро минует — я, хвала Господу, знаю в этом толк. Иди и не доводи паству до греха рукоприкладства! Stol på meg, Вåtmann! Jeg vil ikke skade sønnen din! — негромкий, спокойный, но такой убедительный голос Альбана Ирландца разрядил всеобщее напряжение. Услышав родную речь из уст иноземца да ещё и священника, простолюдин оказался настолько ошарашен, что молча оставил помещение храма.

Вскоре присутствовавшие на службе прихожане покинули церковь и разошлись по своим делам, а утро, вовсю разгулявшееся по улицам Нидароса, призывно направляло его жителей к повседневным заботам. Лодочник же все сидел и сидел на краю церковного крыльца. Глаза язычника горели неугасимой злобой и ненавистью, а слёзы обиды, унижения и отчаяния не остужали их.

— Что происходит с этой страной — старой, доброй Норвегией! Где вы привычные, веками почитаемые и испытанные временем боги? Где вы, Один и Тор? Куда ушло ваше могущество? Или прожитые века повредили ваш слух, а глаза ваши стали безнадёжно слепыми? Что делать и как жить дальше? Неужели распятый бог сильнее моего одноглазого Всеотца? Почему?

_____________________

1. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti! Amen! (лат.) — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь!

2. Gloria Patri, еt Filio, et Spiritu Sancto nunc, et in saecula saeculorum! Amen! (лат.) — Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне и присно, и во веки веков! Аминь!

3. Stol på meg, Вåtmann! Jeg vil ikke skade sønnen din! (норв.) — Верь мне, Лодочник! Я не хочу причинять зла твоему сыну!

5. Аудиенция в сумерках. Два мира — светский и церковный. Сумерки тёмной мутью заполнили улицы, переулки, а так же всё пространство вокруг немногочисленных домов жителей новой столицы страны фьордов, площадь рядом с церковью и сам воздух, окружающий громаду королевской усадьбы. Солнце скрылось, оставляя обитателей Нидароса один на один с приближающейся ночной мглой, таинством тишины и кратковременным царством природной тьмы. Уже отзвучал колокольный звон, зовущий прихожан на вечернюю молитву, не так давно, и она закончилась, а присутствовавшие разошлись, освобождая служителей церкви от прямых обязанностей. В окнах домов, окружающих Нидаросский храм Христа, в очередной раз замерцал скудный огонь светочей, а тени хозяев широкими полосами вновь, то быстро, то медленно пересекали светлые полотна оконных проёмов, преображаясь в причудливые картины. Еще до вечерней молитвы крещёного Рольфа отдали молчаливому и, по — прежнему, враждебно настроенному отцу.

Теперь священнослужители стали свободными от службы и споро собрались к посещению королевской усадьбы-дворца. И вот через короткое время троица, быстро преодолев площадь перед церковью, и окунувшись в уличный мрак, бесстрашно двинулась в сторону жилища короля Олава Трюггвасона. Шедший впереди епископ Николас подсвечивал дорогу факелом, поэтому до цели они добрались без задержек. Движению Альбана помогал неизменный поводырь — Огге Сванссон: он уже давно стал его глазами, руками и ногами.

Утопающая в надвигающейся тьме усадьба короля Олава впечатляла своими размерами, массивными деревянными стенами, высокой крышей. На широком крыльце стояли четыре королевских стража, терпеливо ожидая ночной смены.

— Доложите королю Олаву о приходе епископа Нидаросского и его помощников! Нас трое и у нас важное дело, которое не терпит отлагательств, — властно произнёс Николас Ронский. Один из стражников мигом исчез за дверью, но скоро явился с ответом и, низко кланяясь, пригласил троицу внутрь.

— Король Олав примет вас, святые отцы. Но… он в плохом настроении… И вам это следует учитывать при высказывании просьб и разговоре с венценосцем, — наставительным тоном в след удаляющимися гостями прозвучала предостерегающая фраза королевского стража.

И вот перед священнослужителями открылись широкие и просторные залы с многочисленными арками и рельефно вырезанными стропилами. Света явно не хватало, но можно было разобрать, что стены драпировались красочным материалом: шелками ярких цветов, алым бархатом с золотым шитьём, гобеленами франкской работы. По краям узких и длинных окон висели тяжелые декоративные ткани, богато расшитые золотыми нитями, они мерцали красными и пурпурными шелками, прячась в отблеске немногочисленных свечей. Приглушенная теперь, но всё ещё яркая мешанина цветов радовала глаз, придавала помещениям тепло и уют и создавала празднично-торжественное настроение.

Посреди центрального зала припозднившихся посетителей уже ожидал Олав Трюггвасон — хозяин усадьбы — дворца. Священники остановились за десять шагов до массивного королевского кресла и с достоинством поклонились, тем самым отдавая дань уважения светской власти и её держателю.

— Приветствую тебя, Николас Ронский, и тебя, Альбан Ирландец, мой духовник. Здоровья вам и благополучия церкви нашей, находящейся под вашим неусыпным оком, — следуя скорее требованиям этикета, чем собственному желанию углубляться в длительные приветствия, произнёс король Олав.

— Тебе и твоему семейству желаем мы процветания, успехов и всяческих благ. Да упрочит Господь власть твою и вразумит народ твой, государь! — ответствовал за всех епископ Николас. — Позволь нам высказать боль свою и прибегнуть к помощи твоей… Теперь, как никогда ранее, нуждаемся мы во властной поддержке и просим не обделить церковь нашу королевским радением, в поисках истины и пресечении богомерзких деяний, творящихся в стольном граде твоём, король норвежский, христианин Олав Трюггвасон.

А Олав, как будто ждал этих слов, и только они прозвучали, король вскочил и резвой походкой направился к ожидающим ответа священникам. Сбоку его озарил свет очага, выхватив напряжённое узкое лицо и фигуру высокого роста, склонную к крайней худобе. Олав Трюггвасон обожал одежду тёмных тонов, вот и теперь на нём был плащ тёмно-синего цвета с чёрным куколем, свободно лежащим на плечах, больше всего он напоминал сейчас костлявого ворона, за что и получил своё прозвище — Кракабен, что означало Воронья Кость. Тридцать четыре года минуло Олаву, когда он, став норвежским королём, перебрался в эти края.

Говорят, что у королей не бывает простых судеб, но жизненные перипетии Олава Трюггвасона достойны целой саги. Судьба с самого начала была не милосердна к будущему королю: отец Олава, Трюггви Олавссон, внук первого короля Норвегии, Харальда Прекрасноволосого, был убит Гудрёдом, братом короля Харальда Серой Шкуры, своим двоюродным братом; дальше следовали долгие скитания по Свеарике, Гардарике, шестилетнее рабство у эстов, житьё и женитьба в стране вендов, набеги на Ирландию, вторая женитьба — теперь на Гиде, сестре Олава Кварана, короля Дублина, бесконечные битвы и борьба за власть — кровь, раны, победы, мимолётные радости и глубокие разочарования. И вот, в награду за лишения, не сломившие ни его волю, ни воинский дух, два года назад на всеобщем тинге Олав Трюггвасон был провозглашен верховным конунгом — королём Норвегии.

И ещё через год страна фьордов вышла из-под датской власти, а Олав в устье реки Нидельвы на месте старого торгового поселения Каупанг основал город Нидарос и сделал его своей новой, христианской столицей, не забыв и о постройке храма Христа в самом центре неё. Вернув власть над Норвегией, Олав стал ревностно насаждать христианскую веру: где словом, а где силой, принуждая свой народ к отказу от поклонения старым, языческим богам. Дело же это требовало огромного терпения и усилий, осторожного, вдумчивого и вразумляющего подхода.

Но король спешил сделать всё и сразу — он не признавал возражений и сомнений. Олав торопился: он как будто чувствовал морозное дыхание смерти за спиной, как будто бог, избранный им, непрестанно шептал на ухо: «если не сейчас, то никогда», как будто жил последний день. И лилась кровь язычников, а капища их предавались огню… Люд норвежский, включая и знать, и бондов, и крестьян, и торговцев раскололся на два лагеря. Немногие поддержали короля Олава, но многие противились его насильственному обращению в новую веру: незнатные роптали и прятали своё недовольство, готовясь выплеснуть его в подходящий момент; знатные сговаривались между собой и с врагами Норвегии — Данией и частью Швеции, её поддерживающей, совместно лелеяли планы расправы над новым королём и его верой в распятого Бога.

— Что ещё вы хотите свалить на мою голову, кроме известий о заговорах врагов и сплетен злопыхателей, непрестанных жалоб и издёвок хулителей нашей веры, святые отцы? — эти слова произнёс король Олав, находясь теперь в шаге от посетителей. Он был раздражён: ноздри большого носа раздувались подобно парусу драккара, а глаза угрожающе блестели. И для священников оставалось загадкой, что могло так надолго испортить настроение правителя — недобрая весть или семейные неурядицы…

— Преступление… — прошелестел в ответ голос Ирландца. — Государь, палач вернулся и он убивает опять… Пятый ребёнок сегодня был подкинут в наш храм.

— Уже знаю! И не только я один, весь Нидарос обсуждал это сегодня… Горожане в крайнем смятении: одни говорят, что женщину изуверски казнили христиане, другие — что язычники принесли её в жертву своему богу, Одину. Спокойных и рассудительных больше нет. Страх, забрав здравомыслие из голов, лишил отваги их сердца. Утром я бы непременно послал за вами, святые отцы, но раз вы здесь — будем говорить сейчас, — успокаиваясь и, видимо, уже избрав какое-то решение, ответил Олав Трюггвасон и предложил гостям. — Теперь присядем к столу и вместе обсудим как поступить далее.

Стол был длинным: если ближайший к говорившим конец освещался очагом и скудным мерцанием свечей, то дальний тонул во мраке. Странно, но с некоторых пор яркий свет стал раздражать короля Олава, очевидно из-за застарелой болезни глаз, по крайней мере, так объяснял эту хворь его лекарь. Не успели ещё священники расположиться за столом, а послушник Огге Сванссон встать за спину Альбана Ирландца, король Олав же, хлопнув в ладоши, провозгласил зычным голосом:

— Арн, проворный хольд! Пригласи моих помощников, что ожидают в соседнем помещении. Время совета настало. Священники наши уже здесь и откладывать встречу нет необходимости. Я не намерен ждать утра, когда все заинтересованные в происходящем, волею Господа нашего, собрались в моём дворце уже сейчас. Наступающая ночь — не помеха делам. Поспеши с исполнением воли моей, хольд! И Арн Сигурдссон родом из Вестфольда тут же удалился, сверкнув искрами широкого серебряного браслета на правом запястьи. Хольд всегда тщательно исполнял все поручения хозяина, немногие знали, что, именно, он возглавляет тайную службу короля.

Николас Ронский, услышав слова Олава Трюггвасона, насторожился. Он никогда не встречался с ближними помощниками короля ранее, конечно, он слышал о них неоднократно из уст самого Олава, но не имел возможности познакомиться близко. Королевские советники, приглашенные на встречу со священниками были не из тех, кто выпячивал себя перед людьми, кичась своим положением. Не отличались они и показной религиозностью: не толпились в первых рядах во время богослужений, предпочитая скромно стоять поодаль. Оттого и не видел Николас их лиц вблизи ни разу. Напряжённо ожидая этой встречи, епископ ещё раз ощутил горечь от своего положения в этой варварской стране, обременённой своими языческими устоями и своеобразной северной моралью.

Оба священнослужителя, сам епископ Нидаросский и Альбан Ирландец были здесь иностранцами, да ещё и иноверцами, «белыми воронами» тогдашнего норвежского общества по статусу, имуществу, языку и влиянию. Никто из народа не стремился сближаться с ними, а природная недоверчивость этих людей играла здесь решающую роль. Этот период зарождения норвежского христианства отличался отсутствием чёткого разделения полномочий между церковью и королевской властью: духовной власти как таковой не было, точнее не было никакой духовной власти: «кесарю — кесарево, а других претендентов на власть и внимание, просто нет и не может быть». Да и сама нарождающаяся церковь не имела возможности к ограничению мирского влияния власти короля. Франк по рождению, епископ по статусу, поднимающему его на недосягаемую высоту духовной и светской власти во Франкии, Николас, проживая теперь в Норвегии, отчётливо понимал ущербность своего сегодняшнего положение и остро переживал его: при подобном, довольно жёстком, разделении церкви и государства, священнослужители посещали королевские покои значительно реже ближних слуг короля — истопников, одевальщиков, пиршественных помощников, чашников, оружейников и т. д.

Не было традиции знакомить, даже ближних священников, со всем двором, ибо среди норвежских королей той поры бытовало такое мнение: «верующим и страждущим — храм церковный, слугам и ближним — всегда быть при правителе». Мановением руки епископ Никомонт отогнал от себя нахлынувшие греховные мысли и, перекрестившись, сосредоточился на входе в зал.

И вот в дальнем конце королевского покоя появились две тёмные фигуры, поклонились королю и бесшумно скользнули к ближнему краю стола. А затем, повинуясь повелительному жесту короля, расположились для беседы. В окружающем сумеречном свете они выглядели поразительно одинаково: темные, почти чёрные, силуэты высокого роста; приглушённый блеск металла на мощных шеях; мерцающий отсвет настороженных глаз. А если приглядеться, то один был выше ростом и отличался склонностью к худобе, а второй казался шире в плечах и отличался обильной сединой, поселившейса в смоляно-чёрной шевелюре Но запахи, которые они принесли с сбой… Они были разными. И чуткий нос слепца, Альбана Ирландца уловил это различие: с одной стороны волною пронёсся запах смазки для боевого железа, кожаного подкольчужника, конского пота, нагретых солнцем луговых трав вперемешку с полынью, с другой — лёгкие запахи церковных свечей и прелой кладбищенской земли, перебиваемые ароматом молока, сена и дыма очага. Только вот чуткий нос святого отца Альбана, не мог донести до хозяина ещё одну, но важную в представлении о гостях, деталь — лицо одного из королевских помощников уродовал безобразный шрам.

— Начальник хускарлов-телохранителей королевы Тиры — Квиг Чернобородый, — представил Олав Трюггвасон своего первого помощника и указал направо. — И мой советник по воинским вопросам. Он отвечает за охрану дворца и нашу с королевой безопасность, а так же имеет доступ во все дома и помещения Нидароса. В ответ безгласная тень подняла правую руку, на которой узким лучиком сверкнул золотой перстень.

— Ярл Гамли Лейвссон, — и король указала на второго гостя. — Мой градоправитель. Он начальствует над городской стражей, поддерживая порядок на торговой площади, городских стенах, а так же за их пределами — в крестьянских поселениях и рыбацких деревнях, что находятся у самой воды. Вы все знаете, что несчастье не так давно посетило и его дом: пропала молодая жена и чуть не умер годовалый ребёнок, который, слава Господу, выжил и теперь здравствует. Сегодня весь день мои помощники занимались поиском убийцы несчастной язычницы, не жалея ни себя, ни людей своих… И, как видно, никого пока не нашли.

— Но, государь, ведь виновники уже были найдены и казнены согласно решению королевского суда. Ими оказались два крестьянина и рыбак, ревновавшие своих жён к другим мужчинам и потворствовавшие языческим верованиям, оттого бешено противившиеся крещению своих детей. Под пыткой они сознались, что убивали своих неверных жён в отместку за крещение внезапно заболевших детей-малюток, — спокойно и размеренно прозвучал голос Ирландца.

— Всё верно, святой отец. Но… Я ещё никогда не видел крестьян и рыбаков, так ловко владеющих мечом. А расследованием причин их деяний занимался сам градоправитель, которому все доверяют безоговорочно… Вот и сегодня мы вместе объехали все поселения и деревни в поисках истины. Схвачен рыбак, бывший воин народного ополчения, но он всё отрицает, хотя в ночь убийства его не было дома. Теперь и меня начинают терзать сомнения в правильности выбранного пути поиска виновника последнего убийства… — это на слова Альбана ответил Квиг Чернобородый, его глухой басовитый голос раскатом разнёсся по пустому помещению основного королевского покоя и замер под стропилами.

— Мой король, бог мне свидетель, ведь убийцы признали свою вину. И они получили по заслугам — королевский суд не бывает неправым, ибо он освящён Господом нашим, Иисусом Христом, как суд божественной власти над мерзкими язычниками, чьё дыхание поганит воздух первого христианского города Норвегии. Уварен, что и жена моя, Кара, нашла смерть от рук богопротивных еретиков… Где теперь покоится её тело? Где теперь обитает её душа? — произнесла хриплым простуженным голосом вторая тень, очевидно принадлежащая ярлу Гамли Лейвссону, в приподнятой руке которого блеснул крест, свисающий с чёток.

— Крест, как символ веры христианской, призван очищать и просвещать души язычников, наставлять их на путь истинный, а не уничтожать их тела… Много ещё еретиков в этой стране. Но если убить всех, то через короткое время никто не сможет назваться норвежцем, а Норвегия вымрет, как любой народ, на который ранее обрушивался мор — коса безжалостной смерти…. - возразил Ирландец. — Стоит понять и воспринять всю сложность ситуации, в которой теперь оказались не только мы, служитель церкви, но и сама власть, весь Нидарос, весь народ норвежский…

— Ты прав, как всегда, святой отец Альбан, духовник мой… И своим внутренними очами видишь будущее чётче, а понимаешь настоящее шире и глубже других… Эти преступления совершены не только против христианской веры, но и против моей власти: они раскалывают страну мою надвое, баламутят народ мой, толкая на путь восстания и крови, в которой захлебнётся вся Норвегия. А ведь датчане только этого и ждут… Им ведь, всё равно где и на чём властвовать, они и на руинах страны моей закатят победный пир. И поэтому, зверя кровавого нужно изловить раньше, чем мы потеряем всё…

— Мы готовы государь. Укажи нам путь, направь к истине словом своим! — впервые за всё время совета просительно произнёс епископ Нидаросский Николас. Он пребывал в крайней задумчивости, а погружаясь в понимание сути происходящего и грядущего, наполнялся тревогой и недобрыми предчувствиями.

Король Олав наказал Альбану Ирландцу, в сопровождении послушника Огге Сванссона, обойти все пять семей, пострадавших от убийств молодых женщин: расспросить родственников, поговорить с соседями, посмотреть на сирот-малюток и узнать об их состоянии и содержании, побеседовать с простыми людьми и определить их настрой, отношение к христианской вере и самому королю Олаву — не только продвинуться в поисках убийцы, но и успокоить простолюдинов. Ярл Квиг Чернобородый получил наказ охранять церковь, организовать поиск датских послухов по всему городу, используя своих людей, сведущих в сыске, наладить более тесные отношения со знатью — выведать возможных союзников Дании и ярых язычников, стремящихся к поруганию веры Христовой. Ярл же Гамли Лейвссон был обязан следить за порядком в городе и на его стенах, продолжать поиск кровавого убийцы вне города, а так же в обществе королевских приближённых. Сам же король Олав решил обратиться к горожанам и приезжим на нидаросский торг с речью, призвать к спокойствию в городе и окрестностях, прилюдно обещать положить конец преступлениям, так всколыхнувшим некогда спокойную жизнь северной столицы Норвегии.

Трое служителей Христа возвращались в храм уже глухой ночью, сопровождаемые парой королевских стражников, факелами освещавших дорогу святым отцам. Ведомый послушником, Ирландец поймал себя на ощущении чего-то важного, почерпнутого из недавно услышанного разговора, впечатлении оставленном его звуками и запахами. С этим острым и тревожным запахом Альбан сегодня уже встречался. И Ирландец даже вспомнил когда и где — во время службы в церкви. Альбан хотел обратиться к епископу с вопросом, но тот напряжённо молчал, и Альбан оставил свою попытку обсуждения на потом. Но Ирландец не знал, что напряжённая молчаливость и видимая замкнутость епископа Николаса, связана с тем, что на его родном языке значилось, как некое "déjà vu" — он не мог вспомнить сразу, что показалось ему знакомым или навязчимым воспоминанием из прошлого: Ронский это когда-то или где-то неприменно видел, но так и не смог вспомнить, что, когда и где именно. И эта немощь выражалась подавленностью настроя епископа Нидаросского.

В голове послушника Огге тоже вертелись вопрошающие мысли, но высказывать их вслух тот себе не позволил, боялся показаться неучем или глупцом перед иноземцами — всё равно не поймут. Однако, являясь урождённым норвежцем, ещё раз остановил себя на каверзных мыслях: "Почему начальник королевских хускарлов не имеет светского ранга? Почему Квиг имеет лишь прозвище — он что безродный или у него никогда не было отца? А само его имя Квиг на норвежском означало вечно задиристого и драчливого бычка, и это совсем не вязалось с внешностью и повадками королевского помощника. Странно, что Гамли Лейвссон обращается к норвежскому королю "мой король", как франк или британец, или… датчанин, извечный враг норвежской короны, считавший Новегию своим уделом. Он что вражеский шпион?".

6. Король Олав и королева Тира Датская. Норвегия и Дания. Как-то внезапно подобрался конец северного лета. Но солнце всё ещё оставалось в силе. Вольготно возлежа на перине из пушистых белых облаков, оно лучилось довольной улыбкой, благосклонно озаряя ею долину, со всех сторон окружённую невысокими горами и стеной леса у их подножия. А с высоты этих гор можно было видеть, ослеплённый поздним летним солнцем Нидарос, как на ладони — от самого центра до окраин: деревянную церковь Христа, примыкающую своими воротами к небольшой площади; торговые ряды, полные торговцев и покупателей, вперемешку с праздношатающимися обывателями; массивную крышу королевского дворца; узкие улочки, разбегающиеся в разные стороны от торговых рядов; полторы дюжины добротных деревянных домов знатных жителей столицы, располагающихся вдоль городских улочек, и делающих их ещё уже; невысокую, но основательную и надёжную городскую стену; ряды низких и серых домов крестьян, ремесленников, рыбаков, лодочников и скотоводов; и, наконец, устье величественной Нидельвы, а за ним — край северного моря.

В этот час центр Нидароса казался особенно многолюдным, полным многоцветия одежд его обитателей и гостей, многоголос — голоса людской массы причудливо сочетались со звуками, издаваемыми многочисленными животными, и вторили им. И вот в воротах королевского дворца появилась группа богато одетых людей, сопровождаемая тремя священнослужителями и полусотней воинов королевской охраны. Достигнув края торговых рядов, процессия остановилась, а из-за спин дружинников выпорхнула горстка голосистых слуг, которая быстро достигнув людских рядов, провозгласила клич, многократно повторённый эхом:

— Жители Нидароса! Горожане и гости, торговцы и покупатели, простые и знатные! Король Олав желает говорить со своим народом! Внемлите государю!

Ропот удивления пробежал по людским рядам, но вскоре стих, а сами люди пододвинулись почти вплотную к охране, окружившей королевскую свиту. Теперь король Олав, его молодая супруга — Тира Датская и их окружение были хорошо видны всем, пришедшим на зов глашатаев. Воронья Кость выделялся среди придворных, державшихся вокруг него неплотным кольцом, отсутствием дорогого наряда — он снова надел простой тёмно-синий плащ без украшений и драгоценного шитья, а на голове красовалась чёрная широкополая ромейская шляпа, полностью затеняющая лицо.

Королева же, напротив, привлекала внимание дорогим платьем с искусным золотым шитьём и обилием разнообразных драгоценностей, отягощающих её шею, голову, кисти рук, а все пальцы были унизаны кольцами и перстнями. Казалось ей тяжело дышать от груза парадного платья и драгоценностей, но она мужественно выносила этот своеобразный показ богатства и власти своего мужа — короля. Первые же ряды собравшегося люда смогли бы рассмотреть в ней не венценосную особу, а высокую, стройную молодую женщину, которая не была слишком красивой, но это женское лицо обладало изрядной приятностью, ласкавшей взор, а волнение придавало всему облику королевы некоторую неповторимую прелесть. Худые щечки Тиры горели румянцем, большие выразительные глаза блестели, выдавая внутреннее смятение. И немногие, пристально всмотревшиеся в них, смогли бы увидеть кипучую ярость и неистово бурлящую ненависть, таящуюся в самой глубине зрачков женщины в королевском облачении. Вот, что значит быть особой королевских кровей.

В лице Тиры Господь наделил Олава Трюггвасона четвёртой супругой, а может и не Господь вовсе. Первая — Гейра Вендская, дочь короля Бурислава отличалась неженским умом и прозорливостью, во всём помогая мужу и поддерживая его влияние на подвластных землях. Вторая — Гюда Ирландская, сестра дублинского короля Олава III Кварана, дала Трюггвасону возможность прижиться на чужбине, а её родня обеспечила норвежцу возможность обогатиться, обогащаясь сама. Обе они сделали Олава королевски состоятельным, ещё до того, как тот сам стал королём Норвегии. Третью свою жену — язычницу по имени Гудрун Скеггидоттер, дочь знатного бонда Железного Скегги Олав старался не вспоминать. Этот брак был заключён по требованию родичей Железного Скегги, убитого за нежелание принять христианство. Совместная жизнь с Гудрун длилась уж очень коротко — в первую же брачную ночь она попыталась убить Олава, тем самым отомстить за отца. Но Трюггвасон сумел предотвратить нападение. После этого Гудрун покинула Олава и никогда более с ним не жила. Тира нужна была Трюггвасону не для души или потомства — для него она должна была стать щитом от Дании, вряд ли брат станет разорять земли сестры, вряд ли он станет вмешиваться в дела её мужа, а тем более, воевать с ним.

Сама Тира являлась дочерью датского короля Харальда Гормссона и, таким образом, приходилась сестрой датскому королю Свену Вилобородому. Первым браком она сочеталась со шведским принцем и претендентом на трон Стирбьёрном Сильным, сыном короля Олова Бьёрнссона. Однако Стирбьёрн погиб в битве при Фирисвеллире близ Уппсалы, сражаясь со своим дядей, королем Эриком Победоносным, за трон Швеции. И Тира оказалась вдовой. В следующий раз она была помолвлена с вендским королем Буриславом, но этому браку не суждено было осуществиться — Тира сбежала от мужа — язычника и старика. Впоследствии Тира договорилась о своем браке с Олавом Трюггвасоном, ставшим королём Норвегии, к неудовольствию своего брата Свена Вилобородого. Датский король хорошо знал неуёмный нрав и неуступчивость Трюггвасона, потому отказался выплатить Тире обещанное приданое.

Такого ещё не видел весь северный свет — подобным образом даже простолюдины никогда не поступали, не говоря уже о королевских семьях других земель. Муж даёт жене мунд, а та благодарит его приданым — оба довольны и обеспечены на будущее. Олав преподнёс свой дар супруге, а королевского приданного не получил. За это Тира много раз укоряла Трюггвасона. "Ты не умеешь ни настоять на своём, ни договариваться, ни взять своё силой" — теперь очень часто повторяла она. Свадьба состоялась, но венчания так и не последовало. Все перипетии с приданым и стали первой причиной разлада между супругами. Вторая последовала незамедлительно: король Олав обратился к правителю Вендланда — страны вендов, ища союза для войны с Данией — против её брата Свена Вилобородого.

