Над жандармерией — она по-прежнему занимает двухэтажное здание школы, — над помещениями, в которых расквартированы немцы, три дня трепещут на зимнем ветру флаги, окаймленные черным крепом. Немцы справляют траур по Сталинграду. Многие в Батьковичах знают, что в Сталинграде сложила оружие окруженная советскими войсками шестая армия Паулюса. Да и нельзя не знать — газетка, которая издается на русском языке, поместила по этому поводу речь самого Гитлера. Из речи вовсе не вытекает, что там, на далекой Волге, немцы потерпели поражение. Поведение шестой армии, которая, по словам Гитлера, погибла вся — от фельдмаршала Паулюса до последнего солдата, — фюрер показывает как самую величайшую победу и объясняет немецкому народу и всему миру, что без этой жертвы дела Германии были бы плохи. Окруженные войска Паулюса будто бы сковали десятки красных Дивизий, и если бы этого не случилось, то неизвестно, каких рубежей могли б достигнуть большевистские орды.

Первый раз за войну Митя читает немецкое сообщение с удовольствием.

На протяжении двух первых месяцев зимы сыплет снежок, кружит белой мутью вьюга, но таких сильных морозов, как в прошлом году, нет. Митя прожил это время в радостном напряжении. Каждый новый день приносит неожиданные вести. Чаще всего приятные. Немцев изгнали с Кавказа, а главное — одержана гигантская победа на Волге.

Нынешняя зима от прошлогодней отличается еще и тем, что существует несколько нитей, по которым до Мити доходят точные известия о событиях на фронте. Время от времени он заглядывает в низенькую хатку Василя Шарамета. Его новый друг, если не на службе, обязательно что-нибудь мастерит: точит ножи, из серебряных монет выделывает перстни, а из дюралюминия — гребешки и расчески.

Дождавшись, когда прифранченные сестры уйдут на вечеринку, Василь лезет в подпол и вытаскивает оттуда завернутый в старую фуфайку черный ящик радиоприемника. Погасив свет, установив приемник на узеньком, заставленном разными бутылочками и коробочками столике, Митя с Василем настраивают его на Москву и, напрягшись, слушают.

Приятные это минуты. За окном сыплет снежок, шуршит темными ветвями старая яблоня, в подпечье, разогревшись от тепла и как бы не замечая зимы, заводит песню сверчок.

Поставили две новые сухие батареи, но голос диктора все равно далекий, еле слышный. Москва живет сталинградскими событиями: передают статьи из газет, рассказы участников боев, зарубежные отклики и оценки. В сводках мелькают названия новых освобожденных городов и поселков. Бои идут преимущественно на юге — в большой излучине Дона. Правда, и на Северном фронте успех ощутимый: прорвана мертвая петля блокады под Ленинградом.

Выходя от Василя, Митя полнится особым чувством. Перед глазами заснеженная железная дорога, огромный темный тополь, в ветвях которого шумит ветер. Дальше, невдалеке от станции, чернеют разные склады и базы. В окнах местечковых хат редкие, блеклые огоньки. Местечко, кажется, живет, охваченное течением обычной будничности. Вряд ли кто из жителей этой вот улицы, которые спят или укладываются спать, знают, что где-то там, на Дону, взято селение Верхний Мамон, ничем особенным, как и Батьковичи, не знаменитое. Там, в Верхнем Мамоне, наверное, не спят, там победа уже наступила. Но еще далеко от Верхнего Мамона до этого вот тополя…

Раз в неделю из Громов, где работает учителем, приходит Микола. С десантниками он пока что встречается редко. Передает им листки, в которых хлопцы сообщают о движении эшелонов через станцию и о замеченных воинских частях, а взамен получает переписанные от руки сводки Совинформбюро. От Мазуренки, командира десантников, пока что один приказ — завоевывать доверие у немцев. Даже мину, которую Микола принес давно, не разрешает подкладывать. Судя по всему, десантники на встречи в Громы приходят издалека.

Микола каждый раз передает, что Мазуренка им, своим связным, запрещает ходить вместе. Но хлопцы приказ игнорируют. Было бы просто смешно, если б они вдруг сделали вид, что не знают один другого, перестали ходить друг к другу, показываться на улице.

Вести об успешном наступлении Красной Армии, которые приносит Микола, Митя чаще всего уже знает. Но все равно приятно читать скомканные тетрадные странички, аккуратно исписанные химическим карандашом. Одно дело — услышать по радио, и совсем другое — то же самое прочесть. Тут можно вдуматься в смысл, посмаковать каждое слово, сравнить с тем, что сообщают об этих же событиях сами немцы.

Тот вечер, когда передают об освобождении большого города, — особый праздник. Вот и Курск уже советский. Митя возбужден. Он каждую минуту думает о фронте, уже скоро два года живет военными событиями, тем великим, трагичным, чем заполнен весь мир. Митя понимает: взятие Курска означает, что южный участок немецкого фронта сломлен, смят. Смогут ли фашисты удержаться и на каком рубеже? Реки теперь, зимой, не преграда, прорыв фронта очевиден. Чем Гитлер заткнет такую дыру?

Митя даже как бы слышит орудийные выстрелы, которые приближаются оттуда, с востока. Курск — это не Краснодар, не далекий Сальск…

Хоть уже и поздновато, чтоб бродить по местечку, однако он не выдерживает, выбравшись из низенькой Шараметовой хаты, идет к хлопцам. Скрипит под ногами подмерзший, сухой снег, ветер сечет разгоряченное лицо снежной крупой. Митя идет не улицей, а темным переулком, прилегающим к железной дороге, минуя базы, склады, железнодорожную сторожевую будку. В темноте чернеют штабеля дров, бревен. К железной дороге дворы обращены не хатами, а садами и огородами, и только два-три домика повернуты окнами.

На железной дороге ночью тихо. Поезда ходят только днем. Исключения бывают, но редко. На станции темно. Едва заметно светится красный глаз семафора, который стоит почти напротив Шараметовой хаты, поблескивают желтовато-красные огоньки стрелок.

Чтобы попасть к Лобику, надо перебраться через железную дорогу. И хотя хлопцы не очень-то слушаются Мазуренку, но осторожность соблюдают. Лобик работает на железной дороге, составляет сводки движения поездов, поэтому не стоит заходить к нему лишний раз.

Митя, перебежав улицу, где легко можно нарваться на патрульного, направляется к Примаку. Еще на крыльце Примаковой хаты слышит он треньканье мандолины. Хлопцы сидят тут почти в полном сборе. Саша Плоткин, в больших, смазанных дегтем сапогах, положив ногу на ногу, играет, Лобик, понурившись, листает какую-то книгу. Хозяин же, Алексей Примак, как человек практичный, подшивает куском войлока старый валенок.

— Курск взяли! — с порога выпаливает Митя.

Саша играет еще громче, Иван, положив книгу на стол, задумывается, и только на самого хозяина новость, кажется, не производит никакого впечатления.

— И у нас взяли, — отзывается наконец Алексей. — За день шестерых. Адвоката Былину, нового примака Анеты Багуновой. Говорят, он какой-то инженер. Лысака — составителя поездов — арестовали третий раз…

Хлопцы на минуту умолкают. В лес убежали заместитель бургомистра Лубан, дорожный мастер Адамчук и другие. Мстят, скорее всего, фашисты.

Лобик встает, ходит по хате.

— Курск — большая победа! — возбужденно говорит он. — Если правда, что взяли, то наши могут еще до весны продвинуться до Днепра.

— Взяли. Я потому п пришел.

— Вот что значит зажать в клещи одну армию. Паулюса расколошматили, и фронту — хана. Под Сталинградом были отборные гитлеровские войска.

— Говорят, что итальянцев через Речицу гнали пешком, — перестав играть, сообщает Плоткин. — Солдаты будто бы торговали винтовками на базаре. За винтовку просили десять марок, за пулемет — двадцать.

Хлопцы хохочут. Трудно представить, чтобы солдаты торговали такими вещами, но слухи действительно ходят.

— Италии крышка, — твердо заявляет Лобик. — Стратегических целей она не достигла нигде. В Африке итальянцам и Роммелю скоро капут. Тунис не удержат. Недаром Гитлер оккупировал Южную Францию. Боятся высадки союзников с юга.

— Фронт наступает, а Кузьменки кабана закололи. Двух новых привезли, — острит Алексей. — Драпать не собираются. Гвозд новое пальто сшил… Но поздно. Давайте, хлопцы, по коням.

Алексей не притворяется. Только так и смотрит на вещи. Но ничего не попишешь — его соседи Кузьменки действительно заядлые полицаи. Так что надо остерегаться. Да и Гвозд — шпик известный.

Расходятся по одному. Первым за дверь шмыгнул Лобик, за ним — Митя.

Решение, что не осталось никакого другого выхода, кроме как податься в лес, просить у партизан пощады, а если примут к себе, то мстить немцам, уничтожая их жестоко, безжалостно, Лубан принял неожиданно, несмотря на то что он и его сообщники думали и говорили об этом давно. События на фронте были только толчком, ускорившим принятие такого решения. В душе Лубана оно вызревало еще с прошлого лета. Тогда к нему приходили посланцы от партизан, и не совсем даже партизан, а от людей, которых забросили из-за линии фронта со специальным заданием. Тех людей целиком удовлетворяло, чтобы он, Лубан, занимая высокое положение в немецкой администрации, помогал им. Но он на такое пойти не мог, — во-первых, не умел раздваиваться, а во-вторых, считал, что цена, которую заплатит таким образом, будет мала, чтоб искупить свой грех.

Он, заместитель бургомистра, принял тогда все меры, чтоб женщина из Нехамовой Слободы, приходившая к нему с предложением служить партизанам, не попала в руки немцев. Сам ее приход значил для Лубана многое. Если там, в лесу, допускают мысль, что он, заместитель бургомистра, не совсем потерянный человек, что он еще может вернуться к своим, принести пользу, то это мнение о нем вселяло надежду, придавало душевную силу. Всю прошлую осень он только и думал о том, как перебросить мост к партизанам.

В сорок первом году Лубан твердо решил, что такой жизни, как была, больше не будет. Ему доставляли удовольствие сообщения о том, что Красная Армия отступает, сдает немцам города, села, оставляет важные промышленные и сельскохозяйственные районы. С жадным нетерпением он ждал, когда же наконец немцы овладеют советской столицей.

Это могло вызывать только удивление, так как неприятности, какие имел Лубан в жизни, были не большими, чем у некоторых других людей, которые тоже пострадали в тридцать седьмом или в тридцать восьмом годах, однако на сторону немцев не перешли. Лубан до ареста был начальником службы пути в отделении железной дороги, его намеревались повысить по службе, выдвинуть на такую же должность в управлении, но неожиданный арест прервал этот естественный служебный рост. После того как Лубана, не доведя дела до суда, оправдали, даже о такой должности, которую он занимал раньше, пришлось забыть. Ее твердо занимал человек, который написал на него донос, — Лубан знал об этом точно. Характер Лубан имел гордый, упрямый, своей правды доказывать не стал. Из города перебрался на небольшую станцию, занял там скромную должность кассира товарной конторы.

Было много всякого другого, но основное направление мыслей, настроения Лубана определяло убеждение, что в прошлой жизни власть захватили не люди дела, а хитрые приспособленцы, карьеристы, которые руководствовались шкурными интересами. Ход первых месяцев войны как бы подтверждал то, о чем думал Лубан. Осенью сорок первого года, уже став заместителем бургомистра, он застрелил переодетого окруженца. Убил Лубан своего советского человека в поселке совхоза Росица. Об этом хорошо знают в местечке и во всей округе. Пути назад, казалось, не было.

Одумался позже, когда немцы стали устанавливать свой порядок, а он, Лубан, им активно в этом помогал. Много уплыло воды за один только год жизни в оккупации. Глядя на тех, кто шел добровольно в полицию, становился начальником, а также на тех, кто не хотел служить немцам, а согласившись, продолжал им вредить, Лубан с ужасом понял, какую большую, непоправимую ошибку он совершил. Чрезмерно раздул личную обиду. Забыл, что и тогда и теперь были разные люди, и людей добрых, честных, слова которых не расходятся с делом, было намного больше, чем шкурников и карьеристов. Он предал Родину — только такими словами можно было назвать его поведение.

Начиная с прошлой осени Лубан жил в состоянии оцепенения, нарушенного душевного равновесия, когда трудно принять правильное решение. Он уже знал, что с немцами не останется, глядел на них с лютой, бессильной злостью. Но выхода не видел. Его руки были в крови, а кровь так легко не смывается.

Он строил много планов: убить гебитскомиссара, сделать так, чтобы в местечке погибло как можно больше немцев, и, наконец, погибнуть самому, но после долгого размышления эти свои намерения отклонял.

Затаенно, не вполне осознанно он все-таки хотел, чтоб его вспоминали добрым словом и после смерти. А так могли подумать, что он что-то не поделил с недавними господами.

Человек не может жить в одиночестве. Постепенно Лубан начал открываться друзьям-товарищам, с которыми связала его горькая година оккупационной судьбы. Бригадир путейцев Адамчук, начальник местной промышленности Толстик, начальник пожарной команды Ольшевский так же, как и он, уразумели, что сели не в тот воз. Лубан считал их мелкими сошками: привыкли сладко есть, пить и потому с необыкновенной легкостью поменяли хозяев. Никаких убеждений у них нет и не могло быть. Жили как живется, спасали собственную шкуру. Но их положение проще: немцам служили, были начальниками, однако кровью себя, как он, Лубан, не запятнали.

У, них, заговорщиков, было много пьяных сборищ, бесед. В результате родилось решение, что надо искать общий язык с партизанами. Но так просто, с пустыми руками к партизанам не придешь. Надо было что-то сделать, как-нибудь насолить немцам, чтобы там, в лесу, посмотрели на них, теперешних немецких прислужников, более ласковым оком.

Втянули в компанию Годуна, заместителя начальника полиции. Этому хитрому, вертлявому человеку, который до войны служил начальником уголовного розыска, не надо было долго объяснять, что от него требуется. Партизанам не хватает оружия, поэтому Годун за какой-то месяц сделал так, что в тайном хранилище заговорщиков оказалось три ручных пулемета и более десяти винтовок.

Еще осенью возникло намерение подвести под партизанский удар какую-нибудь волостную или даже часть районной полиции. Но без надежной связи с партизанами осуществить такое дело невозможно. Годун исподволь начал заводить переговоры с прудковским старостой, который, по мнению всех, кто собирается у Адамчука или Толстика, давно связался с лесными хлопцами. Но пока шли эти предусмотрительные двусторонние переговоры, партизаны сами разогнали лужинецкий, литвиновский и пилятичский гарнизоны. Откладывать выход в лес дальше уже нельзя…

Случилось так, что круг заговорщиков, в который вначале входили только местные начальники, постепенно расширялся за счет людей, которые вообще отказывались от службы у немцев. Лубан тут ни при чем. Их втянули хитрый Толстик или тот же Годун. Хотят, наверное, создать видимость подпольной работы тут, в местечке. Мол, не сидели сложа руки. Лубан против маскарада. Может, от этого на душе лишняя тревога.

Заместитель бургомистра не спит. Лежит на топчане, подложив под голову старую фуфайку, от которой пахнет мазутом, перегоревшим углем и еще чем-то особенным, что бывает только на станциях. Он любит эти запахи, так как сызмалу жил около железной дороги, в казенном доме, где, наверное, и теперь доживает век старый, сгорбленный, давно покинутый взрослыми сыновьями отец. Мать умерла несколько лет назад.

В последние месяцы, когда в душе вспыхнуло это неугасимое пламя отчаяния, он собирается навестить отца. При нынешнем положении Лубана проехать сто с лишним верст на каком-нибудь воинском товарняке, чтобы попасть в город, где живет отец и где большую половину жизни прожил он сам, вообще-то нетрудно. Он может вытребовать аусвайс со всеми нужными печатями и разрешениями. Но что-то вроде мешает. Что — он и сам пока не разберет. Отец конечно же знает, кто теперь его сын, так как знакомые люди из того города были тут, — видно, рассказали о его службе. Не отозвался старик ни словом.

Из-за дощатой перегородки доносится спокойное дыхание жены. Младший сынишка спит с ней, а старший, которому исполнилось двенадцать лет, подстелив фуфайку, улегся на полу возле печки. Вот так живет пан заместитель бургомистра, второе лицо в районе. Немцы никогда не переступали порога этой незавидной, не лучшей, чем у какого-нибудь стрелочника, квартиры. Он их к себе не приглашает. Никогда он не был скаредным, не думал о богатстве, роскоши, не стремился к сладкой жизни. Но все равно достукался. Попал в силок, откуда на этот раз, пожалуй, не выберешься.

Когда Лубан думает о своем нынешнем положении, в памяти невольно встает молодость, неказистая, грязная улица предместья, на которой стояла их кособокая хатенка, не худшая и не лучшая, чем у других. Отец, который выдает себя теперь за праведника, таковым на самом деле не был. Заливал старик за воротник что надо. Так заливал, что машиниста курьерских поездов пересадили на маневровый, затем на этом же тихоходе ездил кочегаром, а кончил тем, что, дотягивая до пенсии, охранял железнодорожную баню. Да один ли отец?

Вторая Шанхайская, как называли улицу старожилы предместья, в дни получек показывала, пожалуй, наивысший класс пьяного, бешеного разгула. Замордованные жены наиболее заядлых пьяниц с утра обычно занимали очередь у окошка кассы, чтоб перехватить заработок своих нерадивых мужей, но те все равно вырывали червонец или два, чтоб залить горло, дать выход темной, неподвластной разуму силе, что постепенно накапливалась на дне души. В тех очередях не раз стояла Лубанова покойница-мать.

Из-за отца или не из-за отца, но сам Лубан рано пошел по кривой дорожке. Имел за плечами уже восемнадцать лет, но успел, да и то с грехом пополам, закончить только начальную школу. Наконец, нормальной учебе помешало лихолетье оккупаций, переворотов, каких на его молодость выпало достаточно. Первыми, когда рушился Западный фронт, пришли немцы. Он хорошо помнит островерхие, с хищными орлами каски, широкие зады, холеные красные морды кайзеровских солдат. Тогда, при немцах, на Второй Шанхайской как бы сама собой возникла шайка-бражка из юношей, подростков, которую, очевидно, направляла чья-то опытная крепкая рука. Воровали у немцев что попало. Однажды осенней ночью загнали в тупик вагой, а открыв запломбированные двери, сами ужаснулись тому, что увидели. Вагон наполовину был забит ящиками, доверху заполненными железными крестами, медалями, разными регалиями. Плохо могло кончиться для Второй Шанхайской ночное приключение, но там, в Германии, началась революция, и немцы убрались восвояси.

Был еще красный командир Стрекопытов — в прошлом царский офицер, который вдруг, спохватившись, решил снова перекраситься в белый цвет. Стрекопытовцы убивали, вешали местных руководителей, с которыми недавно стояли рядом — на трибунах. Шайка Стрекопытова успела нашкодить мало — недолго он продержался. Но и ему подстроили штуку, которая имела скорее политический, нежели уголовный характер. На Второй Шанхайской всегда было много голодных бродячих собак, и вот эти собаки вдруг начали бегать по городу, нося вместо ошейников банты — под цвет бывших царских знамен.

Мутная река текла, петляла дальше, когда уже утихли пушечные выстрелы и торопливый, отчаянный треск пулеметов. Был нэп, на центральных улицах города открылось много ресторанов, ресторанчиков и разных увеселительных заведений, которые начинали свою деятельность преимущественно вечером. Он, Лубан, тогда только входил в молодую силу. Неугомонные смуглые парни с Второй Шанхайской форсили в расклешенных брюках, не любили совбуров и свою неприязнь к ним высказывали в грязных песенках, неизменно сопровождаемых гитарным перезвоном.

Вырвал их троих из шайки-бражки Саша Григонис, местный латыш, умнейшая на все железнодорожное предместье голова. Ему было в то время лет двадцать пять, а он уже возглавлял паровозную бригаду, водил тяжелые, груженные лесом эшелоны в Киев, Макеевку, до самой западной границы. Школа помощников машинистов, куда Саша Григонис насильно затянул троих друзей-приятелей, была началом его, Лубанова, взлета. Он хорошо учился и, будто, оглянувшись на напрасно растраченные годы, всю душу отдавал занятиям, паровозу, книгам, которые неожиданно открыли перед ним новый привлекательный мир. Лубан любил технику, мог днями, ночами, забыв обо всем, просиживать над схемами, разгадывать их смысл, доходить собственным умом до самого сложного.

Он ездил помощником машиниста, затем, как и отец, машинистом, был уже женат, когда появилась возможность учиться в филиале техникума, и даже с каким-то восторгом, отрывая время от сна, отдыха, закончил техникум и сразу же поступил на заочное отделение железнодорожного института. То было время, когда железная дорога отказывалась от всего старого, отжившего, меняла облик, добиваясь технического прогресса во всех отраслях своего хозяйства. С паровоза он слез тогда, когда даже небольшие полевые станции переходили на автоблокировку, автоматическую сцепку вагонов, когда появились первые тепловозы и электровозы. Новое повсюду пробивалось.

Он и занимался этим новым — внедрял автоблокировку, — по неделям не бывал дома, чувствуя, что живет не напрасно, приносит пользу. Он знал, любил свою работу. С каждым годом его продвигали и повышали по службе.

Саша Григонис к тому времени был уже заместителем начальника станции. Несмотря на высокое положение, дружбы с подчиненными, которых вытащил из ямы, не терял, чинами не хвастался. Иной раз в воскресный день они собирались все вместе, выезжали на дрезине за город и, оставив машину на какой-нибудь станции, направлялись в лес, раскладывали костер, вспоминали прошлое.

Григониса арестовали первым. Вообще что-то непонятное стало твориться на станции. Железнодорожники на войне — нужный народ, без них не может обойтись никакая власть. Во время гражданской войны город переходил из рук в руки, поэтому все, кто более или менее был связан со службой движения, работали по принуждению или за кусок хлеба. Теперь им то давнее и вспомнили.