Тщеславная Тира всегда мечтала стать датской королевой или, на худой конец, сделать Данией — Норвегию, потому относилась ко всему норвежскому с недоверием и пренебрежением. За что народ и прозвал её "Датчанкой". Прошло достаточно времени, но супруги всё еще находились под впечатлением ссоры.

— Люди Нидароса! Подданные мои! Народ норвежский, к тебе обращаюсь я, конунг конунгов Олав Трюггвасон, избранный тобою королём, — положив конец затянувшейся паузе, громко произнёс Олав. — Чёрные дела творятся в моей столице — убивают молодых женщин- язычниц, дерзнувших предоставить своих захворавших детей воле деревянных богов, тем самым окуная малышей в языческую скверну. За грехом всегда следует расплата — так учит Христова вера. Но кару насылает сам бог, а не кто — либо из смертных. Кто-то из вас уравнял себя с Господом, взяв на себя его право казнить или миловать. И это — величайший из грехов. Убивают, пусть и грешниц, но моих подданных, а я, как ваш господин, был и буду в ответе за всех вас перед богом и страной, ибо я — залог вашего грядущего. Но, Господь — свидетель, ни я, ни мои люди не причастны к этим преступлениям. Я и мои приближённые рассматриваем эти деяния как вызов королевской власти, всем жителям Нидароса, всему народу норвежскому. Только враг может так порочить Христову веру и веру в королевскую власть. Но кто бы он ни был, он — наш общий враг.

Горожане молча обдумывали речь короля, но молчание это длилось недолго, и уже через череду напряжённых мгновений вся площадь заполнилась возмущёнными криками, они то рассыпались и бренчали, как горсть обронённого на стол сухого гороха, то сливались в единый гул недовольства.

— Тинг! Нужен тинг! Пусть все сообща решают как теперь быть!

— Если бы убивали слуг Распятого Бога, то голова убийцы давно украшала бы городские ворота! Король Олав любит и защищает только своих единоверцев, а наши печали и наша смерть его не тревожат!

— Люди! Берите оружие! Городская стража спит спокойно, а страдаем мы, простой люд!

— Конунг наш перестал быть истинным конунгом, вождём всех! Он бессилен защитить семьи наши от злой погибели! Прежние конунги, хоть и чтили старых богов, а не Белого Христа, никогда бы не дали в обиду наших женщин и детей… Нам нужен другой конунг!

И уже без всякой команды цепи хускарлов короля Олава при поддержке городских стражей, вскинув щиты оттеснили первые ряды собравшихся, а королевская охрана стремительно заняла место перед властвующей четой, готовая в любое мгновение отразить нападение толпы, прикрыть щитами и телами своими, спасая от стрелы или брошенного копья.

— Стойте, нидаросцы! Остынь и внемли мне, народ мой! Не быть кровопролитию в стольном городе моём, как не быть и бунту в сердце державы нашей! Ибо крови этой жаждут только враги Норвегии! Но вы-то не враги, а настоящие норвежцы по духу и крови, так неужто мы перебьем здесь и сейчас друг друга на потеху датчанам и шведам? Стойте люди и выслушайте меня до конца! — это, отодвинув в стороны неохотно расступающихся воинов и остановившись в трёх шагах от первых рядов недовольных горожан, зычно воззвал Олав Трюггвасон, тем самым положив конец сумятице. И стоял он расслабленно-спокойно, демонстративно вытянув руки перед собой, без доспехов и оружия, только нижняя часть лица короля выглядела непривычно напряженной, да уголки губ слегка опустились. Шляпа не мешала Олаву говорить, и он в душе рад был, что толпа не видела пылающих гневом глаз его, а крайнее раздражение и волнение сейчас нужно было скрывать тщательно. Внешне невозмутимый, крепким и поставленным начальственным, слегка хрипловатым от морской соли голосом, Трюггвасон продолжил своё обращение к народу.

— Хей! Ты слышишь меня, народ норвежский!? Да, я принял веру Господа моего, Иисуса Христа! И не потому, что служители его, мои ближние люди, — тут он протянул руку в сторону епископа Николаса и Альбана Ирландца, — сманили меня посулами Божьей благодати или силой привели в лоно церкви Христовой. Нет! Не было того, как не было и любого понуждения к вере… Я всю свою молодость ходил в викинги и поклонялся деревянным богам, познал ведовство и гадание. Теперь же немногие помнят, почему я ношу прозвище Кракабен — Воронья Кость. А ведь в те далёкие годы меня знали как лучшего гадальщика на вороньей кости… Но знания эти, что стало понятным и осмысленным совсем недавно, не спасли бы меня от неминуемой гибели в Ирландии. Мне не нужно было кого-то предавать, покупать или убивать… Нужно было просто креститься — надеть символ Христа на шею, и всё! А Господь спас от врагов, уберёг от смерти, направил на путь истины вашего короля… Жаль мне, что народ наш так тёмен, что действуя на благо его, приходится обращать норвежцев в истинную веру насильно, ибо не ведаете вы, что теряете, уповая на деревянных богов, отдаваясь во власть их… Пока вы не поймёте этого, будет продолжать литься кровь язычников. Я, познавший Христа, не дам вам направиться в Ад с зашоренными языческой ересью глазами! Теперь же скажу последнее слово… Ранами Христовыми клянусь! — и король Олав, крепко обхватив свой серебряный нагрудный крест, впился в него губами в клятвенном поцелуе. — Убийца будет найден и наказан по нашим древним законам! Не будет ему христианского милосердия и никакие индульгенции не откроют убийце дорогу в Рай! Пусть это будет и по-язычески, но любой норвежец будь он христианин или нет, поймёт и не осудит меня, своего короля. И этот грех я возьму на себя добровольно! Священнослужители же наши, святые отцы Николас и Альбан помогут мне отмолить его, донесут до Господа покаяние души моей. Отныне лучшие люди станут искать и преследовать изувера, а ночная стража будет удвоена. В поселении за стеной же будет нести службу отдельный отряд из опытнейших воинов городской стражи.

Теперь в реакции окружающих не было паузы, единодушные и полные понимания сказанного королем, возгласы ударили по округе и, отразившись от стен ближайших домов, повисли над площадью.

— Олав Кракабен — наш король! Он такой же норвежец как и все мы! Верьте ему, люди!

— Пусть конунг поклянётся старыми богами, что сам встанет на нашу защиту! Так ему веры будет больше!

— Верьте королю Олаву! Слушайте его! Доверьтесь ему! И он не обманет надежд ваших!

— Славься, король Олав! И пусть старые и новые боги помогут тебе!

— Великий конунг! Ты — наша последняя надежда! Найди и убей кровавого зверя!

— Олав Трюггвасон, король наш! Помни, народ твой всегда с тобой. И в горе, и в радости! Слава королю норвежскому!

А Олав сделал ещё один, длинный и уверенный шаг, теперь вплотную приблизившись к рядам нидаросцев. И призывая к вниманию, высоко поднял правую руку.

— Клянусь исполнить наказы ваши, подданные мои! Верьте клятвам моим! Тебя же, народ мой, еще раз призываю в лоно церкви Христовой! Истинный и единый бог защитит вас, спасёт ваши души, направит помыслы на путь веры спасительной. Супруга моя Тира, дочь короля Харальда Гормссона по прозвищу Синезубый, согласилась на обряд венчания со мной, королём Норвегии! Вы слышите, норвежцы, Дания венчается с Норвегией! Свадьбу справил я перед людьми и народами нашими, оставаясь господином самому себе. Так пусть венчание двух христиан освятит их союз на небесах! Венчание — христианская клятва верности супругов перед Господом, самая крепкая клятва на свете. Королева ваша вскоре станет королевой от Бога, подав вам ещё один пример преклонения перед Господом! Единая страна — единый народ — единая вера! Вот к чему я стремлюсь, вздев на себя королевский венец! Святые отцы, готовьте обряд венчания, и весь народ мой я приглашаю на это торжество.

И король направил свой взгляд в сторону Тиры, которая теперь была хорошо видна собравшимся на площади людям: королевские телохранители, наблюдая результаты обращения Олава к толпе и, не видя больше угрозы для королевы, отступили на свои места в королевской свите. Вслед за Олововым взором к королеве метнулись и многочисленные взгляды толпы — всем хотелось видеть подтверждение словам короля, знак согласия со стороны самой Датчанки. Никто и не ведал, что творилось сейчас в душе молодой женщины, но она понимала свою решающую роль в этом действии и должна была поступить не как обычный человек, но как истинная королева. И Тира утвердительно кивнула головой, прижав правую ладонь к сердцу. Так же среди напряжения и суматохи никто не заметил какими глазами смотрели друг на друга два человека: градоправитель ярл Гамли Лейвссон и начальник королевских хускарлов-телохранителей Квиг Чернобородый. Подозрительность, недоверие, взаимная неприязнь сквозили в них. И оба не догадывались, что незаметный на общем фоне послушник Огге Сванссон, в свою очередь, внимательно наблюдал за ними. И взгляд этот был не взглядом простого созерцателя.

— Король Олав сказал тебе всё, народ норвежский! Королевская чета возвращается во дворец! Расходитесь люди и займитесь своими делами! — возгласили глашатаи Олава Трюггвасона. И нидаросцы стали расходиться с площади, а в торговых рядах, мастерских, скотных загонах, овощных лавках возобновилась суетная жизнь северной столицы. Мятеж не состоялся. Но так ли далеко сейчас от него отдалились король, королева, нидаросская знать, придворные и слуги, воины и их предводители, весь народ Норвегии?

_________________________

Скандинавский мунд — дар жениха невесте (мужа — жене). Жена получала мунд уже после свадьбы, а до этого он находился у сватов. В случае разрыва помолвки мунд не выплачивался. Если пара разводилась по инициативе мужа, то жена забирала мунд, если же без веской причины уходила она, то теряла мунд. Очевидно, что мунд был связан с понятием мундиума — покровительства-опеки-власти, под которым находилась женщина на протяжении своей жизни: сначала девушкой жила под опекой отца, старших братьев, иных родичей и/или опекуна, а после выхода замуж и выплаты мужем мунда — под опекой своего мужа. Мунд мог виглядеть в виде драгоценностей, денег или даже земельной собственности.

7. Лики столицы. За городской стеной. Светлый день продолжался, увлекая Альбана Ирландца и послушника-поводыря Огге Сванссона через круговорот торговой площади в разветвление улиц по направлению к городской стене. Ведь королевский наказ должен быть исполнен, и оба посланца понимали это одинаково хорошо. Несмотря на то, что погода стояла солнечная, а зелёный отлив листьев соперничал с восхитительной бирюзой неба, воздух был прохладен и свеж от присутствия моря, раскинувшегося совсем невдалеке, и вод близлежащей Нидельвы. Огге часто щурился — в глаза били лучики солнца, но Сваннсон блаженно улыбался, когда они непринуждённо скользили по его лицу. Сейчас в городе им нечего было опасаться — при свете дня, открыто на священнослужителей, почитаемых королём Олавом, никто не осмелился бы поднять руку. Кроме того, повсюду хватало городских стражников, следивших за порядком, не говоря уже о личной охране, навязанной Трюггвасоном — двух воинах с копьями на плечах и широкими мечами у пояса, повсюду следовавших за посланцами короля…

Покинув пределы торговой площади, путники ступили на дорогу, идущую далеко вниз. Широкая, но тесная сейчас, Торговая Дорога вела от площади к воротам Нидароса, а затем тянулась через строения посада и поселение бедноты к гавани. Теперь, в разгар дня, вдоль неё толпились люди повсеместного торга, заключая сделки и приторговывая тем, чему не нашлось места на рядах торговой площади: бородатые купцы продавали добро целыми судами, зазывая видных покупателей посмотреть и пощупать товар, находящийся в гавани; тут и там мелькали пронырливые торговцы мелкими, но дорогими вещами, с лёгкостью управляясь с объёмистыми наплечными сумами. А по самой дороге шумно катились возы с уже купленным товаром — покупатели спешили в гавань на погрузку своего, только что обретённого добра. Обогатившиеся в походах воины и приближённые короля Олава, не особо торгуясь, покупали, что кому приходилось по вкусу. Серебро ненадолго задерживалось в их кошелях, и поэтому в летнюю пору Нидарос кишел торговыми людьми из многих областей Норвегии.

Здесь можно было услышать не только северный говор, но и франкский, западнославянский, а так же новгородский басовитый говорок. И даже, не достигая ворот и не видя самой гавани, с Торговой Дороги можно было слышать как в порту неугомонно кипела работа — скрипели вороты, лязгали цепи, напрягаясь, гудели канаты, а бочонки, мешки и тюки с шумом громоздились на палубы, как над ними с криком разрезали воздух чайки, а грохот бревенчатого настила, под подъезжающими тяжело груженными повозками временами заглушал их. И, если напрячь слух, можно было даже разобрать громкое эхо рыбацких голосов: у края воды смолились лодки, и черный дым, клубясь, поднимался от костров к ясному небу.

Альбан Ирландец, медленно ведомый верным поводырём, чутко уловил, доносившиеся с пристани запахи смолы и соленой рыбы, а его уши, оценивая разницу в шуме волн, подсказали, что в недалекой морской воде колыхались страшные корабли норманнов: легкие «морские змеи» — драккары и более тяжелые, снабженные палубой торговые суда — кнорры. Огге Сванссон же со своего места смог разобрать как медлительные мохноногие кони влекли к мельнице баржу с зерном… Мельница шумела, мелькая широкими лопастями обомшелого колеса. Рядом с запрудой тянулись деревянные мостки малой пристани, куда причаливали плоскодонные барки рыбаков. Слышался смех женщин, стирающих бельё и стук их вальков, немного в стороне пылал костер, где по воле зажиточных христиан нидаросской общины готовилась похлебка для бедных и неимущих. Нищие толпились вокруг, жадно вдыхая запах вожделенной пищи; хрипло мяукали, дожидаясь нечаянной подачки, облезлые бродячие коты, путающиеся под ногами звенящих кольчугами рослых городских стражников.

Многие из них знали священнослужителей в лицо, Огге же многих помнил по именам. Послушник сдержанным кивком отвечал на приветствия воинов, и по его знаку Археподий степенно наклонял голову, отдавая дань уважения обязанностям стражей и соблюдая приличия, стараясь оставаться одновременно внушительно-спокойным и доброжелательным. Тем не менее Ирландец чувствовал к себе интерес с примесью восхищения, то и дело подступающий со стороны.

А через некоторое время святой отец и поводырь уже шагали по местам старого городища, торгового поселения Каупанг. Они миновали руины квадратной башни, камни которой частью пошли на восстановление моста через ров, огибающий стены Нидароса, и свернули в узкую улочку, уводящую в глубь городских кварталов, направляясь к боковым воротам, напрямую выводящим к месту следования путников. Здесь было не менее людно… Стайки псов и детей сновали между прохожими; гогоча, пробирались к реке гуси, погоняемые тощим рабом в ошейнике… Дребезжали горшки, горой наваленные в повозке, влекомой маленьким черной лошадью. Скрипели колеса, а из открытых окон доносились голоса бранившихся женщин, вылетал клубами чад прогорклого масла и жар печей… Телохранителям посланцев приходилось расталкивать прохожих, расчищая путь.

Под ногами гремели доски, которыми, по северному обычаю, была вымощена улица. Крытые соломой жилища со стенами из расщепленных бревен, вбитых стоймя, соседствовали со старыми постройками времён торгового поселения. Ныне лишь в немногих домах в соломенных кровлях сохранялись закоптелые отдушины для выхода дыма. Большинство местных жителей, разбогатев в походах, обзавелись закрытыми очагами и дымоходами, а также могли позволить себе такую роскошь, как окна, где в переплеты были вставлены маленькие листки слюды, куски промасленного холста и даже стеклянные вставки в свинцовых рамах, весело блестевшие в лучах солнца. Подчас среди пестроты городской застройки можно было увидеть основательные толстостенные избы, уцелевший с далёких времён, длинные и узкие дома с крытыми дёрном крышами. Изгороди большей частью были невысоки, и не составляло труда заглянуть в любой дворик, где тянулись овощные гряды, играли дети, женщины белили холсты. Кое-где у входа в жилье болтались подвешенные за задние ноги бараньи и говяжьи туши со вспоротым брюхом, как знак того, что готовился обильный обед или ужин для многолюдной семьи.

Огге Сванссон и Альбан Ирландец довольно быстро миновали этот отрезок пути: посланцы короля крепко держались за руки, а ноги их теперь шагали проворней, сами же путники задались лишь одной целью — быстрее покинуть эти места и добраться до вожделенных ворот, городская сутолока и тяжёлые запахи, особенно ощутимые здесь, утомили обоих. Городскую стену они миновали беспрепятственно: бдительные стражи, издалека заприметив живописную королевскую охрану, сопровождавшую священнослужителей, загодя отворили ворота. Свежий ветерок, срывающийся с поверхности близкой воды, охладил путников и дал возможность отдышаться. И уже не спеша они перешли по мосту через ров. Впереди лежал кузнецкий посад и поселение городской бедноты. Кузни располагались поближе к воде, так было удобней и безопасней, потому что уменьшало угрозу пожара в городе. Хозяева же их проживали в непосредственной близости к торговой площади, церкви и дворцу-усадьбе короля Олава. Квартал кузнецов был одним из самых зажиточных в Нидаросе. Об этом свидетельствовали и добротные дома, и массивные двери с тяжелыми запорами.

Здесь обитало особенно много кузнецов-оружейников. Их сталь считалась лучшей в Скандии, а воинам всегда есть дело до кузнечных мастеров — от конской упряжи и ковки лошадей до искусно сплетенных кольчуг из неописуемо мелких колечек, за каждую из которых можно получить целое стадо гладких и упитанных коров или деревню со средним достатком. Священнослужители остановились и огляделись, прислушиваясь. Совсем близко возмущённо ржали лошади, пахло палеными копытами, и этот запах смешивался с запахами древесного угля, каленого металла, оружейной смазки и дубленой кожи. Пользуясь доброй погодой, здешние мастера работали на воздухе. Отовсюду слышался перезвон молотов и крохотных молоточков-чеканов, ударявших по наковальням. Люди здесь жили своей жизнью, иными заботами, иными звуками и иными запахами, так непохожими на городские.

Когда послушник и святой отец вступили во двор кузнеца Хаки Оспаксона по прозвищу Наковальня, тот под навесом трудился над лемехом плуга. Хаки был одним из прихожан Нидаросского храма Христа, а так же исключением из бытовавшего мнения о близости всех кузнецов к языческому богу Тору, наделяющему их мудростью и силой, тайно раскрывающему избранным божественные навыки кузнечного мастерства. Силу, мудрость, покладистый нрав вместе с тайнами ремесла этот кузнец получил по наследству от своего отца, а отец — от деда, а дед — от прадеда. К вере же в Христа Оспаксон пришёл добровольно и по убеждению: его жена Сигрид была христианкой с рождения и донесла до язычника мужа свет веры, а случай её выздоровления от коварной болезни, убоявшейся молитв и святой воды, только подтолкнул кузнеца к принятию решения.

Рядом раздувал горн мускулистый юноша, длинные и грязные волосы которого были охвачены кожаным ремешком. Когда-то его звали Ательредом — он вел привольнуюжизнь в роду зажиточного селянина в Британии, но был взят в плен датчанами и продан нынешнему норвежскому королю Олаву ещё во времена его последнего похода в Британию. Теперь иноземца звали Атли Кузнецом и никто не мешал, даже не препятсвовал тому покланяться Христу. В своё время Хаки упросил продать юношу ему в подручные, не думая обременять того тяжелым и изнурительным трудом кузнеца. Но видно не судьба была Атли вести покаянный образ жизни: он вновь научился жить в миру, его мышцы налились от тяжелой работы, а дух окреп и молился он теперь вместе с хозяином и хозяйкой Давно, перестав быть рабом, Атли жил свободно и крест носил без утайки. Именно Атли первым заметил прибывших и окликнул Хаки. Оспаксон — великан с седеющей, косматой гривой волос отложил работу и направился к священнослужителям, скаля в улыбке белые и крепкие зубы.

Обнажённый торс кузнеца прикрывал лишь прожженный во многих местах кожаный передник, могучие узловатые руки были покрыты густой, как исландский мох, растительностью, только не зелёной, а рыжей. Хаки степенно и с чувством собственного достоинства поклонился Альбану Ирландцу, а на его губах продолжала играть доброжелательная улыбка:

— Господь свидетель, тому как я рад нашей встрече, преподобный Альбан! Рад и тебе, собирающемуся принять постриг, послушник Огге Сванссон! Что привело вас ко мне, священнослужители, ближние слуги Господа нашего? Чем я, простой мирянин, смогу помочь святой церкви?

— Мир вам, дети мои! Да прибудет с вами Господь в житие и трудах, а также и мыслях ваших! Чистые помыслы и дела всегда возблагодаримы свыше, — ответил на приветствие святой отец и поочерёдно перекрестил Хаки и Озрика, преклонивших перед ним колени. А затем приступил к объяснениям, закончившимся просьбой проводить его с помощником в семьи погибших женщин, к людям воспитывающим теперь крещённых при необычных обстоятельствах младенцев. Кузнец внимательно выслушал святого отца и пообещал после окончания работы сопроводить его в дома бедноты, оказалось он знал этих женщин, младенцев и семьи, которые постигло внезапное и ужасное горе. Сейчас же он просил высоких гостей оказать честь и отобедать под его кровом, так как предпринятое ими пешее путешествие могло подточить силы посланцев короля, которые теперь просто необходимо было подкрепить.

Альбан Ирландец держался с Хаки и Атли по-отечески просто — приветливо и благожелательно, послушник же, постоянно находившийся у священника за спиной, упорно молчал и старался держаться в его тени. Но кузнец Хаки всё же нашёл возможность обратиться к Огге со словами:

— Скажи, послушник Огге, не могли ли мы видеться раньше? Мне кажется знакомым твой взгляд, вот если бы я ещё мог услышать твой голос, то точно сказал бы, что мы встречались раньше при дворе конунга Олава, тогда ещё не ставшего королём… В то время, не будучи с головой вовлечённым в кузнечное ремесло, я часто бывал при дворе Трюггвасона и был знаком со многими его хускарлами-телохранителями… И что-то подсказывает мне, мы были знакомы в ту пору, помощник святого отца, Огге Сванссон… Молчишь? Ну и я не буду донимать тебя досужими разговорами, а вернусь к своей работе.

— Добрый человек, не стоит волноваться! Ведь Огге всего лишь послушник и мой поводырь — молодой человек, только ступивший на путь веры, и потому не связанный священными обетами, определяющими безукоризненный путь служителя церкви. Да и мало ли на свете похожих людей? И нет в этом парне ни лжи, ни фальши, ни злоумышления, уж можешь мне поверить, прихожанин Хаки Оспаксон, — успокоил кузнеца твёрдый голос Ирландца, вселив в единоверца уверенность в ошибке. И мастер удалился в кузню, работа требовала его непременного участия.

Ожидая, пока Хаки закончит работу, Сванссон и святой отец уселись на траву, блаженно вытянув усталые ноги. Охрана держалась вокруг кузнеца, разглядывая предлагаемые на продажу наконечники копий и метательные ножи. Щурясь от солнца, Огге глядел на алые кисти рябины у ворот. Рябина уродилась богатой — значит, зима вновь будет холодной, как и прошлая, когда в окрестностях Нидароса царил голод. Столицы он не коснулся, и жители её только из разговоров пришлых знали о том, что в некоторых ближних селениях люди ели падаль, кору с деревьев, даже солому с кровель, а Нидарос наполнился нищими, скапливавшимися у церкви или у дворца правителя Олава в ожидании подаяния. Страшно было глядеть на их полуголые, посиневшие от мороза тела. Пришедшие грелись у костров, но король приказывал на ночь гасить огни во избежание пожаров. По утрам отряды стражи собирали и хоронили за городской стеной окоченевшие тела бедняков. Альбана Ирландца возмущало, что Олав так немилосерден к страждущим, но епископ Николас убедил его — иного выхода нет, если к голоду и холодам прибавятся разруха и мор — никому лучше не станет, а сам король Олав и без того оказывает им благодеяние, не гоня от стен своей столицы.

Солнечное тепло, расслабляющее влияние погоды, настраивающие на короткий отдых, а так же благоприятность момента толкнули Огге на сокровенную беседу, и он, наконец, собравшись с духом, спросил священника, вывалив целый ворох, так волновавших его вопросов:

— Преподобный отче, как может король Олав натравливать христиан на язычников, безжалостно истребляя последних? Или ему не ведомо, какое зло несёт в себе такое отношение к вере? Почему же правитель чаще прибегает к оружию, чем к слову? Возможны ли мир и новая вера на земле норвежской без крови, проклятий и бесконечного ряда смертей? Ведь, там где оружие, там и война!

Святой отец терпеливо вынес этот град словесных откровений, безудержно сорвавшихся из уст юноши. Невидящие глаза Ирландца, застланные белёсыми льдинками болезни, теперь прямо и не мигая смотрели, казалось, в самую душу Огге, а сухонькая рука священника легла на колено послушника, тем самым усмиряя поток негодования и переводя внимание юноши в другое русло.

— Сын мой, а разве мир куётся не при помощи оружия? Вспомни своих предков… Разве знаменитые и славные конунги ваши не поступали так же, чтобы смирять непокорных? А ведь и у них, и у народа тогда тоже была одна вера… Но было ли единство в самом народе? Был ли крепким мир на его землях? И на чём же он держался? Прости, что отвечаю вопросами на твои вопросы, послушник Огге.

Мысленно осуждая себя за допущенный промах, Альбан смолк на несколько мгновений, как будто бы взял короткую передышку перед большой и важной речью. Вдохнул, выдохнул и неспешно продолжил:

— Да будет тебе известно, сын мой, что еще Амвросий Медиоланский, духовник императора Грациана, в своем учении о войне основной упор делал на соблюдение закона справедливости. Если война, писал он, способствует восстановлению мира, то такая война справедлива и является благом. Только представь себе, как это звучит… Война и благо!

Сванссон не мог не прислушаться к словам Ирландца, к тому же речь шла о короле Олаве, и похвала ему из уст достойного священника значила немало.

— Поистине Олав Трюггвасон рожден чтобы властвовать на этих землях… После того как здесь хозяйничали языческие правители, отделяя и отдаляя страну фьордов от всего остального мира, теперь Норвегия впервые познала истинное благоденствие: неделимость владений и открытость для веры христовой, стремление к объединению мирской и духовной власти. И Олава Кракабена, сегодняшнего её короля я знаю давно… Теперь же это не тот норвежский конунг Олав, что спас меня в Ирландии, и я искренне рад этой перемене.

Священник поведал Огге, как много сделал нынешний правитель, бывший язычник, для их теперь общей родины. Он восстановил старое торговое поселение, воздвиг городские стены, отремонтировал мост, очистил реку, укрепил берега и отстроил множество новых кварталов: король Олав повел себя, как истинный хозяин, и город называется ныне столицей по полному праву.

— Разумеется, Трюггвасон зачастую ведет себя как язычник, но то не от сомнений в вере, а от отсутствия достаточного опыта, опыта христианского правителя, — продолжил свои наставления Ирландец. — Для тех же владений, которые он признал своими, его правление — подлинное благо. Северные воины, закаленные и дисциплинированные, чтут его, как вождя, и по его приказу готовы выполнять любые обязанности. Они обеспечивают город топливом, не гнушаются добывать торф и жечь древесный уголь, надзирают за строительством и занимаются ремеслами. Они объезжают лошадей, пасут и забивают скот, ремонтируют и охраняют дороги. Всем известно, что король Олав в своих землях поощряет торговлю. А разве то, что он открыто поддерживает повсеместное строительство христианских церквей, а воины и ярлы его добровольно принимают крещение, разве одно это не говорит о том, что Северный Путь, именуемый ныне Норвегией, может надеяться на милость небес? А теперь, Огге, постарайся представить, куда шагнула нога в христианском башмаке, направляемая сегодняшним норвежским королём: он крестил норвежские провинции Вик, Агдир, Рогаланд; от него крещение принял и Лейв Эриксон, который привез епископа из Норвегии в Гренландию для крещения страны вечного холода; по приказу Олава христианство приняло всё население Оркнеев и даже сам их правитель; по велению Олава епископом Тангбрандом крещена Исландия. Вот так, сын мой во Христе.

С долей восхищения повествуя об этом, Альбан не скрывал расположения к деятельному правителю, и тем не менее его истинная цель оставалась по-прежнему недостижимой, ибо этой целью было привести всех остальных скандинавских варваров и их вождей в лоно Христовой церкви, да так, чтобы они остались там по убеждению, а не по принуждению со стороны. Разговор утомил Ирландца, слишком много внутренних сил потребовалось для поддержания внешней невозмутимости и придания крайней убедительности сказанному в ответ на вопросы послушника. И он решил закончить свои откровения следующими словами:

— Сын мой, вас северян, сызмальства впитавших веру в своих кровавых богов, сжившихся с ними, совсем не просто заставить уверовать, что Спаситель, бродивший по земле в рубище, защищавший блудниц и исцелявший нищих, превосходит языческих небожителей. Для пришествия веры достаточно лишь короткого промежутка времени, но для её полного приятия и укоренения — годы и десятилетия, поколения… И всё это должно исходить от правителя, ведь он — глава народу своему. А вот то, что теперь, приняв христианскую веру, король Олав уже на равных вступит в круг монархов Европы, — не может оставить его самого равнодушным ни к вере, ни к власти, ни к людям… Да, временами он всё еще полагается на силу своего оружия, но видит Бог, что, став правителем, этот викинг по рождению куда более склонен созидать и пожинать плоды своих трудов, нежели тратить время и людские жизни в кровопролитных походах.

— Но ведь, тогда его вера может и не стать выстраданной по-настоящему! Он обменяет её на выгоды, и вовсе не будет заинтересован убеждаться в истинной силе Христа, таким людям вера во власть с лихвой заменяет веру в Бога, — с жаром возразил Огге.

— Для начала достаточно подвести к купели королеву, а уж затем начать заботиться о спасении души целого народа, который до сих пор разрывается между королём-христианином и королевой-язычницей. И это значит, что он, народ этот, не так уж и един, хотя все зовут друг друга норвежцами.

Послушник уловил нотки напряжения в голосе священника, расценив их как признак усталости, и решил закончить разговор, вставив последнюю фразу.

— Преподобный, Альбан… Я умоляю, вас, не забывать, что мы не в Ирландии, Франкии или Британии и даже не в Исландии. Здесь всё по-другому! Пролитая кровь всегда будет взывать к ответному кровопролитию. И сила железа сегодня, как не прискорбно, выше силы и влияния креста… Да, я верю королю Олаву! И ещё я верю в Христа, но, если засверкает сталь и возникнет угроза вашей жизни или жизни короля, то я не полезу за пояс, в поисках слова Божьего.

Мастер Хаки Оспаксон появился внезапно и, отдуваясь от жара и дымного воздуха кузни, позвал священнослужителей к обеду. А послушник Огге опять уловил в его взгляде и голосе тщательно скрываемый интерес. Или может быть кузнецу удалось подслушать их разговор? Вольно или невольно теперь уже не имело значения: Сванссон был начеку, спрятав за благодарной улыбкой насторожённость духа и готовность к любой опасности.

8. За стенами Нидароса. Ряса, крест и руны. Полдень плавно переместился к границе вечера, а солнце стало медленно, но неумолимо тянуться к закатной стороне. Зелень листвы постепенно погрузилась в лёгкую тень, а травы приобрели неповторимый по глубине тёмно-изумрудный оттенок. Казалось теперь, что окружающие мир краски, насытившись дневным блеском и сиянием, молчаливо меркли в ожидании сумерек.

Слегка отяжелевшие и разомлевшие после обильного обеда путники, направляемые мастером-кузнецом, наконец, достигли цели своего путешествия — поселение нидаросской бедноты лежало теперь в паре десятков шагов от королевских посланников. По сравнению с богатой городской палитрой, здесь преобладал грязно-серый цвет нужды и нищенства, а контрастная чернота одеяний священнослужителей в сочетании с серебристым блеском доспехов сопровождения — как луч солнца, пронизывающий предгрозовые тучи, привлекли к себе внимание угрюмых поселенцев. И они шумной, гомонящей рекой двинулись навстречу пришельцам.

Альбан Ирландец и послушник Огге чётко слышали недовольные голоса бедноты, приближающиеся крики протеста. Тут собрались сплошь простые люди: крестьяне в длинных заношенных рубахах и грубых башмаках; рыбаки в ещё непросохшей одежде, поблёскивающей свежей рыбьей чешуёй; крикливые лодочники, прихватившие с собой вёсла; пастухи с кнутами и собаками. Мужчин сопровождали их жёны и дети, блеял и мычал потревоженный людским шумом немногочисленный скот.

«Вот такая она теперь, языческая Норвегия, — пронеслось в голове Огге Сванссона. — И она не упустит всякую возможность навредить нам, приверженцам новой веры, в которых видит главных врагов старого, но привычного жизненного уклада. Своим приходом мы разворошили осиное гнездо. Что же, надо держать ухо востро…».

— Что случилось? Что ты видишь, послушник Огге, — насторожённо спросил святой отец, внешне сохранявший спокойствие.

Гам ещё больше усилился, толпа была настолько плотной, что ни телохранители, ни священнослужители, вкупе с мастером Хаки Оспаксоном, не сумели продвинутся дальше.

— Они недовольны нашим появлением и дело может закончиться дракой, — громко, стараясь перекричать шум толпы, ответил священнику встревоженный Сванссон.

Охрана потеряла терпение. Древком копья прокладывая себе путь, один из телохранителей жестом приказал послушнику следовать за ним, прикрывать святого отца слева, оставаясь за спиной второго охранника, но через несколько шагов все посланники короля вынуждены были остановиться. Собравшиеся были настроены решительно — назревало столкновение с кровопролитием.

Стоявший позади всех кузнец вдруг пригнулся. Впрочем, в этом не было особой необходимости, толпе разгневанных мужчин сейчас было не до него: Хаки окружали лишь женщины да дети, не скрывавшие своего недовольства появлением служителей Распятого Бога и их охраны. Они лишь изредка бросали в мастера комья грязи и тугие пучки влажной травы. Пространство же, примерно в десять шагов, окружённое женщинами и детьми, было относительно свободным, последние всё же опасались подходить совсем близко к незваным гостям, защищённым вооружённой охраной. И тут мастер Хаки сдавленно крикнув: — Я за подмогой! Ждите помощи — вернусь со своими слугами и работниками! — опрометью кинулся назад через, с криками и визгом бросившуюся врассыпную, массу перепуганных женщин и детей.

Теперь пришельцев осталось четверо. Огге видел злость на лицах бедняков, их страх, обиду и тревогу, желание непременно вступить в схватку — но Альбан Ирландец по прежнему оставался спокоен, сосредоточенно о чём-то размышляя. Глаза священника были прикрыты, а нос ловил и оценивал каждый оттенок запахов, накатывающих из разъярённой толпы.

— Четыре шага назад! Оборона! — раздался клич одного из телохранителей. И защитники двинулись обратно, в освободившееся после бегства Хаки, пространство поляны, щиты их стремительно скользнули из-за спин в боевое положение, а наконечники копий остановились на расстоянии ладони от тел мужчин, находящихся в первом ряду толпы. Огге же, всё ещё пытаясь утихомирить язычников, в очередной раз воззвал к спокойствию и повиновению, но, когда его слова вызвали лишь очередную гневную тираду, в нем вспыхнуло безудержное раздражение… И рука послушника потянулась к боевому поясу телохранителя, на котором висел меч. Но, Свансон тот час же отдёрнул ладонь от оружия, укорив себя за несдержанность, слабодушие и видимое несоответствие образу смиренного послушника.

— Люди Норвегии! Поглядите на меня! Гляньте в мои глаза! — колоколом ударил голос святого отца Альбана, набатом пронёсшись над толпой язычников. Священник уверенно шагнул вперёд, раздвинув шиты охраны, и остановился в шаге от толпы. Он говорил на норвежском, на родном и понятном для всех собравшихся языке, том языке, которому за годы совместных странствий научил его Олав Трюггвасон, сегодняшний король норвежский. И теперь тишина сопутствовала говорившему: поражённые поведением и словами чужака, его совершенным бесстрашием, простые люди, бедняки-язычники вмиг смолкли и с широко раскрытыми от удивления глазами и ртами, замершими в невырвавшемся крике, отодвинулись вглубь поляны — они были сражены волей этого иноземца, волей которая сквозила из каждого, сказанного им слова.

— Я — сын простого человека, — как ни в чём не бывало продолжил святой отец. — Я — правнук язычника и христианки. Мои предки — из Ирландии. Вы считаете меня врагом потому, что я не жил здесь ранее, приняв и выстрадав ваши обычаи, потому, что крестился? Вы не хотите слушать меня? Так посмотрите ещё раз в мои глаза. Полюбуйтесь на мою слепоту! Ваши соплеменники отняли у меня зрение, но не смогли отнять веру в моего Бога, Иисуса Христа. Но заверяю всех — я пришёл сюда не мстить за себя и свою страну, а избавить вас от слепоты духа, коросты вашей израненной души. И я буду добрым другом любому, кто готов строить, а не разрушать. Любому, кто похоронит павших и начнет обрабатывать поля, вместо того чтобы проливать новую кровь. Любому, кто готов обогатиться честным трудом, а не грабежом и убийствами. Любому, кто хочет, бережно сохранив лучшее старое, принять лучшее новое. Ибо, только свет веры может развеять пелену заблуждений, убрать языческие бельма с ваших глаз. Церковь, которая является смыслом моей жизни и моим служением, не заставляет веровать в Христа — она учит слушать и слышать его откровения… Только слушать и стараться услышать ответ душой, а не ушами. Теперь Норвегия и мой дом тоже, а я не желал и не желаю зла своему дому, своей новой земле, своему новому народу.

Огге откровенно восхищался внутренней силой Ирландца, который всегда производил неизгладимое впечатление на людей своей внешностью, но он даже не предполагал, что святой отец может быть таким хорошим оратором-проповедником. Альбан вкладывал жар сердца в каждое своё слово. И эти слова не могли оставить безучастным любого слушателя потому, что они способны были обжигать без огня, вызывать и телесный, и душевный отклик. Послушник ещё раз обвел взглядом толпу. Эти люди явно не ожидали таких слов. Их всегда настраивали против христиан, но сейчас собравшимся нравилась разумная речь слепого человека в простой чёрной рясе, и это сбивало с толку.

— Что я могу предложить взамен страданий и испытаний жестокостью жизни? Что хорошего могу сказать вам, обездоленным бедностью, вам людям мизерного достатка? — вновь заговорил святой отец. — Идите в церковь — ищите бога, а не обронённое серебро, и вы будете в безопасности. С богом в душе вы сможете вести другую жизнь, спокойно возделывать свои небольшие поля и огороды, на которых предстоит работать и вашим правнукам, ловить рыбу и бить зверя, строить лодки. Не верьте тем, кто говорит, будто веру нужно подтверждать жестокостью и кровью, убийством себе подобных. Для того, чтобы придти к Богу или пожелать изменить свою жизнь нужна храбрость. Но… Храбр тот, кто ищет брод, а не бросается в бурные воды, где ему суждено утонуть. Храбр тот, кто опускает паруса в шторм, вместо того чтобы сражаться с ветром, который сломает мачту судна. Храбр тот, кто обойдет войско врага и вернется с подкреплением, чтобы обрести победу, а не тот, кто несется в бой, чтобы пасть от первого удара меча. И храбрость эта называется мужеством. Господь наш, Иисус Христос, родился и прожил свою короткую жизнь, оставаясь простым человеком — он познал и бедность, и лишения, а главное, он познал мужество и его цену. Там, на Голгофе он не убоялся смерти за нашу, христианскую жизнь, но палачи убоялись его самого, безоружного и распятого. Так вот, последними словами Господа, обращёнными к истязателям своим значатся следующие: " Я прощаю вас, люди, стоящие под моим крестом, ибо не ведаете вы, что творите. Пусть я умру, но слова мои, рано или поздно, отразятся в душах ваших, словами истинной веры в свет, добро и равноправие правды, которое и есть сама вера". Я не вижу вас, но чувствую порывы душ ваших и знаю, как усмирить их без крови и насилия. Верь мне, люд норвежский, ибо я на твоей стороне!

Когда священник договорил, люди в толпе переглянулись, пытаясь обрести поддержку окружающих и только тогда принять решение в отношении пришедших.

И вдруг кто-то в ярости воскликнул:

— Ты говоришь, что ты наш друг, но ты не доказал, что способен быть нам другом! Ваши люди убивают приверженцев старой веры, отказавшихся принять Распятого Бога! Они убили наших женщин, едва те ступили под сень дуба Одина, осиротили их детей!

В ответ Альбан покачал головой.

— Это клевета, ни я, ни мои единоверцы-христиане, ни сам король Олав никогда не отдавали такого приказа.

— Но почему мы должны верить тебе? Мы-то знаем, что наши старые боги иногда вынуждены лгать. Возможно, и ты лжешь.

— Вы можете довериться мне! — спокойно ответил святой отец.

— Почему? Чего стоит твоя клятва, если твоя рука в этот миг возлежит на кресте?

— Ты произносишь перед нами пламенные речи, но где твои дела, которые подтвердят правду слов?

Все больше возмущённых голосов звучали в толпе, сливаясь в единый гул растревоженного пчелиного роя.

— Почему мы должны пойти за тобой?

— Почему мы должны принести клятву твоему богу?

— Почему, чтобы жить лучше мы непременно должны покориться Распятому?

И тут на руку Альбана Ирландца легла горячая ладонь послушника Огге, в немой просьбе обращаясь к священнику. Святой отец всё понял и кивнул в знак одобрения.

— Тогда поверьте мне! Выслушайте меня! Говорите со мной! — так Огге воззвал к собравшимся.

— Почему? Кто ты такой, молодец в чёрной одежде жрецов Распятого Бога?

— Потому что я один из вас! — прозвучал ответ.

В толпе опять зашушукались, Огге же продолжал говорить — глухо, с хрипотцой, но уверенным голосом.

— Я — сын Скандии, дитя Норвегии. И я, и мой род сохранили честь своего народа, хотя и жилось нам нелегко. Мой отец, как и многие наши соплеменники, надеялся на лучшую судьбу во Франкии, но там и сгинул. Возможно, некоторые из вас приехали сюда, в столицу страны, не только за куском хлеба, вас влекла дорога приключений, мечта о достатке и богатстве. Оглядитесь вокруг и приглядитесь друг к другу, всех нас объединяет одно стремление — получить тут, в Нидаросе то, чего не возможно получить на чужбине. Вы отважны и мудры, потому и оставили родные места в надежде обрести здесь новый дом и новую жизнь. Теперь обращаюсь к вам я, один из вас, Огге Сванссон сын Свана Златобородого, херсира из Согне-фьорда, чем и горжусь.

Да, Огге был молод, но он обратился к возбуждённой толпе на другом норвежском, отличном от выверенного говора святого отца, ином не по звучанию, а по внутреннему содержанию — языке, отшлифованном многими поколениями этого народа, вставшими сейчас за его спиной, языке единых корней. Сванссон продолжал говорить, беспрепятственно двигаясь вперёд: люди, до этого плотно окружавшие незваных гостей, расступились — они давали место и простор самому послушнику, его голосу, его обезоруживающей убеждённости и напористости духа. Охрана давно уже подняла копья и теперь медленно продвигалась вслед за Огге, бережно поддерживая Альбана Ирландца под руки.

— Говоришь, что ты наш, а сам нацепил на себя чёрный мешок и крест на шею, так как понимать тебя, парень, и как верить тебе? Лицом, повадками и говором, ты — настоящий викинг, но волосы у тебя коротки, а вместо священного амулета у сердца висит символ нашего проклятия… — с этими словами сухонькая, но ещё статная, женщина в грязных лохмотьях вдруг заступила Огге дорогу. Казалось, что её гневный взгляд способен пронзить послушника насквозь, как тяжёлое копьё, брошенное с близкого расстояния.

— Доброго дня тебе, матушка! — лицо послушника разгладилось в доброжелательной улыбке. Он уважительно поклонился женщине. По висящей на поясе связке маленьких деревянных дощечек Огге определил служительницу рун, прорицательницу — посредника между древними богами и людьми. И теперь отчётливо понял всю серьёзность своего положения — на помощь и словесную поддержку священника ирландца, при всём уважении к его недюжинным проповедническим способностям и несгибаемой воле, рассчитывать не приходилось, а оружие телохранителей здесь могло оказаться бессильным.

— Не гневись, добрая женщина! Ведь ты — та единственная из всех, собравшихся здесь, кто сможет понять меня, та — чьё слово всегда последнее, — бесстрашно глядя в глаза прорицательницы, произнёс Огге Сванссон. — Скажи-ка, матушка, а какого цвета была повязка на глазу Одина и какого цвета были его священные вороны?

— Чёрного, — коротко ответила женщина, не понимая куда клонит этот парень в иноземной одежде.

— Так не кори же нас за цвет ряс, ибо он угоден всем богам… А теперь, прошу тебя, добрая женщина, взгляни сюда, — и Огге, сняв с шеи деревянный крест, положил его боком на вытянутую левую ладонь. — Что видишь, ты, повелительница древних рун, и что значит, увиденное тобою?

— Х-м-м… Это руна, называемая Гебо, и означает она, что каждый дар богу, избравшему её свои знаком, обернётся многими ответными дарами, — после короткого замешательства ответила женщина. Вокруг стояла тишина, каждое ухо ловило слова прорицательницы, каждый рот затаил дыхание в ожидании продолжения беседы.

— А теперь, прошу тебя, посмотри сюда… — и Огге поднял правую ладонь. На ней ожоговым рубцом алел небольшой треугольный флаг. Глаза же прорицательницы из злых, подозрительно-недоверчивых стали вдруг тёплыми, поистине материнскими, и где-то там, в глубине их мелькнули жгучие слёзы воспоминаний.

— Руна Турисаз — знак Тора… — прошептала старая женщина. — И знак древнего племени, испокон веков, населявшего Гаулар. Это про него есть виса:

Шип непомерно остер: горе тому,

Кто коснется его рукой; беспощадно

Жалят тернии всех, кто приблизится к ним…

— Да! — ответил Огге и тихим голосом прочитал следующую вису:

Знаю и третье, –

оно защитит, коль нужда велика,

в битве с врагами,

клинки их туплю,

их мечи и дубины

в бою бесполезны.

Чтобы расслышать негромкую беседу Огге и прорицательницы, окружающие их люди вынужденно приблизились, и, в результате, вновь начали напирать друг на друга, оглашая поляну недовольными криками. Тогда властная женщина, подняв тоненькую руку, призвала собравшихся к тишине.

— Огге Сванссон не враг нам и он не будет злоумышлять против вас, бедных людей и своих соотечественников. Потому, что он — потомок знатного и знаменитого ярла, который когда-то давно правил в одном из уголков Согне-фьорда… Этот парень достоин и рясы, и креста, и избранной им веры… И вашего доверия он тоже достоин!

Слова, произнесённые громким голосом, нашли соответствующий отклик в рядах простых людей, и они возгласили в ответ:

— Мы все верим тебе, Эйра Толковательница Рун! Ты никогда плохого не советовала. Поведай же нам то, что нашептали тебе светлые боги в отношении слуг Распятого и их охраны. Что нам делать с ними? Как поступить с незваными гостями, потрясающими оружием?

— Слушайте, люди, что поведали мне боги! Они послали длинный совет: «Иногда нужно смириться с тем, что что-то произошло зря. Иногда исхоженный путь ведет в западню, и только глупец пойдет той же дорогой. Иногда пролитая кровь остается неотмщенной. Иногда нужно предать себя. Иногда сильные погибают и побеждают слабые. Иногда и сильный должен проявить слабость…». Всё это означает, что мы должны с добром принять этих пришельцев, кто бы они ни были, и выслушать всё, что они скажут, а поступить так, как попросят. Поступим же согласно воле богов!

И тут на противоположном конце поляны раздался шум, бряцание оружия и громкие возгласы мастера Хаки, сопровождаемого дюжиной собственных слуг, запыхавшихся от бега:

— Преподобный Альбан! Святой отец, вы живы? Где ты, послушник Огге? Люди мои, стройтесь цепью, копья вперёд! Держитесь, проклятые язычники, я сполна поквитаюсь с вами за смерть священнослужителей!

9. Незрячий в поисках света истины.

Изрядно взопревшая и запыхавшаяся от долгого бега челядь кузнеца Оспаксона вихрем влетела на поляну. Сам хозяин держался в центре своего воинства, собранного и снаряжённого на скорую руку: три щита, прикрывали начало группы атакующих; три копья высились над ними; четверо были вооружены топорами, остальные — мечами из кузни мастера. Как видно доспехи слугам и работникам хозяин не доверил, но сами они, измазанные в саже и припорошённые пеплом печей, выглядели устрашающе воинственными. Никто не препятствовал прибывшим, и разгорячённая ватага вскорости достигла цели, кольцом окружив четвёрку посланцев короля, спокойно и непринужденно стоящую в окружении нидаросской бедноты.

Руки слуг и рабов сжимали оружие, но глаза их, да и сами лица, полнились напряжением с примесью страха: непонятно было кого они в это время боялись больше — окружающую их молчаливую толпу или самого хозяина.

— Преподобный отче, я рад видеть вас в здравии… Теперь всё будет хорошо, ибо мы подоспели вовремя, — радостным голосом произнёс мастер Хаки. Слова его были полны патоки, но облик не выражал той радости, которую была призвана демонстрировать речь. И святой отец отчётливо ощутил эту игру. Огге сразу не сообразил, что он сейчас увидел на лице Хаки, и что стояло за его бегством. Страх за свою жизнь? Желание помочь попавшим в беду единоверцам? Или что-то другое, выдающее тайное желание или умысел, но не успел. Своими последующими словами Эйра отвлекла Огге от окружающей действительности.

— Вижу и чувствую! Воздух вокруг пропах пролитой кровью, а улицы города превратились в тропинки враждебного дикого леса, по которым бродит злобный и ненасытный волк-убийца, — пристально глядя в глаза Огге, произнесла Эйра Толковательница Рун. — В каждом смертном живут два волка, постоянно находящиеся в состоянии борьбы: один — злоба и ненависть, другой — добро и любовь. Они никогда не примирятся…

— И какой из них побеждает? Ведь кто-то из них в конце концов должен победить… Иногда и сам я ощущаю подобную борьбу внутри себя, — взволнованный и заинтересованный услышанным спросил Сванссон. Идущий рядом Альбан Ирландец казалось бесстрастно слушал разговор странной женщины и послушника. По его лицу невозможно было угадать ответ на услышанное, но слегка сжатые пальцы рук выдавали заинтересованность священнослужителя.

— Победит тот, которого ты сам прикормишь, тот, кому ты сам дашь волю, — поучительным тоном ответила Толковательница Рун.

Подняв для привлечения внимания правую руку, святой отец Альбан обратился к мастеру Хаки и его людям:

— Сын мой, здесь нам больше ничего не угрожает. Храни тебя Господь за помощь, но нам хватит и тех стражников, которых выделил король Олав. Теперь у нас есть верный поводырь из местных… Она может войти в любой дом и провести нас на любой двор. В её присутствии жители окраины будут более разговорчивы и откровенны. Ступай с Богом, сын мой.

И мастер Хаки удалился, сопровождаемый своими слугами и подмастерьями. А посланцы короля во главе с Эйрой двинулись дальше. Они шли медленно: от улицы — к улице, от хижины — к хижине, вызывая интерес нидаросской бедноты. Жители окраины высыпали из своих жилищ и встали вдоль заборов: ещё никогда они не видели у себя таких гостей. И воздух наполнился звуками живого обсуждения. Слова и фразы летели от соседа к соседу, от хозяина или хозяйки — к другим хозяевам или хозяйкам. Пожилые, старцы и совсем дети, все обсуждали новость, как внезапное и ничего хорошего не предвещающее событие.

Первой хижиной, из четырёх, что нужно было обойти, стало обиталище Харальда Каллесона по прозвищу Лодочник. Странно, светлый день ещё не закончился, и большинство мужчин его возраста трудились во всю, а Лодочник находился дома. Пришлых встретила кормилица, державшая на руках маленького Рольфа. Мальчик выглядел здоровым, он продолжал спать, не обращая внимания на творящийся вокруг переполох.

И тут раздался яростный, почти звериный, рык. Из дверей вылетел сам хозяин — Харальд Каллесон. Глаза белы от ненависти и злости, с губ летит пена безумной ярости. Длинная, ниже колена, белая рубаха давно не стирана, волосы всклоченные. Мгновение, и он уже оказался рядом с кормилицей. В руках Харальд держал короткое копьё — наконечник в пятнах ржавчины, пятка древка сколота.

— Не подходите! — понеслась полная негодования речь Лодочника. — Не смейте трогать парня. Не смейте даже дышать на него, поганые слуги Распятого Бога! У-бь-ю-ю!

Но Харальд тут же натолкнулся на Эйру Толковательницу Рун, и та спокойно, не повышая голоса, остановила скандалиста:

— Остынь, Харальд! Прекрати пить, сейчас ты похож на открытую бочку стоялого пива. Убери оружие и дай нам поговорить с кормилицей Рольфа. Я не причиню мальчику вреда. Иди проспись!