Он, Лубан, как всегда, был горяч, невыдержан, потому после ареста Григониса потерял голову. Настроения не скрывал, язык за зубами держать не умел. Нацарапали писульку и на него. Сочинил ее в компании с другим пройдохой Мишка Сыч, слабенький, беспомощный инженерик, которому если и доверить какое дело, так только стоять в дверях, проверять перронные билеты.

Околесицы в заявлении Мишка нагородил несусветной. Тем не менее следователь отнесся к написанному с полной серьезностью. Допрашивая о связях Лубана с немцами, со стрекопытовцами, приплетая Григониса, даже отважился приложить руку. Но в ответ получил такую сдачу, что брякнулся на пол, и его отливали водой. Дело повел другой следователь, допрашивал долго, нудно, но применять физические меры не решился. До суда не дошло, Лубана выпустили.

Лубан не спит. Это. не первая ночь, когда властным черным крылом его окутывает бессонница. Перебирая до малейшей мелочи свою жизнь, он старается найти тот поворот, перекос, с которого начал завязываться теперешний чертов узел. Винит одного себя. Был излишне горд, горяч, не умел глядеть в корень.

Лубан теперь оправдывает прошлое. Сколько повылезло из разных щелей всякой швали, что становится на колени, угождает, прислуживает фашистам. Всех этих полицаев, старост, немецких пособников в свое время просто не раскусили, не придавили, как гнид. А стоило бы.

При той чистке, которая шла, думает Лубан, попадали под колеса и невинные люди, такие, как Григонис. Ничего не попишешь. Когда лес рубят, щепки летят. Вина его в том, что не понял духа времени. Надо было не затаиваться в злости, не думать об оскорбленной гордости, самолюбии, а помогать соответствующим органам отыскивать настоящих врагов. И не один он должен был это делать, а все. Тогда бы попали куда следует не честные люди, а такие, как Мишка Сыч, как вся шваль, что тогда, в тридцать седьмом, подняла голову.

Середины Лубан не знает, человеческую слабость в расчет не берет. Так было всегда, так и теперь. На своих друзей по несчастью, с которыми связан одной веревочкой, смотрит как на мусор, отходы, как на мелких, никчемных людей. Другое дело, что без них не выпутаешься. Но если двинет в лес вся команда, авторитет немецкой власти тут, в местечке, покачнется. Хотя какой там авторитет!..

На то, что сам расстрелял переодетого окруженца, Лубан смотрит без особых укоров совести. Человек в рваной фуфайке, которого он встретил в Росице, был трусливый слизняк. Лепетал, что из раскулаченных, что сидел при большевиках в тюрьме, совал под нос справку.

Лубанова натура бунтует, протестует при мысли, что он продался немцам. Никому он не продавался. Он сбился с дороги. Совершил ошибку. Кровавую. На войне все ошибки кровавые. Те, что пошли за немцами, с первого дня думают об обогащении, благополучии, тянут, что попадает под руку. Как лесничий Лагута, Князев, заведующий мельницами Федосик, как почти все немецкие прихвостни, которых он, Лубан, знает как облупленных. Им по душе строй, порядок, основанный на собственности, деньгах, взятках. Он против такого порядка.

Бургомистра Крамера Лубан выделяет среди других. Этот хочет, чтоб всем было хорошо. Хочет примирить волка и овцу. Но война есть война. Даже в мирной жизни шла борьба, и те, кто этого не понимал, теперь страдают. Как он сам…

Лубан начал засыпать, когда в коридорчике послышались осторожные шаги. Скрипнула дверь. Пришла с вечеринки старшая дочь Валя. Сон как рукой сняло. Шестнадцать лет дочке, а бродит где-то каждую ночь. Растет, словно без отца. Может, какой-нибудь полицай подбивает клин? Метит к заместителю бургомистра в зятья? Дудки, брат, не очень погреешься! Семья держится на жене. И на корове. Даже немцы-начальники знают, что заместитель бургомистра пьет, но глядят на это сквозь пальцы. Им лишь бы сидел на должности. Дальше — хоть трава не расти. Можешь брать взятки, заводить любовниц. Профсоюз, как когда-то, не вмешается. Немцы думают, что он живет как хочет. А он никак не живет. И не хозяин в семье. Не до поросят, когда свинью смалят.

Дочка тихонько разделась, легла. В уголке за печкой чуть слышно скребется мышь. Шумит за окнами ветер, нудно звякает оторванным листом железа. Лубан снова задремал. На этот раз его будит пронзительный телефонный звонок. Вскакивает, хватает трубку. «Заместитель бургомистра Лубан слушает…» На другом конце провода упорное молчание. Слышно, как кто-то дышит, а слова вымолвить не отваживается. Или не хочет. Наконец положил трубку…

В душу закрадывается тревога. Кто позвонил и зачем? Звонок скорее всего для того, чтоб узнать, дома ли хозяин. Но кому он понадобился ночью? Мелькнула догадка про партизан, и холодно сделалось в груди. Вот так же прошлой зимой ухлопали заместителя начальника полиции. Теперь на его месте Годун. Вызвали по телефону из квартиры и где-то за углом проломили кирпичом череп. Труп нашли только летом, когда стали чистить колодец возле пожарной. А то думали — сбежал…

Лубан с опаской смотрит в окно. Виден заснеженный двор, дощатый хлевушок. Кажется, возле стены хлевушка мелькнула тень. Он уже ждал, как эта тень оторвется от стены, подбежит к окну и шибанет в комнату гранату. Но все тихо. И нет никакой тени. Просто шелестят на ветру ветви груши, что растет под окном. От этого мелькает в глазах.

Лубан успокаивается. Ступая босыми ногами по полу, подходит к вешалке, вынимает из кармана поддевки наган-самовзвод. Крутит барабан — все семь патронов на месте. Одевается, натягивает сапоги, как бы предчувствуя, что ночной телефонный звонок будет иметь продолжение. И не ошибается. Через несколько минут на крыльце кто-то топает, а затем раздается отчаянный стук в дверь.

Лубан осторожно, не брякнув щеколдой, пробирается в холодные сенцы. Замирает в углу возле двери. Если будут стрелять через дверь, то черта с два попадут. Наган он держит наготове. Подавляя дрожь, спокойно спрашивает:

— Кто там?

— Открой, Дмитриевич, свои, — слышится голос Адамчука, дорожного мастера.

Адамчук стоит в сенцах, в комнату не идет. Его трясет как в лихорадке. Голос срывается, даже слышно, как лязгают у бедняги зубы, как он часто, прерывисто дышит.

— Беда, Дмитриевич. Пропали мы. По-глупому пропали. Лысака взяли, а он сыплет всех…

— Какого Лысака? Что ты плетешь?

— Да составителя поездов. Того, что на работу не шел. Годун с ним тары-бары разводил. Про партизан и про все такое. А тот ляпнул кому-то сдуру. Теперь сидит. Ночью сцапали.

Странно, Лубан, услышав о составителе, с которым тоже встречался и плохое говорил при нем о немцах, не испугался. Даже почувствовал облегчение: чертов узел наконец развяжется.

— Так что будем делать?

— Надо тикать. До утра всех схватить могут. Мне не простят. Скажут, в партизанах был, а теперь снова за старое взялся.

— Тебя и партизаны по шапке не погладят. Как-никак служил немцам верой и правдой.

— Так что же делать, Дмитриевич?

— Заходи в хату. Что-нибудь придумаем.

Лубан чувствует себя на взлете. Час его наступил. Ему вообще нравятся острые, критические моменты, когда жизнь висит на волоске, когда за какой-то миг надо принять важное, ответственное решение.

Света он не зажигает. Подходит к стене, крутит ручку телефона. Долго никто не отвечает. Наконец в трубке слышится сонный голос телефонистки.

— Барышня, квартиру заместителя начальника полиции Годуна.

Годун, видно, не спит, отзывается сразу.

— Годун, запрягай коней. Два возка. Едем на охоту. У прудковского старосты свадьба. Погуляем. Возьми все, что надо. Заезжай за Ольшевским, Толстиком, и чтоб через час был у меня.

Адамчук стоит у порога, тяжело дышит.

— Дмитриевич, мы же не знаем, как партизаны нас примут. Вдруг к стенке поставят? Немцы сразу же семьи схватят.

Выхода действительно нет. Это сознают оба. Полгода говорили об уходе к партизанам, строили смелые, хитрые планы, а как припекло, оказались в западне.

— Немцы не должны трогать семьи, — понизив голос, отвечает Лубан. — Не забывай, кто мы такие. Им выгодно поверить, что партизаны схватили нас силой. Если же партизаны расстреляют, семьи тем более останутся целы.

Занятые разговором, они не замечают, как из боковушки выходит жена Лубана. Стоит, как белое привидение, слушает разговор.

— Возьми Валю! — жестко говорит она. — Может, хоть девка живая останется.

Лубан грубо ругается, садится на диван.

— Никуда не поедем. Пускай берут…

— Поезжай, — говорит жена. — Доигрался. Ты всю жизнь думал только о себе.

Адамчук засуетился.

— Варвара Александровна права. Возьму старшую дочь и я. Может, уцелеет. Через полчасика буду тут.

Выбираются из местечка через переезд, что невдалеке от будки мастера Адамчука. Полицейской охраны тут нет. Да, в конце концов, это и не переезд, а скорее переход— дощатый настил на путях для прогона скотины. Ночь тихая, затаилась. На станции кое-где поблескивают желтоватые огоньки стрелок. За переездом, за последними станционными и местечковыми зданиями мигает во тьме ночи красный глаз семафора.

Едут молча. В этом месте между путями и восточным краем Вокзальной улицы довольно широкий, голый простор заснеженной луговины. Вдоль дороги чернеют старые, кривые вербы. В их темных ветках, сучьях чуть слышно посвистывает ветер.

Так же молча едут по большаку, который, если ехать прямо, ведет в село Полыковичи, а если повернуть влево — в совхозный поселок Росицу. Большак тут снова подступает к железной дороге, а на ней патрули — немцы и мадьяры. Если патрули заинтересуются ночными путешественниками, могут задержать.

Вздыхают с облегчением только тогда, когда сворачивают на Росицкую дорогу.

На первом возке Лубан, его дочь Валя, Адамчук q дочерью. Остальные — заместитель начальника полиций Годун, Толстик и Ольшевский — едут последними.

Дорога с обеих сторон прикрыта темным лозняком. Заметив в зарослях прогалину, куда ведет санный след, Лубан дергает вожжами, сворачивает. Миновав кустарник, возки останавливаются на болоте. Лубан, разминая онемевшие ноги, спрыгивает на землю, дрожащими пальцами свертывает цигарку. Подходят мужчины.

— Куда двинем, Сергей Дмитриевич? — спрашивает Толстик. — По моему мнению, через совхоз не стоит. Кто-нибудь да увидит.

— А куда лучше?

— Болотцем на Подляшский хутор. Сторож Базылюк мне знаком. Припрячем коней, оглядимся. Пешему легче, чем конному. Не думаю, что Базылюк сидит на хуторе просто так. Если что такое, можно дать от ворот поворот.

До Лубана наконец доходит, что Толстик виляет. Допускает возможность возвращения их, беглецов, в местечко. Лубан мгновенно загорается гневом, но сдерживает себя, насмешливо спрашивает:

— Долго ты думаешь сидеть у Базылюка?

— Сколько придется. Он как раз тот человек, который может помочь. Чует моя душа — связь с лесными хлопцами имеет. Можно удочку закинуть, прощупать. Тем временем поглядим, что закрутят немцы.

— Если не придут брать на цугундер, то можно назад?

— А что, голову в петлю совать?

Адамчук, который молча слушает разговор, начинает нервничать:

— Хлопцы, ждать более одного дня нельзя. Я серьезно говорю. Не шуточки, пять человек ночью исчезло. Немцы сразу узнают.

Запряженный в задний возок конь вдруг захрапел, стал рваться из оглоблей. Лубан кидается к коню, хватает его за уздечку.

Мужчины суетятся. Когда успокаиваются, в той стороне, где лежит Полыковичский большак, замечают едва приметное мигание зеленоватых огоньков. Будто кто-то невидимый зажигает спички и сразу гасит.

— Волки! — Толстик нервно хохотнул. — В местечко рвутся, хотят занять наши места.

Лубан только теперь замечает, что, кроме охапки сена, на заднем возке ничего нет.

— Винтовки где? — чуть не кричит он.

Годун подходит, выдергивает из-под полозьев вожжи.

— Какие там винтовки, Дмитриевич? Когда ты позвонил, я едва из хаты выскочил. Жена волосы на себе рвет, дети ревут. Да ты и не говорил про винтовки. Сказал — к старосте на свадьбу.

— Ты, дурной, догадаться не мог?

— Должно быть, дурень! Ты хоть дочку прихватил, а я своих всех оставил.

Больше говорить не о чем. Теперь и Лубан понимает, что, кроме как к Базылюку, другой дороги нет. Торопливо затягиваясь цигаркой, спрашивает:

— Винтовки те хоть есть? Может, просто сказка про белого бычка?

— Есть, Дмитриевич, не сомневайся. Три ручных пулемета, двенадцать карабинов. На целый взвод. Недаром шел на риск.

— Где спрятаны?

— В мыловарне.

— Там, где людей расстреливают?

— Да Лучшего места не придумаешь. Немцы там искать не станут.

Подляшский хутор верстах в пяти от совхозного поселка. Три или четыре почерневшие на ветру хаты, несколько длинных хлевов с проваленными соломенными стрехами. За хлевами — разложистые скирды сена. В сороковом году, когда хуторян переселяли в деревни, этот хутор уцелел, так как тут размещались совхозные кошары.

Базылюк, о котором Толстик говорил как о добром знакомом, действительно обитает на Подляшском. До войны был видным человеком, заведовал разными учреждениями, а с приходом немцев перебрался сюда, в лесную глушь. Видно, не хочет пачкать рук службой у немцев. Правда, службу он имеет и на хуторе. Заведует летними отгонами-выпасами, которые принадлежат государственному имению Росица, как называют совхоз немцы.

На рассвете в окно хаты, где один, без семьи, проводит дни Базылюк, громко постучали. Он спит не раздеваясь, поэтому, всунув ноги в растоптанные валенки, накинув на плечи кожух, сразу выходит во двор. На улице видит два запряженных возка, на подворье, возле крыльца, фигуры пятерых немецких начальников. Страха Базылюк не чувствует, так как внешний вид местечковых знакомых подсказывает ему, что тут пахнет не службой.

Толстик — до войны вместе работали на промкомбинате — берет Базылюка под руку, отводит в сторону.

— Прошу тебя, Петро, именем нашей дружбы. Спрячь нас куда-нибудь. Девчат, если можно, отдельно. Пускай поспят. Одна — дочь Лубана, другая — Адамчука.

Базылюк сразу сообразил. Впутываться в опасное дело не хочет, но выхода нет. Девчат, которые несмело переступают с ноги на ногу, сразу приглашает в хату. С помощью Толстика коней заводят во двор, распрягают, возки загоняют под поветь.

На востоке чуть-чуть начинает багроветь, когда мужчины направляются в покосившуюся хатку-караулку, что стоит за хлевами. Сторожем, который вынужден обитать в хатке, охранять сено, принадлежащее имению Росица, является сам Базылюк. Такую должность на зимние месяцы определили ему немецкие хозяйственники.

Базылюк приводит гостей в караулку, зажигает свет, занавешивает окна рядном. Внутри хатка имеет довольно уютный вид. Застланные дерюжкой полати, печь, на которой можно погреться. С вечера печь протопили, и в караулке тепло. Базылюк выходит в сени и в скором времени возвращается, неся под мышкой буханку хлеба, а в руках завернутый в полотенце кусок сала, большую бутыль самогона. Глиняная миска, кружки, стаканы, нож, даже вилки в караулке имеются. Видно, Базылюк согревает кое-когда свои одинокие дни самогонкой.

Садятся за стол, с ходу выпивают по стакану.

— Вот что, Петро, — начинает Толстик. — Тут все свои, не бойся. С немцами мы порвали. Скажи, можешь свести нас с партизанами?

Базылюк внимательно смотрит на Лубана. Тут, на Подляшском хуторе, он, Базылюк, давно, с того дня, как в местечко пришли немцы. Он хорошо помнит, что именно в Росице осенью сорок первого года Лубан, назначенный заместителем бургомистра, застрелил переодетого красноармейца. Теперь, значит, хочет в партизаны. В Росице убил человека и в этом самом месте ищет спасения. Вот оно как бывает.

— Не могу, — отвечает Базылюк.

— Боишься? — спрашивает Толстик.

— Меня и так по головке не погладят. Думаете, не узнают, что вы у меня гостили?

Толстик хмурится.

— Так что — не имеешь с хлопцами дела? Не сошлись характерами? С кем же ты тогда, Базылюк?

— Сам по себе.

— Сам по себе не проживешь. Надо прибиваться к какому-нибудь берегу.

Был когда-то Базылюк видным мужчиной. С форсом носил свое крупное тело, смеясь раскрывал широкий рот с ровным рядом золотых передних зубов. Любил женщин, и они его любили. А сейчас сдал. Щеки на широком лице обвисли, похудел, глаза поблекли.

— Мы все наделали глупостей, — говорит Базылюк, наливая по новому стакану. — Вы кинулись к немцам, я забился в дыру. Но не обо мне разговор. Плохо чувствую себя, хлопцы. Гложет меня что-то изнутри. Не жилец я, наверно, потому и не вояка. Еще перед войной нет-нет да одолевала слабость, а нынче вовсе занемог. Но скажу вам, ваше положение тоже незавидное. Партизаны могут не принять.

— Что знаешь про партизан? — вырывается у Толстяка.

— Мало. Они, наверно, далеко, за Птичью. Основные силы. Тут появляются иногда группки. Может, у них просто раскол. Сказать не могу, давно никого не видел. Добираться сюда трудно. Знаете сами — в Мохове гарнизон.

Лубан, который молча курил, вдруг встрепенулся:

— Сколько полицейских в Мохове?

— Человек пятнадцать, — отвечает Годун.

Лубан, ни с кем не чокаясь, залпом выпивает свой стакан. Говорит хрипло, ни на кого не глядя:

— Вот что, дорогие орлы, если решаться, то сейчас. Сидеть тут, выжидать, вынюхивать нечего. Кончится тем, что приедут жандармы и поведут, как бычков на веревочке. Кто-нибудь да видел, куда мы навострили лыжи. Надо сейчас же ехать в Мохово. У меня наган, у Годуна — автомат. На то войско хватит…

— Перестреляют нас, — лепечет побелевшими губами Адамчук.

Лицо у Лубана мгновенно наливается кровью. Он стучит кулаком по столу так, что подскакивают стаканы, и из них на грязную, запятнанную скатерть выливается самогонка.

— Так беги назад, сволочь! Лижи немцам ж…! Покайся, — может, еще раз простят. Можете все отправляться к чертовой матери!.. Не нужны вы мне! Вояки задрипанные!.. Пойду один. Пускай партизаны стреляют, вешают, но немцам я больше не слуга!..

После недолгого молчания первым заговорил Толстик:

— Не надо так, Сергей Дмитриевич. Не унижай нас, потому что мы тоже можем разозлиться. Командиром мы тебя пока не выбирали, и решать, что делать, будем вместе. Адамчук правду говорит — оружия маловато.

Лубан вновь вскипает:

— Так нехай его совсем не будет! Неужели ты не можешь раскумекать? В ‘Мохове о нас никто ничего не знает. Сделаем, что захотим, голыми руками. А вечером будет поздно. Даже пулеметы не помогут!..

— Надо ехать, — вскакивает Годун. — Сейчас же. Сергей Дмитриевич прав.

Выпивают оставшуюся самогонку, наспех закусывают. Встав из-за стола, Лубан кладет Базылюку руку на плечо:

— Какой сегодня день?

— Воскресенье.

— У тебя оружие какое-нибудь есть?

— Припрятал железяку.

— Отдай Адамчуку. Если ты хворый, то тебе в такие дела соваться нечего. Береги девчат. Головой отвечаешь. О нас пока никому ни гугу. Дня через два заскочим. Понял?

Базылюк подхватывается, согласно кивает головой.

Неказистые, приземистые хатки деревни Мохово разбрелись по заснеженному простору, как стадо овец. Может, шумели тут когда-нибудь дубы, сосны, но теперь стоят вокруг только голые, с налетом первой предвесенней синевы ольхи да низкий лозняк. Сыплется мелкий снежок, над крышами нависает хмурое серое небо.

В том месте, где пять или шесть хаток сбежались в кучу, дорогу беглецам преграждают двое полицаев в черных дубленых полушубках, с винтовками за плечами. Возки мчатся со стороны местечка, поэтому никаких мер предосторожности охранники не предпринимают.

— Свадьба у нас, господин Лубан, — узнав заместителя бургомистра, радостно сообщает чернявый, с щербиной в верхнем ряду зубов полицай. — Войцеховский тоже на свадьбе.

Из хаты, что стоит по левую сторону дороги, действительно доносятся веселые голоса. Ворота во двор раскрыты, к низкому штакетнику привязан оседланный конь.

Гостей, видимо, заметили, потому как гомон в хате утихает. На крыльцо, в накинутом нараспашку таком же, как и у полицая, полушубке, только более нарядном, обшитом снизу и по бортам белой овчиной, выскакивает высокий франтоватый парень. Увидев, что перед ним высокое начальство, бегом кидается на улицу. С начальником местной полиции разговаривает Годун. Сдвинув белесые брови, глядя в землю, спрашивает:

— Что у вас происходит, Войцеховский?

— Немного непорядок, господин начальник. — Фамилию Годуна Войцеховский забыл или не знает. — Как раз свадьба у моей сестры. Прошу дорогих гостей зайти.

— Посты выставлены?

— Четыре. Двое вот этих, — Войцеховский показывает на полицаев, — и еще двое возле школы. Остальные со мной.