Получив такую отповедь, Лодочник вернулся в дом и затих. А кормилица Рольфа по имени Аса рассказала такую историю:

— Инга, жена Харальда, родила поздно. И Рольф стал желанным ребёнком в их семье. Оба они, Харальд и Инга, не приняли новую веру. Супруги продолжали поклоняться древним богам. И вот Рольф заболел… Инга отнесла его в храм Распятого Бога, чтобы тот защитил мальчика от духов болезни. Но ничего не случилось — парню стало хуже. Тогда Харальд послал Ингу спрятать Рольфа у дерева Одина. Пусть злые духи искали бы и караулили новорождённого у пустой колыбели. Что было дальше, вы сами знаете… Ингу убили, а Рольф вернулся домой. Но… крещение помогло — мальчик выздоровел, и теперь радуется жизни. Хвала светлым богам, он ещё не знает, что осиротел.

В трех остальных местах посланцы короля Олава услышали совершено похожие истории. Болезнь ребёнка, появление матери в храме Христа, посещение дерева Одина — всё повторялось с неизменным результатом: смерть матери и появление ребёнка на пороге храма. И в этом просматривалось участие одного и того же человека, прозванного «нидаросским волком». Но причины такого поведения ускользали от понимания послушника Огге и святого отца Альбана. Почему убийца поступает именно так? И ответ на этот вопрос помог бы священнослужителям ответить на следующий — кто он и откуда.

Вскоре обход нидаросского застенья закончился, и троица стояла у ворот города. Прощаясь, Эйра напутствовала христиан такими словами:

— Найдите зверя! Накажите неугомонного вредителя и нам, и вам… Ваш нынешний конунг по имени Олав поступает по правде — он ищет оборотня, чтобы покарать его и освободить свой народ от этой нечисти. Прощай незрячий пастырь Распятого Бога — ты один из всех крестоносителей стараешься понять душу моего народа… Да, твой норвежский пока ещё плох, но твой дух поможет тебе в его полном освоении. Я знаю, что только мёртвым ты свернёшь со своего пути. Храни тебя светлые боги, христианин. А с тобой Огге сын Свана мы ещё свидимся. Ты сам пожалуешь ко мне, когда желание узнать своё прошлое станет нестерпимым.

Сказав так, Эйра развернулась и направилась восвояси. А через некоторое время посланцы короля были уже у дома градоначальника, чья жена и сын значились первыми жертвами нидаросского волка-оборотня.

Большая городская усадьба Гамли Лейвссона находилась совсем недалеко от нидаросского храма Христа Спасителя. Жизнь здесь шла своим чередом: хозяин на службе, слуги и работники хлопочут по дому. К посетителем вышла кормилица по имени Бьёрг, на чьей груди висел медный крестик. Она выслушала посланцев короля и рассказала всё, что знала о жизни хозяина, его супруги и сына:

— Хозяин наш — Гамли Лейвссон долгое время пребывал в Энгланде. Он ушёл туда в вик с кораблями вестфольдского конунга, но попал в плен к пиктам. Его выкупил король, родом датчанин. И шесть лет хозяин служил ему, потому что король не противился принятию христианства слугой своим. В одном из сражений с местными варварами господин Гамли чуть не погиб, защищая своего короля-датчанина. Хозяин выжил, но след той битвы в виде уродливого шрама навсегда остался на его лице. Даже таким его полюбила наша Гудрун, дочь торговца пушниной Бьёрна Вильмарссона. Она родила хозяину сына, но так и не стала христианкой — Гудрун осталась в лоне старых богов Норвегии. Всё шло нормальным чередом, пока младенец Турстейн не занедужил. Не заболел тяжёлой простудной болезнью. Гудрун по совету мужа отнесла младенца на крещение в Нидаросский храм, но это не помогло — мальчик стал угасать на глазах. И, тогда мать использовала последнее средство — попыталась, в тайне от мужа, спрятать Турстейна у дерева Одина… Её тело не нашли до сих пор — лишь пять монет лежало у дерева Одина. А здоровый и крепкий Турстейн, крещённый епископом Николасом, лежит сейчас у меня на руках. Всё свободное время хозяин проводит с ним, и очень часто посещает храмовое кладбище, хоть на нём и нет могилы Гудрид. Но он, воистину, надеется, что рано или поздно, она там появится. Да, от него часто пахнет козьим молоком и очагом нашего дома: он сам кормит мальчика, когда моего молока не хватает — Турстейн очень прожорлив. Хозяин — человек своего дома и сына, которого любит больше самого себя, и он по сию пору — истый христианин. Но… после смерти жены хозяин стал одержим местью за свою утрату и за сиротство сына. Он стал одержим страстной ненавистью и праведной яростью… Да, это так.

Теперь посланцы короля узнали всё, о чём можно было узнать, и пришло время делать выводы, а от них идти к самому преступнику — тому, кто стоял за пятью жуткими и непонятными преступлениями. У Огге уже сложилось своё мнение, но по рангу он ещё не имел права говорить первым, потому был вынужден прислушиваться к мнению старшего — Альбана Ирландца. А тому тоже хотелось поделиться собранными впечатлениями и их обоснованием, потому святой отец первым начал озвучивать свой собственный анализ происшедшего-происходящего. Ему сейчас не важно было слышит ли его послушник Огге или нет, сейчас мысль святого отца работала вслух — одно умозаключение следовало за другим:

— Убийца — человек, прекрасно владеющий мечом … Первый его удар всегда смертелен. И он — высокого роста… Удар этот нанесён сверху — вниз, потому сам преступник выше своих жертв! Он — охотник по своей натуре, потому что выслеживает своих жертв, и готов к убийству заранее. Его цель — убить во чтобы-то ни стало. Наказать за грех, смертельный по его мнению… Убить, чтобы наказать за этот грех… Женщины и их дети — кто же, по его мнению, грешен больше, и кто подлежит изуверской казни за этот грех? Очень вероятно, что он болен душой — ущербной, обиженной, приниженной, обделённой христианским состраданием… Душой, которой теперь больше нет. А значит, нет и пощады будущим жертвам этой больной души. И их будет ещё больше, пока мы. именно мы, его не остановим!

— Монеты — пять монет! — подсказал Альбану Огге — эта мысль ещё не была закончена и озвучена полностью, потому послушнику пришла пора говорить и дополнять впечатления Ирландца.

— Ты — прав, Огге, — поддержал мысль послушника святой отец. — И это значит многое, если не всё… Убийца — богат и состоятелен. Пять эпизодов — двадцать пять монет хоть меди, хоть серебра — сумма значительная. Простой крестьянин может купить на них нескольких датских коров, пару прекрасных лошадей или огромную отару тучных овец. А убийца просто выбросил эти деньги на трупы своих жертв. Сейчас я понимаю, что не случайно. Ох, не случайно… Этот обряд для убийцы наполнен маниакальным символизмом, символизмом понятным льшь ему одному. Преступник, опираясь на больной разум и духовный изъян выполняет некую миссию, избранную им с самого начала пребывания в Нидаросе. Упаси Господь от помыслов безумца!

— Так почему именно пять, святой отец? — не унимался послушник Огге. — Что же означает это число?

— Здесь нет ничего тайного, послушник Огге, — назидательно ответил Ирландец, удивившись и испугавшись своего внезапного открытия. — Это четыре плюс одна… Четыре и ещё одна. Где четыре — священное для нас число! Четыре времени года, четыре стороны христианского света… Четыре конца креста и карающего меча Господня. Четыре!

— А пятая? — настойчиво напомнил Огге. — Для чего пятая и что всё это значит?

— Пятая? — ответил Альбан вопросом на вопрос, а потом закончил свою мысль следующими словами. — Очевидно, она — плата за грех… И это означает одно, что наш оборотень-убийца…

— Христианин! — закончил Огге, ещё не высказанное мнение Ирландца, и в свою очередь забросал того вопросами. — Он — христианин? Тогда откуда он узнал о женщинах, своих будущих жертвах? Где он смог подкараулить их?

— А ты не догадываешься, Огге Сванссон? — с сожалением добавил святой отец. — Да в нашем же храме, куда будущие жертвы приносили своих страждущих детей. У нас под самым носом… А теперь скажи, кого ты чаще всего видишь на церковных службах. От кого пахнет домашним очагом, козьим молоком и кладбищенской землёй?

— Человек со шрамом! — сорвалось с губ Огге Сванссона. — Неужели он и есть нидаросский волк-оборотень? Не могу поверить, святой отче…

— И не надо! — жёстче, чем обычно ответил святой отец. — Разве ты не видишь, что он — жертва, ищущая отмщения за своё семейное горе. И человек этот сейчас не менее опасен, чем настоящий убийца. Тот всё время стоит рядом с претерпевшим житейскую беду, живёт рядом с ним, знает его лучше нас, ведает его потаённые желания и мысли… И тем самым направляет нас к невиновному. Толкает к тому, чтобы мы посчитали человека со шрамом настоящим преступником, а самого убийцу оставили в покое для будущих кровавых преступлений. Волк-оборотень сам не успокоится и не остановится, а его жажда убивать не иссякнет никогда… Никогда! Пока он сам — жив. Потому как — это изверг рода человеческого, чья миссия убивать. Он миссионер смерти, а значит посланник самого Дьявола. Святой крест и пламя Ада его не страшат, потому что зверь давно знает о них. Потому что сам носит крест. Другого объяснения я просто не вижу. И это значит, что найти оборотня практически невозможно — разве что прошерстить весь королевский дворец — поставить его вверх дном. Но кто нам даст сделать это, послушник Огге? Никто!

— Так что же вы скажете нашему королю, преподобный Альбан? — в полном недоумении спросил послушник Огге. — Ведь он требует ответа и рузультата!

— Ничего! — совершено спокойно ответил святой отец. — Ничего конкретного. Потому что из этого положения есть лишь один выход. Убийца рано или поздно сам себя выдаст — сам на себя укажет. Наше дело уловить этот момент и сделать ставку на его заклятого врага, тот своей властью и силой расправится с волком-оботнем. Без всякого нашего участия. Уверен, всё так и закончится. Учись терпеть и ждать, послушник Огге Сванссон! Таким должен быть каждый настоящий христианин. Тебе, будущему священнику это должно знать.

10. Постоялый двор. Разговор на двоих.

Осень медленно, но по-северному верно, окружила Нидарос серой дождливой мглой. Холод ещё не захватил полную власть над теплом, исходящим из прогретой за лето земли, дав волю лишь утренним заморозкам.

Люди, в преддверии поздней осени и зимы, продолжали путешествовать — до стойких холодов ещё нужно было сбыть товар и вернуться к родному очагу, закончить закладку запасов на холодное и бездорожное время, сделать последние покупки необходимого для зимовки и подарков для родни. В последнем порыве возможностей, торговцы, наёмные мастера, мореходы, отбывшие свой срок на судах, продолжали кочевую жизнь. Единственным местом, где бы они могли остановиться в Нидаросе, оставался постоялый двор Орма Ульфссона возле Нидаросского храма Христа.

Там всегда было людно, шумно и суетно, но удобно и сытно, хотя мало кто задерживался больше, чем на неделю. В трапезном покое собралось много народа — согреться у большого очага, поесть горячего и выпить горячительного, обсуждая дела и новости. Место уравнивало постояльцев — за столами сидели состоятельные и средней руки торговцы, наряду с простыми людьми. Здесь легко было затеряться — никто не смотрел по сторонам и не наблюдал друг за другом, лишь только зоркий хозяин смотрел за всеми: за слугами, поварами и посетителями. Нищие и бродяги сюда не захаживали, зная крутой нрав Орма Ульфссона.

Человек в одежде простого морехода, не привлекая ничьего внимания, уселся за стол в глубине зала и растворился в его сумраке — на освещении хозяин явно экономил. Было достаточно тепло, но пришлый не снял с головы объёмистого куколя. С его шеи на грудь свисал кожаный шнурок с медным крестом, украшенным чеканным изображением распятого Христа. Натёртая войлоком медь имела золотистый оттенок. Мореход заказал похлёбку и треску, печёную на углях, а затем начал медленно поглощать пищу.

Гость не то, что заметил, но, даже и не почувствовал, как рядом оказался новый человек. Тот, облачённый в серый балахон с куколем, надвинутым по самые глаза, смотрелся странствующим монахом-миссионером. Правая рука неожиданного пришельца легла на стол, а из широкого рукава блеснуло серебро браслета, левая — сжимала чётки.

— Храни тебя Господь, сын мой, — чуть хриплый, но уверенный и властный голос прозвучал прямо нах ухом морехода. — Здравствуй, гауларец. Не поворачивайся в мою сторону. Пусть все думают, что наша встреча случайна, а я всего лишь монах, пестующий тебя поучениями из Святого Писания.

— Рад слышать вас, святой отец, — уже спокойно ответил мнимый мореход. — С нашей последней встречи вы пропустили две недели. Полагаю, что за это время многое могло случиться, а у меня появились сведения для вас.

— Как ведут себя датчане? — перешёл к делу монах. — О чём говорят и что обсуждают?

— Я вижу их каждый день, и иноземцев становится больше. Они обсуждают своего короля Свена Вилобородого и предстоящее венчание Тиры Датской с королём Олавом. Датчане шутят над последним, говоря, что он хочет взять приданое с Господней помощью, потому что сам себе помочь не может. О войне или заговоре разговоров не ведётся, — ответил мореход.

— И в королевских покоях стало неспокойно, — продолжил разговор монах. — Датских телохранителей королевы стало вдвое больше наших, стерегущих короля. Иноземцы разгуливают по дворцу, как у себя дома, называясь гостями королевы. И все вооружены, а под одеждой тайно носят кольчуги. Над прибывшими датчанами предводительствует королевский посланник Тореборг Стейнссон. Если увидишь его, то узнаешь сразу: на левой кисти датчанина нет части мизинца, потому он держит её сжатой в кулак, а на шее тот открыто носит толстую золотую цепь. За глаза Стейнссона зовут Селёдкоедом из-за рыбного запаха, исходящего от него — очень уж любит Тореборг эту рыбу в любом виде. Раскажи мне о тех, в ком подозреваешь иноземного соглядатая или послуха. От кого ждать каверзы или предательства.

— Настоящему инородцу трудно скрыться среди нас, какими благими намерениями бы он не прикрывался, — мореход взял инициативу разговора в свои руки. — Епископ Николас — франк, которого пригласил сам король Олав. Николас очень щепетилен в вере, очень жесток против язычества и ереси, которую он упорно ищет в нашем народе — дай ему волю, он никого не пощадит. Такой человек — находка для датчан. Он всюду вхож и ко всему допущен.

На этих словах мореход прервался и глянул на тайного собеседника, но сразу сообразил, что ни глаз его, ни лица не видит. Чувствуя взгляд морехода, монах постучал чётками, призывая к продолжению доклада, и гауларец снова заговорил:

— Святой отец Альбан — ирландец и инородец для всех, но имеющий неподдельный интерес к Норвегии, её обычаям и жителям. Этот же иноземец могуч и стоек в вере Христовой. Он никого не карает телесно: его меч — слово и дар убеждения. Ирландец, скорее, наш союзник, а не тайный враг… Он не может быть датским соглядатаем или послухом, ибо слеп и нуждается в поводыре. Но нос — его зрячие глаза, им он видит всё, недоступное нам. Но его про-норвежская позиция — преграда для датчан. Не могу утверждать точно, но Хаки Оспаксон — кузнечный мастер злоумыслил против него. Может это был и страх перед языческой толпой, а может и желание смерти Ирландца от рук язычников, ибо тогда названный не сможеь стать союзником и радетелем Норвегии.

Тут глухой голос монаха перебил собеседника:

— Ты сказал кузнец Хаки Оспаксон? Хорошо, я пригляжусь к нему. И взгляд этот будет пристальным, продолжай говорить, гауларец, прости, что перебил тебя.

И мнимый мореход продолжил свой рассказ:

— Начальник стражи королевы Тиры — Квиг Чернобородый вызывает большие сомнения в верности королю Олаву Трюггвасону. Явный иноземец, прошлое которого не известно никому. Он взялся из ниоткуда. Да к тому же ещё является верным человеком Датчанки, потому дышит датским воздухом, подозреваю, что и Норвегию видит датской. А королевский градоправитель и начальник городской стражи ярл Гамли Лейвссон полжизни прослужил в Британии — местным королям, которые все датчане, а значит может с той поры им прислуживать и оставаться верным предыдущим клятвам верности Дании. Быть скрытым и тайным врагом нашего короля Олава. Ещё один случай… привлёк моё внимание. Отец пятого ребёнка, подброшенного Убийцей Матерей к дверям собора, Харальд Каллесон по прозвищу Лодочник клялся отомстить епископу и святому отцу Альбану Ирландцу смертью за крещение сына. Он — лёгкая добыча для датских происков. Готовый убийца… А желание мести не делает Лодочника нашим союзником.

— Ты умолчал о церковном послушнике по имени Огге, — усмехнувшись, возразил монах.

— Он вне подозрений. Потому что… — попытался ответить мореход.

Но монах прервал его оправдания словами:

— Не трудись! Я знаю кто он и откуда родом. И даже, кто его послал на службу королю Олаву. Продолжай, не тяни время, а переходи к сути.

— Ярл Гамли чаще всех посещает церковные службы. Это меня настораживает… Но я ни разу не заметил, чтобы он там с кем-то встречался или разговаривал. А больше всего меня интересует убийца женщин-язычниц, из которых уже пятеро нашли жуткую смерть под ветвями еретического дуба. В народе его прозвали Убийцей Матерей. Ума не приложу, на кого и думать. Дознание отца Альбана ничего не дало, но он сам ищет ответ, не с кем не делясь своими соображениями, — начал излагать свои соображения мореход.

— Оставляет ли изверг следы и на кого падает подозрение? — монах снова перебил морехода, а тот, медленно подбирая слова, чтобы не упустить главное, ответил:

— Следов убийца не оставляет, а подозреваю я всех, включая епископа Николаса. Но главное не в этом… Я не могу понять побуждений преступника. Нет, он не — жено или детоненавистник… Здесь что-то другое, но крепко связанное с нашим народом и верой Христовой. Убийца не прост, потому что умеет тщательно скрываться — прятать себя среди нас… Но я чувствую, он рядом и будет убивать ещё, а ведь всё поселение за городской стеной под стражу не возьмёшь.

Монах, заметив, что на них стали обращать внимание окружающие, закончил разговор:

— Когда зверя нельзя увидеть, то его завлекают в ловушку, полную силков и капканов. Я, кажется, знаю, как тебе помочь, гауларец. Нужно ждать подходящего случая, а потом действовать быстро и слаженно. А сделать нужно вот что… Приблизь-ка ухо к моему рту и всё услышишь сам.

И собеседник сделал то, что приказал монах. Тот долго что-то нашёптывал, а потом просто встал и устремился к выходу. Через короткое время туда же направился и сам мореход. А пиршественный зал постоялого двора опять погрузился в шум разговоров, мелькание лиц, отблески огня очага, глухой стук посуды и питейных кружек, как будто и не было здесь этих двоих.

Только за своим разговором они так и не заметили пристального взгляда ещё одного посетителя, зябко кутвашегося в чёрный шерстяной плащ. Его лица тоже никто не видел. Но запах… Свой запах этот человек скрыть не смог. Пахло смазкой для боевого железа, прелостью кожаного подкольчужника, конским потом и полынью. Тайный гость не мог слышать, что говорили мореход и монах, а по жестам этой парочки не мог понять, о чём шла речь. Наблюдателю так и не удалось разгадать или узнать тех, кто скрывался под личинами мнимого монаха и морехода. Но сама встреча этой парочки дала пищу для рассуждений тайному соглядатаю.

Снова заморосил дождь: промозглый, холодный и надоедливый — вестник поздней осени, от которой рукой подать до зимы. Стемнело быстро. Освещённые окна домов много света не давали, потому городские улицы скоро потонули во тьме. Но отблески света факелов городской стражи вырвали из неё удаляющийся силуэт человека в чёрном плаще, пробираясь между луж, тот направлялся в сторону королевского дворца.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12. Пять чёрных кошек в одной тёмной комнате.

Два дня прошло с тех пор, как Альбан Ирландец и Огге Сванссон, в поисках истины, посетили все уголки Нидароса. Следов безжалостного убийцы они так и не нашли, о чём и было доложено королю Олаву. Но Христовы слуги не успокоились, они не опустили руки в беспомощности. Их пытливые умы трудились над загадкой «нидаросского волка» и днём, и ночью. Подозреваемых было много, но доказательств их преступлений — ни одного. А люди короля занимались своими делами, которых по разумению Огге оказалось немало. Тревога витала в воздухе столицы. Внешне всё казалось спокойным и пристойным, но там, в глубине Нидароса — в его домах и в самом дворце таилась опасность.

Святой отец Альбан так и не решился разгласить тайну исповеди, но и утерпеть смолчать тоже уже не мог. Мысль эта стала навязчивой — не отпускала разум святого отца ни на мгновение, а христианская душа подсказывала ему лишь одно верное решение, потому он был вынужден обратиться к епископу Николасу с необычной просьбой:

— Ваше преосвященство, благоволите отпустить послушника Огге сопроводить меня во дворец… Мой духовный сын, король Олав, давно не исповедовался.

— Преподобный Альбан, наставлять короля на путь веры — ваша прямая обязанность, но по вашему лицу видно, что вас волнует нечто большее, чем причащение слуги Господа Олава Трюггвасона. А в доме Христовом тайн быть не должно. Сегодняшний день насыщен событиями и службами в храме, надеюсь, вы, не запамятовали о трёх крещениях и двух венчаниях, что непременно должны сегодня состояться? — ответил епископ Николас, и в голосе его Альбан уловилл нотки недовольства и раздражения. — Позже поговорим об этом. Позже!

Ирландец не прекословил, он хорошо понимал причины раздражённого настроения главного церковного пастыря: королевское поручение он не выполнил, а это значит, что преступления повторятся, да ещё по осени его начали одолевать суставные боли, которые ограничивали возможности Никалоса в передвижениях, длительном стоянии во время служб и личной подготовке к ним. Сам Ирландец давно уже присматривался, если это так можно назвать в случае слепоты Альбана, к послушнику Огге и никак не мог понять, в чём заключается его особенность. В том, что Сванссон не был обычным человеком, желающим стать монахом, а потом и святым отцом, посвятив свою жизнь церкви, Альбан уже давно не сомневался. Но так для себя и не решил, можно ли доверять Огге. Единственное, что Ирландец мог сказать себе определённо: от Сванссона исходил запах надёжности, силы и уверенности, честности и разумности. Но сам «нидаросский волк», по мнению святого отца, тоже не лишён был хитрости, изворотливости оборотня, умения подать себя невинным. И Альбан боялся ошибиться. Кто он, настоящий Огге Сванссон, бескорыстный защитник церкви или великий обманщик?

За время службы в церкви Огге многое познал и многому научился. Оторопь, овладевшая им в первые дни пребывания в храме Христа, быстро прошла. Теперь молодой послушник многие молитвы на латыни знал наизусть, стал разбираться в латинской грамоте. Подготовкой и проведением церковных служб Огге овладел за неделю. И ещё, при всех особенностях церковного житья, Сванссон имел свободное время, которое мог тратить на себя. Церковные служки сами занимались закупкой съестного и готовили трапезу святым отцам, они же закупали вино и готовили просвирки для причащения нидаросских прихожан. Эти же люди следили за чистотой и прибранностью церковных помещений.

Общение со святыми отцами создало у Огге неоднозначное впечатление об этих служителях церкви. Епископ Николас отличался своей категоричностью в вере: непримиримость с язычеством и греховностью народа, который теперь стал его паствой, делали епископа безжалостным в делах и суждениях. Святой же отец Альбан был наделён даром убеждающего красноречия: не Божьей карой он грозил оступившимся и сомневающимся, а давал возможность пересмотреть своё отношение к вере в Господа, сам же крест не был его оружием — только слово Господне значилось мечом Ирландца. Святой отец Альбан вызывал у Огге доверие и желание сблизиться для откровенных разговоров, но сам Альбан продолжал держать дистанцию.

Этот день действительно оказался хлопотным: служба следовала за службой, исповедь — за исповедью, причащение — за причащением. Близилось время вечерней молитвы. Утомившийся за день епископ Николас покинул помещение церкви, чтобы вдохнуть свежего воздуха. И тут случилось непредвиденное.

Стая бродячих кошек, дико визжа, бросилась на Николаса. Они вцепились в его сутану, продолжая испускать возбуждённые звуки. Виной всему стали валериановые притирки на суставы епископа — острый запах валерианы сводил животных с ума.

— Прочь! Прочь, Дьяволово отродье! Прочь, ведьмы-оборотни! — отбиваясь посохом, закричал епископ. — Упаси Господь от прикосновений ваших… Прочь!

Подоспевший Огге Сванссон помог Николасу освободиться от навязчивых животных, но епископ, как будто охваченный мороком, продолжал шептать:

— Плохой знак… Плохой знак.

Ещё вечерняя молитва не подошла к концу, а ночные сумерки уже упали на Нидарос. Дневная жизнь заканчивалась и начиналась ночная — время уединения у домашнего очага, ужина в кругу семьи, время тайных мыслей и действий.

За этим окном чернела густая северная ночь. Нидарос погрузился в неё, как в летнюю купель — сразу и с головой. Вслед за тьмой пришла тишина, как будто здесь больше не было ни одной живой души — каждый звук стал подобен удару колокола. Сонное марево окутало дома и улицы.

А в этом помещении бурлила жизнь. Если полуденное солнце заглянуло бы в его окно, то высветило бы богатое убранство: резной стол и резные двери, гобелены и богатые занавеси, отделанные блестящим железом, сундуки с утварью и добром теснились по углам, у каждой стены стоял мерцающий серебром дорогой подсвечник. Но горела только одна свеча, стоявшая на столе.

Её свет не достигал лиц собравшихся, выхватывая из сумрака лишь руки, сложенные на столешнице — совершенно разные, как и их хозяева. Все запахи смешались, но доминирующего не существовало — все соединялось одной идеей и одним делом.

Нежный запах лаванды сочетался с полынным, запах доспехов — с железной гарью, запах сена и готовой пищи — с запахом селёдки. Говорили и по-датски, и по-норвежски, однако собеседники прекрасно понимали друг друга. Разными были и голоса собравшихся, но говорили они вполголоса, хорошо слыша сказанное.

Во тьме не видно эмоций говоривших, но голоса сохраняли их окраску. Первым заговорил хозяин ладоней, не утруждаемых рукоятью меча или древком боевого копья. Длинные холёные пальцы источали лёгкий запах селёдки, а ногтевая часть левого мизинца отсутствовала:

— Венды отказали Олаву Трюггвасону в военном союзе против Дании, потому что он настаивал на возвращении приданного королевы Тиры — бывшей невесты их короля. Также наши люди в Вендланде сообщают, что наш король Свен Вилобородый предложил Буриславу не требовать с него удерживаемое приданное своей сестры — королевы Норвегии Тиры, пока Дания не покорит Норвегию без поддержки Вендланда. Шведский король Олав Шётконунг, сын Сигрид Гордой, доказал свою преданность Дании — он собирает флот и военные силы против Трюггвасона. По всей Швеции взимают дополнительные налоги и строят корабли, покупают оружие у соседей. Здесь же, в Нидаросе мы пока не можем выступить открыто — соглядатаи Трюггвсона караулят нас везде. Нужно ждать весточки от короля Свена Вилобородого, который должен направить нам значительное подкрепление. Важно, чтобы он сделал это скрытно и вовремя — в тот момент, когда мы соберёмся ударить и захватить столицу Трюггвасона.