— Собери всех в казарму. Быстро, на одной ноге. Начальники сели в возки, уехали.

Полицейская казарма в школе. Школьное здание новое, из гладко отесанных сосновых бревен. Стоит немного на отшибе. За школой, на обозримом просторе до самой синеватой гряды далекого леса, — серая щетина болотных кустарников. В сторону этих кустарников обращены амбразуры деревянного полузасыпанного землей бункера, в котором дежурят двое часовых. Точнее, дежурит один, второй похаживает возле школы, закинув на плечо винтовку.

Тут же, рядом со зданием, горка вынесенных из помещения школьных парт.

С часовыми районные начальники только поздоровались и сразу двинулись в казарму. Стены внутри не оштукатурены, построили школу, видимо, перед самой войной. Вдоль по коридору — четыре комнаты. В первой — караулка, в ней никого нет. В козлах — несколько винтовок, у стены — скамейки, стол, нары. Следующий класс отведен под кабинет начальника, два остальных пустуют. Из последнего даже не вынесены парты.

Беглецы, у которых до сих пор на лицах было выражение молчаливой затаенности, зайдя в школу, оценив обстановку, мгновенно между собой договариваются собрать полицаев в последнем классе, расставить посты.

Лубан заскакивает в караулку. Оглянувшись на окна, одну за другой хватает винтовки, клацая затворами, поспешно выбрасывает из магазинов патроны, прячет в карманы.

Скоро к казарме беспорядочным гуртом подходят полицаи, Войцеховский едет на коне. Годун остается в караулке, Ольшевский — на крыльце, Лубан и остальные идут в комнату, из которой не вынесены школьные парты. Через несколько минут в класс заходят полицаи, подгибая ноги, рассаживаются на низеньких партах. Войцеховский, начальник, садится на табурет у окна.

Среди четырнадцати полицаев, которые собрались тут, пожилых меньше половины. Преобладает зеленая молодежь. Хлопцы лет по девятнадцать, двадцать. Войцеховский тоже молодой. Продолговатое смуглое лицо, плотно сжатые тонкие губы. Смотрит на районное начальство с выражением скрытой тревоги.

Лубан, который стоит прислонившись к стене, подходит к столу. Обводит взглядом притихших полицаев. Говорит глухо, опустив глаза:

— Товарищи, надо кончать службу у немцев. Искупать вину. Мы теперь партизаны. С нами заместитель начальника районной полиции Годун. Берите пример с него. Можете подумать, никто не неволит. Но у кого есть наган или какое оружие, прошу положить на стол…

Гробовая тишина. Лица мгновенно становятся белыми как полотно. Будто кто приковал полицаев к низеньким школьным партам.

В эту минуту в проеме двери появляется Годун с наведенным автоматом. Он дает очередь поверх голов, в потолок. В классе облако дыма. Войцеховский, вскочив на подоконник, плечом бьет в раму. Звенит стекло. Лубан, прыгнув к окну, обеими руками хватает начальника полиции за ноги, стаскивает на пол. Схватив за воротник, ставит его к стене. Потом — полная для всех неожиданность — бьет Войцеховского финкой в шею, в грудь. Лубан обезумел. О таком не договаривались…

Остальных полицаев отпускают.

О том, что Левон Гвозд — полицейский шпик, догадываются многие. При встрече лишнего не говорят, льстят, нутром чувствуя, что даже плохой человек к похвале охочий.

Левон Гвозд появился в местечке, когда там открылась лесная школа. Это фактически был первый на всю округу техникум, и молодые ребята, которые кончили школу первой ступени, ринулись сюда на учебу.

Гвозд приехал с особыми бумагами, и его приняли без вступительных экзаменов. Он привез направление Мозырского детдома, в котором было написано, что его отец и мать погибли от рук бандитов. Тогда, в тридцатом году, Левону Гвозду было семнадцать лет.

Дальше произошло непонятное. Молодой, красивый профтехшколец, на которого заглядывались девчата, оказался совершенно неспособным к учебе. Химию, биологию, физику, математику в техникуме преподавали в расширенном объеме, а Гвозд почти ничего не знал из этих наук. В первый год обучения с его несообразительностью еще кое-как мирились. Немало деревенских ребят имели не ахти какие знания, пасовали перед химическими, тригонометрическими формулами. Но шло время, они постепенно вырывались вперед, а Гвозд как был, так и остался в хвосте.

После второго курса Гвозда отчислили из школы.

Но встал вопрос — куда его девать? Семьи нет, в детдом не вернешь.

Его оставили в школе на должности культработника, даже каморку отдельную выделили — под жилье. Целых пять лет Гвозд выдавал учащимся сетку, волейбольный мяч, книги. И никто не знал о тайном пороке видного, плечистого парня: он воровал. Воровать начал еще в детдоме — жевал под одеялом, когда все спали, чужую пайку хлеба, тарань, сосал сахар.

По характеру Гвозд ласковый, тихий. Может, это спасало его от проницательного глаза товарищей по детдому, которые знают друг о друге все. Он был, по их мнению, размазня. А что с размазни возьмешь?

Однажды Гвозд все-таки попался: украл на кухне кусок масла, запихнул его в карман. Дежурные хлопцы спохватились, прижали к стене. Он не признавался до тех пор, пока растаявшее масло не потекло по штанине. Тогда он заплакал.

Тут, в местечке, Гвозд крадет осторожно. Имущества профшколы пальцем не трогает. Два-три раза в год утаскивает полотно, которое хозяйки отбеливают на росе, белье, которое развешивают на веревках для сушки. Левон прячет украденное в надежное место и, когда разговоры затихают, перекладывает в большой, обшарпанный сундук, везет в город продавать. На вырученные деньги покупает шоколадные конфеты. Гвозд не пьет, курит только для приличия, а конфеты любит.

Странно: молодой, красивый парень с девушками не знается. Может, боится, что они — хитрые бестии — докопаются до его тайной червоточинки.

Лесную школу перевели в город. Чтоб интернаты, аудитории не пустовали, в студенческом городке создали новую школу, которая по-прежнему подчинялась лесному ведомству, но выпускала уже не лесотехников, а шоферов. Гвозд с облегчением вздохнул. Прежние наставники разъехались, его теперь тут мало кто знает.

Когда в Батьковичах организовался район, Гвозда назначили начальником паспортного стола.

Он очень быстро освоил преимущества новой должности. Тут он был на коне — униженный и никчемный в годы молодости. Выдавая документы, он стал даже более, чем требовали служебные обязанности, интересоваться некоторыми фактами из жизни определенных лиц. Это как бы прибавляло собственной силы, важности. Держишь в руках бумажку, а человек — слабенький, голенький — как бы умещается на ладони.

Тогда же он и женился. Жена попалась тихая, покорная и любила его до самозабвения.

Почти накануне войны случился конфуз. На чужой свадьбе Гвозд подгулял и не удержался: украл пальто у механика МТС. Механик оказался выжлятником, нюхом почуял, чья работа, и, поехав следом за Гвоздом в город, на барахолке схватил за руку. Шум получился большой. До суда не дошло, но с паспортным столом пришлось попрощаться.

Когда началась война, начальник милиции Матвеев несколько раз вызывал Гвозда к себе. Пронизывал его серыми выпуклыми глазами, сердито говорил:

— Биографию ты себе подпортил, но есть возможность поправить дело. Не понимаю, как ты дошел до такого? Родители погибли от рук классового врага, а ты вдруг воровать? Безотцовщина отрыгнулась, что ли, Гвозд? Но немцы, по моим данным, за таких, как ты, хватаются. Есть мнение оставить тебя здесь. Будешь наблюдать, кто чем дышит. Ты беспартийный, видных мест не занимал.

Начальника, видимо, точило сомнение, так как несколько раз переспрашивал:

— Удивительно, ты даже в комсомоле не был. Почему не вступал?

Что мог Гвозд ответить? В профтехшколе никто его в комсомол не приглашал, потом было поздно.

Ему все-таки верили. Порукой этому была смерть родителей, живших в пограничной зоне.

Когда Гвозду стало ясно, что он останется в местечке, будет жить с немцами, он упал духом. Днями лежал на кровати, безвольный, расслабленный. Он знал, что Матвеев будет в лесу, а значит, в какой-то безопасности, а он, Гвозд, на виду, открытый для всех напастей, и от этой мысли его бросало в дрожь.

За неделю перед тем, как двинуться с истребительным батальоном в лес, Матвеев дал Гвозду явки для связи. В числе связных — два лесника, обходчик с железнодорожной ветки на Хвойное, в местечке — инженер лесокультур Денисова.

Данные ему фамилии, инструкции Гвозд запоминал кое-как. Он знал, что в местечке не останется. Пойдет в отступление, смешается с людским гуртом и осядет где-нибудь в чужой местности, где никто его не знает.

Он так и сделал. Когда Матвеев из местечка выскользнул, Гвозд поцеловал притихшую, растерянную жену, которая уже ходила на сносях, и двинулся к Днепру.

В отходе он пробыл больше месяца и увидел такое пекло, что мысль — пересидеть лихое время на стороне— выдуло из головы как ветром. Вокруг Киева немцы сомкнули клещи, Гвозд попал в кашу, выбрался из нее только потому, что был в гражданской одежде и имел настоящие документы.

Он, может, прилип бы к какой-нибудь молодице, но тогда пришлось бы хозяйничать — пахать, косить, — а делать этого он не любил и не умел.

Во время скитаний Гвозд все чаще вспоминал детство. Отец в гражданскую войну был в красном войске, но почему-то потом осел в чужой стороне, пристав в примаки к женщине, намного старше его. Возможно, его привлек хуторок, владелицей которого была будущая мать Гвозда. Он этого не знает. Отец с матерью жили плохо. Каждый день в хате не прекращались ссоры, ругань.

Когда поблизости пролегла граница с панской Польшей, хуторок оказался в погранзоне. Днем отец шептался с красноармейцами-пограничниками, которые иной раз захаживали в хату, а ночью с той стороны, из-за рубежа, приходили другие люди, и отец шептался с ними. Потом он прятал принесенные ночными гостями рулоны шерсти, сукна, кожевенного товара. Гвозд вынюхал однажды его тайник — в пуне к внешней стене отец пристроил внутреннюю.

Мать звали Мария-Тереза. Отец иной раз даже бил ее, вспоминая при этом какого-то фольварковца Нарбутовича.

Отца и мать ночные пришельцы зарезали ножами. Пограничники, может быть, нашли бы тайник, но в ту же ночь хуторок сгорел дочиста. Видно, бандиты заметали следы.

Кому отец служил? Еще неизвестно, большевикам ли? А если наоборот?

Чем ближе подходил Гвозд к местечку, тем больше успокаивался. Кто что о нем знает? Что он украл пальто? Так это же хорошо. Немцы, наверно, добрались до Урала, и надо думать, как жить дальше. Выбирать не приходится.

Он только одну неделю посидел дома, никуда не показывая нос. Как только узнал, что немцы набирают полицию, пошел к ним, нацепил повязку. Самому Швальбе, первому начальнику жандармерии, рассказал о Денисовой и остальных.

Через месяц Швальбе раскумекал, что такого человека, как Гвозд, лучше использовать иначе. Предлог нашелся — опаздывает на дежурства, служит небрежно. Перед строем полицаев у Гвозда отняли вицтовку, сорвали с рукава повязку…

Полночи Гвозд простоял возле квартиры бывшего заведующего радиоузлом Полуяна. Немцы им интересуются, думают, видно, что слушает радио. Гвозд так не считает. Полуян боится собственной тени. В десятом часу— уже в постели. За полмесяца ни один человек не пришел к нему в хату.

Местечко спит. Чернеют пугающей пустотой переулки. За плетнями, заборами как бы прячутся подвижные тени. За последний год Гвозд до мелочей изучил все улицы и закоулки. Сколько ночей просидел он на задворках, в хлевах, замерзая, выслеживая тех, которые вернулись из леса и снова собираются, шепчутся. Тех уже нет. Но вместе с ними исчезла почва, на которой он твердо и надежно стоял. Бывших начальников, которые не хотели идти на службу к немцам, он раскрыл всех. Прожив более десяти лет в местечке, он знал о них все, мог дать самые точные характеристики.

Он сразу смекнул, что кроме него и Денисовой есть еще оставленные для тайной работы. Но кто?

Ночами не спал, перебирая в памяти всех, кто бегал до войны с портфелем, лез из кожи вон на большевистской службе. Случай привел его в мастерскую Шелега, который притворился, что ему очень нравится быть жестянщиком, чинить самовары, кастрюли. Месяца не пожалел, чтоб выследить ремесленника, ухватиться за ниточку. Она привела к женщине, которая, как он сам когда-то, выдавала паспорта.

Он и Драгуна расколол бы, помнит этого активиста еще по лесной школе, да хитрец, спрятавшись за спину немцев, успел перебраться в Горбыли, а уже оттуда драпанул в лес.

После убийства партизанами Швальбе круг замкнулся. Больших удач нет. Кого теперь выслеживать? Бухгалтеров, которые и до войны были бухгалтерами? Но за это немцы не расстреливают, а связан кто с партизанами или не связан — на лбу не написано. Раньше проще было. Лазутька кто? Прокурор, коммунист, был в банде… Овсяник кто? То же самое…

Гвозд гордится собой, своей внешностью, рольку которую исполняет. Шляхетская кровь матери в нем, мужчине, проявилась в полную силу. Внешность помогает, где надо, прикинуться овцой, в другом месте — пустить пыль в глаза. Никто лучше, чем он, не умеет выкручиваться. Нужна хитрость, осторожность, голова; Главное — терпение. Разве легко стоять из вечера в вечер в подворотне или просидеть летнюю ночь в кукурузе? Немцы, сволочи, даже сигарет жалеют. Восемь штук на сутки. Когда-то он не курил, а теперь без табака не может.

Перед приземистым зданием почты Гвозда окликает немец-часовой. Светя карманным фонариком, долго разглядывает ночной пропуск. Обыкновенная картонка. Гвозд даже не знает, что на ней написано, но патрульные всегда возвращают ее со страхом. Гвозду по этой причине всегда нравится показывать немцам пропуск.

Рядом с почтой, в глубине двора, — маленькая хатка, в которой живет многодетный составитель поездов Лыса к. Бывший знакомый Гвозда никуда с места не тронулся, сидит дома, ест картошку. В первое время Гвозд его побаивался. Но это давно прошло. Если и боится кого Гвозд, то только немцев. Эти торбохваты выгоду понимают. Служишь им — вот весь паспорт.

Гвозд чист перед немцами.

Навел он туману только в одном. Слух по местечку пущен — Матвеев убит. В лесу действительно нашли убитого, немцы возили Гвозда опознавать труп. Он подтвердил то, что надо было подтвердить. Для своей безопасности, для успокоения пана Швальбе.

Жив Матвеев или мертв — Гвозд не знает. Былое ушло, не вернется. Не Матвеев страшен — одиночество. Он, Гвозд, пропал бы, если бы не поддержка родичей. Тесть — золотой человек. Каждый день отводишь с ним душу. Двух своих сыновей, братьев жены, отдал в полицию. На две семьи — три пайка.

Вот только с женой плохо. Родила дочку и сохнет. Сделалась тоненькая, как былинка, на худом, сморщившемся личике только глаза блестят. Никуда на люди не показывается.

На следующий вечер Гвозду повезло. Отправившись следить за квартирой Полуяна, он встретил в темном переулке высокую как жердь, покрытую старинным дырявым шарфом женщину. Фамилия ее, кажется, Яд-рицкая.

— Пане Гвозд, остановитесь. Имею к пану интерес.

— Что вам угодно?

— Могу давать пану разные сведения. Про опасных для немецкой власти лиц. За деньги, конечно. Живу бедно, не имею хлеба…

Гвозд обрадовался. Да это же то, что надо. Напрасно он мучился, ломал голову: набрать таких бабуль, и снова он на коне. Оглянувшись, он вытаскивает из кармана кошелек, дает старухе несколько марок.

— Завтра в восемь вечера на этом самом месте. Поняла?

Еще через день Гвозд кладет на стол начальника жандармерии записку о сборище на квартире адвоката Былины. Интересный узелок завязывается. Старый знакомый Лысак тоже приходил к адвокату. Неделя, как выпустили из тюрьмы, — и снова материальчик. На этот раз он с ним расквитается.

На прощанье Гвозд просит:

— Господин начальник, дайте мне денег. У меня же помощники, им надо платить. Разговоры подозрительных лиц, по моему заданию, подслушивает учительница Ядрицкая.

Жандарм усмехается, хлопает Гвозда по плечу, но денег, скупердяй, отваливает не густо — восемьдесят марок.

Еще холодно, но нет-нет да и дохнет в лицо ясным солнечным днем весны. Началась капель, потрескивает под ногами тонкий, подтаявший ледок на лужах.

Под вечер, когда сероватый сумрак висит над местечком, мельник Забела заворачивает во двор к Крамеру. Долго стучит на крыльце сапогами, хлещет по ним веником. Особнячок у бургомистра что надо. Производит впечатление как снаружи, как и изнутри. Вкус у председателя райпотребсоюза, который на казенные деньги отгрохал до войны хоромину, по всему видать, неплохой был.

Навстречу мельнику еще в сенях-веранде выплывает Гертруда Павловна, ласково здоровается, приглашает в покои. Берет у него из рук полушубок и шапку. Приложив палец к губам, шепчет:

— Вы его, Панас Денисович, не нервируйте. Прошу вас. Не рассказывайте ничего плохого. Сердце у него…

Баба немного мешком ударена, с придурью. Могла б и не говорить такого. Барыней прикидывается. Забела в последнее время забегает к Крамеру частенько и лучше ее знает, как чувствует себя бургомистр. Сдал Август Эрнестович, крепко сдал. С того дня, как в лес, к партизанам, сбежал его заместитель Лубан, а с ним и некоторые другие местечковые начальники, на глазах переменился. Лицо осунулось, похудел. Чуть богу душу не отдал после той ночи, когда жандармерия расстреляла заложников — жен и детей всех тех, кто ушел в лес.

Крамер лежит на топчане, дремлет. Когда заходит, мельник, подымается, всовывает ноги в войлочные тапочки.

— Садитесь, Панас Денисович. Спасибо, что не забываете. Для некоторых, сказать по правде, меня и дома нет. Жена на посту.

Входит Гертруда Павловна, приносит зажженную лампу. Стоит, вопросительно смотрит на мужа.

— Может, чарочку, Панас Денисович? Сам-то я не могу.

— Спасибо, спасибо, Август Эрнестович. Что-то и мне нездоровится. Печенка, черт ее побери.

Хозяйка вышла, и, как всегда, они остались вдвоем. Август Эрнестович поднялся, вынул из ящика стола бутылочку с зелеными пилюлями. Две из них проглотил, запил, не наливая в стакан, водой из графина.

— Еврейка эта скрылась, — понизив голос до шепота, сообщает Забела. — От Краснея дала лататы. Что ж, теперь ей ничего не страшно… Весна на носу. И нам не страшно. Теперь мы вольные с вами, Август Эрнестович. Душой я измучился. Ведь больше чем полгода прятали. Не дай бог, нашли б ее тут. Она же, ежели б прижали, как на исповеди все выложила б…

О том, что еврейка с ребенком двинулась, скорее всего, в места, где хозяйничают теперь партизаны, Забела дипломатично умолчал. Зачем говорить ненужные слова? Пускай идет хоть к черту на рога, лишь бы тут было спокойно.

— Ее мы спасли, — говорит бургомистр, — а другим вряд ли поможем.

— Что такое, Август Эрнестович?

— А разве не слышали?

— Ничего не слышал, ей-богу. Я сегодня с утра к сестре в Дубровицу подскочил. Муж на войне, дети как мак, мелкота. Подкинул им мешок муки. Приехал и сразу к вам…

— Снова были аресты. Взяли шестерых.

Забела хмурится. На широком красноватом лице растерянность и уныние.

— Так они таки виноваты?

Теперь сам черт не разберет. Хочу спросить у вас, Пана с Денисович. Вы знаете Ядрицкую? До войны учительницей в школе работала. Хотя какая там учительница — по рисованию. Где-то недалеко от вас живет.

— Знаю. Кто ее не знает.

— Ну, и что вы скажете?

— Сволочь, Август Эрнестович, отпетая сволочь. Болтается. извините за слово, как г… в проруби. Мне один человек еще до прихода немцев говорил, — мельник поперхнулся, поглядел на бургомистра. Но невольно сорвавшееся слово тот пропустил мимо ушей. — Она же не здешняя, откуда-то с Украины, — продолжал Забела. — Так там, говорил, где раньше жила, сто ведер крови выпила. Уже тогда, — мельник перешел на шепот, — на людей доносы писала.

Крамер усмехнулся:

— Ядрицкая и на меня писала. Прошлой зимой. Будто покрываю коммунистов. Тогда еще Швальбе был. Так я приказал, чтоб ей всыпали.

— Так что, снова пишет?

— Момент настал. Всё эти натворили, которые убежали. Она, стерва, нюхом чует. Думает, теперь у меня сила не та. Но еще поглядим. Я еще на ногах стою твердо. Ко мне не подкопается…

Больше об арестованных бургомистр не считает нужным говорить, а Забела не допытывается. Скрипнула калитка, во дворе послышались шаги. Через некоторое время снова кто-то прошел мимо занавешенного окна и снова скрипнула калитка. В комнату заглянула Гертруда Павловна. Не обращая внимания на гостя, сообщила:

— Князев был. Начальник полиции. Я сказала — тебя нет.

— Ладно, иди…

— Я, Панас Денисович, не каюсь в том, что делал, — Начинает Крамер. — Иначе не мог. Совесть моя чиста. Говорил и говорить буду — сидеть надо тихо. Вот снова объявились партизаны, и вы думаете, это приведет к добру? Не приведет. Немцы три деревни сожгли, в Вербичах и людей не пожалели. А почему? Война. А на войне военные законы.