Вторым заговорил хозяин кистей рук со следами железной окалины, множественными мелкими ожогами и рубцами:

— Новости из Хладира подкрепляют наш дух противления Трюггвасону. Ярл Эйрик Хаконссон и многие его сторонники договариваются со Швецией и Данией о совместной борьбе с сегодняшним узурпатором власти над Норвегией. Изгнанники копят силы и собирают серебро на покупку флота и вооружение сторонников. Они сейчас тайно пребывают и в Норвегии, и на шведских берегах. Наши местные поборники Христа укрепляют воинский дух Трюггвасона и вселяют в него надежду на победу в противостоянии с Данией. Я хотел разом уничтожить эту поддержку, но язычники не разорвали в клочья этих иноверцев, а потом, когда я собрал силы, стало поздно — слишком много свидетелей видели бы смерть святош. И мне пришлось отступить, но это временная мера, а я буду пытаться сделать своё дело.

Теперь заговорил третий — хозяин натруженных ладоней: пальца разбухли от постоянной работы с горячей водой и паром, а на ногтях виднелся постоянный налёт копоти очага:

— Странники, посещающие Йомсборг, доносят, что тамошний конунг Сигвальди, не так давно сменивший Пальнатоки, сговаривается с Трюггвасоном о военном союзе против Дании. За эту услугу морской разбойник запросил непомерную цену, но Трюггвасон согласился. Однако, это известие не вызвало во мне тревоги или опасения. Сигвальди — язычник и безбожник, на помощь которого не может рассчитывать ни один христианин… Мыслю, что Сигвальди может предать, и Господь не накажет его, ибо викинг не знает Бога, но верен своему идолам — Одину и Тору, обман христиан те не считают грехом, а совсем наоборот… Сегодня я пополнил свой подвал запасом копий и мечей для наших воинов. В моих помещениях уже собралось два десятка бойцов из Хладира, которые не вызывают подозрения властей Трюггвасона.

Говоривших никто не перебивал и не задавал вопросов, потому что делать это здесь мог лишь один человек, а главный или старший говорит последним.

Четвертым взял слово воин: пальцы в мозолях от рукояти меча и копья, волосы на них пропитаны толстым слоем бараньего жира — оружейной смазки:

— Трюггвасон, занятый крещением местного народа, дрязгами с казной, поиском союзников в предстоящей войне с Данией не видит ничего более. Я видел его шпионов, но они не видели меня. Потому сужу так, что наши приготовления ещё не обнаружены, а наши сношения с Данией и соседями, враждебными Норвегии, не обнаружены. Но до этого остаётся совсем мало времени — вот-вот всё откроется. Нужно напасть самим — сделать это первыми, и у нас хватит сил сделать так, без посторонней помощи. Возьмём Нидарос, тогда датчане явятся сюда без всяческих преград.

Повисла вынужденная пауза, но молчание длилось недолго. Почти тот час же прозвучал бесцветный, но властный женский голос, а прекрасные маленькие руки с изящными пальцами, унизанными кольцами, по-мужски упёрлись в столешницу, запах лаванды стал явным и навязчивым:

— Король датский, Свен Вилобородый, уже знает о том, что сообщили мне вы, верные слуги мои. Венды отвернутся от Трюггвасона… Он не умеет договариваться, а просить — тем более. Конунг йомси Сигвальди? Он продажен, как и любой морской грабитель, а датский король умеет покупать задёшево. Хладирцев и их ярла Эйрика Хаконссона король Свен сумеет улестить и направить в нужное ему русло — все изменники одинаковы… Им всегда нужно обёщать большее, но достанется им то, что оставят Дания и Швеция. У Трюггвасона сейчас три десятка боевых кораблей, но он продолжает их строить и снаряжать. Через три года у Дании и Швеции будет вдвое больше, да ещё и Эйрик приведёт свои. Но вы правы, надёжные помощники мои. Слабости и ущербность Трюггвасона здесь, в Нидаросе — его столице, нам виднее, чем из Дании. И мы будем действовать наверняка… Случай вскоре представится. Теперь расходитесь, вас выпустят через мой, отдельный выход, а моя стража проводит вас по домам.

Вскоре комната оказалась пустой, и в ней воцарилась тягучая тишина, прерываемая возбуждённым дыханием единственного человека, оставшегося здесь. Вот и свеча погасла. Но никто уже не услышал последнего слова, произнесённого в тишине, отголоска потаённой надежды на лучшее будущее:

— Скоро…

Эти пятеро имели значительный вес в нидаросском обществе и власть для его поддержания: следовательно, должны были жить заботами этого города и этого народа. Но никто из них и словом не обмолвился о беде, поселившейся в Нидаросе: о смертях женщин, сиротстве их детей, оборотне, кто ходит по улицам рядом с ними. Никто и не вспомнил о «нидаросском волке» — Убийце Матерей.

________________________

1. Хладир (Ладе) — древняя историческая область Норвегии к востоку от Нидароса-Тронхейма, находящаяся на границе со Швецией. Сам Ладе расположен на полуострове, граничащем с Тронхеймс-фьордом, важным водным путем в средневековой Норвегии. Историческое название Ладе на древне-скандинавском наречии значится как Hladir, т. е. тот же Хладир. Население Хладира древние скандинавские саги называют "хладирцами" — людьми из Хладира. Правила Хладиром-Ладе династия ярлов рода Хаконссонов, родоначальник её — Хакон сын Грьотгарда (др. — сканд. Hákon Grjótgarðsson), годы жизни 838–900. Его потомок Хакон Могучий (935–995 гг.) правил Норвегией до Олава Трюггвасона и был свергнут этим норвежским королём. Сын Могучего — Эйрик (957-1024 гг.), ярый противник власти короля Олава, под датско-шведским протекторатом правил частью Норвегии после гибели Трюггвасона — до пришествия Олава II Святого в 1015 г.

13. Танцы ночных теней.

Чёрные, узкие и длинные тени расползались по улицам Нидароса. Три отряда городской стражи своими факелами пытались разогнать ночь, но у них это плохо получалось. Ночные тени продолжали совершать свой немыслимый танец. Кружились языки пламени светочей, неистовствовало и их теневое отражение. Шаги воинов гулом отдавались в ночной тишине, близилась полночь — время первой ночной стражи.

Сегодня усталость взяла верх над епископом Николасом: весь день оказался переполнен службами, и пора было бы отдохнуть, но после вечернего молебна его вызвали во дворец — исповедовать и причастить умирающего королевского вельможу. И Николас, превозмогая боль в суставах, отправился к нуждающемуся в его помощи прихожанину. Сделав своё богоугодное дело, уже в глубоких сумерках Никалас возвращался обратно — в церковный храм, с единственным желанием поскорее лечь в постель и забыться долгожданным сном. И ещё, святого отца не оставляла мысль о сегодняшней просьбе Альбана Ирландца, что-то тревожное — на уровне предчувствий, содержалась в просьбе собрата по служению церкви. Но что? Епископа сопровождали два дворцовых стражника с факелами, так троица миновала больше половины дороги до места назначения. Но вдруг в десяти шагах от них мелькнул белый силуэт убегающего или прячущегося человека. И это не понравилось сопровождающим.

Один из воинов, протянув свой факел святому отцу, попросил подождать ревнителей порядка, стоя на месте.

— Бояться нечего, — увещевал страж порядка. — Мы только убедимся, что человек этот не опасен для вас, ваше преосвященство. Свет факела никому не даст подойти к вам близко — на расстояние удара, да и посох у вас, святой отец, не хуже боевого шеста.

Как только стражники скрылись из вида, теперь уже чёрная тень, вороном порхнула к епископу. Одной рукой святой отец поднял факел повыше, другой — направил острый конец посоха в сторону опасности. Тусклый свет выхватил из мрака мужскую фигуру в чёрном воинском плаще. Но незнакомец и не думал прятаться, он скинул с головы объёмистый куколь и приблизился к Николасу вплотную. И тогда святой отец обомлел, а потом придя в крайнее смятение, замотал головой, словно пытаясь избавиться от внезапного морока.

— Капитан Тибо Бувиён из Валанса? — скрипучим от волнения голосом спросил епископ, не замечая, что перешёл на язык франков. — Это вы? Значит я не ошибался, увидев вас той ночью?

— Да, это я… Привет вам, святой отче, с того света. Не ожидали увидеть меня живым? Сам же вы, епископ, продолжаете здравствовать и радоваться жизни. Значит забыли события того злосчастного дня… Забыли клятву обречённых, данную под захваченным норманнами Валансом.

В голосе говорившего не слышалось радости от встречи со старым знакомцем — гнев и ненависть сквозили в каждом слове чёрной ночной тени. Святой отец продолжал молчать, подавленный потоком этих слов и нахлынувших воспоминаний.

— Там, у поверженного Валанса мы на кресте поклялись мстить варварам пока живы и хватит сил. Наш отряд не дошёл до Парижа… А я чудом остался жив. И лучше было бы мне умереть тогда, чем на себе испытать обиду, предательство и рабское унижение… Отчаяние сделало меня тем, кем я сейчас стал. Но я не преступил клятвы. Нет, не преступил!

В факельном свете глаза говорившего пылали нездоровым огнём, губы искривились в судороге отчаяния — будто он снова переживал трагедию тех дней и часов. Дрожь пробежала по телу бывшего капитана, а голос внезапно охрип.

— А вы, ваше преосвященство, сдержали свою клятву возмездия и воздаяния мерзким язычникам, опоганившим нашу землю и веру? — выдавил из себя Тибо.

— Да! — коротко ответил епископ Николас. Самообладание, наконец, вернулось к нему. — Я привёл заблудших к Господу! Теперь не я судья им, а Христос… Но в наказании грехов и отступничества новой паствы душа моя никогда не дрогнет. Так что же такое случилось с тобой, сын мой, по дороге в Париж?

Услышав этот вопрос, Тибо сгорбился — руки его стали длинней, узкое лицо ещё более вытянулось, а зубы застыли в волчьем оскале:

— Одна варварка продала меня за четыре монеты, чтобы накормить своего новорождённого малыша… Как вещь… Как скот! Как раба! Она поломала мою душу! — теперь Тибо говорил быстро, уверенно и горячо. — Но я не умер от ран, а Господь наставил меня на путь истины. Я был обязан выжить для мести всем норманнам. Чтобы наказывать таких женщин смертью… А детей их я отдавал в руки Господа — он единственный, кто может позаботиться о них по-настоящему, больше, чем безбожные родители… И я готов повторять это богоугодное дело снова и снова!

— Значит это вы казнили тех пятерых женщин, капитан? — вопросом Николас перебил словоизлияние одержимого, но жуткое открытие острой льдинкой кольнуло сердце священника. — А что было дальше, сын мой, ведь вы как-то попали сюда, в Нидарос?

— Сам Христос ведёт меня! И это значит, что я ему ещё нужен… — Тибо приободрился, выпрямился во весь своё рост и продолжил. — Меня выкупила королева Тира, когда возвращалась из Винланда… Она увидела во мне мужчину и опытного воина, способного исполнять все её прихоти. А я лишь для вида подчиняюсь, терплю и жду своего часа… Часа расплаты со всеми варварами одним махом!

— Но ведь ты сам, капитан, теперь служишь норманнам, которых столь горячо ненавидишь. Как такое может быть? — спросил епископ Николас.

— Ты не воин, святой отец, потому вряд ли поймёшь меня правильно, но это уже не имеет никакого значения, — снова горячо и убеждённо заговорил бывший Тибо Бувиён. — Как там говорили древние латиняне? Divide et impera! Разделяй и властвуй! Я столкну варваром лбами, а когда они начнут резать друг друга без пощады и жалости, я окрою врагам, чья заслуга привела их к кровавому концу.

Эту фразу оборотень сопроводил смехом, похожим на клёкот большой чёрной птицы, а тень от плаща заколебалась, подобно движению крыльев. Разговор достиг максимального напряжения, потому что двигался к неизвестному обоим концу. И епископ Николас сделал ещё одну попытку повернуть его в нужного русло:

— В тебе, капитан Тибо, говорит не вера или доверие Господу, а лютая одержимость. Ты — одержим местью, потому болен. Я могу помочь тебе избавиться от дьявольских пут — покаянием, молитвой и признанием грехов ты избавишь себя от них, станешь чист перед Господом и людьми.

— Забудь об этом, святоша. Не становись у меня на пути! Иначе… — голос собеседника снова стал окрашиваться нотами накатившего безумия. — Пожалеешь!

— Ты убьёшь меня, капитан Тибо? — спросил епископ, но в голосе его не слышалось страха.

— Нет… — коротко бросил оборотень — Потому что ты, святоша, меня не выдашь. Ты ведь не хочешь, чтобы на тот свет отправилась королева или… сам король? Убить их сегодня мне ничего не стоит. Но я подожду, когда они это сделают сами… Сами!

— Не смей! Я буду молчать… Молчать и молиться за спасение твоей души, бывший капитан Валанса Тибо Бувиён, а ныне оборотень в волчьей шкуре и убийца матерей. Дело суда над тобой вручаю в руки Господни. Ступай прочь! — епископ устал от разговора с безумцем и огляделся по сторонам — стражники куда-то запропастились, слишком долго их нет.

— Не ищи их, святоша, — как будто угадав вопрос епископа, ответил Тибо. — Они не придут. И снова рассмеялся бесовским смехом. А потом, вырвав из рук епископа факел, бросил его на мокрую землю — тот зашипел и погас. Да и сам оборотень исчез так же внезапно, как и появился. Только запах полыни напоминал о неожиданной встрече прошлого с настоящим.

Глаза священника медленно привыкали к мраку ночи, но появившаяся на небе луна указала тому путь к храму. Вновь впереди мелькнул белый силуэт, и это движение заставило святого отца остановиться, а потом замереть на месте. Через несколько мгновений епископ услышал короткий свист, и метательноё копьё ударило его в грудь, пронзив тело насквозь. Уже мёртвым нидаросский епископ Николас Ронский упал на осеннюю землю. Лишь стойкий запах хмельного перегара остался немым свидетелем происшедшего — безмолвным зрителем жестокого убийства.

Только началась вторая ночная стража, как в двери храма кто-то громко и настойчиво постучал. В это время Огге всегда находился начеку.

В распахнутые церковные двери буквально ворвался свет множества факелов — ночь стала светла, как день. Выглянув наружу, Огге увидел трагичную картину. Два десятка городских стражников, используя плащи, как носилки, на вытянутых руках держали три мёртвых тела. Двух окровавленных стражников, чьё горло было перерезано от уха до уха, и пронзённое копьём тело епископа Николаса. Огге ещё шире распахнул ворота — и стражники внесли свой страшный груз в помещение храма. Послушник громко хлопнул в ладоши — в тот же момент церковные служки оказались рядом со Сванссоном. Святого отца Альбана уже подняли с постели, и тот, полностью облачённый и опирающийся на плечо церковного слуги, стоял позади Огге. Священнику уже рассказали о происшедшем. И он повелительно бросил:

— Готовьте омовение и отпевание страдальцев! Похоронами займёмся позже. Начальник пеших стражников, доставивших сюда погибших, пусть подойдёт ко мне!

Свет язычков многих церковных свечей заметался по всему главному церковному помещению — в открытые двери заглядывал знобкий ночной ветер. Тени неустанно сновали по стенам, полу и потолку. Никто не спал в эту пору. Всем хватило забот и работы.

Послушник Огге и святой отец Альбан оказались основными действующими лицами, на плечи которых легла основная тяжесть внезапно сложившейся трагедии. И обсуждать её не нашлось ни желания, ни возможности.

Командир десятка городских стражников предстал перед Альбаном Ирландцем, и святой отец, теперь самый старший служитель храма, распорядился:

— Убийство главного пастыря Нидароса — это драма не только норвежской столицы, но и вызов королевской власти! Зовите градоначальника — он ведает разбирательством таких дел, он же и главный светский судья. О случившемся необходимо сообщить и во дворец, король должен знать о смерти епископа Николаса.

Тела погибших стражей обмыли тёплой водой и укутали в саваны, пока не накрывая голов. К телу епископа отнеслись бережнее: аккуратно вынули копьё — крови больше не было, сняли окровавленную одежду, хорошенько отмыли от крови тело и лицо, а потом положили на белую простынь, уже лежавшую на камышовой циновке, саван же положили сверху, накрыв им обнажённый труп. В заднем помещении храма слышались звуки пилы по дереву и удары молотка по гвоздям — там готовились гробы для новопреставленных.

Первым в храме появился Гамли Лейвссон — градоначальник и командир всей городской стражи, с собой он принёс запах домашнего очага и уюта. Внимательно осмотрев трупы, тот вынес заключение:

— Моих стражников и епископа убили разные люди. Посмотрите вот сюда, — и ярл Гамли дал знак Огге приблизиться, а святой отец Альбан весь обратился в слух. — Удар ножом по горлу стражников нанесён одним точным и выверенным движением, так делает человек, приученный убивать быстро и надёжно. Безусловно, он может быть воином, известным стражникам, а не простым уличным грабителем или разбойникам — те чаще прячутся, чем нападают на опытных бойцов городской стражи.

Здесь Гамли сделал паузу, чтобы нагнуться и взять в руки копьё, а потом продолжил излагать свои умозаключения:

— Кровь на наконечнике уже засохла, но и она не смогла скрыть следы ржавчины на нём, да и пятка древка сколота не вчера — скол тёмный и гладкий. Убийца — не воин, который всегда держит оружие в чистоте и смазке, он — простой человек. Но сам удар нанесён с большой силой, питаемой ненавистью или местью.

Его речь была прервана появлением королевского хольда Арна Сигурдссона, тот самостоятельно осмотрел тела жертв ночных убийств, а потом обратился к ярлу Гамли:

— Король Олав уже извещён о случившемся. И во дворце больше нет покоя… Убийца покусился на самое святое — веру и власть. Кто пойдёт за государём, не способным защитить главных служителей Христу? Какая власть способна снести такой вызов её крепости и влиянию? Преступления должны быть раскрыты и наказаны в ближайшие дни. Этот срок определил сам король Олав. Он в бешенстве, и его гнев может упасть на вашу голову, ярл Гамли Лейвссон.

Даже при скудном освещении в храме, Огге увидел, как побледнело лицо ярла, а рубец через всё лицо стал мучнисто белым. Но в ответ на слова человека короля, Гамли лишь молча поклонился. Передав волю короля Олава, Атли Сигурдсон удалился. Видя состояние градоправителя, Огге с почтением обратился к тому со словами:

— Господин, я могу помочь…

Но в этот момент рука Альбана Ирландца крепко сжала предплечье послушника — святой отец узнал тревожный запах, посетивший его совсем недавно, но об этой тревоге священник продолжал молчать. Его порыв означал лишь то, что Огге должен быть осторожен в своих высказываниях.

— Я знаю чьё это копьё и почему убили епископа Николаса… Уже на заре можно будет задержать убийцу, пока со светом он не ударился в бега.

Пляски ночных теней продолжались до самого утра — до по-осеннему подслеповатой утренней зари. С первыми мутными солнечными лучами у дверей храма уже стоял отряд из двух десятков городских стражников, приведённых ярлом Гамли Лейвссоном. Одновременно и послушник Огге, и святой отец Альбан, но каждый по своему, объяснили себе причины такой прыти градоначальника.

14. Тень креста.

Но Харальд — сын Калле по прозвищу Лодочник и не думал скрываться, не пытался бежать или прятаться. Он, производя неимоверный шум, вывалился из дверей своего дома. Длинная белая рубаха, вся в пятнах от стоялого пива. С ножом в руках Харальд бросился на стражников.

— Прочь, демоны ночи… Прочь, порождения Локи! — в похмельном запале кричал с крыльца Лодочник. — Уничтожу вас всех! Один — бог битвы теперь на моей стороне! Расступись, слуги Распятого Бога!

В ожидании бесноватого, стражники выстроились полукольцом — в центре Гамли Лейвссон и Огге Сванссон. Крайний страж, весьма опытный воин, не стал использовать оружие: он, улучив момент, поставил Лодочнику подножку. И тот во весь свой рост растянулся на сырой осенней земле. Ещё один миг, и пятка копья воина ударила между лопаток строптивца. Весь воздух разом вышел из груди Лодочника, и тот уткнулся лицом в грязь.

— Где твое копьё, Харальд? — прозвучал вопрос градоначальника. — Куда ты его дел, окаянный?

Раздался булькающий смех Лодочника, его грязное от мокрой земли лицо, поднялось вверх, а губы издевательски изрекли:

— Бог Один направил мою руку! И больше нет главного жреца вашего Христа! Он не бессмертен, ваш главный церковник! Он больше не будет совращать и поганить души настоящих норвежцев и их чистых детей. Оставьте меня в покое, бесы Хельхейма!

Навзрыд плакал, разбуженный и напуганный шумом, Рольф, которого полуодетая кормилица вынесла на крыльцо и подняла над собой, делая знак нежданным гостям удалиться. Харальда схватили под руки и быстро доставили к телеге, стоящей в десяти шагах. Связанный по рукам и ногам, Лодочник скоро затих. Стук колёс телеги стал первым предвестником этого хмурого утра.

Нет! — разочарованно и ни к кому не обращаясь, заметил Гамли Лейвссон. — Харальд никак не может быть волком-оборотнем — он просто свихнувшийся от горя пьяница. Но это не уменьшает его ответственности за содеянное. Такой преступник, в любом случае, подлежит казни.

Огге промолчал, он всё ещё подозревал градоначальника в двуличии, потому и не доверял Гамли Лейвссону. Тем более, что Лейвссон подходил под все описания оборотня, представленные преподобным Альбаном. Послушник решил обсудить это своё впечатление со святым отцом, как только представится возможность.

Утренняя молитва превратилась в погребальную службу. Создавалось ощущение, что этим утром в храме Христа и его округе собрался весь Нидарос. Король и королева, окружённые своими людьми, стояли ближе к распятию, вдоль которого были выставлены гробы с телами погибших. Помещение храма было заполнено слугами королевской четы и их охраной. Сами горожане расположились у выхода из храма, а все остальные — на улице, заполнив площадь перед церковью. Король казался крайне озабоченным, потому королева Тира, понимая, что слепому Альбану со всем не справиться, уговорила своего духовника помочь святому отцу с погребением и церковными службами.

Духовника королевы звали Матеусом и был он родом из Полонии. Во время пребывания Тиры в Вендланде, та сблизилась со святым отцом после длительных разговоров о вере и Христе, совместного чтения Писания. К настоящему времени Полония уже три десятка лет находилась под рукой Господа. В стране, на много меньшей Норвегии, уже имелись два епископства — в Гнезно и Познани. Матеус представлял Познанское. И он без всяких возражений уступил главенство в нидаросском храме Христа святому отцу Альбану. Так Ирландец стал епископом.

Служба началась с погребального молебна, с молитвы произнесённой Матеусом Познанским:

— Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perduc in caelum omnes animas, praesertimeas, quae misericordiae tuae maxime indigent… — звонким, проникновенным голосом вещал святой отец Матеус.

Все окружающие хором повторяли слова молитвы. Так о милости усопшим молил Господа не только святой отец, а вся нидаросская паства. Женщины не могли сдержать слёз, а мужчины крепились, не позволяя себе горестных вздохов сожаления. Глаза короля Олава были полны ярости, и её огонь Трюггвасону так и не удавалось спрятать ни от кого. Ладони сжаты в кулаки, лицо напряжено, зубы оскалены, как у медведя, готового напасть тот час же. Эти смерти бросали прямой вызов его вере, его власти, его влиянию среди соотечественников и соседей. Королева Тира напротив — выглядела задумчивой, потрясённой и подавленной увиденным. И лишь королевский хольд Атли Сигурдссон смог уловить в её взоре тень удовлетворения.

Затем к молебну приступил святой отец Альбан:

— Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace — слова Альбана были полны веры и надежды на то, что мольбы живых христиан достигнут ушей Господа. Молитва Альбана длилась долго, и каждое слово в ней звучало прощанием с новопреставленными, прощанием с епископом Николасом. Из-за плеча святого отца Альбана Огге хорошо видел королевского хольда, начальника стражи королевы — Квига Чернобородого и градоначальника Гамли Лейвссона. Сванссон один единственный имел возможность наблюдать за лицами этих особ. Квиг что-то настойчиво внушал королеве, нависая над её затылком. Датский королевский посланник Тореборг Стейнссон недовольно морщился — ему не нравилась близость и доверительность отношений безродного Квига с королевой. Лейвссон тоже не оставался безгласным: со своего места Огге не мог слышать слов Гамли, но они могли быть покаянием или словами горячего желания мести. Силуэт Атли постоянно менял своё положение, смещаясь от фигуры короля к фигуре Гамли Лейвссона, губы хольда не смыкались в бесконечной речи, обращённой к власть имущим особам. Хозяин постоялого двора Орм Ульфссон и мастер Хаки, уединившиеся в углу справа от двери, тихими голосами обсуждали свои дальнейшие планы. По мнению Огге выходило так, что даже сейчас не все собравшиеся думали о Боге и принимали его словами молитвы. Даже здесь, в доме Господа, каждый из них продолжал думать и говорить о мирском.

И вот два священнослужителя вместе закончили молебен:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen!

Услышав финальную фразу, присутствующие стали истово креститься. Появились городские стражники, и три гроба на их плечах поплыли в сторону церковного кладбища. За всё время существования христианского Нидароса здесь насчитывалось не больше двух десятков могил. Тусклое осеннее солнце не жаловало землю светом, потому и крест над храмом не давал тени, даже, когда зенит был пройден. Три свежие могилы с латинскими крестами взывали к памяти и возмездию. Вскоре храм и площадь перед ним опустели, а у Огге и святого отца Альбана появилось время для откровенного разговора. Его обоюдное желание, наконец, свело священнослужителей вместе.

Будучи младшим, послушник говорил первым — он поделился своими подозрениями и наблюдениями, но Альбан охладил пыл послушника.

— Сын мой, не спрашивай откуда мне это известно, — в полголоса проговорил святой отец. — Слушай внимательно и не перебивай. Ты — мои глаза, ум и руки… От тебя зависит исход этого дела.

И Ирландец поведал Огге о своём открытии, а речь закончил словами:

— А тот, кого подозреваешь ты, поможет нам в разоблачении и поимке оборотня. О своём открытии нельзя сейчас сообщать королевской чете, иначе нидаросский волк минует облаву и уйдет безнаказанным.

В свою очередь Огге поделился с Альбаном своим планом, который, по его словам, вынашивал давно. В ответ Ирландец согласно кивнул и добавил вслух:

— Действуй, Огге. И Господь тебе в помощь!