— Оно-то так, Август Эрнестович. Но с другой стороны… Войны и раньше были…

— Я понимаю вас, Панас Денисович. Мирному населению трудно. Я и немцев не одобряю. Евреев уничтожают. Или вот жен и детей постреляли… Разве они виноваты, что мужики в лес сбежали? А что мы можем сделать? Разве немцев переменишь?

— Так и партизан, Август Эрнестович, не переменишь. Будут в немцев стрелять.

— Плохо будет, Забела. Могут и до местечка добраться. Я не о партизанах говорю, о немцах. Тогда не посмотрят ни на вас, ни на меня.

Забела испугался, не скрывает растерянности. Дышит прерывисто, по лицу идут красные пятна.

— Так что ж это?.. Тут же вы и другое немецкое начальство. Власть. Что вы приказываете, то мы выполняем. За что же стрелять?

Крамер поднимается, неслышно топая мягкими тапочками, ходит по комнате.

— Немцы, которые живут тут, не тронут ни вас, ни меня, Панас Денисович. Можете спать спокойно. Но, думаете, зачем приходил Князев? Он в Пилятичах начальником полиции был. Жил, как царь. А тут, в местечке, его брали на службу обыкновенным полицаем. Не захотел, не пошел. Тоже гонор имеет. Ходит ко мне и доказывает, что там, в Пилятичах, партизан мало. Кто-то же ему приносит сведения. Самое время, доказывает, по партизанам стукнуть.

Забела молчит. В такие дела он вмешиваться не хочет.

— Князев ведь ходит не только ко мне, а и к жандармам, — продолжает бургомистр. — Докладывает о партизанах. И таких, как он, много. Те, что убежали в местечко, боясь партизан, хотят вернуться в свои села. В свои хаты. Бог знает, что они наговаривают немцам. А те ставят кружочки. На карте. Вы не знаете, Забела, зачем немцам карта с кружочками?

— Не знаю, — одними губами выдыхает Забела.

— А я знаю. Я видел ту карту. Наши местные немцы тех кружочков боятся. Считают, что у партизан — несметная сила. У страха глаза велики. Поэтому из местечка наши немцы никуда не полезут. Но могут появиться другие.

— Какие другие, Август Эрнестович?

— Воинские части. Думаете, немцы будут спокойно смотреть, как партизаны каждый день взрывают железную дорогу? Дорога же фронту служит. Соберут кулак да так стукнут, что мокрое место останется. Не пожалеют ни ока, ни бока. Местечку тоже достанется на орехи. И я ничем не смогу помочь.

У Забелы перехватило дыхание. Несколько минут он молчит, вытирает смятым платком лоб. Крамер садится на топчан, снова достает из ящика бутылочку и глотает две пилюли. Запивает водой, теперь уже наливая из графина в стакан.

— Я вам вот что скажу, Август Эрнестович, — собирается с духом Забела. — Вы с самого начала говорили правильно. И делали правильно.

— А кто меня слушал! — неожиданно взрывается бургомистр. — Чем я провинился перед теми, что в лес сбежали! Я Адамчуку и Ольшевскому жизни спас, а они что? Слушали, поддакивали, а как туго пришлось, в шапку Крамеру наложили. Теперь врагом считают — семьи не спас. Разве же можно дальше так жить? Я привык верить людям, а они на меня камень за пазухой носили.

— Не все такие, Август Эрнестович. Народ, который жить хочет, работу иметь, вас поддержит. На такой народ надо опираться.

— А в тех селах, где теперь партизан полно, разве не народ?

— Что же поделаешь? На то война. На чьем возу едешь, тому и песню пой. Придут в хату с винтовкой, так не прогонишь. Надо к жизни примериваться. Я еще вам скажу, Август Эрнестович… Фронт у немцев, ходят <;лухи, не очень крепкий. Все еще может быть. А народ, он никогда не подведет…

Бургомистр снова взрывается. В его голосе ошеломленному мельнику слышатся вдруг железные нотки.

— Так что, Забела, и вы большевиков ждете? Не думал, не думал. Хотя в чужую душу, как говорится, не влезешь. Но знайте — не вернутся большевики! Германия не такая слабая. То, что завоевал немецкий солдат, он уже не отдаст. Запомните это твердо, Забела!..

— Мы люди маленькие. В политику не вмешиваемся. Хлеб мелют при всякой власти…

Крамер сразу почувствовал, что хватил через край. Обйжать мельника ему не хочется. Все-таки помогал человек, и честно помогал в самое трудное время. Из беды выручал. А из-за этой еврейки они вообще одной веревочкой связаны.

Растерялся и Забела. Он уже укоряет себя, что, не подумав, ляпнул про фронт. Крамер все-таки немец, и ему неприятно слышать, что ихним на фронте накрутили хвост. Придут или не придут большевики, видно будет. Но пока власть немецкая, надо уметь держать язык за зубами.

Будто вторя мыслям мельника, бургомистр примирительно говорит:

— Не обижайтесь, Забела, что накричал на вас. Служба такая — кричать приходится. А болтовня теперь дорого стоит. Тех шестерых, думаете, за что забрали? Собирались у адвоката Былины, шептались, про фронт тары-бары разводили. А Ядрицкая подслушала.

— Так неужели же, Август Эрнестович, такой стерве верят?

— Думаете, жандармы дураки? У них по закону. Позвали жену Былинова, припугнули, прижали — подтвердила.

Помирившись, посочувствовав друг другу, проговорили еще порядочно. Забела то и дело вставал, собирался уходить, но Крамер его не отпускал. Не помогало и то, что время от времени не очень приветливо заглядывала в дверь сердитая Гертруда Павловна. Выбрался от бургомистра мельник только к полночи.

Ночь — мука для Августа Эрнестовича. Пожалуй, не спит с тех пор, как заварилась каша с беглецами. Тогда, как только его назначили бургомистром, он не спал, чего греха таить, боясь партизан. Теперь не боится. Не полезут они на местечко, где солдаты, пулеметы, военная сила.

Август Эрнестович долго лежит с открытыми глазами, перебирая в памяти все сколько-нибудь заметные мелочи в поведении беглецов. Да, свой уход к партизанам они давно задумали. Пожалуй, еще с лета. По другим не очень видно было, а насчет Лубана, если б поглубже вникнуть, можно было догадаться. Ходил невеселый, хмурый, о доме не думал, очень часто перечил ему, бургомистру. Тогда уже точил его червь сомнения. Да и остальные, если вдуматься, разговоров о политике избегали, победам немцев на фронте не радовались…

Во всей этой истории Августу Эрнестовичу одно непонятно: почему Лубан и остальные оставили в местечке семьи? Разве не знали, что их тут ждет? Знали. Своими глазами видели, что делают немцы с такими семьями. Так на кого же надеялись Лубан и его подпевалы? На него, на Крамера? Тоже смешно. Лубан — не дурак и понимал, что он, бургомистр, не всемогущ и что есть сила выше его.

Понимая все это, Август Эрнестович приходит к выводу, что прочной связи с партизанами беглецы не имели. Скорее всего, даже не знали, как их примут партизаны. Они же, как и он сам, фактически основывали немецкую власть в местечке и в районе. Лубан даже красноармейца застрелил осенью сорок первого. И, несмотря на это, отважился повиниться, просить у партизан пощады…

Именно поэтому Августу Эрнестовичу делается страшно. Как же надо ненавидеть немцев, чтоб осмелиться на такой шаг! Лубана ведь партизаны могли расстрелять, а он пошел к ним, склонил голову. Наверно, связано с этим и решение о семье. Лубан не знал, оставят ли в живых его самого. О семье потому не думал. Если бы партизаны его расстреляли, немцы тогда семью не тронули бы.

То, что учинил Лубан над начальником моховской полиции, стало известно на третий день. Значит, партизаны не расстреляли беглецов, приняли. Август Эрнестович ни о чем не просил жандармерию. Иначе поступить не мог.

Ход мыслей бургомистра вдруг идет в другом направлении, все его существо захлестывает неудержимая злость. Нет, он просто миндальничает, если ищет оправдания Лубану и остальным. Обыкновенные шкурники и приспособленцы. Если бы у немцев дела на фронте шли лучше, они никуда бы не побежали. Угождали бы ему, бургомистру, ловили бы каждое его слово. Лубан все-таки прихватил с собой старшую дочь. Знал, чем все пахнет.

Снова Августу Эрнестовичу становится страшно. Мир обезумел. Все прежние представления перевернулись, сведены на нет. Сызмалу он считал, что семья — основа жизни, больше всего человек должен беречь семью. Немцы строят на этом политику, карая за преступление не кого-нибудь одного из семьи, а ее всю. Тоже безумие. Маленькие дети, даже жена могут и не знать того, что замыслил хозяин. В чем же тогда их вина? За что их расстреливают?

Раньше люди, одетые в военную форму, не расстреливали женщин, детей: СС, СД там, в Германии, должно быть, специально для этого и придуманы. Но жгут деревни вместе с жителями не только эсэсовцы, а и обычные солдаты, те, которые должны воевать на фронте. С другой стороны, разве была когда-нибудь такая война? Разве немцам вредят одни только мужчины?..

Он, Август Эрнестович, если бы знал, что немцы будут вытворять такое, никогда бы не согласился стать бургомистром. Пускай бы карали, расстреливали. Минуло всего каких-нибудь двадцать с лишним лет с тех пор, как он видел солдат кайзера Вильгельма, а как все изменилось. Другой стала Германия…

Август Эрнестович вздыхает, ворочается с боку на бок, но заснуть не может. Давно видит сны жена, и ее прерывистое храпение доносится даже через две стены. В эти минуты Август Эрнестович ее просто ненавидит. Сытая кобыла. Считает себя начальницей, первой дамой в местечке и ни о чем больше не заботится.

Тяжелым медведем снова наваливаются черные мысли. Мир перевернулся, но что-то устоявшееся, твердое в нем осталось. Лубан и другие бежали в лес, так как они помнят родину. Они знали, что она может спросить, чем они занимались, чем помогали ей в трудное время? А где родина его, Крамера?.. Раньше он считал, что тут, на этой земле, в которой захоронены кости его отца, деда. Теперь сам не знает. Знает одно: если немцы фронт не удержат, он тут не останется. Много, очень много стало таких, кто считает его, Крамера, врагом…

Поздно. Наверно, давно за полночь. Где-то далеко послышался глухой выстрел. Август Эрнестович встает, босой ступает по полу, ощупью открывает ящик стола. Успокоившись за время беседы с Забелой, думал обойтись на ночь без снотворных порошков. От них на другой день тяжелая голова. Да разве обойдешься…

Август Эрнестович задирает голову, постукивая пальцами по бумажке, глотает сладковатый порошок, запивает водой из графина. Ложится в постель и, постепенно успокаиваясь, проваливается в темную бездну,

Синее предвечерье. За окном темная подкова соснового леса. Посредине, как в венке, стоит партизанская деревня Сосновица. Близится весна — дни заметно удлинились, со стрех свисают прозрачные сосульки — они время от времени срываются и звенят, разбиваясь как стеклянные. Днем в воздухе царит чистая, ясная прозрачность. Предвесенье и начинается с такой чистоты. В соснах — густой, однообразный шум. Который день веют над Полесьем теплые западные ветры, съедают постепенно снег, приметной чертой обозначают дороги.

В одном месте стена сосен разрывается, и даже отсюда, из окна, видны островки темного кустарника, лозняка, а за ними почти до следующего леса — заснеженное поле, окутанное пологом предвесенней синевы. Там, за полем, за лесом, другие деревни, селения, лесные просторы.

Начал сеяться мелкий снежок.

Как только в штабную хату, громко затопав на крыльце, ввалились Петровец и Лисавенка — командир и комиссар Домачевского отряда, оба в черных дубленых полушубках, в хороших, хотя и кустарной работы, сапогах, — Вакуленка вскочил с кровати, на которой спал или притворялся, что спит, и, даже не поздоровавшись, размашисто зашагал по комнате. Нагнетал в себе злость. Рослый, плечистый, с отвисшей нижней челюстью, широким багровым лицом, он напоминал в эту минуту разъяренного медведя, которого не вовремя подняли из берлоги.

Бондарь сидит за столом, приводит в порядок бумаги. Дорошка, его помощник по штабу, став на колени, наливает из блестящего бидончика в жестяной резервуар лампы заправленный солью бензин.

— Ну что, начальники, досиделись? — рявкнул Вакуленка, на минуту остановившись посреди комнаты. — Тепло спали, вкусно ели. А отряд где? Анархию разводите? Докатились до грабежа и самосудов. Если подтвердится то, о чем вот тут написано, — Вакуленка рванул из нагрудного кармана синей, военного фасона суконной гимнастерки клочок бумаги, — обоих к стенке! Поняли?..

— Мы не виноваты, Адам Рыгорович, — спокойно отбивает наскок Петровец, показав тем самым, что знает, о чем пойдет речь. — Сигналы есть и у нас. Но что мы можем сделать? Приказ идти за Птичь был подписан вами. Мы и у Павла Антоновича спрашивали.

— Ты Бондаря не впутывай. Он тогда начальником штаба не был.

— Я не о том. Мы приезжали просить помощи. Спрашивали, что делать с теми, кто не хочет идти за Птичь, Павел Антонович сказал — пускай остаются.

— Такой разговор был, — подтвердил Бондарь. — Они приезжали в Рогали, после того как мы разбили гарнизон в Литвиновичах.

— Вы все теперь умненькие! — кричит Вакуленка. — Я не я, и хата не моя. Друг за друга прячетесь. Вакуленка один виноват? Он приказал сюда собираться, он виноват и в том, что вы побоялись от жениных юбок оторваться. Сколько тут отлеживаетесь? Два месяца. Так не могли за два месяца их сюда привести?

— Не могли! — уже со злостью выкрикивает Петровец. — Их шестьдесят, и нас шестьдесят. Что нам, гражданскую войну с ними начинать? Десять раз к ним ходили. Они просто смеются над нами. Дураками зовут. За то, что пошли сюда, за Птичь…

— Может, и ты так думаешь? — широко расставив толстые ноги, Вакуленка останавливается напротив Петровца. — Нашли, что называется, командира отряда. Ты забыл, Петровец, кем ты был? Ты был посыльным у Деруги. Деруга тебя даже на взвод не поставил. Я тебя заметил и выделил. Отряд дал. Думал, ты человек. Ты что, дисциплины не признаешь?

— Я признаю дисциплину, Адам Рыгорович. И коман-дирством меня не попрекайте. Я на отряд не просился. Поставили так поставили, командую как умею. Не хуже других. Вы только мне скажите, какого дьявола мы тут, за Птичью, торчим? Чья голова так сварила, чтоб согнать в одно место столько людей? Кого мы охраняем, с кем воюем? Я знаю, вы тут ни при чем. Вы тоже приказ выполняли. Но бывают и глупые приказы.

Вакуленка смотрит на Бондаря, потом на Дорошку, как бы ища их поддержки. Но начальник штаба с помощником молчат.

Командир идет к столу, утомленно присаживается, запустив руку во всклоченные черные, с заметной сединой волосы.

— Не будь прокурором, Петровец. И божьей овцой не прикидывайся. Приказ зимовать за Птичью отдал Минский обком. Гомельское начальство тоже ничего лучшего не придумало. Большинство их отрядов, сам знаешь, тоже тут было. Ковпак и тот около Князь-озера стоит. Так что мы все такие дураки, что в одно место сбились? Я всем это скажу, Петровец, не только тебе одному. Никто ничего не придумывал, а просто взяли пример с нас, с Октябрьского района. Другие в примаках отсиживались, в погребах прятались, а мы и прошлую зиму воевали. Блокаду пережили. На всем Полесье одни мы удержались. Ну, может, еще и ельские. А все те отряды, что наши перед отступлением оставили, сам знаешь где. А почему они разбрелись, ты не думал? Потому что: не вместе были, не в одном кулаке.

— Ты немного преувеличиваешь, Адам Рыгорович, — возражает Бондарь. — Причина тут не одна, а много. Не забывай, что в сорок первом была совсем другая обстановка. Я имею в виду фронт. Да и опыта не было.

— Так что, начальник штаба, ты тоже считаешь, что мы напрасно тут зимуем?

— Не считаю. Где было лучше зимовать — тут или в своих районах — никто не знал. А людей надо было сохранить, потому решение правильное.

Злость у Вакуленки начинает спадать, он на глазах веселеет.

— Ну, спасибо тебе хоть за это. А то до меня слухи доходят, что Лавринович иначе думает. Неделя, как прилетел из Москвы, а к нам и носа не показывает. Сидит в Минском штабе и отряды делит. Про нас будто думка твердая: отсиживаемся.

— Слухов не слушай, — шутит Бондарь. — Им не особенно стоит верить. А если что, докажем бумагами. Я, Адам Рыгорович, не зря у тебя два месяца хлеб ем. У меня все как должно быть записано.

Входит хозяйка, бросает около печки охапку дров. Узколицая, чернявая, довольно еще молодая и видная, она весело поблескивает серыми глазами, как бы с насмешкой взглянув на командиров, трое из которых сидят за столом, а двое, не раздевшись, держа шапки в руках, стоят посреди комнаты.

— Так что, дорогие гости, может, ужинать будете? На всех подавать или только своим? Лучше всем вместе, а то еще поссоритесь.

Вакуленка с ловкостью, несколько необычной для его медвежьей фигуры, метнулся к хозяйке, обнял за плечи, прижал к себе.

— Люблю тебя, Катя. Хоть бы одну ночь подарила.

— Ага, любишь, — Катя не пытается вырваться из объятий.

— Могу замуж взять. Пойдешь за меня?

— Пойду. Почему не пойти? Такой отменный кавалер.

— Так давай теперь. Зачем откладывать? Начальник штаба нас запишет. Он у нас как до войны загс.

— Нехай записывает. Я согласна. Только я хотела спросить, успел ли записаться с Нюркой из Барсуков?

— С какой Нюркой? Что ты говоришь, Катя?

— С той, что на коне катал. В седле. По всему селу возил.

Вакуленка, выпустив хозяйку из объятий, громко хохочет.

— Наговоры. А если что и было, то только под пьяную руку.

— А Вера из Бывалек? С ней на отдельной квартире жил. Шторки на окнах, занавесочки повесила…

— Брось, Катя. Зачем вспоминать летошний снег?

— Могу и про сегодняшний. В моей хате штаб, а ты хоть один вечер посидел со мной? Может, я сама хотела, чтоб посидел. Стареть стал, командир. К молоденьким тянешься.

Вакуленка не обижается. Мотая большой, кудлатой головой, посмеивается, видно удивляясь точности Катиной бухгалтерии, которая взяла на заметку каждый его неправедный шаг.

Ужинают вначале скучновато. Лениво хрустят огурцами, подолгу перебирают пальцами каждую картофелину. Наконец Вакуленка не выдерживает:

— Выпьем немного, хлопцы. Черт его побери! Все равно наш штаб, наверно, не удержится. Лавриновичу нашептывают разные. У Деруги был, у Михновца, у Гаркуши, а к нам все не соберется. Новая метла чисто метет. Хотя без нас, думаю, и Лавринович не обойдется. Принеси, Катя.

Когда хозяйка, немного задержавшись в передней половине хаты, принесла и поставила на стол задымленный графин с рыжеватой жидкостью и несколько стаканов, пригласили к столу и ее. Хорошее настроение, можно считать, пришло после первого стакана. Хозяйка долго отнекивалась, но все вместе заставили и ее немного выпить.

— Ты не обижайся, Петровец, — Вакуленка сидит, подперев голову рукой, и почти не закусывает. — Тут видишь какая механика. Если половина твоего отряда тут, а половина — в районе, то Лавринович очень просто наступит нам на хвост. Скажет: вот посмотрите, держатся люди в районе и немцев не боятся. Не выпустили им кишки немцы, а вы сбились, как овцы в жару, и только вшей один у другого ищете. Можно подойти к такому делу и с другой стороны. Батура там очень уж большую бдительность проявляет. По-моему, кишка тонка, вот и бесится. Подумаешь, отряд — шестьдесят пар лаптей. Но Лавриновичу будет за что зацепиться. Не волнуйтесь.

— Надо ехать туда, — говорит Бондарь. — Разреши мне с Петровцом, Адам Рыгорович. Возьмем с собой человек тридцать. Чтоб не подумал Батура, что расправляться прибыли. Один на двух ихних.

— Разъезжаете, ходите, а когда покой настанет? — вздыхает хозяйка. — Где бедному человеку защиту найти? Вот сижу я, вдова, с детьми, а до чего досижусь? Хоть бы детей сберечь…

— Не грусти, Катя, — Вакуленка, протянув руку через стол, гладит хозяйку по волосам. — Мы настоящие партизаны и свой народ в обиду не дадим. Ну, подумай — вот тут, в Сосновице, мы даже семьи полицаев не тронули. Они наши семьи расстреливали, издевались, а мы их не трогаем. Сидят тихо — пускай сидят. Ну, а что я плохого сделал своему народу? Может, какую молодуху или девку, подвыпив, прижал, так, ты думаешь, очень они отбрыкивались? На здоровье, как говорится. Невинной крови я не проливал и проливать не буду. Может, разве где ошибка вышла. Все ж таки тысячи людей — черненьких, рябеньких, полосатеньких, — среди них, может, где какому ангелу хвост прищемил.

— Уйдете вы, и придут немцы, — продолжает хозяйка. — Перестреляют нас всех. Как в Рудобелке. Против танков у вас силы не хватит. Немцы же не ищут, кто прав, кто виноват. Уничтожают народ.

— Не вешай носа, Катя. Если придут немцы, то и вы с нами будете. Как-нибудь в лес дорогу покажем. Ну, спалят хату, хлева. Черт с ними. Новые построим. Еще лучше. Лишь бы сами остались живы, да и немцы, Катя, теперь не те. В Сталинграде их в мешок завязали. Глядишь, Первое мая будем без немца праздновать…

Выпили еще по стакану, немного попели. Вакуленка, который, казалось, пропустил мимо ушей то, о чем говорил Бондарь, вставая из-за стола, приказал:

— Завтра возьмите людей — и к Батуре. Чтоб самовольники были тут. И никаких гвоздей.