Хмурый осенний день продолжался. С появлением в храме святого отца Матеуса, часть забот Огге перешла к нему. А послушник, оказавшись свободным, не снимая рясы, расположился на противоположном конце храмовой площади. У дверей самого храма замерла пятёрка городской стражи — во избежание новых потрясений, градоначальник оставил священнослужителям постоянную охрану.

Соглядатая Огге заметил почти сразу, хотя тот и скрывался умело: объёмный черный плащ скрывал тело и руки, куколь надвинут на глаза — лица не видно, лишь серебряный крест на груди был отчётливо заметен — мутный блеск металла отражал серость окружающей погодной среды.

Женщину с плачущим ребёнком на руках Огге увидел ещё издалека. Маленький рост и худоба крестьянки обращали на себя стороннее внимание. На плечах молодой женщины мешком смотрелся полинявший голубой плащ. Она долго стояла у дверей храма, а потом, наконец, решившись, вошла внутрь. Крестьянка с ребёнком пребывала в церкви совсем недолго, вскоре она вышла наружу, жалуясь и стеная:

— Никто не сможет мне помочь. Никто! Кроме бога моих предков — Одина. Нужно дождаться темноты и пойти к его дубу.

Отчаявшаяся женщина говорила так громко, что слова её слышала вся округа. У храма она не задержалась, а обречённо побрела в сторону нидароссского застенья. Крестьянка часто останавливалась, пытаясь успокоить ребёнка, и вот малыш затих, очевидно, погрузившись в сон.

Чёрная тень соглядатая незаметно скользила за несчастной, не оглядываясь и не поворачиваясь в стороны. А Огге незамеченным следовал за этой тенью, ничем не выдавая своего интереса. Обессиленная женщина остановилась у ворот хижины огородника Снорри. Чёрный плащ проводил её до самых ворот, а потом, удовлетворённо хмыкнув, отправился в обратный путь. Огге, подождав некоторое время — пока соглядатай не отдалился за пределы видимости, совершенно не таясь, шагнул в дом огородника. В доме Снорри послушник не задержался. И вот он уже шагает в сторону храма, держа под мышкой легковесный матерчатый узел.

Еле дождавшись конца вечерней молитвы, послушник увлёк епископа Альбана подальше от ушей служек и Матеуса. Там он, приблизившись вплотную, доложил святому отцу:

— Всё свершилось так, как я и предполагал. Так, как мне говорил один, сведущий в ловле зверья, человек. Волк уловил запах добычи, теперь он пойдёт по её следу. Времени осталось совсем немного. Скоро закат и ночные сумерки, тогда оборотень уже будет стеречь жертву в известном нам месте. Теперь дело за вами, святой отец Альбан.

Сопровождаемый послушником, епископ Альбан вышел за двери храма и подозвал ближайшего стражника, которому на ухо высказал просьбу, исполнение которой не требовало отлагательства.

— Я всё исполню, ваше преосвященство, — вытянувшись, ответил городской страж. — Даже не сомневайтесь!

О том, к кому было обращено это сообщение, кто станет его получателем и, что тот должен сделать, получив это известие, знали только трое: два священнослужителя и один городской стражник. Тайна всё ещё должна оставаться тайной. Зверь уже вышел на тропу охоты за человечиной, теперь главным было — не спугнуть его. И не дать оборотню уйти, улизнуть из капкана.

Ночное небо полнилось яркими звёздами, их свет перебивала полная луна. Ночная тишина слышала каждый звук, который разносился далеко. Этим звуком стал шум шагов по дороге, что вела к дереву Одина. Фигура в голубом плаще, смотрящемся светлым пятном, медленно двигалась в эту сторону — шаги то замедлялись, то ускорялись. В левой руке женщины угадывался свёрток с малышом. Ребёнок молчал, он не издавал ни единого звука. Может это был глубокий сон, ослабленного болезнью малыша, а может быть он просто не мог кричать, потому что был уже мёртв.

Зыбкая тень согбенной фигуры становилась всё короче и короче, страдалица неумолимо приближалась к концу своего путешествия. Возможно, от страха или тревоги женщина часто дышала, но, как и её ребёнок, молчала. Возможно, ужас ночи, тревожность ситуации, переживания за судьбу младенца напрочь лишили её речи.

Было очевидным, что женщина слышала историю Убийцы Матерей, потому во время частых остановок прислушивалась, не идёт ли кто за ней следом. И вот до дуба Одина осталось десять шагов. Женщина вновь остановилась и огляделась по сторонам, напряжённо вглядываясь в темноту, а та по-прежнему оставалась непроницаемой и беззвучной. Успокоившись, крестьянка положила свёрток с малышом у самого ствола языческого дуба.

Он появился внезапно, как будто шагнул из темноты в круг, освещённый луной и звездами.

В сторону жертвы пахнуло густым запахом ненависти, превосходства палача над жертвой и смертельной опасностью, исходящей от надвигающейся темноты. И запах этот мешался со стойким запахом полыни. Страшными были и глаза чёрной тени. Взгляд, прежде скрываемый куколем глухого чёрного плаща, сейчас перестал таиться. Серые и безжизненные глаза тени блеснули льдинками холода, а широкие зрачки теперь пристально смотрели в глаза жертвы, открывая ей путь в бездну. Лицо палача выглядело исхудавшим, ото лба к макушке шли большие залысины, нос смотрелся крючковатым, как у хищной птицы. Свет полной луны выхватил из темноты и детали фигуры палача. Левая ладонь судорожно сжала большой нагрудный крест из серебра, цепь которого играла в лучах лунного света мертвенным блеском — блеском неминуемой смерти. Палач что-то гортанно крикнул на незнакомом языке, и правая рука убийцы взметнулась для рокового удара…

Но фигура женщины внезапно сместилась в сторону, уходя от удара меча, а в лицо палача полетел большой ком мокрой земли. Он ударил прямо в лоб нападавшего, потомразлетевшись на кусочки, ослепил убийцу. Тот левой рукой попытался освободить глаза, а правая, так и замерла в воздухе. И вдруг стало светло, как весенним утром. Десять факелов вспыхнуло в ночи. Десять городских стражников, опустив длинные копья, шагнули в круг света, окружившего убийцу.

Быстрее всех к волку-оборотню приблизился Гамли Лейвссон, сверкая сталью длинного меча. Увидев лицо Убийцы Матерей, бывалый воин опешил — он не мог поверить своим глазам.

— Квиг Чернобородый, ты ли это? — вопросил градоначальник, сбитый с толку увиденным. — Почему?

— Я не Квиг, а Бувиён! Тибо Бувиён — капитан валансского ополчения, которое было вырезано вами — норманнами, — по-датски бросил палач, нанося рубящий удар по шее Гамли. — Ваш Квиг, то же, что и наш Бувиё — молодой бык с большими амбициями и большими возможностями. Потому и моё преображение долго оставалось тайной для всех. Моей тайной, позволяющей мстить люто, не попадаясь самому.

Ярл Гамли умело увернулся — лезвие меча Квига прошло мимо его шеи. Кольцо городских стражников сомкнулось вокруг волка-оборотня — копья воинов смотрели тому в грудь, бока и спину: короткая команда и они поразят плоть изверга.

— Не убивать! — приказ градоначальника пронзил осеннюю тьму своей, не требующей споров или противления, сутью. — Он — мой по законам возмездия наших предков! Он — ваш, если я паду от его руки.

Огге Сванссон, так умело изображавший женщину с ребёнком, и тем самым заманивший зверя в ловушку, крикнул больше не таясь:

— Ярл Гамли, опасайся ударов оборотня — он подл, как и его гнилая душа! У него вовсе нет души — он убивает лишь слабых и беззащитных, да и то исподтишка. Зверь безумен в вере и действиях своих. Теперь он — не человек, а порождение зла. Хочешь, я броском ножа оборву его никчёмную жизнь волка-одиночки?

— Нет, Огге! Оставь свой нож при себе… — ответил Лейвссон, нанося короткий рубящий удар по ногам врага. — Это моя боль и моя битва. Это возмездие зверю за всех его жертв! Дай мне довести его до конца.

Оборотень мгновенно убрал, выставленную вперёд, левую ногу, и снизу нанёс колющий удар в живот градоначальника. Стражники возбуждённо выдохнули, ожидая поражения своего начальника, они были готовы тот час же привести в действие свои копья. Но Гамли вовремя подставил клинок своего меча и отбил-отвёл удар врага в сторону.

— Где моя жена? — бросил Гамли Лейвссон, выполняя ответный выпад по руке оборотня, держащей меч. — Ответь, выродок!

Оборотень, отступив на шаг назад и, тем миновав очень опасный удар противника, вновь нацелившись на шею Гамли, ответил:

— Под твоими ногами, варвар! Ты сейчас топчешь её прах… Проклятие на род твой, и рода всех норманнов… Проклятие всем вам, северяне!

Градоначальник мгновенно сместился в сторону, и клинок оборотня просвистел у его уха.

— Почему? За что? — вновь вопросил Лейвссон. А шрам на его лице побелел настолько, что, даже при скудном факельном освещении, стал виден всем окружающим. Но воин, как мог, старался гасить огонь своей мстительной ярости, мешающей сейчас вести праведный поединок с трезвой и холодной головой. А клинок Гамли в этот раз устремился в голову противника. Молниеносно, точно и неотвратимо, но наткнулся на вовремя выставленную защиту — соскользнул с меча оборотня у самого его лица. Два ветерана вознамерились, во что бы то ни стало, убить — уничтожить друг друга. Оборотню пришлось отступить на шаг, но он успел бросить в лицо градоначальнику:

— Гляди, норманн! Я — свет моего креста. Свет, разящий торгашество и продажность ваших женщин. Ту, самую варварку, ради своего недоноска, продавшую меня — не способного сопротивляться, как мешок сена, как бездушную вещь, таким же, подобным тебе, горластым варварам-норманнам… Да будь вы теперь трижды под рукой Господа, унижения я вам не прощу… Никогда!

Удар меча оборотня был полон демонического неистовства — франк вложил в него всю свою силу и злость, копимую годами — с разворотом и стремительным шагом вперёд он полоснул своим клинком по груди Гамли Лейвссона. И тот осел на колени, левой рукой зажимая рану. Оборотень шагнул вплотную к поверженному врагу, чтобы нанести последний удар — сверху-вниз разрубить Гамли Лейвссона пополам.

Добрый и надёжный английский доспех сослужил градоначальнику хорошую службу — лезвие меча волка-оборотня лишь прорубило на нём длинную серую полосу, змейкой скользнув по телу Гамли — малая кровь выступила наружу, обманув ожидания врага: рана совсем не была смертельной. И в этот миг руки Лейвссона, крепко сжимавшие рукоять меча, ринулись вверх, выплеснув всё, что до этого переполняло душу Гамли — ненависть, ярость, месть за себя и жену, возмездие волку-оборотню за все его жертвы, за истинный свет креста, которому градоначальник оставался по-прежнему верен. Сдавленным голосом Гамли бросил врагу, заранее ощутившему вкус победы:

— Нет, франк, ты — лишь тень священного креста, которой нигде и никогда не будет места. Тень, которую будут презирать все христиане! Всегда и везде! Обрети же покой, заблудшая душа, утерявшая свет веры и реальности… Изыди, порождение Сатаны!

Длинный клинок Гамли пронзил противника насквозь — вошёл в подложечку, а вышел у затылка оборотня, хвалёная датская кольчуга не спасла безумного убийцу от праведного удара — смерть, наконец, нашла свой вход и выход. Зверь в образе человека несколько раз дёрнулся всем телом и уже бездыханным собрался опуститься на землю, но десять копий своими наконечниками подхватили его, а потом вздыбили в предрассветную тьму.

Предательство и подлая суть ближайшего слуги королевы Тиры стали причиной очередного раздора между венценосными супругами.

— Как можно было не заметить врага и безумного убийцу подле себя? — в запале возмущения выговаривал Олав жене. — Как такое могло случиться при том количестве датчан, охраняющих тебя, Тира? Или мнимый Квиг не был твоим врагом? Так кем же он был для тебя?

Глаза Датчанки загорелись нехорошим огнём, а губу вознамерились дать Трюггвасону злую отповедь, но Тира промолчала, она с большим трудом скрыла свои истинные чувства и мысли. В молчании Датчанка опустила лицо, чтобы Олав не смог прочитать по глазам, всё то, что королева могла бы ему ответить. Тира лишь развернулась и вышла из покоев короля Олава. А тот в бессильной ярости сжал кулаки и прикусил губу.

С тех пор Гамли Лейвссон очень часто стал посещать дуб Одина: приносил полевые цветы, подолгу разговаривал с прахом супруги, рассказывал ей о сыне и его успехах — мальчик рос крепким, здоровым и жизнерадостным. Епископ Альбан много раз предлагал градоначальнику освятить место могилы его жены, а потом перезахоронить её прах на церковном кладбище. Но Гамли не соглашался, каждый раз отвечая одно и то же:

— Она так и не стала христианкой, ваше преосвященство. Пусть её тело покоится здесь, а чистая душа имеет свою свободу. Гудрун была бы против перезахоронения — со старыми богами ей будет покойнее. А Господь определил ей место под древним дубом, противиться же его решению — грех.

Когда Турстейну исполнилось три года, Гамли впервые привёл сына к могиле матери и сказал так:

— Накрепко запомни это место, сын. Здесь лежит та, кто дала тебе жизнь. Сыновья должны знать места пребывания своих матерей на этой земле, даже, когда их нет и не будет рядом. Молись о ней чаще, Турстейн!

Эта встреча отца и сына оказалась последней. С тех пор Турстейн не видел отца никогда, но знал и помнил о нём, как и о безвременно утраченной матери.

В ясный, безоблачный день крест над нидаросским храмом Христа продолжал бросать свою тень на дома и улицы столицы, но живущие в ней норвежцы и их потомки не могли бы назвать её чёрной или зловещей. Всё на свете имеет свою обратную сторону — тень, и в том дар Господень, как два глаза, две руки, две ноги и семь цветов радуги.

__________________________

1. Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori, perduc in caelum omnes animas, praesertim eas, quae misericordiae tuae maxime indigent (лат.) — О, милосердный Иисус! Прости нам наши прегрешения, избавь нас от огня адского, и приведи на небо все души, особенно те, кто больше всего нуждаются в Твоём милосердии.

2. Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace (лат.) — Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Да почивают (они) в мире.

3. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen (лат.) — Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь

15. Из прошлого в настоящее, ради будущего.

Сегодня зима впервые показала Нидаросу свой холодный нос. Лился ледяной дождь, оставляя хрупкий покров на уже остывшей земле. Мокрые горожане скользили по улицам, как лыжники по снегу — упасть не считалось бедой или напастью. Кто-то из упавших смеялся, а кто-то — поминал Бога всуе.

Не смотря на все перипетии погоды, Эйра Толковательница Рун дожидалась выхода Огге из дверей церкви на улице. После утренней молитвы у послушника выдалось свободное время, и он решил прогуляться по округе. Волк-оборотень найден и наказан, но на душе у Огге не становилось спокойнее — смутные предчувствия и сомнения продолжали терзать послушника, как будто он, не желая и не понимая сам, ждал какой-то трагедии или внезапной драмы. Какой? С кем? Когда?

При ближайшем рассмотрении Эйра не выглядела такой старой, как могло бы показаться с первого взгляда. Серое и прокопченное тряпьё лишь скрывало всю сохранившуюся привлекательность женской фигуры. Походка прорицательницы всё ещё оставалась грациозной. Даже, слегка прищуренные, голубые глаза Эйры не утратили внутреннего задора и проницательности. Огге показалось, что Эйре так проще жить и заниматься своими прорицательскими делами, когда окружающие считают её изрядно пожившей, и, следовательно, умудрённой всяческим опытом. Эйра всегда и у любого способна была вызывать ощущение доверительности и надёжности. Холод не смог заставить Эйру согнуться, как и судьба, не сделавшая её своей рабой.

Толковательница Рун жила одиноко — никто не видел и не знал её родни, а семьи у Эйры никогда не было. Она вся казалась окутанной великой тайной, потому многие нидаросцы считали Эйру колдуньей или ведьмой, и никто не осмеливался ей перечить. Но все знали Толковательницу Рун, как верную служительницу старых богов. Руны давали ей эту возможность и власть. Когда Огге, наконец, появился на церковной площади, Эйра неспешно приблизилась и высказала послушнику свою просьбу, чему Огге крайне удивился — его просила сама Эйра Толковательница Рун, которая никогда и ничего не просит:

— Огге, внучек, мне нужно поговорить с тобой. Прошу, не отказывайся… Это важно и для тебя, и для меня одинаково. Иди за мной и будь моим гостем.

Огге не стал противиться и последовал за Эйрой. Хижина Толковательницы Рун находилась на самом краю нидаросского застенья — у самой воды. Изнутри хижина Эйры отличалась аскетизмом одиночества. Одинокий очаг, одинокий стол, единственное узкое окошко. По стенам развешены пучки пахучих трав, в углу кадь с водой, но табуретов было два. Эйра, не суетясь и не делая лишних движений, усадила послушника за стол и подвинула к нему кружку горячего травяного отвара, приправленного мёдом. И в полутёмном помещении сразу стало тепло и уютно: горел очаг, потрескивая сухим хворостом, придающим дыму приятный запах, питьё оказалось вкусным и бодрящим. Щёки Огге, бледные от уличной непогоды, порозовели, в ожидании предстоящего разговора. И Эйра, убедившись в том, что непритязательному Огге хорошо и привольно, начала его сама.

— Скажи, отважный Огге, откуда у тебя на ладони руна Турисаз, которую я называю Турс, — спросила Эйра, расположившись напротив послушника. — Знаешь ли ты, что она значит и для кого является путеводной звездой?

— Почему отважный, матушка Эйра, — спросил Огге голосом, полным удивления. — А знак этот есть у всех мужчин нашего рода. Дед мой тоже имел такой.

— Почему отважный, спрашиваешь ты, Огге сын Свана и внук Гуннара Бесстрашного? — стала пояснять Толковательница Рун. — Потому что только самые отважные и умелые воины Гаулара, как и всего Согне-фьорда, издревле метят себя этим знаком. Почему отважный? Твоя ряса и крест не собьют меня с толку, ты — воин, а не монах. Ты — защитник, а не святоша у ног Распятого Бога. Меня-то не обманешь, внучек…

— Так что же значит эта метка на руке? — спросил Огге, смущённый проницательностью Эйры. — Ты знаешь больше меня, матушка Эйра. Расскажи!

— Руна эта — знак избранных воинов, что посвятили себя богу Одину, — доверительно произнесла Эйра, а потом продолжила. — Знак веры в древних богов и верности власти конунгов. Первым его обладателем стал гауларский ярл Атли Тощий, ярый поборник великого конунга Хальвдана Чёрного, а сын этого господина, ставший норвежский королём под именем Харальд Прекрасноволосый, утвердил Атли наместником всего Согне-фьорда. Фригг подарила Тощему трёх сыновей, коих он назвал Стейнами — Халльстейном, Хольмстейном и Херстейном. Дети ярла обратились корнем крепкого и свободолюбивого рода Атлиссонов — приверженцев единой власти и единых богов, а руна Турс стала его родовым знаком. Руна Турс означает непокорный шип, который голыми руками не взять — таким и был сам ярл Атли Тощий, ещё она означает глубину и неприступность колодцев Согне-фьорда, его тайны и скрытые угрозы.

— Почему ты, матушка Эйра, только теперь говоришь об этом? — спросил Огге, называть Эйру бабкой или старицей у него не поворачивался язык. Толковательница Рун не была в его глазах ни той, ни другой. — Разве об этом мне не стоило знать раньше? Дед и отец никогда не вспоминали о знаке воина. Когда мне исполнилось шесть лет, дед Гуннар отвёл меня на кузню и прижог левую ладонь со словами: " Воин всегда обязан терпеть боль ран. Пусть это станет твоим первым уроком. А теперь терпи… В жизни ещё много раз прийдётся терпеть такую боль". Мой дед молился древним богам, а отец стал христианином, но Турс имеется и на его ладони. Я сам последователь Христа, хотя древний символ ношу с известного тебе срока.

— Важно не то, во что следует верить. Во сто крат важнее, как и ради чего это нужно делать. Без веры человёк уже при рождении мёртв. Но кроме веры и верности избранным богам, есть ещё и время… Прошлое иногда упорно стучится в настоящее, чтобы изменить будущее. Турс хранит и защищает лишь того, кто верит в Одина, Тора и Фрею. А для тебя это знак неразрывной связи с отважностью и стойкостью твоих предков. Однако, ты, Огге — воин настоящего. Но и тебе суждено послужить своей земле, как это делали далёкие прадеды. В войне прошлого и будущего. Теперь не вера определяет исход этой битвы, а единодушие в рядах сражающихся.

В знак понимания, сказанного Эйрой, Огге кивнул, а потом снова обратился к Толковательнице Рун. — Скажи, матушка Эйра, для чего ты вспомнила род Атлиссонов?

— Потому что борьба за власть и землю, начатая ярлом Атли, продолжается, — ответила Эйра. — И война эта пока не закончена. Роды Атли и хладирца Хакона сына Грьотгарда не могут примириться. Сражения за обладание Согне-фьордом следовало одно за другим. В их пламени сгорел сам ярл Атли и его сыновья — Халльстейн и Хольмстейн, а Херстейн был вынужден отправиться в Исландию. Теперь сыновья Хакона — Свейн, Эйрик, Сигурд и Хемминг, оставаясь лишь на словах верными Одину и Тору, призвали себе на помощь иноземцев, наших врагов — датчан и шведов. А Всеотец, будучи милостивым и справедливым богом, предательства всё же не приемлет и не прощает. И ещё, вот, что тебе нужно знать, Огге… Предком твоего деда был сам Хольмстейн Атлиссон. Да-да, тот самый сын Атли Тощего. И в тебе живёт и говорит его кровь.

Услышав эту новость, Огге в недоумении широко раскрыл глаза и онемел.

— Да-да… — своими словами Эйра продолжала ошеломлять Огге. — И ещё, я бы могла стать твоей бабкой, внучек Огге. Твой дед Гуннар собирался меня сватать. Уже готовил мунд, но его отец запретил этот брак — не след брать в жёны жрицу Фреи, колдунью-ведьму… Не след! И Гуннар взял за себя Тару, которая и стала твоей бабкой. Об этом я жалею до сей поры — мне жаль и самого Гуннара, но никто не может мне запретить относится к тебе, как к родному внуку. В моей жизни больше не было мужчин. Другие и в сравнение не шли с моим Гуннаром. Твоим дедом.

— Спасибо, матушка Эйра, — смущенно ответил Огге. — А, что ещё ты мне поведаешь, ведь не только для своих признаний и тайны моего прошлого ты позвала меня к себе. Так не сомневайся, даже если это будет просьба, то я исполню всё, что не попросишь. Больше и дальше чувствую, что уже никогда не смогу тебе отказать. Бабушка Эйра, посланная мне самим Господом.

— Да, внучек, это будет просьба и, если выдержит твоё терпение, то не одна, — ответила Эйра, и на её лице впервые появились признаки внутреннего волнения и напряжения. И тут Толковательница Рун решилась:

— Я знаю твоё прошлое и настоящее, которые теперь и для тебя не тайна. Но я хочу посмотреть сама и показать тебе… Твоё будущее, Огге. Чтобы предупредить и, тем самым, спасти тебя от беды или скорой гибели, внучек. Позволь мне раскинуть руны! Позволь, родимый!

И столько мольбы виделось в глазах этой хрупкой, но стойкой и самоотверженной женщины, что Огге был вынужден согласиться. Да, он прекрасно понимал, что наблюдать или участвовать в этом языческом-еретическом действе — грех для любого христианина, но, вспомнив слова Эйры о вере и времени, согласился.

И тогда Эйра переменилась в одно мгновение — она выпрямилась во весь рост и начала обеими руками скользить по полкам, развешанным по стенам хижины. Её движения не были угловатыми или порывистыми: напротив — они стали плавными, последовательными и точными. Лицо Толковательницы Рун неузнаваемо преобразилось и теперь воспринималось совершенно другим, чем несколько мгновений назад: морщины возраста исчезли, щёки расправились, глаза засияли лучистым блеском прошой молодости, брови зачернели неистово, а губы заалели девичьим цветом. Но это преображение не было демоническим или колдовским: Эйра выглядела моложе и целеустремлённее, добрее и привлекательнее — ни в чём не ощущалось скрытой злобности или желания власти над предметом гадания, даже скрытого превосходства в ней не виделось. Таким образом, она выступала не сторонним толкователем чужой воли, а проводником между прошлым, настоящим и будущим. Их суть Эйре отрывала высшая сила и наивысшая мудрость, которую теперь мало, кто знал.

На столе, будто сам собой, разложился белый платок, красными нитями шитый на девять квадратов-домов: три линии вдоль и три — поперёк. Здесь без всякой загадки угадывался центр, средина и край-окраина полотна. А в правой руке Эйры вдруг оказался объёмистый мешочек из красной материи. Тут же губы Толковательницы Рун произнесли обращение-просьбу, которую и Огге услышал отчётливо:

— Великий Один-Рунатир, хозяин и повелитель рун! Я Эйра Торирсдоттир, родом из Согне-фьорда — дева Фреи и избранница Фригг, верной Асам прозывающаяся. Молю о милости и милосердии! Приди же, о Всеотец Мидгарда, и благослови руку слуги твоей! Дай мне свет воли твоей — зерна высшей истины, скажи мне слово правды твоей! Скажи и покажи решение твоё, ради воина Огге, сына Свана и внука Гуннара из рода благословенных Атлиссонов, кто рождены в твоём Гауларе!

Звуки голоса Эйры ещё не отзвучали в тишине полутёмной хижины, а пальцы её левой руки уже дёрнули за шнурок у горла красного мешочка. И руны — плашки цвета жёлтого дерева с вырезанными на них знаками, окрашенными сажей, сверху вниз упали на белый платок — полотно судьбы Огге Сванссона. Их поток, подобно волнам дождя, разделился на те, что упали в центре и те, что расположились за ним и те, что оказались на самой окраине гадательного платка. Так выглядело будущее, настоящее и прошлое Огге.

Слева от центра лежали три руны — Тиваз, Хагал и Фе. Эйра взяла их все в ладонь и сжала до белизны суставов, а потом произнесла, напрочь утаив и глубоко спрятав, свои переживания — лицо скрыло их, а вот руки — нет, они дрогнули, отражая внутренний надлом Толковательницы рун:

— Три эти руны — три события, три знамения предрекают они тебе, Огге. Вот, что говорят носители тайны будущего: " Завтра ты — защитник великого (Тиваз), через стены верности (Хагал) получающий покой и славу (Фе). Время пройдёт, и ты уже — сам себе господин (Тиваз), через корабль свой (Хагал), ставший богатым героем (Фе). Две зимы минет долгих, и, тогда ты — воин отважный (Тиваз), через ясеней битву (Хагал) получающий право на вечную память потомков (Фе).

Отложив названные руны в сторону, Эйра замолчала. Однако, тень смятения надолго задержалась в её глазах: среди выпавших рун не было знаков будущего счастья, удачи и привольной жизни. И донося до Огге тайну рунных предсказаний, Эйра заменила слово "Вальхалла" на слова "вечная память потомков", но себе-то солгать не смогла. Огге замер, в ожидании, потому Толковательница Рун была вынуждена продолжить предсказание, озвучивая неслышный голос древних знаков, хотя уже знала к чему они приведут. Справа от центра — жёлто-чёрным крестом расположились руны: Ансуз, Вуньё, Альгиз и Одал. Прикрыв ладонью этих вестников будущего, Эйра продолжила:

— Руны битв, крови, побед и поражений, бед и лишений, несчастья и боевой радости, знаки ведущие к нашим воинственным богам и бессмертию Вальхаллы, — Эйра говорила медленно, как будто что-то настойчиво объясняла или или в чём-то убеждала Огге. — С Ансуз дух воина и борца за родной край неистребим, сей муж пренебрегает смертью, потешаясь над ней. Этот воин не знает слёз и слабостей, он не ведает пощады к врагу своему. Вуньё — символ и стяг войны за правду, несущий его, предназначен быть первым в рядах истинных вершителей власти и судеб: знак веры и верных, тех, кто повсюду идут за своим вожаком. Руна Одал, последняя в ряду божественных знаков, должна же по праву быть первой, потому что она отождествляет в себе родину, дом, род, ближний круг… Народ, традиции и саму веру. А сражаться тебе, Огге, придётся за всё это сразу. Не проповедовать, не убеждать или переубеждать, не переманивать, а именно биться, проливая свою и чужую кровь. Враг уже стоит у наших ворот, и он — беспощаден.

Тут Эйра взяла в руку руну Альгиз, намеренно оставив её предсказание последним, а потом всей силой духа заставила себя говорить:

— Руна Альгиз… Она лишь для людей, живущих под нашим небом… Для смертных. Альгиз делит мир надвое, только на чёрное и белое, а мироздание — на живое и мёртвое. Двуличие этого знака выражается в двоякости нашего существования: жизнь-смерть и смерть-бессмертие. Для воина — это отсутсвие выбора жить или умереть, потому что он обязан выбрать последнее… Для того, чтобы разом шагнуть в бессмертие. Тебе, Огге, тоже предстоит сделать выбор. Но ты, внучек, сдаётся мне, его уже сделал.

Эйра снова замолчала, внутри жгучим огнём разгорался пожар сожеления, а голова полнилась думами от неразрешимых вопросов: "Зачем, о светлые боги, я напрсилась на это гадание? Зачем узнала судьбу этого статного парня, давно ставшего мудрым и сильным мужем. Нет, он не должен дрогнуть от вороха моих предсказаний, не смеет повернуть назад. В раскладе, выпавшем Огге, руна Альгиз имеет лишь одно толкование — смерть в бою. А жизнь Огге, сжальтесь великие и милосердные боги, оказажется славной, но недолгой. И сделать уже ничего нельзя, ведь самого Огге не перекроить — не переделать. Он — тот, кто уже есть, и другим никогда не будет. Нет, амулет с охранным ставом — косичкуами божественной защиты, он ни за что не возьмём, даже и уговаривать не стоит, потому как для него это — грех. Да и не станет христианин верить во все мои россказни — даже говорить со мной для него — грех… Оторви Тор мой язык и руки

По няпряжению губ Эйры, Огге понял, что с Толковательницей Рун что-то происходит. Всегда невозмутимая, сейчас она потупила взор, а на лбу Эйры появились две тонкие морщинки.

— А что же дальше, матушка Эйра? — этими словами Огге попытался вывести Эйру из внезапной задумчивости. — Ты нечего не сказала о центральном квадрате, а там я виже две плашки со знаками.

— Да, внучек, там ты видишь руны Турс и Бьярнан, — уверенным голосом произнесла Эйра. — Они — две дощечки мостика, соединающего обе части будущего — правую и левую. Они суть смысл, ради которого эти части соединяются. Божественнный и житеский смысл твоего будущего существования… Бьярнан, вот как о ней говорил Один — хозяин всех рун: "Это цвет жизни земли и прекрасная роща и род сильный"… Все пройдёт — разрушится и отстроится вновь, но земля людей, со всей её природой и стихиями, останется, и будут благоденствовать как люди-народы, так и все их рода… Пока не грянет Рагнарёк. Но до этого род Атлиссонов превозможет всё и победит, став свободным, властным и могучим. Твои потомки победят тьму предубеждений и слабость светской власти. Тогда Норвегия станет землёй счастливых людей. А руна Турс, мы уже упоминали её, здесь означает предупреждение, без следования которому ничего хорошего не осуществится. Помни род свой и имя свое, помни откуда и для чего, ты, пришёл в этот мир! Для родни и друзей оставайся неуязвимой защитой, а для врагов — колючим и смертоносным шипом!

Впечатлённый словами Эйры, Огге глянул на свою ладонь и повторил:

— Колючим и смертоносным шипом…

Эйра ещё раз оглядела расположение выпавших Огге рун: рунические символы удачи и счастья — Соулу — свет солнца, тепло домашнего очага и благоденствие семьи; Дагаз — благая весть, сбывающаяся надежда и польза бытия, свет будущего, ведущий вперёд; Лагуз — чувства, любовь, создание пары людей для продолжения рода — дары Фреи и Фригг, лежали узким прерывистым кольцом вокруг квадратов будущего, но вдалеке от краёв платка, где располагалось прошлое, убедительно утверждая, что всё хорошее для Огге — в настоящем или уже прошло. Но об этом Эйра благоразумно промолчала.

Тогда Огге задал свой главный вопрос, тот, что не давал ему покоя с самого начала разговора с Толковательницей Рун:

— По твоим словам, матушка Эйра, и тем впечатлениям, что я получил от знакомства с рунами, выходит, что воины веры — приверженцы Одина и Тора теперь, по сравнению с прошлым, ослабели и проигрывают битву мечей и умов с последователями моего Христа. Почему всё чаще и чаще терпят поражения одержимые, неуязвимые и бессмертные защитники старых богов? Древние боги больше не с ними? Почему так выходит?

Задумавшись на короткое время, Эйра ответила так:

— Не в битве рождается истина, а в результате противостояния старого и нового, одного уклада — другому, одного мироздания и мироощущения — противоположному или отличному от предыдущего. Лишь древние боги остаются прежними, но сам Мидгард способен меняться и переходить из одного состояния в другое. Потому меняются и сами люди. Распятый Бог может утвердиться по всей Скандии, без единой капли крови, потеснив, но не вытеснив полностью древних Асов — и люди, молясь Распятому, будут помнить про Одина, Тора и Фрею, а принимать их не врагами, а древней традицией своей земли, своего народа. Помнить и почитать, как это делает молодость в отношении старости, а опыт — для мудрости. Потому существовала и будет существовать руна Наутиз: изменение в людях после преодоления преград судьбы — время и трудности меняет людей, их вкусы и желания. Наутиз не отделима от руны Эваз — необходимости и законности жизненных перемен: всё течёт, как вода, и уходит, как время.

Близился вечер, и Огге засобирался, нужно было уходить — скоро вечерняя молитва и ему нужно присутствовать в церкви. Эйра застала послешника у самых дверей, и, положив руку на его плечо, высказала последнюю просьбу:

— Я понимаю, что тебя, милый Огге, уже не остановить. Будешь делать то, что делаешь — и будь, что будет. Только всегда надевай под рясу какую-нибудь защиту — кольчугу или панцирь, носи с собой оружие — боевой нож или меч. Будь на чеку! Руны твоего будущего уже вошли в полную силу и начали своё действие — теперь они перед тобой, за тобой и над тобой… Завтра ты сам поймёшь их власть. До встречи, Огге Сванссон. До встречи, мой несостоявшийся внучек!

— Ещё увидимся, матушка Эйра, — ответил Огге, ему жаль было покидать это тепло и этот, так похожий на семейный, уют, ему тяжело было расставаться с Эйрой Толковательницей Рун — посредницей между прошлым и будущим.

16. Маски сброшены — тайн больше нет.

Вечер ещё не набрал полную силу: странным образом осенние сумерки задержались, а ночная тьма не спешила с приходом. Но промозглый холод настойчиво гулял по улицам и пробирался во все доступные места. В трапезной зале постоялого двора Орма Ульфссона было многолюднее обычного — посетители заходили толпой, а выходили лишь единицы. Компании садились по шесть человек за один стол, чтобы к ним уже не могли подсесть. А хозяин замечал всех вошедших и одарял тех кружками хорошенько подогретого пива. Но рослые мужчины, кажущиеся праздными гуляками, не спешили опорожнять посуду. Медленно цедя игристый напиток, они предавались негромким разговорам.

Троица посетителей: простоватый мореход с медным крестом на груди, монах-миссионер в дорожном плаще с чётками в руках и человек в чёрном воинском плаще с серебряным крестом на груди, устроилась ближе к входу в пиршественный покой постоялого двора. Здесь постоянно сновали люди, а пространство пиршественной залы с этого места просматривалось хорошо — все люди на виду. Кухня с Ормом Ульфссоном находилась далеко в стороне — оттуда нельзя было видеть трёх мужчин, делающих вид, что едят и пьют.

Первым, соблюдая закон старшинства — младшие говорят первыми, заговорил мореход, чьё лицо оказалось спрятано под объёмистым куколем:

— За последние дни в Нидаросе хладирцев прибыло значительно. За столом сбоку от нас сидит полудюжина людей хладирского ярла Эйрика Хаконссона — язычника, мятежника и предателя Норвегии. Я хорошо знаком с их говором, его-то ни с чем не спутаешь. Вчера с пристани сюда — на постоялый двор, пришлые доставили десяток крепких лошадей и пять тяжёлых повозок, сопровождаемых вооружёнными возничими. Все эти люди собрались здесь — они передвигаются по Нидаросу единицами или парами, чтобы не бросаться в глаза жителям, страже и властям столицы. Нужно разом окружить постоялый двор и повязать всех приспешников ярла Эйрика из Хладира. Прямо сейчас, пока не поздно!

Продолжая невозмутимо перебирать чётки, монах ответил:

— Ну и что? Они ответят, что прибыли на венчание короля Олава, которому Эйрик Хаконссон теперь благоволит и ничего преступного не умышляет. Их нужно брать только с оружием в руках, тогда они уже не от вертятся. А, поднявшего меч, обязательно найдёт другой меч, готовый предотвратить нападение на короля.

— Постоялый двор и его хозяин давно под наблюдением моих соглядатаев и послухов, которые и сейчас здесь, — так в разговор вступил человек в воинском плаще, край его куколя был тоже опущен на самые глаза, но не смог скрыть след шрама, идущего с лица на подбородок. — Тайный схрон с оружием, заложенный кузнецом Хаки Оспаксоном, раскрыт и сегодня ночью будет опустошён.

Беседу продолжил монах-миссионер, обратившись к человеку со шрамом с вопросом:

— Сколько воинов сейчас в городе и какими силами вы располагаете для подавления возможного мятежа?

— Две сотни городских стражников хоть сейчас могут выступать на защиту города и короля. Все они — опытные воины, хорошо снаряжены и вооружены отменно. Каждый второй имеет лук и полный тул стрел. Люди мои верны королю и ждут приказа встать на его защиту или достойно сопроводить Олава в любое место, куда он укажет.

— Ещё полсотни хускарлов-телохранителей короля вам в помощь, — добавил монах, не переставая перебирать чётки. — Датчан вдвое меньше, но они всё ещё продолжают пребывать. А постоялый двор не может разместить и снарядить больше пяти десятков хладирцев. Такое количество копий и щитов не так легко спрятать, а без них будущее сражение для людей Эйрика превратится в свалку. Сдаётся мне, что в большинстве своём хладирцы — стрелки, вооружённые мечами…

Мореход молчал, ему не пристало вмешиваться в разговор старших по рангу и положению, но монах заметил в его глазах вопросительный блеск и желание высказаться, потому кивнул в знак согласия.

— Когда? Когда и где они могут напасть? — озвучил свои опасения мореход, в волнении потирая медный крест правой рукой. — Завтра очень важный день. Венчание короля и королевы… Завтра Олав Трюггвасон станет королем под рукой Господа, а не просто хозяином-владетелем Норвегии, и его потомство по закону будет наследовать власть и страну. Во время венчания враги и мятежники не дерзнут напасть на короля Олава… Многие из них — христиане! И обряд венчания для них свят… Значит это может произойти до или сразу после венчания. Так?

— И так и не так, — ответил мореходу воин. — У короля Олава нет наследников! Погибни он в любое время и в любом месте, трон займёт Тира Датчанка или её брат — датский король Свен Вилобородый. Я бы на месте предателей напал, когда от меня этого никто не ждёт… На венчании! Только так врагами может быть достигнут успех. Там удара и смерти уж точно никто не ожидает. Церковь не может уместить всех наших сторонников и защитников. В ней ещё будут именитые горожане и богатеи.

— Но ведь ты — христианин, сын мой. Откуда такие мысли и желания? — возразил воину монах. — Почему ты не ждёшь нападения на пиру после венчания или по дороге во дворец ещё до пира? А может враги нападут по дороге в церковь?

— Да, святой отец, я-то христианин, чего не могу утверждать в отношении врагов-датчан и приспешников Хаконссона. Да и говорил я не о себе, а о противниках, — с горячностью в голосе ответил воин. — Всем известны их подлость и коварство. Сражаться по дороге ко дворцу или обратно врагам не с руки. В это время королевскую свиту будут окружать ряды моих людей со щитами и копьями, здесь же встанут и наши стрелки — противнику просто не добраться до венценосных особ. Пиршественный покой дворца вдвое больше церковного помещения — есть, где разгуляться сражающимся. Но там поставят длинные и широкие столы — люди короля и королевы сядут по разные стороны. Пусть враги нападают! Получится бой, подобный лесному, когда противников разделяет засека — через столы ни ножом, ни мечом врага не достанешь, да и стрелки там не смогут развернуться: станет так тесно, что луки уже не понадобятся.

— Твои слова да Господу в уши, сын мой во Христе, — набожно произнёс мнимый монах. — Однако, вот, что ещё нужно учитывать… Одно могу сказать определённо: когда враги точно не нападут. Пока супружеская чета вместе, смысла нападения на короля Олава не вижу. Ненароком можно и Тире Датской навредить, а датчанам этого бы очень не хотелось, не для того они все вьются вокруг королевы. Враг нападёт, тогда, когда будет уверен, что Датчанка в полной безопасности и недосягаемости для ответного удара. А нападение может произойти в любом месте и в любое время. Сейчас королева стала уж очень покладистой, что совсем не вяжется с её буйным и капризным нравом, этим она как будто усыпляет нашу бдительность. Значит развязка наступит совсем скоро. Скоро — может быть и завтра. С сегодняшнего вечера надевайте под одежду любую защиту — короткую кольчугу или лёгкий пластинчатый доспех, а оружие держите под рукой, не показывая посторонним. Это же накажите всем своим ближним, помощникам и слугам. Воинам всегда быть наготове и сопровождать короля Олава во всех его перемещениях.

И в этот момент мореход подал голос, его вопрос прозвучал своевременно, но по сути своей должен был быть задан раньше, а обращён он оказался к монаху-миссионеру:

— А что же сам король Олав? Разве ему ничего не ведомо о заговоре и измене? Ведь вы, господин, видите его каждый день и свободно говорите с самодержцем, обсуждая всё, что сейчас вершится под крышей дворца и в самом Нидаросе…

Опущенный куколь скрыл недовольное лицо святого отца — вопрос оказался ему крайне неприятен, а ответ мог быть непозволительно волнительным. Однако, монах выдохнул недовольство и спокойным голосом ответил:

— Король Олав и слышать не хочет ни о каком заговоре, а об измене тем более. Он верит королеве, не смотря ни на что, отвергая все мои доводы… Кто вздумает напасть на короля со всем его войском, да ещё и в его столице? Так он мне отвечает… Олав Трюггвасон просто пьянеет от мысли о венчании, которое упрочит и его власть, и власть Господа в Норвегии. Король слишком этого хочет, потому и закрывает глаза на многое. Вся надежда на нас — будущее короны лишь в наших руках.

— Того, что должно свершиться, никак не миновать, — добавил к словам монаха воин. — Но предупреждённый и готовый к неожиданностям, загодя вооружён. А вооружённого взять не так просто.

— Предупреждён значит вооружён, — повторил слова воина монах. — И Господь нам в помощь.

Произнеся эту фразу, мнимый монах отодвинул от себя пустую глиняную кружку и положил обе руки на стол, что означало конец разговора и окончание встречи. Троица вышла за двери трапезной, не оборачиваясь и следуя друг за другом. А под покровом ночи, когда рядом уже никого не было, мужчины обернулись лицом к лицу и попрощались.

— До завтра, Огге сын гауларского ярла Свана, и ты, градоначальник нидаросский Гамли Лейвссон, — обратился к простому мореходу и воину в чёрном плаще монах-миссионер, в отблеске лунного света сверкнув серебряным браслетом.

А те ответили в один голос:

— До завтра, Атли сын Сигурда, королевский хольд! Да хранит тебя Господь!

Снова за этим окном густо чернели сумерки. А в самом помещении угадывалась скрытая жизнь. В этот раз шесть восковых свечей освещали его убранство: резной стол и резные двери, гобелены и богатые занавеси, отделанные блестящим железом, сундуки с утварью, массивное хозяйское ложе, усланное меховыми одеялами. Но к уже имеющимся удобствам добавилась длинная жаровня с дышащими жаром углями. Во всём дворце теперь стало холодно и промозгло, а по залам гуляли сквозняки.

Больше не было людских теней, черными кошками сновавших в одной тёмной комнате. Все четверо пребывали на виду, не пряча лиц и чувств. Каждый присутствующий привнёс свой запах, который теперь имел и конкретного хозяина. От королевы Тиры также пахло лавандой, от мастера-кузнеца Хаки Оспаксона — дымом кузни, гарью и горячим железом, от хозяина постоялого двора Орма Ульфссона — кухней, конюшней и пивом, от Тореборга Стейнссона — неизменной селёдкой. Только терпкого запаха полыни и кожи доспехов больше не было.

А руки собеседников теперь обрели свободу: Тореборг Стейнссон, спрятал увечную левую кисть под правую мышку, королева Тира наоборот — унизанные кольцами пальцы держала на самом виду. Только кузнец и хозяин постоялого двора не знали куда пристроить свои натруженные руки. Кисти рук со следами железной окалины, множественными мелкими ожогами и рубцами Хаки Оспаксон постоянно пытался спрятать под столешницей, а Орм Ульфссон, стыдящийся вида пальцев, разбухших от постоянной работы с горячей водой и паром, на ногтях которых виднелся постоянный налёт копоти очага — то и дело пристраивал их за спину.

Лица простолюдинов пребывали в волнении, Стейнссон с головой окунулся в задумчивость, лишь королева Тира неистовствовала, больше не в силах скрывать раздражительности и крайнего неудовольствия.

— Нет моего Квига, и вы уже в растерянности, не зная, что дальше делать и как поступить сейчас! — голос Тиры прозвучал осуждающе, не предполагая никаких оправданий или сомнений со стороны. — Мне надоело влачить жалкое существование в этой нищей стране, каждый день видеть нищего мужа и его оборванцев вокруг себя. Я — королева, а не сельская молочница. Мой удел повелевать и жить достойно сестре главного государя всей Скандии и Англии в придачу. Но лишь холод, нищету и безвластие я нашла в вашей Норвегии… Жена моего брата Свена — шведка Сигрид почитается по-королевски, потому и зовётся Гордой. И она одна принесла Свену целое королевство, которое не чета вашему, похожему на захудалый постоялый двор… Женщины Норвегии должны быть терпеливыми и покорными? Ну, уж нет! У меня, урождённой датчанки, его, этого терпения, совсем не осталось, а покорности никогда и не было — я ей не обучена. Львам негоже прясть. Негоже! Нигде и никогда. Потому как рождены они не для прялки.

Выговорившись, королева Тира замолчала, но глаза её продолжали метать молнии злобы и ненависти. Губы затряслись от возбуждения, и она отвернулась от присутствующих, чтобы скрыть обезображенное яростью лицо.

Только один человек мог и имел право сейчас говорить, и Тореборг — посланец короля Дании и его главный помощник в тайных делах взял слово:

— Моя королева… Но Квиг не был ни датчанином, ни норвежцем, он — преступник и убица, нидаросский волк-оборотень… Своей близостью он унизил тебя и сделал врагом в глазах короля Олава. Квиг был всего лишь неуправляемым злом…

— За-мол-чи-и! — не оборачиваясь, бросила Тира, цедя слова сквозь зубы. — Он… Он один оказался проворнее, решительнее, безжалостнее и хитрее вас всех, вместе взятых. Мне всё равно, кого он убивал для себя — для меня он бы сделал больше: умертвил десятки и сотни, даже не поморщившись… А потом я бы решила, как с ним поступить и, как отправить ненужного на тот свет.

Набравшись смелости, в разговор вступил Орм Ульфссон:

— Ваше величество, хладирцы — люди ярла Эйрика уже собрались на моём постоялом дворе. Оружие и лошади доставлены последним кораблём, луков и стрел в достатке. Мы готовы умереть за тебя, королева Тира.

— А короля Олава вы готовы убить? — перебила речь простолюдина королева. — Вы все богаты обещаниями, но никто ещё не доказал свою верность на деле.

Оба норвежца потупили взоры и онемели — им нечего было возразить: слишком неожиданно прозвучал главный вопрос, на которыЙ требовался немедленный ответ.

— Когда? — Тореборг оборвал затянувшуюся паузу и вернул собеседников к действительности.

Королева Тира резко обернулась к своим единомышленникам, наконец, справившись с приступом раздражительности, но волны внутренней бури ещё не покинули её.

— И это я тоже должна определить сама? — теперь в словах женщины звучала усталость от беседы, от необходимости личного выбора и ответственности за него. Но такие решения венценосная персона должна принимать единолично и без тени сомнения, тщательно скрывая нерешительность или пряча её в самый дальний уголок души.

— Я дам знак, когда наступит подходящий момент… — произнесла Тира, тщательно подбирая слова. — Дания никогда не станет ни лоном, ни ложем для Норвегии — вот каким будет мой словесный знак. Запомните эти слова! У меня нет другого выхода — или я стану настоящей королевой, или меня вовсе не станет. Никем я жить не смогу. Моим хускарлам-телохранителям и воинам-датчанам всегда находиться подле моей особы. Оружие держать тайно, но быть готовыми пустить его в ход немедленно! Нашим союзникам норвежцам всегда оставаться наготове поддержать действия датских сил. Стеречь ворота Нидароса, чтобы ни один мой враг не ушёл. И Олава Трюггвасона не теряйте из вида, чтобы он там не задумал. Встретимся завтра утром. Теперь каждый знает своё место. Всё! Вы свободны, слуги мои.

Помощники королевы, почтительно поклонившись, тихо удалились. Так же тихо закрылись и двери. И тут внутреннее напряжение покинуло Тиру — она во весь рост упала на меховую постель. Эту женскую слабость никому не суждено было увидеть. Решение оказалось принято слишком дорогой для Тиры ценой… Слёзы душили королеву, давая выход отчаянию. С королевской кровью Тира унаследовала и королевскую гордость, родовую жёсткость и непокорность. Ей никогда не говорили, что она — женщина, что она — слабая и зависимая, но Тира, пройдя немалый жизненный путь, всё же ей оставалась. Мужество — мужчинам, женщинам — решительность и терпение в достижении собственных целей, умение ждать подходящего момента для их воплощения в жизнь. Завтра она предстанет перед Господом, чтобы отдать свою независимую гордость другому человеку — мужчине. А что останется ей самой? И будет ли она тогда прежней Тирой? Слёзы скоро высохли, сердце забилось ровнее и дышать стало легче, а сомнения ушли навсегда. И в тишине королевского покоя раздались слова облегчения:

— Завтра… Или никогда!

17. Венчание.

Это утро выдалось бодрым и каким-то особенным. Белыми, пушистыми хлопьями падал первый снег. Зимняя прохлада ещё не обратилась стужей или метелями. В этот памятный день Нидарос проснулся раньше обычного: в рассветный час уже слышались голоса людей и звуки пробуждения животных — мычание, блеяние и собачий лай; над крышами домов серыми облаками повис дым разожжённых очагов; движения множества людей — из дома во двор и обратно, наполнили звуками жизни сам Нидарос и его окрестности. Сегодняшний день должен был стать праздником для всех горожан и жителей застенья. Венчание королевской четы — большое событие даже для столицы. Явление важное для всех её слоёв и носителей вероисповедания. И язычники, и христиане считали себя в праве участвовать в этом городском действе. Малоимущих и людей среднего достатка после церковной службы будут ждать пиршественные столы и бочки королевского пива. В отведённое для этого место уже свозили дрова, обустраивали вертела, подвозили доски для сооружения длинных пиршественных столов, на скотобойне уже отбирали животных для всеобщего праздника.

Скоро минет три года, как Нидарос считал себя христианской столицей Норвегии. Но обряд венчания — заключение брака перед Господом и под его покровительством ещё по-настоящему не прижился. А само латинское слово "nuptiae", как венчание, было для нидаросцев внове, потому использовалось редко и преимущественно самими христианами, прошедшими этот церковный ритуал. В народе данное событие называли просто — "высокое время" — Хёй тид. Дело происходило обыкновенно поздней осенью, когда полны житницы и погреба, когда наступает время покоя и для поселянина, и для моряка. В случаях, когда брак заключался в среде простолюдинов или состоятельных горожан, сама невеста приглашала гостей на свадебное торжество, но, если или жених, или невеста оказывались знатного рода, молодые назначали лиц из числа своих подданных, нарочно для этого дела избираемых обеими сторонами. Свадебные вестнимки-глашатаи на словах доносили приглашение на торжество всем приглашённым. Предстояший праздник отличался от предыдущих тем, что брак пары перед людьми и страной уже был заключён — в миру король Олав и королева Тира жили мужем и женой. Теперь же церемонию бракосочетания-венчания предстояло повторить перед лицом Господа, а свадебные клятвы подкрепить его благословением. Венчание, как брачный союз и клятва верности супругов, заключался один раз и навсегда: венчанных супругов развести или разлучить могла лишь смерть. И ещё, венчание ещё одна возможность обратить внимание Господа на отсутствие потомства у короля Олава — теперь сам Бог своим вниманием будет сопутствовать зачатию наследника или наследников трона Олава Трюггвасона.

По сути и содержанию брачная церковная служба не имела сословных различий — одинаково проводилась и для обычных, и для королевских персон. Венчанию предшествовали три встречи со священнослужителями: определение наличия или отсутствия препятствий для брака — мужчина и женщина проходили это собеседование порознь; если препятствий не оказывалось, вместе внимали церковным канонам предстоящего торжества — кто, что и когда должен делать на церемонии бракосочетания; перед венчанием оба его участника исповедовались и причащались. Для всех нидаросцев в этот день прошлое соединялось с настоящим, ради крепкого и надёжного будущего. Чтобы поднять заздравную чашу за семейное счастье короля Олава и вкусить от его щедрот не обязательно было быть христианином — весь Нидарос стал гостем на торжестве для короля и королевы. И это действо нового воплощения старых традиций с участием мужчины и женщины уже началось. Пусть люди его называли по-разному, но венчание — свадебная церемония, то чего ждали с восходом зимнего солнца, началось ещё до полудня.