Плывет над Полесьем тихая светлая ночь. Небо усеяно бесчисленным множеством звезд — одни из них яркие, крупные, они мигают, как далекие огоньки, другие еле-еле пробиваются серебристыми малозаметными искринками. Через всю середину неба пролег, как бы окутанный легким туманом, таинственный Млечный Путь. Сколько времени висит над темной землей небо и что думают люди, глядя на далекие, недостижимые звезды?..

Бондарь выбрался на улицу. Спит Сосновица, и только светятся слабые огоньки в караульном помещении и в хате, где размещен госпиталь. Дорогу, присыпанную легким снежком, подсушил морозец. Далеко слышны шаги — хрустит под ногами тонкий ледок. Сразу за огородами темная стена сосен — от нее на снег падает синеватая полоса тени. Из леса тянет острым запахом смолы, зеленой хвои, слежавшейся иглицы.

Прошагали два патруля, но, узнав начальника штаба, молча пропустили, направились в темный конец улицы.

Два месяца табором стоят за Птичью партизанские отряды Полесья. Подлатались, обшились, запаслись вооружением и боеприпасами. Немцы за это время трогали их мало. Были две упорные стычки возле деревни Грабов, но, почувствовав мощь партизанских сил, немцы больше не полезли.

Спит партизанская Сосновица. В каждой хате, расстелив на полу куль соломы, прикрывшись шинелями, свитками, поддевками, отсыпаются по восемь — десять парней. Остальные — в походе. Потайными стежками, невидимыми дорогами каждую ночь отправляются группы к гарнизонам, к железной дороге. Их, пожалуй, даже больше, чем тогда, когда отряды не покидали стойбищ. Устраивать диверсии стало трудней — немцы повсюду вырубили вдоль полотна лес, а в некоторых местах понаставили железных сеток, заминировали подходы. Бывает, чтоб добраться до рельсов, ползают хлопцы по снегу неделями. Но, несмотря на все преграды, летит в воздух железная дорога.

Бондарь подошел к хате, которая, в отличие от остальных, стоит вдоль улицы. В нерешительности остановился, посмотрел на темные окна. Скорее всего, Гэля ночует тут, в санчасти.

Весь месяц он ловит себя на том, что мысли о Гэле не приносят радости. Нету к ней ни добрых, ни каких-либо других чувств. Разошлись навсегда, и от этого, если признаться самому себе, даже приятно. Разорванное — прочно не свяжешь. Сближение, которое наступило прошлой зимой в Горбылях, а затем продолжалось в отряде, радости не принесло ни ей, ни ему. Бондарь идет, дальше, прислушиваясь, как потрескивает под ногами тонкая корочка льда, как тут, на воздухе, приятной свежестью полнится голова. Связь с Гэлей напомнила плен, из которого ему удалось, наконец, вырваться. Это хорошо. Он будто пьет сладость чувства свободы. И он и она потянулись один к другому от душевной слабости. От неопределенности положения. В их отношениях было взаимное сочувствие, раскаяние, но, видимо, от этого крылья не вырастают.

В Горбылях немцы расстреляли старого Соловья, Гэлиного отца. Старуху и дочку удалось вырвать. И именно тогда, когда Гэле было особенно трудно, между ними наступил разрыв.

Бондарь добрел до конца улицы, до того места, где сосны расступаются, открывая взгляду заросшие кустарником прогалины. Из-за угла хаты вынырнула темная фигура, клацнула затвором, молодым ломким голосом спросила пароль. «Моздок», — сказал Бондарь, «Могилев», — услышал в ответ, и темная фигура снова прилипла к стене.

Снег вокруг заметно почернел. От снежных валков, которые осели, от впадин-лощинок, где притаилась ночная тьма, на поле, кажется, мелькают неровные синеватые полосы. Сосны затихли в торжественном молчании. Ни звука, ни шороха.

Бондарь видит у дороги незнакомый темный столб, подходит к нему. Это не столб, а крест. Поставлен недавно — у подножья заметно выделяется черный бугорок земли. Бондаря охватывают невеселые мысли. Боятся люди немецкой кары. Потому и ставят кресты, даже рушниками обвешивают.

Тихо, но тревожно, с затаенным страхом, прожило первые месяцы зимы село Пилятичи. Занесенные плотным покровом снега, дремлют неброские клочки полей, раскидистые болота, задумчиво тулятся к селению с севера редкие сосняки и березняки. Утром, как обычно, поднимаются из труб сизые дымы, начинается людское движение. Едут люди на болото за сеном, возят из леса дрова. С улицы можно услышать скрежет и шарканье почти в каждой хате — мелют жерновами зерно. Мычат коровы, лают собаки…

К жене бургомистра Спаткая, который убежал из Пилятич и прячется под крылом немцев в местечке, вечером заходит Батура. Долго отряхивает снег на крыльце, а в сенях, прежде чем зайти в хату, стучит в дверь. Из хаты отзывается звонкий, молодой голос.

Хозяйка хлопочет возле печи. Поблескивает на Батуру золотым зубом, обмахивает полотенцем табуретку, ставит возле стола.

— Садитесь, коли в хату пришли.

Батура расстегивает шинель. Садится, шапку-буденовку со звездой кладет на стол. На минуту устанавливается неловкое молчание.

— Я по делу, — говорит Батура. — Вы жена бургомистра Спаткая?

— Разве ты забыл, как меня зовут, Саша? Какие вы стали серьезные, понацепляв на плечи ружья. Помнишь, в сороковом году, как приезжал из армии, провожал меня домой?

Батура краснеет. Спаткаиха явно хочет сбить его с официального тона, на какой он, идя в эту хату, настроился.

— Замужем за бургомистром Спаткаем были вы, а не кто другой.

Она стоит возле печи, раскрасневшаяся, со сковородником в руках, насмешливо смотрит на Батуру.

— В загс я с ним не ходила, и поп нас не венчал.

Батура начинает нервничать. Немного повысив голос, выпаливает с гневом:

— Чего хвостом виляешь? Знают все, что с прошлого лета жила со Спаткаем. Ну, пускай Спаткай жил в этой хате. Один черт. Я по делу пришел, а не зубы скалить.

На какое-то мгновение красивое лицо женщины передергивается злой гримасой.

— Дорогой Саша, если ты решил допрашивать, то я тебе вот что скажу. С прошлого лета у меня, может, десять таких мужей, как Спаткай, было. Почему про других не спрашиваешь? Вынимай блокнот, записывай. О всех по порядку. Спаткай у меня был для харчей. Пайка мне не давали. Коня и коровы не было.

Как раз в этот момент из комнаты выныривает Миша Ключник. Прячет на губах улыбку, но смотрит нахально, с вызывом. Батура немеет.

— Ты почему тут?

— Товарищ Батура, я подчиняюсь не вам, а командиру роты Ткачу. Командир взвода имеет право выбирать квартиру, где хочет.

Батура белеет, встает, вынимает из кармана наган.

— Вот что, Ключник… Спаткай с Князевым расстреляли мою мать и сестру, а не твоих. Позволь мне разобраться, кто виноват. Приказываю тебе: уноси поскорее ноги! Не подчинишься — буду стрелять. Вообще запрещаю занимать квартиры полицаев, старост и прочей сволочи…

Ключник сопротивляться не отваживается. Шмыгнул в другую комнату, оделся и, уже стоя на пороге, примирительно сказал:

— Ладно, пойду. Ты, Саша, на Зину не дави. Ну, пристал к ней Спаткай, припугнул. Сам знаешь. Какая она жена ему?

Зина, прислонившись к печи, плачет.

— Я не мстить пришел, Зина, — спокойнее говорит Батура. — Думаешь, не знаю: если бы хотела броситься за Спаткаем, то убежала б. Я потому и пришел. Скажи лучше — Спаткай тебя не зовет к себе?

— Зовет, — вытирая слезы рукавом, отвечает Зина.

Она идет в другую половину хаты и через минуту возвращается, неся в руках два небольших листка, исписанных химическим карандашом.

Батура с жадностью накидывается на Спаткаевы послания. По мере того как он пробегает глазами листок, гнев все больше овладевает его худым, высушенным на ветрах и холодах телом. Прочитанное будто бьет Батуру обухом по голове. Бургомистр, которому там, в Батьковичах, приходится не сладко, после приветов, нежных слов, адресованных молодой женщине, переходит к лютым угрозам партизанам. Ему хочется показать недавней жене, что имеет еще власть, поэтому перечисляет всех, кого, вернувшись в Пилятичи, расстреляет или повесит. Среди других есть и его имя, Батуры.

Но больше всего поражает Батуру Спаткаева осведомленность. Пишет, что партизаны слабо вооружены, обещает в скором времени их разогнать.

— Кто принес? — не глядя на Зину, хрипло спрашивает Батура.

— Брось, Александр. Приходила баба из местечка, принесла. А другое с Востриковой Настей передал Спаткай. Встретил в местечке на улице и передал. Теперь он как тютька там. Настя ходила в Батьковичи за солью.

— Вострикова Настя! — будто что-то вспомнив, бормочет Батура. — Ее же брата, кажется, прикончили летом' Тогда, когда гнали молодежь в Германию. Понятно…

Зина испугалась. Сразу, как только Батура вошел в хату, она почувствовала, что с этим человеком, на лице которого затаилось мрачное упорство, говорить будет трудно. Забредали к ней в дом и другие партизаны, особенно в первое время, когда Спаткай только что сбежал в местечко. Ругали, унижали, даже забрали одежду, принадлежавшую волостному бургомистру. Но никогда не чувствовала она себя такой беспомощной, как теперь.

— Александр, не хотела говорить, но скажу. Чтоб на других людей не думал. Спаткай сам тут был. На коленях ползал, просил, чтоб шла с ним в местечко. Но я ему долго засиживаться не дала. Взял немного белья, сала. Приходил ночью с Князевым. Только тот в хате не был. Стоял за углом, караулил.

— Когда приходили? — бледнея, спрашивает Батура.

— Недели две назад. Когда была метель. Ночью пришли, ночью и ушли.

Батура вскакивает, нервно шагает по хате. Наконец, понизив голос, говорит:

— Хорошо, что сказала. Мы этого не забудем. А теперь вот что, Зина. Я поставлю к тебе двух человек. Начала помогать, так помогай. Напиши Спаткаю, чтоб пришел. Тебе он поверит.

Зина покраснела, отрицательно покачала головой:

— Нет, Александр, что бы про меня ни говорили, но на такое я не пойду. Мне не жалко Спаткая. Ловите, наказывайте. Только своими руками ямы копать ему не буду.

В жизни каждого человека, уставшего от сомнений, неудач, предчувствий беды, бывают минуты, когда окружающий мир кажется ему враждебным, неустойчивым, когда холодной змеей заползает в душу тревога. Тогда он теряет веру в собственные силы и, может, по той причине, что смотрит на жизнь сквозь темные очки, перестает видеть ее такой, какая она есть. Это болезнь души, беда, и счастлив тот, кого она минует. Сколько распалось счастливых семей из-за слепой дикой ревности, сколько друзей-товарищей стали врагами, не сумев разобраться в своей обиде. Человек, у которого поколеблется вера в себя, жесток. Он несет страдания, боль и даже смерть другому человеку.

Но куда страшней, куда злее справляет свой черный бал болезнь недоверия, когда она затронет, опутает многих. Тогда нет и в помине доброго согласия, которое, кажется, только и должно быть в людях…

Зимним вечером, после того как Батура поговорил с женой волостного бургомистра и положил себе в карман его письма, тут же в Пилятичах, в холодном замызганном помещении школы, состоялось собрание партизан той части Домачевского отряда, которая не ушла за Птичь, а осталась на Литвиновщине, ближе к семьям. Часовых выставили человек десять — на всех улицах и переулках. Президиума не было, протокола никто не вел. В самом большом классе, который полиция переоборудовала под казарму, на нарах, столах, прямо на полу у стен сидело с полсотни партизан.

На гвозде, вбитом в стену, тускло поблескивал фонарь, и этот слабый свет еще больше подчеркивал тревожность и неустойчивость момента.

На середину узкого круга выходит Батура. Он в старой красноармейской шинели, на голове — островерхая шапка-буденовка. Начальства в отряде фактически нет. Командир Петровец и комиссар Лисавенка, присланные осенью из Октябрьского района, отправились за Птичь. Но не укоренились, не прижились они за тот месяц или два, что побыли в отряде. Старые, заслуженные партизаны; которые выстояли тут, на месте, прошлую зиму, не видели необходимости идти за Птичь, отдаляться от родных деревень теперь, когда полицейские гарнизоны разогнаны.

— Фашисты готовят нам западню, — говорит Батура, стоя посреди комнаты. — Знают про нас все. Сколько в отрядах и кто в отряде. Составили списки, кого вешать, а кого расстреливать. Могу ознакомить…

Он вынимает из кармана листки посланий Спаткая к Зине, зачитывает наиболее выразительные места.

—= Кто писал? — слышится тревожный голос.

— Спаткай. Кто знает его почерк, прошу подтвердить…

Листки идут по рукам. То, что писал листки враг, а они попали к партизанам, подымает Батуру в глазах людей. Всем кажется, что Батура знает больше, чем говорит, имеет отношение к особо важным секретам.

— Могу добавить, — продолжает Батура. — Две недели назад Спаткай и Князев были в Пилятичах. Наши посты их пропустили.

4

Ночью поднялся ветер. В бывшем помещичьем парке глухо зашумели старые липы и клены. Заскрипел и сам дом, давно не жилой, с выдранными окнами, дверями. Дом этот видится темным призраком, который вызывает ночью недоброе чувство у прохожих.

За парком чернеют лозы. Большое, разбросанное село Пилятичи только с одной стороны примыкает к лесу. Вообще оно на виду, так как стоит на песчаном, открытом ветрам взгорье. Вокруг — равнина занесенных снегом торфяников.

Два человека, минуя парк, выходят на дорогу, в немую ночную тьму. Идут медленно, не спеша, держатся за ремни винтовок, которые у них за плечами.

— Поверил бы ты, Панас, — говорит один из них, Анкудович, — что у себя дома будем вот так ходить? Прятаться, как зайцы?

Собеседник Анкудовича Евтушик — большой, неуклюжий — молча плетется сзади. На голове у него сшитая из овчины шапка, на ногах — постолы. За те три месяца, что партизаны хозяйничают в окрестных деревнях, можно было раздобыть сапоги или ботинки, но Евтушик о себе не очень заботится.

Оба идут к семьям — Анкудович в Озерки, где живет жена с тремя детьми, а Евтушик дальше, в Лозовицу. У него семья большая, одних детей пятеро. После того, что рассказал Батура, все кинулись к семьям, ездят или ходят от села к селу. Где днюют, там не ночуют. За эти месяцы порядком распустились. Другой и за стол не сядет, если хозяйка не поставит яичницу и бутылку. Немцев, конечно, понемногу тормошат. Они теперь поприжали хвосты — из гарнизонов и будок носа не высовывают.

— Удивительно, как Спаткай с Князевым отважились сунуть нос в Пилятичи? Может, почувствовали силу?

— У Спаткая гнилая душа, — говорит Анкудович. — Родом он из-за Припяти. В коллективизацию у нас выплыл. Заведовал избой-читальней. Я еще тогда заметил его. На ячейке в Пилятичах постановили закрыть церковь. Ну, одним словом, вынесли все, чтоб богомольцам некому было молиться. Я тоже пошел. Перегиб, конечно, но было, сам знаешь. Сломали ночью замок, залезли. Брали самое ценное — золотые, позолоченные кресты, серебро. Взяли, помню, и один ящичек. Тяжелый, наверно серебряный. А когда все принесли в сельсовет, стали делать опись, ящичка не оказалось. Тогда уже на Спаткая пало подозрение.

— Не разглядели, что не тем духом дышит, — отзывается Евтушик.

— Как ты разглядишь? Думаешь, Спаткай что-нибудь плохое в политике делал? Ну, может, только за воротник заливал. С Овчаром он давно снюхался. Сам знаешь, какая жизнь была. Кампания за кампанией. Выспаться было некогда. А выступал Спаткай правильно. Дисциплину умел держать. В районе его ценили. Молоко, мясо сельсовет выполнял.

Посвистывает ветер в редком ракитнике. Впереди, немного в стороне от того места, где чернеет деревенька Пажить, блеснуло несколько мигающих огоньков.

— Гляди, Панас, — Анкудович остановился. — Около Пажити кто-то будто закурил. Видишь, видишь — снова блеснуло.

Остановился и Евтушик. Стал настороженно вглядываться туда, куда показывал Анкудович. Действительно, в двух или трех местах вспыхнули и сразу погасли зеленоватые огоньки.

— Волки, — уверенно сказал Евтушик. — Расплодилось погани. Носятся стая за стаей. Я намедни из Лозовицы шел, так видел. Тогда они еще и выли.

Мужчины снимают с плеч винтовки. Идут, держа их в руках.

— Давай стрельнем, — предложил Евтушик.

— Не надо, шуму наделаем.

— Ветер в сторону, в Пилятичах не услышат.

— Так в Пажити услышат.

— А разве кто из наших в Пажити?

— Кто-нибудь ночует.

Через полчаса они добираются до Пажити. Волчья стая скрылась из виду. Маленькая, в одну улицу, деревенька спит, ни огонька в окнах, ни звука. Чернеют приземистые хатки, укрытые капорами снежных крыш. Ветер южный, и собаки, наверно, не чуют волков: ни одна не лает.

На болоте дорога была чистой, ровной, а тут возле заборов, изгородей лежат большие снежные сугробы. Некоторые хатки занесены до самых окон. Когда мужчины дошли до середины деревни, загорланили петухи. Один, потом второй.

— Самая полночь, — говорит Евтушик. — Может, зайдем к кому? Чего ночью тащиться? Еще правда нападет какая стая. Пересидим немного.

Анкудович в нерешительности останавливается.

— Разве к Маланье?

Евтушик хохочет:

— Не бойся, Трофимович, жене не скажу. А меня стыдиться нечего. Наверно же в каждом селе имеешь. Гляди, и не по одной.

— А, хватит язык чесать. Давай зайдем.

Они проходят еще немного и сворачивают в предпоследний двор. Ворот, плетня в этом дворе нет. Словно посреди голого поля стоит хатка, с тесно прижавшимся к ней хлевушком.

Анкудович подступает к низенькому оконцу, стучит в раму. Ответа не слышно долго. Наконец в окне мелькает белая фигура.

— Кто там? — слышится из хаты.

— Открой, Маланья. Свои. Партизаны.

Лязгает задвижка, мужчины входят сначала в холод-_ные сенцы, а затем в хату. Их обдает теплым, кисловатым воздухом.

— Тебя, Трофимыч, узнала, — молодо, игриво говорит хозяйка. — А второй кто?

— И меня знаешь. В Лозовице на вечерках гуляли.

— Не Евтушик ли Панас?

— Собственной персоной. Генерал от инфантерии, это значит — ходим пешком. Дозволь обогреться. Волки, чтоб их немочь взяла, рыскают по полю. У вас ничего не стянули?

Маланья всплеснула руками:

— Волки? Федорова собака пропала. Как раз вчера ночью. Думали, сбежала.

— Я гляжу, молчат ваши собаки, — Евтушик находит лавку, садится. — Ни одна не брехнула. Думал, не чуют — ветер с другой стороны. А они хвосты поджали, волков боятся.

Маланья в накинутой на голые плечи жакетке тем временем шарит в печи кочергой, выгребает уголек. Долго дует, приложив к нему щепку, и вот уже замигал в хате трепетный язычок коптилки, освещая обшарпанную печь, темноватые, с рыжими подтеками стены, тонконогий, ничем не застланный стол в углу. Ни табуреток, ни стульев нет. Возле стола стоит чурбачок, а вместо стульев — две широкие лавки, которые тянутся вдоль стен. Убогая обстановка, как, пожалуй, в каждой крестьянской хате.

— Окна занавешу. — Маланья берет с кровати дерюжку. — А то завтра пойдет молва. Как в колокола будут бить.

Анкудович, прислонившись к печи, греет спину.

— Нехай говорят. Зона тут партизанская.

— К одинокой бабе всякая сплетня пристает. Мылом не отмоешься. Если б хоть вы днем зашли. А то ночью, как полюбовники.

Евтушик подмигивает хозяйке:

— А чем плохие любовники? Хлопцы как на подбор. Выбирай, Маланья.

— Я уже давно выбрала. Вон на печи гречаники. Только где их батька?

С печи свесились две чернявые, как и у матери, головки. Дети проснулись, с интересом поглядывают на чужих мужчин.

— Ничего не слышно про Андрея? — спрашивает Анкудович.

— Ничего. Может, голову сложил или где б плену. Я ж тебе, Трофимович, уже говорила, кажется. В прошлом году вернулся Базылев Алексей из Буйков. Удрал из Бобруйска, из лагеря. Вместе с моим ходили на призыв. Бегала к нему. Ничего про Андрея не знает. Говорит, их разлучили еще в Брянске, когда на фронт отправляли.

Евтушик, скрутив цигарку, прикуривает от коптилки. Сидит, расставив ноги, с удовольствием попыхивает едким дымом.

— На фронте твой Андрей. Знаешь, Маланья, как дают теперь немцам прикурить? Гонят во все лопатки. Аж лес шумит. Если будут так гнать, то, гляди, к лету твой Андрей дома будет. Еще кого-нибудь из нас за грудки возьмет. Я, скажет, воевал, а вы, черти полосатые, что делали? Чужим бабам чулки подвязывали?

— В Сталинграде окружена немецкая армия, — подтверждает Анкудович. — Триста тысяч человек.

Маланья собирается угощать гостей. Стол застелила скатертью, достала с полки краюшку хлеба. Метнулась в сени, принесла миску кислой капусты. Потом подняла половицу, достала оттуда бутылку самогонки.

В деревне наперебой поют вторые петухи.

— Садитесь, мужчины, — пригласила хозяйка. — Сталинград тот далеко, бог его знает, как будет. А вам тоже нелегко. Бродите, без жен, наверно, мохом позаросли, — она вдруг засмеялась. — За неделю не отмоешь. Вон у нас жены одни без мужиков парятся. Баня просторная, весь ваш отряд поместится. Подошел бы который.

Евтушик, в чем сидит, придвигается к столу.

— Как нет мужчин? Полно лбов. Лежат на печи, чухаются. Мы вот сейчас мобилизацию проведем, Родину все защищать должны.

— Какие тут мужчины? Через два двора на третий. Из окружения кое-кто вернулся. Только и всего.

Анкудович, прежде чем сесть за стол, раздевается. Полушубок, треух вешает на гвоздь, приглаживает рукой волосы. Вообще он следит за внешностью. Синее галифе, гимнастерка, подпоясанная широким ремнем. Редко какой командир теперь так одет.

Мужчины выпивают по стакану, а хозяйка вместе с ними — чарочку. Хрустят капустой — у них, скитальцев, аппетит всегда хороший. Хлеб кончился, а самогонка в бутылке остается. Хозяйка, не видя другого выхода, ставит на стол миску варенной в мундире картошки.

— Соли нет, — говорит, как бы извиняясь. — Мучаются люди. Без соли все как трава. Не лезет в горло. У меня и кабанчик есть, да как без соли заколешь. Что же это будет за сало и мясо?

— Без соли нельзя, — подтверждает Евтушик.

— На болоте удобрение осталось. Некоторые ходят, берут. Но горькое оно. Я раз картошку посолила, так у детей животы разболелись. Надо собрать яиц да сходить в местечко. Может, хоть с фунт соли разживусь.

— Нельзя в местечко, — предостерегает Анкудович.

— Почему нельзя? Как же без соли?

— Там тебя немцы схватят. Заставят рассказывать про партизан.

— А то они сами не знают, что вы тут? Если прогнали полицаев, так теперь вы хозяева.

— Допрашивать будут, сколько нас, какое оружие.

— Не говори глупостей, Трофимович. Сколько вас, я и сама не знаю. Кто будет на свою голову беду накликать? Ходят же бабы в местечко. Рады б не ходить, да что поделаешь? Вы же только власть захватили, а ни керосину, ни спичек дать не можете. Сами без соли пухнете.

— Разобьем гарнизон и дадим всё, — обещает Анкудович. — Потерпи немного, Маланья. Вот скоро соединимся с основными силами.

— Когда это будет, Трофимович? На местечко у вас все одно руки коротки. Там же солдаты. У них пулеметы, техника. А у вас одни винтовки. Думаешь, мы, глупые бабы, не знаем? Но люблю тебя за то, — Маланья, наверно, немного опьянела, — что носа не вешаешь. Бодришь народ. Давайте еще выпьем, мужчины.

Анкудович согласно кивает головой. Евтушик давно заметил в нем эту черту — соглашаться с тем, что говорят другие, поддакивать. И в бою он не сказать, чтоб смелый, а вот бабы его любят. Прошлую зиму, когда хозяйничали полицаи, старосты, вот так, среди баб, и переждал. Дайс полицаями не очень-то задирался.

Допили остаток самогонки, съели капусту, картошку. Лицо у Маланьи запунцовело, она, не обращая внимания на Евтушика, дотронется то до Анкудовичевой руки, то до плеча. Как бы-показывает этим свою симпатию к нему.

Улеглись спать на лавках. Евтушик на более длинной, что тянется вдоль стены, Анкудович на поперечной, которая ближе к кровати. Маланья обоим дала по подушке.

Евтушик лежит, с полчаса не спит, прислушивается к шорохам темной, сонной хаты. Уже далеко за полночь. Где-то несмело залаяла собака, отозвалась другая. Волки, наверно, ушли, собаки их больше не боятся. За стеной шелестит ветер, еле слышно позванивает слабо замазанными стеклами окон.

Евтушик знает, что если рядом женщина, то Анкудович так просто лежать не будет. Сам он с женщинами никогда смелым не был и, видимо, немного завидует таким вот хватам, как Анкудович. Но, с другой стороны, его не очень-то тянет к поспешным, в чем-то оскорбительным случайным встречам. Если б хотел, имел бы и он любовниц…

На следующее утро мужчины добрались до Озерков. Как и Пажить, деревня состоит из одной улицы, тянется вдоль занесенного снегом болота. Хат тут больше, может, целая сотня, но они маленькие, покосившиеся, с подслеповатыми окошками и глаз своим видом не радуют. Строились Озерки, наверно, еще при панщине и с того времени вот так и стоят.

Анкудовичева хата хуже остальных. Сеней нет, изгородь разобрана на дрова, на голом, как бубен, дворе качается под ветром одинокая груша-дичок. Семью мужчины застали за столом. Замурзанные дети дружно болтали в большом закопченном чугуне деревянными ложками. При появлении мужа жена — высокая, высохшая женщина с узким сердитым лицом — не только не выказала радости, но даже не поздоровалась.

Анкудовича такой прием, однако, не смутил. Он разделся сам, попросил раздеться Евтушика и как ни в чем не бывало начал расспрашивать жену про новости. Та молчит, но наконец не выдерживает:

— Батька называется! Волочится черт знает где. Дети голодные, холодные, а ему хоть бы что.

— На задании был, Ганна. Что ты говоришь?..

— Знаю твое задание. Максим Бовтриков и Петро там, где и ты. По два раза домой приходили. У их жен и дрова, и сено. А у меня что?

— Будут дрова. Все будет.

— Погоди, дознаюсь, к кому ты в Пилятичах ходишь. Окна ухватом побью. Нехай тогда твоя краля тряпками затыкает.

«Мерзкая баба, — думает Евтушик. — Анкудович же видный мужик, а такую дрянь взял. Недаром он от нее бегает».

— Не побьешь, Ганна, окон, — говорит Евтушик вслух.

— Почему не побью?

— Потому что нет у него никого в Пилятичах.

— Все вы такие. Один другого покрываете.

— Ты поезжай в дальние села, — Евтушик хохочет, — там, где полиция. Там у твоего Петра по две, по три. Аж сохнут по нему, а никак не дождутся.

Вмешательство Евтушика способствует восстановлению мира. Жена Анкудовича смягчается, прогнав из-за стола детей, подает мужчинам завтрак. Присев на табурет, пересказывает новости.

— В Буйках полицаи были. Домачевские. Взяли корову, три овцы. Хвастались, что двинут на вас большими силами и всех перебьют.

— Не перебьют, — Анкудович достал с полки брусок, точит топор. — Кишка тонка. Весна на носу, а весной — сама знаешь.

— Забрали б вы нас к себе, партизаны. Хоть бы в те же Пилятичи. Вместе было б веселей. Что за жизнь тут — трясешься, дрожишь. Ни одной ночи спокойно не поспала. А выйдешь на улицу — косятся некоторые бабы. Из-за них, говорят, и наши хаты спалят. Я еще и виновата.

— Перестань, Ганна. Скоро все изменится. Мы же из-за семей и за Птичь не пошли. А собрать семьи в одно место нельзя. Мы сами на месте не стоим. У чужих людей будет еще хуже.

Анкудович одевается. Решил нарубить дров. Евтушик тоже собирается. Благодарит хозяйку, вскидывает на плечо винтовку. В эту минуту в хату влетает растрепанная женщина в накинутой на плечи фуфайке, с порога кричит:

— Человек из местечка соль на картошку меняет. С возом приехал. Конь Князева. Ей-богу, Князева!

Мужчины в один миг выскакивают из хаты. На улице действительно стоят запряженные сани. Конь буланый, крупный, подкованный на все четыре ноги. Сбруя исправная: хомут, постромки, чересседельник — как новые. Со двора, что напротив Анкудовичевой хаты, ковыляет пожилой, одетый в крестьянскую свитку человек, несет на плече полмешка картошки.

— Кто такой? — спрашивает Анкудович.

— А вы кто такие? — спокойно отвечает он, кладя мешок с картошкой на сани и укрывая сеном.

— Мы партизаны. Чей конь?

Человек высморкался, вынул из кармана рукавицу, вытер нос.

— Из местечка я. Работал до войны на железной дороге. Теперь нигде не работаю. А коня у соседа попросил.

— У какого соседа? — наливаясь багрянцем, кричит Анкудович.

Железнодорожник смотрит на него презрительно:

— А ты не кричи. Рад, что винтовку нацепил? Хватает кому кричать без тебя. Человек, который дал мне коня, кажется, из Пилятич. В местечко прибился. Я не спрашивал, кто он такой. За коня просил мешок картошки.

— Князев твой сосед? Говори! — снова кричит Анкудович.

— Кажется, Князев. А что?

Анкудович снимает с плеча винтовку, клацает затвором.

— Поехали в Пилятичи. Там разберемся.

Наставленное дуло винтовки, сдается, нисколько не волнует старика.

— Никуда я не поеду. Что я такое сделал?

Возле саней собираются сельчане. Больше женщин и детей. Мужчины стоят подальше — видимо, не хотят вмешиваться в неприятное дело. Бабы же давно разнюхали, на чьем коне приехал покупатель картошки, и взгляды, какие они кидают на старика, не обещают ничего хорошего.

Евтушику становится жаль железнодорожника.

— Вот что, дед, — говорит он. — Князев, наверно, у вас овцой прикидывается. А он тут начальником полиции был. Людей стрелял. В поганую компанию ты попал. Так что бросай коня и мотай на все четыре стороны.

— Коня не отдам, — глядя поверх голов, заявляет старик. — Не вы его давали.

Бабы возбужденно гудят:

— Гляди ты, полицаева коня не хочет отдавать!

— Ага, отпусти его! Завтра немцев приведет. Он за коня готов повеситься.

— Хитро придумали. Коня заберут, а старика отпустят.

Только теперь железнодорожник почувствовал опасность. На мгновенье его испуганный взгляд останавливается на Евтушике, и он как-то торопливо дергает вожжами. Анкудович идет вслед за санями. Евтушик догоняет мужчин при выезде из деревни. Толкает под бок Анкудовича, и они немного отстают от саней.

— Як жене заскочу, Трофимович. А ты как надо расскажи. Кокнут же старика ни за понюшку табаку.

— Знаю, — почему-то злобно отзывается Анкудович. — Разберемся.

5

Странной жизнью живут деревни, селения той части Полесья, где уже летом сорок второго года разгулялась партизанская вольница. Насажденные немцами полицейские гарнизоны и центры местной гражданской власти — управы — развеяло будто ветром. Районы, если не полностью, то в большинстве своем, целыми сельсоветами выпали из-под управления оккупационной администрации. В таких местах контроль полиции, гебйтско-миссаров, бургомистров распространяется только на населенные пункты, расположенные вдоль железной дороги да еще возле широких, имеющих военное значение шляхов.

Наступила зима, основные партизанские силы двинулись за Птичь, но на оставленной территории гарнизоны, управы так и не восстановлены. Вторично оккупационная власть не смогла это сделать, так как среди местного населения не находилось охотников идти в полицию или выполнять какую-либо другую службу у немцев. Иногда в притихшие деревни налетают отряды полицаев, учиняют на скорую руку расправу, забирают хлеб и скотину. Но чаще заглядывают партизаны. Диверсионные группы, которые не спускают глаз с железной дороги, в сильные морозы и метели даже отогреваются в селах, пополняют запасы продовольствия, берут проводников и подводы. Частенько то тут, то там между немцами и партизанами происходят столкновения. Разрывают сухой зимний воздух пулеметные очереди, треск винтовочных выстрелов. В зависимости от обстановки та или другая сторона отступает. Чаще — немецкая.

Партизаны появляются вечером, когда в окнах хат начинают светиться мигающие огоньки смоляков и лучины. Они обычно приезжают в санях или в возках, не торопясь, чтоб показать себя, проходят вдоль заборов, плетней, выбирают для своей цели наиболее просторную хату. Там устраивается вечеринка, и туда, где верховодят эти опоясанные крест-накрест патронными лентами хлопцы, сходится молодежь. Играет гармонь, гремит бубен, носятся по хате, поднимая клубы пыли, быстрые пары. С восхищением смотрят на чубатых, задиристых лесных солдат девушки.

Не одна из них ждет встречи, всматриваясь в осколок зеркальца, подводит угольком брови и обычной свеклой, сваренной на обед, чуть-чуть подкрашивает губы. Во все времена, века тянется женщина к воину, своему защитнику, заступнику.

Партизанские вечеринки — не только гулянье, где ищут выхода хмельные силы молодости, развеивается страх, тревога неопределенного, неустойчивого времени. Они как сборные пункты, исполняют роль того народного вече, которое издавна на лесной, разбросанной Руси вербовало силы инсургентов для отпора чужестранцам. После двух-трех полек, «Левонихи» гармонь вдруг затихает, хлопец, который до этого времени упрямо бил колотушкой по телячьей шкуре бубна, забивается куда-то в угол, а в круг, на свободную середину хаты, выходит златоуст агитатор в дубленом полушубке, подпоясанный широким военным ремнем, прифранченный и дерзкий. Хорошо, если при нем есть сводка фронтовых новостей, а если нет такой сводки, то он неплохо обходится и без нее, ибо язык у него острый, находчивый, про успехи фронтовые, партизанские может добавить и прибавить и всегда умудряется сказать онемелым слушателям именно то, о чем они сами жадно желают услышать. Пускай же не забудутся неоценимые заслуги таких вот самодеятельных агитаторов, острословов и насмешников, которых партизанская масса рождает везде, так как без них просто невозможно жить! Ибо не только удачный бой, хитрая засада или вылазка, победа на фронте, но и слово, живое человеческое слово помогало разжигать пламя протеста, сопротивления во всех его видах и формах.

Молодежь партизанская борьба окрыляет. В жизни человека всегда есть полоса, когда он меньше всего думает о собственном гнезде, о практически будничных делах, неторопливых, связанных с повседневными мелкими заботами. Извечно на этой земле, заселенной синеокими, русоволосыми славянами, единым было племя земледельцев и племя воинов, ибо когда возникала необходимость, вчерашний хлебопашец садился на мохнатого коня, брал в руку косу или острогу, бежал в лес к гамакам, повстанцам. Дремлют по всей белой Руси седые, насыпанные руками человека курганы, скрывают под своими покатыми склонами еще не описанную народную славу. Шныряли тут дикие разъезды косоглазых татар и монголов, бесследно исчезая среди лесных и болотных моховин, от мужицких дубин и рогачей ломались кривые сабли чванливой польской шляхты, есть кладбища шведские, французские, немецкие…

Еще в мирные, безоблачные дни разбудил город железным кличем жителей деревень, зовя в новые просторы, в неизведанные дали. Дедовский обычай ломался, забывался, ибо все те трактористы, летчики, доктора, учителя, которые вышли из-под соломенной крыши, возвращаться под эту крышу не хотели, никакой запрудой невозможно было остановить стремительный весенний разлив жизни. И когда новые, нацеленные на такой полет поколения почувствовали угрозу своему порыву, они вынуждены были бороться за свое жизненное право…

От Сосновицы, где размещен партизанский штаб, до Пилятич, Литвиновичских лесов, где зимует часть Домачевского отряда, напрямик не более восьмидесяти километров. Но дело в том, что прямой дороги нет, так как часть домачевских деревень контролируется немцами.

Группе Бондаря, которая на рассвете выехала из Сосновицы на пяти санях, приходится кружить и петлять. За день одолели километров шестьдесят, но до Пилятич еще далеко. Проезжают засыпанные снегом деревеньки, делают короткие перерывы, беседуют с крестьянами. Бондарю бросается в глаза такая примета: люди не прячутся по закоулкам. Мужчины, женщины охотно подходят к партизанским возкам, вступают в разговор.

В последние месяцы Бондарь почти никуда не выбирался из штаба, и очевидная перемена в поведении населения поднимает его настроение, подбадривает. Спрашивают всюду об одном: правда ли, что немцев разбили в Сталинграде и теперь они отступают на всех фронтах?

Как и в прошлую зиму, слухи преувеличены, правда перемешана с выдумкой, но все равно в деревнях знают о положении на фронте лучше, чем год назад.

Ночуют в лесной деревеньке. В хату, где остановились Бондарь с Петровцом, набивается много стариков, мужчин, хочешь не хочешь — приходится проводить собрание. Выступают по очереди то Бондарь, то Петровец. Рассевшись на лавках, кроватях, на полу вдоль стен, мужики дымят самосадом, внимательно слушают. Вопросы о фронте, о союзниках сыплются без конца.

Возле печи сидит дед, который среди собравшихся выделяется очень уж убогим видом. На кожушке бесчисленное множество заплаток разного цвета и размера, из-под расстегнутого воротника темной, как земля, рубахи видна голая грудь. Зато ноги деда, обутые в лозовые лапти, толстые, как бревна, — столько на них накручено онуч. Вот этот замшелый дед вдруг пожелал высказаться.

— Баба моя померла, а дочка не хочет брать к себе, — то ли придуриваясь, то ли всерьез начал он. — У нее своих детей как бобов. Так я могу свободно прити в партизаны. И еще из нашего села могут пойти. Только знаете что, начальники, полицаев надо поразогнать. Окончательно, чтоб духом их не воняло. Так как будут издеваться над семьями. У немцев теперь невыкрутка, так полицаи за них крепко держаться не будут. Когда пан удирает, то его лакей, чего доброго, сам может с пана содрать штаны…

Дед замолкает, забивается поглубже в угол. Мужчины хохочут, но опасный разговор никто продолжать не хочет.

В соседней хате сборище повеселее. Туда набилась молодежь, и после недолгих речей из хаты послышались звуки гармони, топот ног.

В полночь Бондарь с Петровцом выходят проверить посты. Первый часовой, который стоит при въезде в деревню, несет вахту как должно, а второй, поставленный вблизи командирской хаты, почему-то показался чересчур толстым и подвижным. Когда командиры подходят ближе, от партизана, тихо вскрикнув, отделяется девушка, Стремительно бежит в темное подворье.

Вернувшись в хату, Бондарь не может сразу заснуть и толкает под бок Петровца, который, не успев упасть на солому, уже посвистывает носом.

— Слушай, Кирилл Петрович, этот корявый дед не дурак.

Петровец сонным голосом спрашивает:

— Что он такое умное сказал?

— То, что полицаев надо разогнать окончательно. И не воевать с ними, а поискать что-нибудь другое.

— Как это не воевать?

— А так. Попробовать на свою сторону перетянуть. Про Сталинград они ведь тоже знают.

6

Назад в Пилятичи Евтушик вернулся, когда уже стемнело. В Лозовице — у жены и детей — побыл не полный день, успев, однако, на соседском коне привезти из ольшаника воз дров, перебросить из болота во двор остаток стожка рыжей, накошенной почти в зазимок осоки.

Хозяйка, у которой Евтушик находится на постое, знает, что дома у него не сладко. Из дому обычно даже куска хлеба не приносит, поэтому, как только постоялец переступил порог, она сразу же начала суетиться у печи. Достала чугунок картошки, налила миску щей, поднесла на блюдце два ломтика старого прогорклого сала. Даже — чего никогда не делала — чарку вишневой настойки налила.

Горят, потрескивая в печке, смоляки. По стенам скачут пугливые тени. У Евтушика гудят от усталости ноги, горит обветренное лицо. Однако сытный обед поднимает настроение.

— Какой сегодня у нас праздник, Аксинья? — спрашивает Евтушик.

— Ты подумай.

Сама Аксинья за стол не садится, стоит у печки, подкладывает в огонь смолистые щепки.

— Ничего не припоминаю. Позабывал религиозные праздники.

— Дива нет! Все позабывали. Самого бога забыли. Потому на земле и творится такое. Люди зверями сделались. Брат на брата пошел.

Евтушик выпивает настойку, закусывает салом, немного удивленно поглядывая на хозяйку, которую привык видеть молчаливой и грустной.

— Так какой же праздник, Аксинья?

— Сретение, Панас.

Чего-то хозяйка все же не договаривает. Евтушик это чувствует, но не хочет излишне надоедать. По опыту он знает, что все, что человек прячет в душе, рано или поздно вылезет наружу.

— Маня где? — чтобы переменить разговор, спрашивает он о дочери хозяйки.

— На гулянку побежала. Ваши же приехали из-за Птичи. Видные, здоровые, в полушубках, в сапогах. Не то что вы, оборванцы. Даже начальника видела, который командовал, когда вы Пилятичи брали. Приземистый такой, чернявый и немного курносый.

— Наверно, Бондарь, — говорит Евтушик. — Он, слышно, начальник общего штаба. Хорошо, что приехали, а то наши совсем одичали. Тогда, перед зимой, за Птичь не захотели идти, из-за семей, а теперь ловят сами на себе блох…

— Правда, Панаска, — как-то сразу соглашается хозяйка. — Сами не знают, что творят. Сегодня моего родственника, что приехал из местечка, застрелили. Я сама и виновата. Осенью еще, как была в местечке, заходила к ним. Женка его, тетя моя, отсюда, из Пилятич. Так я сама своим языком на смерть человека позвала. «Соберите, говорю, немножко соли и приезжайте. Чего-чего, а картошки за соль разжиться можно». А он — где только его голова была — приехал на Князевой коне. Из-за коня и порешили…

— Сволочи! — Евтушик, не помня себя, выскакивает из-за стола, кидается к порогу, где рядом с ухватами и кочергой стоит винтовка. — Я старика вместе с Анкудовичем в Озерках задержал. Хотел отпустить, только коня забрать, но он коня не отдавал. Так я Анкудовичу приказал, чтоб доложил Батуре все как есть. Просто старик упрямый и глупый. Христом-богом просил Анку-довича. Как же он дозволил?

— Сядь, Панаска. Теперь беде не поможешь. Ошалел Батура, да и другие ошалели. Ничем не мог помочь твой Анкудович. Такая каша тут заварилась.

Тяжело дыша, Евтушик садится на скамью..