По церковному уложению венчания гости короля прибыли первыми — ещё до появления венценосца. Этим поступком они выказывали верность сюзерену и приверженность его власти. Процессия городской знати, облачённая в лучшие одежды и сверкающая драгоценностями, медленно — открыто церемониально приблизилась к нидаросскому храму Христа Спасителя: лучшие и знатные находятся на стороне короля, так всё это должно было выглядеть для всего Нидароса. Сегодня единственный вход церкви гостеприимно раскрылся для посещения и обозрения всеми, желающими изнутри увидеть оплот столичной веры в Христа. Убранство храма теперь открылось каждому — даже тем, кто там никогда не бывал. Деревянные изображения святых, окруженные деревянными же кружевами и цветами, как будто оживились при блеске солнца первого зимнего дня. И благоговея перед домом Бога, люди шагнули внутрь.

Чудотворное зрелище предстало перед вошедшими — необъятный простор, высота сводов храма, божественность сооружений. Группы соединенных друг с другом высоких деревянных колонн, поддерживающих собой стрельчатые своды потолка — всё это поражало воображение смотрящих: их впечатления, мысли и желания, которые без всякой собственной воли устремлялись к священным сводам, напоминавшим божественные небеса, принадлежали только Богу — только ему одному. Цветными витражами окон играло утреннее солнце. Здесь ничто не напоминало человеческого жилища, здесь забыто всё, что окружает мирское существование. Тот, кому воздвигнут этот дом, — Силен, Велик, Дивен. Как отец милосердый, принимает Господь в своё обиталище всех людей — слабых, малых, бедных и одиноких. Сбор королевских гостей, отягощённый свадебными подарками, занял правую сторону церковного помещения — только пятеро из них остались на улице, будучи вестниками монаршего приближения.

В это же время на церковной площади — напротив дверей храма, разыгралось другое, исключительно народное, свадебное действо, совсем не новое — давно укоренившееся в старой норвежской среде: народное гуляние, приветствующее и во всю славящее брачный выбор своего господина. Простолюдины, ряженные в пёстрые одежды, украшенные свадебными лентами белого, красного и синего цвета, скрывая лица под фривольными масками, разделившись на две группы, славили брачующихся самодержцев. Про-королевская партия песнями и танцами превозносила мужские достоинства жениха — мужчины, держащего королевское звание. Визжали дудки и лиры вторили им:

— Олав Кракабен — жеребец Небесной Кобылы. Он богат серебром и семенем, а его потомству быть великим. Наш жеребёц лучший из всех! Проворный, быстрый и неутомимый, потому лучше нашего Олава жениха нигде не найти. Славься король Олав Трюггвасон! Славься трон его! Славься Норвегия — для всех и для каждого норвежца. Лучшего жениха, чем Олав Трюггвасон нигде не сыскать!

После этих слов толпы вперёд вышел человек, изображавший короля-жениха, и приосанившись на виду у всех присутствующих, поправил на голове корону, плетённую из ивовых ветвей.

Вторая группа изображала приверженцев королевы-невесты — женщины, выбранной в жёны самим королём Норвегии. На головах этой партии красовались белые платки-повязки, а движения и жесты людей напоминали женские. Теперь дудки и лиры, поддерживаемые маленькими барабанами, перевели общее внимание к этому собранию ряженных. Оказалось, что их втрое больше королевских балогуров — все одеты в глухие плащи серого и чёрного цвета, а по внешности они мало напоминали обычных простолюдинов. То и дело слышался хладирский говор, который эти люди тщательно пытались скрыть. Группа мужчин, отождествляющих королеву — не отличалась подвижностью: они не могли согнуться, даже к собственной обуви, тогда как королевская партия была готова пуститься вприсядку, вытанцовывая немыслимые кренделя. К хладирцам нидаросцы отнеслись снисходительно: Хладир — тоже Норвегия, а ярл Эйрик Хаконссон — подданный короля Олова, и люди ярла — гости на венчании королевской пары.

Из рядов хладирцев выдвинулся человек, облачённый в женскую накидку, и встал рядом с королевским балагуром. Потом хладирец, выпрямившись во весь рост, громко произнёс:

— Пусть муж — голова! Но… Жена всегда будет шеей! А шея у королевы Тиры очень крепкая.

И тут все его соотечественники, подбоченясь, подхватили, понравившуюся им фразу:

— Королева Тира — крепкая шея! Такая никому не кланяется!

Неизвестно, чем бы закончилась эта перепалка, но на соседней улице, выходящей на церковную площадь, послышался шум тяжёлых шагов, перемежающийся со звуком бряцания боевого железа. Король Олав Трюггвасон приближался к месту венчания, сопровождаемый свитой и войском. И вот первые ряды воинов сопровождения вступили на церковную площадь, сразу заполнив её. Шествие это было похоже на движение по суше большого драккара. В центре, как мачта, на болом коне восседал сам король-жених, облачённый в праздничные одежды: длинный зелёный кафтан, шитый золотыми листьями и ширококрылыми птицами; сверху накинут богатый красный плащ, подбитый белым мехом и скреплённый золотой заколкой на плече; голову короля венчала золотая корона Хорфагеров. Вокруг Олава двигался отряд его хускарлов, блестя начищенным железом доспехов. Их окружали плотные ряды пеших королевских воинов и городской стражи. Королевские телохранители, тоже передвигавшиеся верхами, выглядели весёлыми и радостными, повторяя настроение короля-жениха. Оружия ни у кого не было видно. Лишь ряды пеших воинов за спиной несли щиты, а в руках копья, мечи же находились в ножнах. А чтобы ежё раз подтвердить торжественность и значимость происходящего, воины хором пели старую песню, сопровождавшую их в походах. Но " Виллеман и Магнхильд" звучала сейчас не как песня победы или предчувствие битвы, а как выражение общей радости:

Виллеман-скальд устремился к реке,

Omnia transit memoria aeterna est…

В Нидаросе наступило спокойствие и мир. Норвегии больше ничего не угрожало. За зимой приходила весна, за летом — осень. Растился и собирался урожай, мореходы ходили по морям — торговали и перевозили товары, рыболовы продолжали трудиться, снабжая округу рыбой. Скот нагуливал жир и молоко, кормя хозяев и тех, кто с удовольствием всё это покупал.

После сражения в храме, его привели в исходный, величественный вид — вычищенное и подкрашенное дерево внутреннего помещения снова отливало золотистой желтизной. Королю Олаву и его людям долго пришлось замаливать грех кровопролития в церкви, хотя не Трюггвасон его начал. Новый епископ — Альбан скоро освоил самостоятельное участие в службах и обрядах. Ирландец по сану был выше Матеуса Познанского, но отношения между ними сложились дружескими — теперь полонец занял место Огге Сванссона, став руками и глазами епископа Альбана. В Нидаросе уже подрастало поколение детей первых норвежских христиан.

Сам же король Олав пребывал в печали — мужское одиночество сводило Трюггвасона с ума. Не помогали ни пиры, ни охота, ни подарки, ни яства и сладости. Покои королевы оставались пустыми, но в них ещё витал дух Тиры Датской, бередя память преданного короля. Атли Сигурдссон предлагал королю отправиться в поход на Хладир, но и такое предложение не вызвало королевского интереса, а следовательно — одобрения. Время шло, и к лету король стал оживать — окружающий мир для него становился всё интереснее и интереснее. А воскреснув изнутри, Олав Трюггвасон принялся объезжать свои земли, святой отец Матеус сопровождал венценосца в этом путешествии. Планировали строительство новых церквей, собирали средства на церковную утварь. Храмы строились, а вот настоятелей и проповедников не хватало. Все, кого Олав вывёз из Ирландии и Англии, уже находились при деле. И доверенные люди короля ехали в Германию, Нордланд, Франкию и Полонию — звать на службу служителей Христовых.

Огге Сванссон вернулся в Гаулар, награждённый королём Олавом за свои труды. Отец был очень рад видеть своего старшего сына. Он уже искал достойную невесту для Огге, но тот, как мог, отбивался от женитьбы. Свою награду Огге потратил на строительство боевого корабля и набор достойной команды. За время служения королю в Нидаросе, Огге понял, что случившийся мир — лишь временное затишье: Дания и Швеция никогда не оставят Норвегию в покое, пока же враги лишь поутихли, в тайне копя силы. Да и последние предсказания Эйры Толковательницы Рун ещё не сбылись.

Атли Сигурдссон стал главным королевским советником и получил от Олава земельный надел с хозяйством. Так Атли превратился в жалованного земельного ярла, который мог теперь и о семье подумать. Но Атли, как и Огге Сванссон, не верил в иллюзию мира, спокойствие границ не могло обмануть прозорливого королевского помощника. Потому Атли посетил Согне-фьорд, Агдер и Вестфольд, и везде предавался заботам о королевском флоте. И через два года собирательская деятельность ярла увенчалась успехом. Теперь, если норвежский флот можно было бы собрать воедино, то борт к борту на воде качались бы шесть десятков превосходных высокобортных драккаров. Таким количеством боевых кораблей не могла похвастать ни Дания, ни Швеция.

Гамли Лейвссон тоже ощутил на себе бремя королевской благодарности. Ярл стал главным королевским воеводой-военачальником, теперь под его рукой находилась не только городская нидаросская стража, но и всё воинство короля Олава. Он так и не женился, отдав всю свою любовь сыну — Турстейну. Маленького Гамлиссона крестили в нидаросском храме Христа Спасителя, как и многих других малышей Нидароса. Гамли побывал и в Йомсборге, где заручится воинской поддержкой тамошнего конунга — Сигвальди-Страт Харальдссона. Конунг представлял самых могучих воинов-наёмников северных морей: за деньги он мог сражаться с кем угодно. За деньги — или за тех, кто больше заплатит. Язычник слыл самым алчным и коварным из викингов Восточного моря. Сам Гамли потратил много сил и средств на подготовку королевских войск: тренировки новобранцев, оружие для всех, доспехи, обеспечение походной амуницией и прокорм. Через два года король Олав мог рассчитывать на две тысячи воинов, готовых к войне. Гамли Лейвссон, как и Атли Сигурдссон с Огге Сванссоном, прекрасно понимал, что, пока живы датский король Свен Вилобородый и швед Олав Шётконунг, никакого мира Норвегии не видать. Рано или поздно враги соберутся и нападут. Власть всегда требует настоящей вооружённой защиты — за власть и земли всегда льётся своя и чужая кровь.

Судьбы стран и государств решаются в битвах, и неважно, где они произойдут — на воде или на суше. Через два года так и случилось. За власть снова пролилась кровь, большая кровь. Многие норвежцы больше не увидели родины — море стало их могилой. Этим событиям предшествовала ещё одна история, история женщины, ставшей для короля Олава Трюггвасона роковой. И кровавая эта замять не обошла стороной наших старых знакомцев, всех тех отважных и бескорыстных, кто были с нами с первых страниц повествования. Горестной будет их история, однако, славным и памятным станет их конец. Но не будем забегать вперёд.

Событие это приключилось пять лет назад, когда Олав сватался к овдовевшей шведской королеве Сигрид Гордой, но при личной встрече выдвинул условие: принять христианскую веру. И получив категорический отказ, взбешённый норвежец хлестнул строптивую красотку по щеке, чем нанёс оскорбление всему королевскому дому. А вскоре Сигрид вышла замуж за датского короля Свена Вилобородого, передав шведский трон своему сыну от первого брака Олаву Шётконунгу. Понятно, что после этого случая шведы и датчане охотно присоединились к тайному союзу против Трюггвасона. И все эти пять лет Сигрид томилась жаждой мести, теперь уже не просто норвежскому конунгу Олаву, а Олаву — королю Норвегии.

В этот союз вхошли не только иноземцы — датчане и шведы, но и свергнутое Олавом Трюггвасоном семейство хладирского ярла Хакона Могучего. Сын его — ярл Эйрик бежал из Норвегии в Швецию и, в свою очередь, начал собирать вокруг себя противников Трюггвасона. Хотя король Олаф и пользовался популярностью среди норвежцев, Эйрик выказал себя умелым мужем, способным оказать влияние на недовольных Трюггвасоном бондов и норвежскую знать. Вскоре воинские силы переветника уже не уступали силам самого короля Олава. Вдобавок ярл Эйрик Хаконссон заручился тайной поддержкой шведского и датского королей. Причём участие ярла в заговоре сохранилось в большой тайне — до самой битвы за Норвегию. Ведь после поражения мятежа в Нидаросе, Эйрик дал клятву королю Олаву Трюггвасону не нападать на его земли и не насылать на них иноземцев.

Предательство же единственного союзника ввергло короля Олава в пучину кровавой трагедии у Свёльда. Об этом стоит рассказать подробнее. Сигвальди Струт-Харальдссон, конунг безбожных йомсвикингов, дважды обманул короля Олава, вследствие чего норвежец попал в засаду, организованную его врагами. Сигвальди нарушил клятву верности, данную Олаву Трюггвасону, и бросил того сражаться в одиночку, без своей поддержки. Одиннадцатью кораблями Олаву пришлось противостоять многим десяткам объединенного датско-шведского флота. Никто из йомси никогда не нарушал своих клятв, потому что клятвоотступничество каралось самим Одином. И после битвы у Свёльда братство йомсвикингов просуществовало совсем недолго. Но сейчас речь пойдёт о другой драме в норвежской Истории того времени, той, что случилась при попустительстве Сигвальди Струт-Харальдссона.

Тем ясным сентябрьским днём король Олав возвращался после успешного похода в земли вендов на родину — в Норвегию, многие потом скажут, что Олав, наконец, отнял приданное Тиры Датской у её прежнего жениха, короля Вендланда — Бурислава. Только вот, теперь он забрал его себе. Трюггвасону предстояло пройти через пролив Эресунн между Швецией и островом Свёльд. По настоянию Сигвальди король Олав разделил свои корабли на две части: зачем таким скопом идти по неширокому проливу, утверждал йомсвикинг, тем более, что его драккары сопровождают короля Олава. Одиннадцать самых крупных кораблей во главе с главным королевским драккаром "Большой Змей" двинулись в путь, а остальные, нагруженные добычей значительно поотстали и растянулись по морю. Вестник Сигвальди передал норвежцам, что пролив Эресунн возле острова Свёльд пуст и вражеского флота там нет. Хотя норвежские разведчики-наблюдатели утверждали, что скопище вражеского флота находится за выступом острова — в десяти милях от входа в пролив. Но доверчивость в отношении союзника и нетерпение сыграли с Трюггвасаном роковую шутку. Как только норвежцы достигли пространства за островным выступом, то увидели объединённый флот врага. Трюггвасона здесь уже давно ждали — это была самая настоящая засада.

Когда конунг йомсвикингов Сигвальди, шедший впереди короля Олава, оторвался от строя драккаров Трюггвасона и перебрался на сторону датско-шведского союза, те уже выстроили свой флот для битвы. Наличие в нём большого числа шведских и датских кораблей стало для короля Олава неприятным открытием — их оказалось вшестеро больше. Тем не менее, норвежский король сумел быстро оценить обстановку и определить слабые места противника. В центре вражеского флота стояли датчане, на левом фланге — шведы, справа — норвежцы-мятежники Эйрика Хаконссона. Лучшие же драккары короля Олава находились в центре его флота, и Трюггвасон решил нанести основной удар по кораблям Свена Вилобородого. Что касается Эйрика Хаконссона, то тот, с самого начала нацеливался на левый фланг королей Олава Трюггвасона, хотя битва сложилась так, что Эйрик едва не опоздал с атакой.

Норвежский король, привычно связав свои корабли канатами, первым ввязался в битву и яростно кинулся на датчан. Ударным кулаком руководил ярл Огге Сванссон со своими гауларцами и согн-фьордцами — лучшими военными мореходами Норвегии. Преимуществом ярла Огге в наступлении на врага стало то, что его более крупные корабли сильно выдавались вперед и рассекали вражеский строй на отдельные драккары-одиночки, а те, в свою очередь становились лёгкой добычей норвежцев. Кроме того у драккаров Сванссона борта были выше уровня вражеских, и его корабли, как башни, возвышались над судами противника. А с этих башен на воинов Свена Вилобородого смертоносным водопадом лился вихрь из норвежских стрел и метательных копий. Не ожидавший такой дерзкой атаки от попавшего в засаду короля Олава, за короткое время Свен Вилобородый лишился большей части своих кораблей, захваченных норвежцами. Остатки центра союзников в беспорядке отступили. На помощь гибнущим датчанам пришли шведы. Олав Шётконунг двул свои силы в ответную атаку.

Но воины короля Олава, которых в битву повёл опытный воин-ветеран, нидаросский ярл Гамли Лейвссон, встретили шведов потоком губительного железа: стрелы и копья летели так густо, что вскоре вражеские драккары стали похожими на ежей. Шведские воины, понеся большие потери, вынуждены были маневрировать, не ввязываясь в абордажный бой, который неминуемо закончился бы их истреблением. И в этот момент, когда казалось, что победа норвежцев уже близка, в атаку на левый фланг маленького флота короля Олава Трюггвасона пошли корабли мятежных соотечественников под предводительством Эйрика Хаконссона.

Ярл терпеливо ждал подходящего времени для одного, но решительного и победного удара, потому зорко наблюдал за сражением со стороны. И первым заметил, что боевые корабли Олава Трюгвасона увлеклись сражением со шведами. Это позволило Эйрику подойти к противнику вплотную. Ярл не стал бросаться в лобовую атаку, а начал методично брать на абордаж крайние корабли Олава Трюггвасона. Кроме того, воины норвежского короля уже израсходовали основной запас стрел и копий, что дало Эйрику Хаконссону преимущество в атаках на расстоянии полёта стрелы или копейного броска — в этом оружии у него недостатка не было. Так мятежники постепенно, корабль за кораблём, приближались к центру расположения Олава Трюггвасона — драккару-гиганту "Большой Змей". Без удержу норвежцы разили норвежцев — лилась единая кровь Норвегии. Ни в ком не было жалости, но и страха тоже не было.

Сам же Олав Трюггвасон слишком поздно оценил опасность, исходящую от ярла Эйрика. Если бы король Олав смог быстро сманеврировать, развернув основные силы навстречу ярлу — исход битвы оказался бы иным. Но пока Трюггвасон преследовал шведов, воины Эйрика захватили большое число кораблей норвежского короля, а когда Трюггвасон, наконец, стал разворачивать оставшиеся драккары на ярла Эйрика, в бой начали возвращаться датчане, сумевшие перестроиться для атаки на поредевшие силы короля Норвегии. Датские и шведские боевые корабли с одной стороны, воины Эйрика — с другой, медленно, но верно замыкали кольцо вокруг "Большого Змея". От руки соплеменников пал смертельно раненый ударом топора ярл Огге Сваннсон. Стрелы датчан пробили грудь отважного Гамли Лейвссона, люди которого прикрывали подходы к главному королевскому драккару.

Не исправил ситуацию и лучший лучник Олава Трюггвасона — Эйнар Брюхотряс: две выпущенные им в ярла Эйрика стрелы, не достигли цели. Сам же стрелок прожил недолго — ответная стрела оборвала его жизнь. Абордаж "Большого Змея" завершался, теперь корабль был полон возбуждённых и хмельных от пролитой крови врагов. Вскоре всё было кончено. Тяжелораненых добивали датчане, остальных брали в плен. Флот короля Норвегии перестал существовать. Но сам Олав Трюггвасон и двое его ближних людей — верный весфольдец Арн Сигурдссон да окольничий Кольбьёрн ещё сражались на залитом кровью носовом настиле, обороняя жизнь короля. На них навалился десяток датчан, но норвежцы отбились, однако Арн получил глубокую рану в шею и упал за борт "Большого Змея". Тёмные воды сомкнулись над королевским помощником, а из их глубины в последний раз блеснуло серебро дарёного браслета. Тогда окольничий, одеждой похожий на короля Олава, крикнул:

— Государь, бери щит и прыгаем за борт. Датские собаки примут нас за утопленников. Негоже норвежскому королю сдаваться врагу!

И сказав так, Кольбьёрн увлек Олава Трюггвасона в воду. Датчане скоро обнаружили этот подвох: они подняли окольничего на борт и только тогда убедились, что это не норвежский король, люди ярла Эйрика опознали Кольбьёрна. А, когда хватились, то под вторым щитом было уже пусто.

С тех пор норвежский король Олав Трюггвасон из рода Хорфагеров считался погибшим. Но благодарные соотечественники в своих сказаниях-легендах дали ему новую жизнь и новую историю. Святые всегда обязаны оставаться бессмертными в памяти своего народа.

Победители разделили поверженную страну на три части, потому больше не стало единой Норвегии. Датчане и шведы оторвали себе по куску. При этом изменники Хаконссоны фактически стали вассалами Свейна Вилобородого, а норвежскую область Викен Свейн Вилобородый контролировал напрямую. Швед Олав Шётконунг получил четыре округа в Тронхейме, а также Мёре, Ромсдал и Ронрике. Род Эйрика Хаконссона правил Норвегией под иноземным протекторатом Дании и Швеции. Поскольку победителям было совсем не до крещения норвежцев, христианизация Норвегии приостановилась на полтора десятилетия.

Королева Тира Датская узнала о поражении и смерти мужа, находясь в Швеции — при дворе брата — Свена Вилобородого и его супруги — Сигрид Гордой. И для неё эта весть стала непоправимым ударом. Тира никогда и никого не любила, считая любовь и верность суетной блажью и уделом простолюдинов: настоящей любовью этой женщины стали власть и богатство. Теперь же Тира оказалась совсем не у дел — без своего дома, без королевства, без наследства и без будущего. На этом её жизнь закончилась, так ничего в ней не добившись, Тира стала приживалкой у чужих людей. Но гордость Тиры Харальдсдоттер Датской была не меньше, чем у Сигрид Гордой, известной ценительницы королевской чести, достоинства и королевских традиций. Бывшая королева Норвегии покончила с собой ужасной смертью — она заморила себя голодом, так говорят саги. Но шведы считают, что от полнейшей безысходности гордячка Тира приняла яд.

Люди Эйрика Хаконссона заняли Нидарос и дворец Олава Трюггвасона без боя — все, кто мог защитить столицу норвежского короля, пали в битве у Свёльда. В королевском дворце поселились Эйрик Хаканссон и его родственники. По настоянию Свена Вилобородого Нидарос был переименован в Тронхейм. Это название сохранилось и по сей день — норвежцы следующих столетий не стали его менять: история должна быть историей, плохая или хорошая, она всегда история родины для последующих поколений Норвегии. Епископ нидаросский Альбан Ирландец и святой отец Матеус из епископства Познанского, что в Полонии, служили церкви Христовой до последних дней, срока пришествия Олава Святого и его времени. Они покинули этот мир, но ряды их последователей стали верными христианами многострадальной Норвегии. Послудующие епископы и святые отцы церкви страны были представлены урождёнными норвежцами. А сами норвежцы добровольно стали носителями креста, как позиции противления захватчикам и иностранному засилию. Подросшие и возмужавшие Рольф Харальдссон — сын Лодочника, и Турстейн Гамлиссон — сын Гамли Лейвссона, крещённые покойным Николасом Ронским, стали добрыми христианами и пошли за Оловом II Святым. Тридцатитрёхлетними — в возрасте самого Христа, они пали в сражении при Стиклестаде, обороняя этого норвежского короля, который и сам не уберёгся от гибели.

Во всех перипетиях времён и противостояний разным врагам Норвегии собор бывшего Нидароса остался Нидаросским. Город оставался по-датски названным Тронхеймом, а церковь, в последствии разросшаяся в собор, продолжала носить название Нидаросского собора Христа. Сама нидаросская церковь увековечила имя Олава Трюггвасона, как первокрестителя Норвегии. Все остальные короли — последователи Олава Трюггвасона принимали корону Норвегии в Нидаросском соборе Тронхейма.

Кузнец, мастер Хаки не скрывал своей приверженности новой власти, всячески пытаясь ей угодить. Но доверия не заслужил. От Христовой веры мастер не отказался, потому новые владельцы Нидароса-Тронхейма относились к кузнецу с недоверием и подозрительностью. Обида сгубила Хаки: он тяжело заболел и вскоре покинул Божий свет.

Хозяин постоялого двора Орм Ульфссон — скрытый союзник ярла Эйрика Хаконссона и датский соглядатай продолжал привольную жизнь. Смена власти не отразилась на его достатке, но пришлые ничего не знали о тайной жизни содержателя постоялого двора, по-прежнему считая того человеком Олава Трюггвасона. Посетителей стало больше, но и пьянства прибавилось — христианский закон язычникам не писан. Во вспыхнувшей пьяной драке, которую Орм путался разнять, неизвестный ударил Ульфссона ножом в сердце. Виновного не нашли: в мелькании рук, ног и тел, даже лица его никто запомнить не смог.

Эйра Толковательница Рун осталась среди простых людей, проживавших за стеной Нидороса и помогала им, как могла. Среди нидаросской бедноты, с приходом новых хозяев она никуда не делась и не разбогатела, из уст в уста передавалась история "нидаросского волка" и его конца. Главными героями в ней выступали градоправитель Гамли Лейвссон и Огге Сванссон, сын гауларского ярла, скрывавшийся под личиной церковного послушника, упоминался и святой отец Альбан Ирландец, как образец носителя новой веры, как человек достойный доверия. Совсем старой и уже немощной Эйра дожила до времён Олава Святого. Но к той поре она же не могла ни радоваться, ни печалиться.

В битве у Свёльда отец Огге Сванссона — Сван Гуннарссон раненым попал в плен к йомсвикингам. Один из них — Вагн Окессон, внук бывшего конунга Пальнатоки, восхищённый мужеством и отвагой старого воина, выкупил его у Сигвальди, а потом дал свободу. Прозвище Свана — Удачливый Мореход ещё раз сыграло свою роль в судьбе этого гауларского ярла. Вскорости младший брат Огге — Рёскви Сванссон стал новым ярлом Гаулара.

Спустя пятнадцать лет после трагедии у Свёльда, сторонники нового норвежского короля Олава Харальдссона, прозванного Святым, отвоевали Нидарос, и город этот вновь стал норвежской столицей под названием Тронхейм, которое сохранилось и по сей день. Имена же Олав и Харальд давно стали для Норвегии судьбоносными. И многие последующие поколения норвежских христиан принялись так называть своих новорождённых детей. А после гибели короля Олава Харальдссона Святого в сражении при Стиклестаде до полной христианизации и независимости Норвегии остались долгие тридцать лет.

___________________

Omnia transit memoria aeterna est… (лат.) — Всё проходит, только память вечна.