— Жаль старика. Я же его отпускал. На кой черт ему конь, если самого могли кокнуть. А конь правда Князева. Как он с тем Князевым снюхался?

— Не знаю про Князева, а дядька Есип хороший человек. Думаешь, Панаска, в местечке одни полицаи живут? Пускай их сто — остальные честные люди. Такие же, как и мы. Дядька Есип своих детей вырастил, они разбрелись, но младшая дочь живет с ним. Земли у него нет, на железной дороге работал. Есть же что-то надо. Вот и поехал. Как припрет, так не только на Князевом коне, самого черта запряжешь и поедешь.

— Виноват Батура. Посеял панику, страху нагнал. Я, кому положено, Аксинья, доложу. Мне бояться нечего. Я в партизанах еще с Якубовским и Шелегом был. Шелега убили, Якубовского Батура оттеснил. А его никто не выбирал командиром. Мать и сестру его немцы расстреляли, но все равно не имеет такого права.

— Я не о том говорю, Панаска. Виноват кто или не виноват, разбирайтесь сами. Человека надо похоронить по-христиански. Не скотина все же. Прошу тебя — сходи завтра к начальникам, попроси, чтоб разрешили отвезти тело в местечко. Я сама отвезу. Попрошу коня и отвезу.

— Отвезешь, Аксинья. Ручаюсь головой, что разрешат.

Евтушик чувствует себя страшно утомленным. Идти никуда не хочется. Он укладывается на скамью, накрывается свиткой, но долго не может уснуть.

7

Полицаи разбежались. Труп Войцеховского остался в школе.

Лубан будто обезумел. Дрожат руки, тело. Никак не может свернуть цигарку. Сквозь сумятицу мыслей пробивается одно: от семей отрезаны окончательно. Сегодня вечером или самое позднее завтра немцы обо всем дознаются, схватят семьи.

Ольшевский с Адамчуком выносят из школы, кладут в возки винтовки. Толстик возится с конем Войцеховского. Конь закидывает голову, храпит, не дается в руки новому хозяину, который неумело пытается вскочить в седло.

— Перестань! — кричит Лубан. — Привяжи коня к саням.

Годун молча стоит на крыльце. Расстегнув дубленый полушубок, достает из внутреннего кармана какие-то бумаги, рвет на мелкие клочки, рассеивает вокруг крыльца. Клочки бумаги белыми бабочками оседают на почерневший снег.

— Поехали! — наконец отчаянно выкрикивает Годун. — Сняв голову, по волосам не плачут. В Пилятичи, Шмилятичи или к самому черту на рога. Теперь все равно.

— Подожди, — Лубан, взяв вожжи, заворачивает коня на улицу. — Надо найти старосту. Напишу письмо Крамеру. Теперь можно написать.

Старосту ищут долго. Улица опустела. Даже в хате, где справляли свадьбу, тихо. Ворота по-прежнему раскрыты, а двор пуст.

Староста, косоглазый, хлипкий, появился после того, как почти час уговаривали его сестру, бледнолицую и, наверно, немного придурковатую девку. Жена, сколько ее ни спрашивали, где муж, не сказала.

Лубан присаживается за стол. Послюнявив химический карандаш, быстро исписывает размашистым, но разборчивым почерком листок, вырванный из блокнота.

«Август Эрнестович!

Я и мои товарищи, которые находятся со мной, совершили большую глупость, поступив к немцам на службу. Мы теперь опомнились и знаем, что надо искупать грехи. Ты тоже совершил глупость. Но мы тебе все простим, спаси только наши семьи, которые остались в местечке. Сделай все, что можешь, и мы тебе этого никогда не забудем. Разве виноваты семьи, что мы в своей жизни заблудились и пошли не туда, куда надо? Август Эрнестович, ты человек честный, крови не хочешь, пожалей наших жен и детей. Воюют мужчины, солдаты, а не женщины и дети. Верь моему слову, Август Эрнестович, Гитлер войну проиграет, к этому идет. Остаюсь с уважением к тебе, твой бывший заместитель Лубан».

Написанное Лубан читать не стал. Свернул листок, отдал старосте. Насупив брови, приказал:

— Пойдешь в местечко сейчас же. Вечером будешь там. Иди прямо на квартиру к Крамеру. Знаешь, где живет? Отдай письмо в собственные руки. Если пикнешь кому другому, сделаем то же, что с Войцеховским. Понял? Крамеру на словах передай, что найдем под землей, если нас не послушает…

Возле Пилятич из реденького березняка выскакивают на дорогу два молодых парня с винтовками наперевес.

— Стой! Ни с места! Кто такие?

Увидев вооруженных людей, которые едут со стороны местечка, парни растерялись. Не знают, что делать. Кроме них кто-то еще есть в секрете, так как оттуда, из березняка, слышатся три частых, один за другим, выстрела.

— Едем в партизаны, — за всех отвечает Лубан. — Только что разогнали моховскую полицию. Отведите нас к командиру.

Парни переглядываются. Они, вероятно, еще не видели, чтоб вот так, на возках, кто-нибудь приезжал в партизаны. Предупредительные выстрелы между тем сделали свое. Из села бегут несколько человек с винтовками.

Ключник, как только подбежал, увидел Лубана, закричал:

— Сдать оружие! Попались, немецкие холуи. Теперь не выкрутитесь!..

Партизанская цепь вмиг ощетинилась дулами винтовок, наставленных на беглецов.

— Большие птицы залетели! — со злорадным возбуждением выкрикивает Ключник. — Могу представить по очереди. Вот это заместитель бургомистра пан Лубан. Собственноручно, чтобы выслужиться, красноармейца застрелил. Тот вон, толстый, выдал партизанские склады, ремонтирует немцам железную дорогу. Да все они полицаи. Как так попались, пан Лубан? Немецкий компас подвел? Не по той дороге поехали?

Лубан и его спутники, которые мигом повыскакивали из возков, оставив винтовки, стоят с побелевшими лицами.

— Мы сами в партизаны пришли, — глухо возражает Лубан. — Разгромили гарнизон в Мохове. Оружие вот тут. Можете посчитать. Четырнадцать винтовок.

Партизаны недоуменно глядят на беглецов. Некоторые закидывают винтовки за плечи, двое или трое держат в руках.

Ключник сразу сник.

— Насчет Мохова проверим. Только что-то долго собирались? Может, с немцами что не поделили?

Лубан молчит. Процессия медленно движется в Пи-лятичи. Двое партизан, сев в возки, гонят коней впереди группы в село.

Удивительное свойство имеют слухи. Как снежный ком, который, катясь с горы, обрастая новыми пластами, увеличивается в размерах, так брошенное человеческое слово, переданное другому и третьему, изменяется до неузнаваемости. Еще не успели беглецы под конвоем партизан показаться на пилятичской улице, как в длинной, с разбросанными тут и там хатами деревне будто в бубен забили: местечковая полиция во главе с бургомистром приехала сдаваться партизанам. Бабы, мужики, дети высыпали на улицу.

Партизаны, ехавшие в возках, подогнали взмыленных коней к хате, в которой живет Батура, минут на пятнадцать раньше, чем туда подошли обезоруженные местечковые начальники. Это дало свой результат. Новость Батура внешне воспринял спокойно. Накинул на плечи шинель, надел шапку-буденовку, стал неторопливо похаживать по хате. Но в его возбужденной, недоверчивой голове мелькнула мысль о провокации. Батура сразу связал ночные визиты бургомистра Спаткая с непонятным переходом на сторону партизан пятерых немецких пособников, и уже было ясно Батуре, что прибытие заместителя бургомистра и его сообщников в партизанский лагерь — не что иное, как хитрая удочка, закинутая немцами, чтоб приглушить партизанскую бдительность. Где-то вслед за десантом движутся немецкие цепи.

Батура сразу же отдал приказ оседлать дорогу со стороны местечка, заняв прочную оборону. Связные выбежали из хаты.

А еще через несколько минут в Пилятичах стало твориться невообразимое. По улице под удивленными взглядами жителей шли, понурив головы, люди, которых видели тут в другой роли. Лубан своей властью назначил бургомистром Спаткая. К начальнику полиции Князеву приезжал вот этот приземистый Годун. Толстяк оружия не носил, он уговаривал сапожников и портных, чтобы они брали у немецкой власти патенты.

По улице, клацая на ходу затворами, бегут между тем партизаны. Несутся в ту сторону, откуда пришли беглецы. Жители забеспокоились. Некоторые бросились во дворы, в хаты, чтоб уложить скарб, в случае команды двинуться к лесным убежищам. Другие, более проницательные, у кого пожитки давно были упакованы в мешках, узлах, не ожидая, устремились в сосняк.

Перебежчиков приводят в огороженный штакетником двор. Ключник взбегает на крыльцо. Из хаты тотчас же выходит Батура. С полминуты молча, сузив глаза, глядит на Лубана, на остальных, затем, переведя взгляд на Ключника, приказывает:

— Расстрелять! Как изменников Родины и провокаторов. Выполнение приказа возлагаю на тебя. Протокол оформим позднее. Я пошел руководить обороной. Если не удержимся, выведешь в лес население.

И ушел. Размеренной, уверенной походкой, в длинной шинели, прямой и высокий, как столб.

Странные вещи могут случаться с людьми. Там, на дороге, когда партизаны его только задержали, Лубан, несмотря на наскок Ключника, мог что-то говорить, объяснять, а тут у него будто язык отнялся. Не было сил слово вымолвить. Побелевшие, в один миг сломленные, покорные судьбе, стояли его товарищи по несчастью.

Растерялся и Ключник. Успел заметить непонятную тревогу, неразбериху в селе, боевые приготовления партизан, услышал про оборону и мгновенно решил, что Батура знает что-то такое, чего он, Ключник, и все те, кто нес службу в карауле, не знают и о чем даже не догадываются. В то же время Ключник чувствует бессмысленность приказа Батуры. Эти, пусть себе и изменники, сами пришли сдаваться. Надо проверить, а не с бухты-барахты действовать.

— Отвести в хату и охранять, — приказывает Ключник. — Выясню обстановку.

Командир взвода выходит на улицу. По улице едет повозка, на которой сидят Анкудович и незнакомый Ключнику старик.

— Кого везешь?

— Да вот приехал один на Князевой коне. В Озерках задержали. Говорят, менять соль на картошку ездил. Надо проверить.

— Я больших птиц поймал, — похвалился Ключник. — Заместителя бургомистра из Батькович и еще четверых. Сидят у Батуры. Сходи поздоровайся.

Ключник идет улицей дальше. Видит суету во дворах, на огородах. Баба тащит на санках узлы в сосняк. Еще две женщины туда гонят коров. Миновав несколько хат, никого не встретив, Ключник озирается. Возле дома, который занимает Батура, стоит конь, но ни Анкудовича, ни старика не видно. Осмотревшись, Ключник замечает, как дед, воровато оглядываясь, выбирается из-за хлева и трусит к лесу. Он уже довольно далеко. Ключник, не раздумывая ни минуты, снимает из-за плеча винтовку, прицеливается. С первого выстрела старик падает в синеватый в предвечерних сумерках снег…

Бондарь с группой приезжает в Пилятичи к шапочному разбору. Прежде чем созвать собрание, своей властью снимает с должности Батуру.

8

Ключник не стал ждать, пока кончится собрание. Тихо поднялся с пола, переступая через вытянутые ноги, направился к выходу. В полутемном коридоре закурил с часовым, вышел во двор. По обе стороны улицы чернеют хаты, в некоторых окнах блестят огоньки. Весна постепенно наступает; небо усеяно звездами и не такое темное, как зимой.

Во дворах хихикают девчата. Ждут, видно, встречи с новыми партизанами.

Настроение у Ключника подавленное. Теперь все видят, что старика из местечка он укокошил напрасно. Но разве он мог поступить иначе? Старик убегал, а если кто убегает, надо стрелять. Паника виновата, которую поднял по глупости Батура.

Но подолгу предаваться грустным думам Ключник не умеет. Пока на собрании будут разводить тары-бары, он посидит у Зины. Ясно и так, что скажут на собрании — надо выбираться за Птичь. Может, это последняя его ночь с Зиной.

Женщины — наилучший бальзам от разных терзаний. Батуры он теперь не боится. Хоть и позавчера, после того, как самозванный командир выгнал его от Спаткаихи, он, Ключник, не дремал. На квартире у Зины обосновались двое часовых, ждали, дурни, что Спаткай, соскучившись по молодой жене, тепленьким дастся в руки. Он Спаткая не ждал. Подкараулил Зину вечером на ее дворе, обнял, поцеловал.

Спаткаиха — женщина особенная. За свои двадцать три года, бродя по свету, встречал Миша Ключник всяких, но такой не было. Нет слов, чтоб высказать то, что он чувствует, когда держит ее в объятиях. Сидит в ней что-то неуловимое, дьявольское, и никогда не отгадаешь, как она себя поведет. Она как бурная река, что изменяется каждую минуту. Прошлым летом, получив задание, Миша хотел на короткое время прописаться в Пилятичах. Разрешения на жительство Спаткай не дал, но зато с его женой он успел познакомиться. Смелая баба, как черт. Бургомистр сидел в волости, подписывал бумаги, думал, дундук, что верховодит, а его молодая жена, с которой бургомистр только неделю как сошелся, целовала партизана. Среди белого дня, в пуньке, за хлевами.

Ключник подошел к Зининой хате, огляделся, шмыгнул во двор. Осторожно, чтоб не скрипнуть, притворил калитку. Окна темные. На улице, в разных местах, слышатся голоса. Еще несколько часов назад деревня паниковала, тащила пожитки в лес, а появились эти из-за Птичи — и все вошло в привычную колею.

Ключник знает, что часовых в Зининой хате нет. Прогнали Батуру, и сами собой упразднились его порядку. Наблюдатели уже сидят в школе, разинув рты слушают новости с фронта.

Михаил прислонился к окну и, сжав пальцы, осторожно постучал. Послышались шаги босых ног, и Зина, даже не отдернув занавески и не поглядев в окно, пошла открывать.

В передней комнате Ключник снял поддевку, кубанку, повесил на гвоздь. Хозяйка, нащупав на припечке коробок спичек, зажгла каганец. В хате тепло, уютно, пахнет сушеными травами, висящими на шестке на печи, под самым потолком, где Спаткай сделал потайной лаз на чердак.

Зинино настроение не предвещало ничего хорошего. Накинув на голые плечи кофточку, она довольно безразлично смотрела на ночного гостя. Перемену настроения Зины Михаил почувствовал тотчас, и это не позволило ему, как обычно, подойти к ней, прижаться, поцеловать в тугие губы, установить те отношения, какие бывают только между самыми близкими людьми.

— Нездоровится? — спросил Ключний.

— Голова болит. Не думала, что ты придешь. Только что выбрались ваши, которых ко мне поставили. Думала, хоть высплюсь.

— Что — спать не давали?

— Плевать я на них хотела. Сидели, как слизняки, прилипнув к окну. Недотепы. Один, по-моему, мешком из-за угла шлепнутый. Наварила картошки, поставила на стол — ешьте. Так не сел, все носом крутил. Может, думал, отравы подсыпала.

Ключник встал, подошел к Зине, попытался ее обнять. Но она, выставив вперед руки, уклонилась от ласки.

— Батуру с начальников сняли. Никого к тебе не поставят. Разве что меня. Но я и сам стану. Разрешения спрашивать не буду.

— Все вы одинаковые. Смелые только с бабами. На доброе вы неспособны.

Ключник отошел, сел на табурет.

— Ты о чем, Зина?

О том самом.

— Может, об этих, из местечка? Так мы им ничего не сделали. Они теперь как у бога за пазухой. Знала б ты, что мне Батура приказал…

— Знаю. Ноги б твоей не было тут, если б их расстреляли.

Последние слова Зина произнесла с каким-то вызовом.

— Ты что, Зина? Жалеешь полицаев? Не знаешь, может, что Лубан наших стрелял?

— Никого он не стрелял. Летом раза два был тут. Самый культурный из местечковых начальников. Я тогда еще приметила. Семью на гибель оставил, а вы — расстрел. Думаешь, легко бросить семью?

У Ключника на языке слова о том, что семью, даже не одну, а две, бросил, когда припекло, Спаткай, но он сдержался. Не хотел портить отношения с Зиной. У женщин своя логика. Чем-то понравился ей заместитель районного бургомистра, и, хоть кол на голове теши, будет стоять на своем. Шевельнулось даже злорадное чувство к Зине: привыкла к начальству, бургомистрам, а их, партизан, даже в расчет не берет. Но вслух Ключник сказал:

— Со мной не пропадешь, Зина. Может случиться так, что сюда вернется Спаткай. Что будешь делать?

Зина встрепенулась, отошла от печи. Стояла посреди хаты и смотрела на Ключника. Спросила с неподдельной тревогой:

— А вы отсюда разве уйдете?

— Все может быть.

— Нет, ты правду скажи. Знают же все, что я с тобой.

— Пойдем за Птичь, Зина. Отряд наш там. Потом вернемся. Главное — зиму пережили.

— Так Спаткаю не видать меня, Мишенька, как своего носа. Не быть ему тут. Даже без вас побоятся сюда ткнуться. Чует мое сердце. Что-то у них надорвалось. Нет больше дураков, чтоб за ними пошли.

Мир был восстановлен. Даже Ключник не думал, что Зина так презрительно относится к бывшему мужу. Он подошел, прижал женщину к себе, и на этот раз она не противилась.

9

На другой день, прежде чем двинуться с пилятичской группой за Птичь, Бондарь имел разговор с местечковыми перебежчиками. При разговоре присутствовали вновь назначенный командир Якубовский, ротный Ткач и Ключник, который задержал беглецов, сам бывал в местечке и мог знать о них такое, чего не знают другие.

Во дворе теснились любопытные женщины. Некоторые были настроены воинственно, слышались их возбужденные голоса.

Первым привели Лубана. Он в черном пальто, кожаную, фабричной работы шапку держит в руках, круглое небритое лицо сурово, упрямо. Войдя в комнату, заместитель бургомистра неподвижно застыл на пороге.

— Садитесь, — пригласил Бондарь и, когда Лубан хотел сесть на табурет, встал, протянул ему через стол руку. Так же поздоровались с Лубаном Якубовский, Ткач и Ключник.

— С какой целью пришли к нам? — спросил Бондарь.

Лубан, не задумываясь, глухо выдохнул:

— Бить немцев!

— Почему так поздно? Сами знаете, другие приняли такое решение раньше.

— Были причины, о которых тут я не хотел бы говорить.

Бондарь нахмурился.

— Дорогой товарищ, или как там вас, простите, называть. К нам можно прийти только с открытой душой. Надо говорить правду, какая б горькая она ни была. Понимаете, у нас фронт со всех сторон. Поэтому не всех принимаем.

Лубан как бы глотнул воздуха: во рту у него, видно, пересохло. Заговорил тем же глухим голосом:

— Ну что ж. Я не собираюсь таиться. Ошибся я. В советской власти ошибся… Может, мне нельзя даже простить. К немцам пошел сам. В тридцать восьмом меня арестовали. Считаю, что несправедливо. Выпустили, но дорогу закрыли. Не сумел перебороть злость. Много не понимал. Даже одного окруженца застрелил. Мои руки в крови. Вот и все…

Бондарь смотрит на Якубовского, на остальных. Те сидят опустив глаза. Им, как и ему самому, наверно, еще не приходилось иметь дела с такими, как этот заместитель бургомистра.

— Значит, осознали свою вину? — спрашивает Бондарь.

— Осознал. Сволочи всюду есть. При всякой власти.

Лубан говорит прерывисто, тяжело дышит, на его лбу выступает пот. Нервно теребит пальцами шапку. Пальцы шершавые, почти без ногтей.

— Окруженца за что расстреляли?

— Показалось, из тех самых. Сказал, что идет из тюрьмы. Справку под нос тыкал. А сам две гимнастерки натянул. Не расспрашивайте про окруженца. За него сто немцев положу. Верьте слову. Ненавижу фашистов!..

— Давно стали ненавидеть?

— С прошлого лета. Понял, что пришли уничтожить наш народ. Когда стали жечь деревни вместе с людьми, расстреливать семьи… Не находил места. Не знал, куда податься. Для партизан был врагом.

— К вам от партизан никто не приходил?

Лубан встрепенулся, посмотрел в глаза Бондарю.

— Прошлым летом была женщина из Нехамовой Слободы. Будто от десантников. Сначала думал — провокация, потом едва от полиции ее спас. С того дня легче стало. Думать стал об уходе к партизанам.

— Почему не установили с партизанами связь?

— Не пришлось. Вы не думайте, — Лубан вдруг заволновался, — мы не впятером собирались бежать. Намечали всю полицию под удар подставить. Там, в местечке, оружие спрятано — винтовки, пулеметы — можно проверить. Сорвалось. Одного сцапали. Потому и кинулись к вам.

Партизаны переглянулись. На Лубана смотрели уже приветливее. Всем нравится, что говорит честно, не таясь.

— Семья в местечке? — спрашивает Бондарь.

— В местечке. — Лубан опускает голову. — Моя и Адамчука старшие дочки на Подляшине. На хуторе. Спрятали у одного человека. Не знали, как нас примете.

Бондарь встает.

— В партизаны вас принимаем, товарищ Лубан. Хотя амнистии не объявляем. Оружие получите сегодня. Остальное зависит от вас.

Следующим вызывают Годуна.

Лохматые кони, которые всю ночь хрумкали сено, дружно бегут по наезженной дороге. Цуг саней растянулся на полверсты.

Синеватые, близкие человеческому сердцу тона господствуют вокруг. Еще между деревьев лежат сугробы ноздреватого снега, который успел только чуть-чуть осесть, еще спит в норе барсук, притаилась в дупле белка, не подают голоса, кроме ворон, никакие другие птицы, а уже пахнет весной.

Проницательный глаз здешнего человека замечает много примет приближения весны. На ветках верболоза набухли почки, на некоторых уже видны белые пушистые сережки. Приспустили ветви старые, раскидистые березы.

Теперь, в предвесеннюю пору, особенно страдают от недоедания зайцы, поэтому, не обращая внимания на опасность, безжалостно обгрызают кору даже с придорожных осинок. Опасность, правда, невелика: зайцев никто не стреляет, их развелось много. Заячьи следы встречаются на каждой снежной поляне.

Вернувшись в Сосновицу, Бондарь сразу увидел перемены. Возле штабной хаты во дворе и на улице — с десяток запряженных саней. У крыльца картина вовсе необычная — похаживает часовой с автоматом на груди. В большой деревне, в которой каждая хата дала приют партизанам, заметное оживление. Во дворах азартно пилят, колют дрова. Из труб, хотя еще светло, валят в серое небо сизые столбы дыма. Временами ветер срывает шапки дыма, стелет по крышам, по земле. Шагает по улице строем отделение, получившее наряд.

В передней половине хаты, которая служит штабом, на кровать навалена гора пальто, полушубков, шинелей. Из другой половины доносится незнакомый, густой голос.

Бондарь вошел, сдерживая волнение, поздоровался.

За столом чернявый, широкоплечий человек в командирском обмундировании, но без знаков различия. Он стоит. Перед ним стопка бумаг. По правую сторону от него сидит Вакуленка, аккуратно побритый, подстриженный, по левую — секретарь межрайкома Гринько. Дорошка примостился на краю стола, что-то пишет. На табуретках, стульях, даже на кровати за занавеской сидят командиры и комиссары отрядов. Из угла подморгнул Бондарю Большаков, усмехнулся, кивнул головой Хмелевский.

Вакуленка поднялся.

— Наш начальник штаба, — представил он Бондаря. — До нового года был командиром Горбылевского отряда. Отряд больше других действовал на железной дороге.

Военный через стол протянул Бондарю руку:

— Сергей Кондратович Лавринович. В Минском штабе слышал о вас много хорошего. Простите, что начали совещание без вас. Садитесь и берите бразды правления в руки.

Командиры заулыбались. Бондарь кинулся в переднюю комнату раздеваться. Когда вернулся, Гринько кивком головы пригласил садиться рядом. Кто-то подставил стул.

— Центральный Комитет ставит задачу, — продолжал прерванный разговор Лавринович, — создать партизанские отряды во всех районах области. Туда, где пока что нет базы, пошлем инициативные группы. В районах, где вспыхивало партизанское движение, но собственные отряды не оформлены, их организуем. Выделим местных людей из других отрядов. Так же ставится вопрос относительно подпольных райкомов, подпольных партийных и комсомольских организаций. Они должны быть всюду. Начнем выпускать областную и пять районных газет. Портативные печатные станки, шрифты я привез, а кадры, думаю, найдем на месте. Большевистская печать — наше сильнейшее оружие.

Сорок третий год, товарищи, должен стать годом массового всенародного партизанского движения. Об успехах Красной Армии вы знаете. Сломав германскому фашизму хребет под Сталинградом, наши войска освободили всю территорию, которую немцы успели захватить летом и осенью прошлого года. Не исключено, что в скором времени мы с вами также отпразднуем освобождение.

Товарищ Сталин назвал партизанское движение вторым фронтом. Оправдаем же, товарищи, эту высокую оценку!..

У всех присутствующих торжественные, сосредоточенные лица. При последних словах выступающего все, кто сидел в комнате, как по команде, поднялись, дружно зааплодировали. Аплодировал и сам Лавринович.

Бондарь, войдя в комнату, садится за стол, напряженный, как струна. Укоряет себя, что ввалился на совещание, как медведь, не догадавшись раздеться. А раздеваясь, слишком туго затянул ремень. Теперь трудно дышать. Бондарь слушает, проникается, как и все остальные, сидящие в комнате, торжественным настроением. Момент действительно торжественный. Может, такого момента он не испытал за всю свою жизнь. Лавринович, бесспорно, умный человек, руководитель большого масштаба. При всех его, Бондаря, похвалил. Пригласил за стол, в президиум, как бы поставил на равную ногу с собой. Конечно, такие совещания бывали и раньше, но не в столь торжественной обстановке. Вакуленку обычно перебивали, не очень страшились, когда он кричал и грозил. Вакуленка свой, местный. Лавринович — представитель центральной власти, полномочия у него большие. Он объединяет собой их партизанскую борьбу с великой войной, которую ведет народ, армия.

— Если подытожить сказанное, — говорит дальше Лавринович, — то у нас две большие задачи. Во-первых, не давать врагу ни минуты покоя на коммуникациях. Подрывать эшелоны, мосты, уничтожать живую силу, технику гитлеровцев. Это наша непосредственная помощь фронту. Вторая задача состоит в том, чтобы срывать политические, экономические действия оккупантов. Вопрос стоит так: ни пуда хлеба, ни килограмма масла и мяса врагу. Все отряды должны вернуться в свои районы. Взять под свой непосредственный контроль хозяйственную жизнь, вести неустанную массово-разъяснительную и политическую работу. Мы должны создать для фашистских оккупантов невыносимые условия, чтоб горела под ними земля, чтоб не имели они покоя ни днем, ни ночью.

Лавриновичу снова аплодируют, но он не садится, как бы давая понять, что аплодисменты не нужны. Усмехнувшись, переходит на более доверительный тон:

— Что ж, давайте обменяемся мыслями, товарищи. Прошу высказывать все, что наболело. Не забывайте, что я у вас считанные дни и мой партизанский опыт вот такой, — сжав пальцы правой руки, он показывает мизинец. — Попросим товарища Вакуленку вести наше совещание. Ибо я, признаться, могу и не справиться.

Лица цветут улыбками. Вакуленка поднимается, дает первое слово Кондрату Деруге, высокому, с черным, хмурым лицом командиру одного из многочисленных Октябрьских отрядов. Деруга встает, вытаскивает из-за пазухи толстую тетрадь. Он в светло-сером, с блеклыми полосками пиджаке, зимних ватных штанах, какие выдавали до войны шоферам, стрелочникам и кондукторам, в подшитых толстым войлоком валенках.

Шершавыми пальцами Деруга перелистывает несколько страниц, хриплым, простуженным голосом начинает говорить о высокой политике. Разоблачает Гитлера, его пособников, пророчит им неминуемую гибель. Русские слова выговаривает на полесский лад, немилосердно их растягивая, путая окончания. Всем ясно, что для доклада командир многое позаимствовал из листовок, газет, которые попадают в партизанские руки.

Деруга своей речью занял полчаса, но о конкретных нуждах отряда почти ничего не сказал. Видимо, просто постеснялся признаться, что чуть ли не половина его людей не имеют винтовок, а те, у кого они есть, носят в кармане по пять-шесть патронов.

Дальше совещание идет не лучше. Командир Надприпятского отряда Михновец, Сосновицкого — Гаркуша так же, как и Деруга, произносят, глядя в бумажки, торжественные слова.

Бондарь нервно перекатывает в пальцах карандаш. Совещание Вакуленка не подготовил. Ораторы, стараются засвидетельствовать, что разбираются в политике, ведут правильную линию, а про конкретные дела говорят мало, не преминув, однако, отметить, с какого времени действуют отряды.

Бондаря обрадовал только Хмелевский, комиссар Горбылевского отряда. Он встал, подошел к столу, опрятный, в хорошо отглаженной гимнастерке, с подшитым подворотничком. Хотя и учитель, а на военного похож больше, чем некоторые из тех, что подолгу служили в армии. Дает развернутую картину: кто, когда и откуда пришел в отряд, сколько произведено диверсий на железной дороге, разгромлено управ, гарнизонов, сорвано хозяйственных мероприятий немцев. В конце комиссар подпустил шпильку в адрес предыдущих ораторов, подчеркнув, что не стажем надо хвалиться, а боевыми итогами.

Не успел Хмелевский сесть, как с налитым кровью лицом вскочил Гаркуша, поднял шершавую ладонь Де-руга. Возбужденно заговорили командиры, комиссары глубинных районов, у которых с выходом на железную дорогу, с крупными диверсиями не густо. Совещание могло получить нежелательное направление. Лавринович это понял, нахмурив брови, встал, попросил соблюдать дисциплину.

Весна наступает медленно, сдержанно-спокойно. Прозрачные, чистые тона царят в воздухе. Днем веют теплые ветры, усилилась капель, чернеют дороги. Роскошествуют на неслыханно богатом корме, набросанном по дорогам, грачи. Под вечер легкий морозец снова подсушивает ручьи, покрывая их тонкой хрустящей наледью. Чуя близкое тепло, даже голуби прилетели: воркуют на опушках, на дубах.

Штаб охвачен лихорадочной работой. Бондарь с помощником Дорошкой спят мало, под глазами у них появились синие круги. Создание бригад на базе отрядов означает выдвижение на высокие командные должности множества людей. Некоторые командиры рот назначаются командирами отрядов, политруки идут комиссарами. На всех нужны характеристики, другие бумаги, а работа в штабе подзапущена, особенно в отрядных штабах.

Всю ночь напролет трещит в штабе на столе, порой вспыхивая ярким огнем, заправленная бензином двенадцатилинейная лампа. В бензин для равномерного горения подсыпана соль. Но и подсоленный бензин стреляет.

Командиром Горбылевской бригады назначается Большаков. С его кандидатурой согласны только что созданные обком и штаб. Кто возглавит домачевцев, неизвестно. Кандидатура Петровца вызывает сомнения. Если не справился с отрядом, то как ставить на бригаду?

Вакуленка ходит злой, хмурый. Пить вроде перестал, но все равно точно с похмелья. Лавринович, оседлав его жеребца, взял в охрану трех молодых партизан и носится по отрядам.

Лавринович прилетел не один. Вместе с ним прилетели Бурбис, розовощекий, широкоплечий крепыш, который руководил в области спортом, и пожилой, с острым пронизывающим взглядом, но вежливый в обхождении уполномоченный НКВД Хлебцевич. Воевал в Испании, поездил будто бы по всему свету. Набирает людей в отряд специального назначения. Кем будет он, Вакуленка? В партизанах он с первого месяца войны, организовал более десяти отрядов, заварил такую густую кашу. Высоких должностей не занимал, образованием похвалиться не может — три класса, четвертый коридор.

Бондарь с Дорошкой, собрав бумаги и спрятав их в железный ящик (в таких ящиках довоенные кассиры хранили деньги), намеревались лечь спать, когда в комнату, с грохотом открыв дверь, ввалился Вакуленка. Он пьян, в расстегнутом полушубке, без шапки. Мокрые, потные космы свисают на лоб. Вакуленка плюхнулся На табурет — тот трещит под его тяжестью, — обхватив руками голову, недоуменным взглядом обвел комнату.

— Давайте поговорим, хлопцы. Или, может, вы уже меня за командира не считаете?

Бондарь, прикрыв дверь, сел на кровать.

— Пожалей нас, Адам Рыгорович. Которые сутки, как зайцы, спим.

Вакуленка взрывается гневом:

— А меня кто жалеет? Всех вас из грязи вытащил, людьми сделал, а вы, свиньи, задом ко мне. Новому начальнику сапоги лижете. Погладил по шерстке, так вы и лапки вверх. Кто вас заставляет горбиться над бумагами? Разве мы бумагами воевали? Двенадцать отрядов кто на ноги поставил?

— Это ты с пьяной головы, Адам Рыгорович, — отзывается Бондарь. — Напрасно так. Свой отряд я, между прочим, сам организовал. От тебя только и помощи было — две бумажки. Встретился с тобой, если не забыл, еще в конце сорок первого.

Дорошка, опустив глаза, сидит у стола, точит перочинным ножиком карандаш.

— Хорошо, Бондарь, пускай так. Пускай мы с тобой равны. Так почему ты от меня отрекаешься? Кто тебя в штаб привлек? Кто заткнул горло тем, кто кричал, что тебе тут не место?..

Бондарю неприятно, больно. Он теперь словно между двух огней. Лавринович излишне круто поступает, отодвигая на второй план Вакуленку. В то же время Бондарю, как военному, ближе к сердцу порядок, дисциплина. Разве не за это сам Вакуленка взял его в штаб?

— Не горюй, Адам Рыгорович. Боевых коней в запас не списывают. Найдется тебе место. И не плюй на окруженцев. Фронт мы держали. Из грязи вылезли сами.

Вакуленка, покачиваясь, встает, берет с подоконника графин с водой, пьет. Вода струйками льется на полушубок, на гимнастерку — он не замечает.

Отдышавшись, он наседает еще с большей злостью:

— Вас, окруженцев, почему не любят? Потому, что воевали погано. Знаешь сам, как народ для армии старался. Наши люди последним делились. Я ж по заготовкам работал, могу без конспекта рассказать. И ты мне не толкуй про окруженцев. У вас были пушки, пулеметы, винтовки, а вы их бросали. Мы собирали то, что вы побросали, и этим воюем. Знай это, Бондарь. Но я за другое обижаюсь. Лавринович неправильно поступает, а ты к нему прилип. Перебежчик ты! А моя душа не терпит перебежчиков.

— К кому я перебежал? Неужели ты забыл, кто прислал Лавриновича?

— Ты меня не пугай. Я самому товарищу Сталину могу написать. Пускай знает, сколько нам, партизанам сорок первого года, стоит наше партизанство. Где наши жены, дети? За что нас оттирать на задний план?

Вакуленка идет к кровати, валится на нее и сразу начинает храпеть. Или действительно так больно переживает отставку, или плел с пьяной головы?

Разделенные в штабных бумагах отряды Деруги, Гар-куши, Михновца, Последовича, Ботажкова, Большакова, Комарова, Млышевского утверждаются на заседании обкома как бригады.

Количественно меньшие отряды Лежнавца, Плотникова, Авраменки, Карафанова, Сосновского, Голышева остаются на прежнем положении.

Командирами, комиссарами, начальниками штабов назначаются люди, известные в своей среде.

Когда заходит разговор о начальнике штаба соединения, Бондарь поднимает руку. Встает, коротко сообщает о поездке в Пилятичи, о разговорах с жителями. Напомнив, что родом он из Батькович, знает район, просит поручить ему организацию местного отряда.

С минуту царит молчание.

— Если просится, пусть идет, — не вставая с лавки, выкрикивает новоиспеченный комбриг Михновец. — Командир, зачем его в штабе держать? А в штаб я своего капитана отпущу. Оторвал от одной вдовы, на вожжах в отряд привел. Поставил на взвод, но могу для пользы дела отдать.

Зал взрывается хохотом.

Лавринович разгневан:

— Отряды нашей области не имели единого центра. Обком, штаб созданы, чтоб такой центр был. Тут товарищ Михновец бросил шутку в адрес штаба. Зарубите на носу, товарищ Михновец, приказ штаба — закон для нас. Ваша линия, товарищ Бондарь, тоже неправильная. Вам оказано высокое доверие, им надо дорожить.

За Бондаря голосуют все.

Следующий вопрос — о посылке инициативных групп в южноприлятские районы. До последней минуты никто не знает, в какой должности останется Вакуленка. Когда же Лавринович предлагает назначить его командиром еще не созданной Южно-Припятской зоны, присутствующие настороженно молчат.

Бондарь сразу почувствовал, что Лавринович делает ошибку. Вакуленку не очень слушаются, не всегда с ним считаются, но он как бы живая история партизанщины в окрестных местах.

Первым встает Михновец. На голове высокая, из бараньей овчины папаха с широкой красной полосой, из-под распахнутого кожаного пальто видна диагоналевая командирская гимнастерка, перетянутая крест-накрест ремнями.

— Вакуленку за Припятью не знают, а у нас знают, — Михновец взмахивает рукой при каждом слове. — Одного его голоса боятся. Я говорю о врагах советской власти, товарищ секретарь. Надо его тут поставить на бригаду. Может, будет понижением, но ничего не поделаешь. Мы с ним академий не кончали…

Михновец, которого Вакуленка выделил, поднял, командир не ахти какой. Но он как бы угадал общее настроение.

В поддержку Вакуленки выступают райкомовец Гринько, окруженцы Карафанов, Плотников.

Лавринович наконец понимает, что допустил ошибку.

— Пусть будет по-вашему, товарищи. Я только думал, что Вакуленка принесет больше пользы в Заприпятской зоне. Отрядов там нет, их надо организовать. А у него опыт и слава, как вы сами говорите. Если вы против, то предлагаю назначить Вакуленку на Домачевскую бригаду. В районе три неразогнанных гарнизона. Работы хватит. Население сельское, и, думаю, Вакуленка будет в своей стихии.

Когда заседание кончилось, Бондарь задержал вновь назначенных комбригов, комиссаров, трех-четырех отрядных командиров. Отведя в сторону Большакова, Хмелевского, приказал:

— Ваша бригада базовая. Штаб соединения будет при ней. Приглашайте гостей. Чтоб все было чин чином.

Опускается синеватый полог сумерек. Западный край неба в багряных разводах. Над далеким лесом зажигается первая звезда. Из всех углов, щелей отдает весной: прелой землей, гнилой, слежавшейся картофельной ботвой.

Оживленное движение царит на улицах. Каждый из командиров приехал с охраной — возки, таратайки, кони почти в каждом дворе. Еще никогда не видела лесная Сосновица, вблизи которой не пролегают ни железная дорога, ни шоссе, такого большого людского сборища. Будто по одному взмаху руки невиданного волшебника с городских проспектов, площадей, из людных местечек жизнь переместилась сюда, в лесную глухомань.

Горбылевцы лицом в грязь не ударили: организовали отменное застолье. Когда Лавринович зашел в хату, куда его пригласили, все было готово к банкету. Застланные белыми скатертями столы заставлены бутылками, закусками. Командиры приехали не с пустыми руками, возможность собраться, поговорить за столом — предвидели.

Сало, мясо по деревенскому обычаю нарезано толстыми, большими кусками. Тарелок не хватает, поэтому многие закуски в глубоких глиняных мисках. Стоят темные и светлые бутылки с пробками из пакли.

Деликатными паненками выглядят среди фляжек, глиняных мисок, ножей с деревянными ручками узкие, с наклеенными золотыми этикетками бутылки французского вина. Возле каждой бутылки — баночка с португальскими шпротами. Выставив заграничный напиток и закуску, горбылевцы как бы подтверждают связь с широким европейским миром и в первую очередь с железной дорогой, по которой перевозится и продовольствие.

Командиры стоят у стен, переговариваются, ждут. Вакуленка все-таки молодчина. Сумел зажать гонор в кулак. Веселый, подтянутый встретил Лавриновича на пороге, взял под руку, посадил в центр застолья. Пригласил садиться и остальных. Он, когда надо, умеет быть гостеприимным, обходительным, этот Вакуленка, которого привыкли видеть верхом на коне или в таратайке и чаще всего — под хмельком. Волей обстоятельств он возвысился над остальными командирами, так как во главе отрядов стояли председатели сельсоветов, колхозов, бригадиры, даже счетоводы и кладовщики. А он, Вакуленка, в последние предвоенные месяцы замещал председателя райисполкома, и кому, как не ему, было брать вожжи в руки, руководить, отдавать приказы. Когда в Октябрьском районе вспыхнул огонь сопротивления, кому, как не ему, было перекидывать пламя на соседние районы?..

С полным, налитым до краев стаканом Вакуленка поднимается над столом.

— Дорогой Сергей Кондратович, мы рады приветствовать вас на родной полесской земле как нашего секретаря и командира. Докладываем, что, как и в гражданскую войну, наша Рудобелка стояла и стоит в авангарде борьбы против ненавистного врага. От себя лично скажу, что в Заприпятскую зону я идти не хотел, так как там мало лесов, больше полей, а я к полю не привык. Бригаду, которую мне выделили, принимаю, доверие партии и правительства оправдаю. Передаю вам свою партизанскую власть как законному уполномоченному Центрального Комитета, которому мы все подчиняемся. Руководите нами до полного освобождения области от проклятых фашистских захватчиков и наступления мирной созидательной жизни…

С этими словами Вакуленка обнимает Лавриновича, целует в губы, а затем мгновенно, одним духом опоражнивает свой стакан.

Рукоплескания. Объятия. Поцелуи… Некоторые, не стыдясь, смахивают слезу.

Следующий тост произносит Лавринович. Он благодарит за доверие, говорит о том, что партизанских заслуг не имеет, но постарается приобрести. Момент подходящий, и Лавринович сообщает — наиболее достойные партизаны будут представлены к наградам, даже к присвоению воинских званий.

Скованность рассеивается, по застолью из края в край переливается возбужденный гомон:

— Сергей Кондратович, аэродром в Заречье на нашей территории, а оружия получаем очень мало. Шесть автоматов на бригаду…

— Железную дорогу на Жлобин надо раскидать. Тогда будет сплошная партизанская зона…

— Как понимать о погонах, товарищ секретарь?

— Федор Бумажков пошел в армию одновременно с вами. Может, что слышали о нем?

Лавринович отвечает, рассказывает, на минуту наступает тишина, потом — снова вопросы.

Хорошее получилось застолье, и разговор хороший. Впервые за долгие месяцы сошлись самые известные в районе люди, которых подняла на гребень волна военного лихолетья. Не известные, не прославленные ранее, они вынырнули, точно из темноты, и теперь сидят за одним столом с человеком, который не только наделен высокой партийной властью, но еще и генерал. Может, даже немного завидует им этот свойский, нечванливый и, видно, неплохой генерал, хотя неизвестно пока, какие он битвы выиграл. А они выиграли — и знают это сами. Незаметные работяги, скромные труженики низового — районного, сельсоветского — звена, вчерашние бригадиры, колхозники, учителя, командиры-окруженцы, они в годину опасности, которая нависла над их страной, нашли силу без команды и приказа повести за собой других. Имена их на устах старожилов лесного болотного края. Они его герои.

Вакуленка с Михновцем вышли во двор проветриться.

— Секретарь неплохой, — прислонившись спиной к забору, говорит Вакуленка. — Я его до войны знал. Песочил меня в сороковом году за срыв плана по льноволокну. Очень туго было тогда с трестой. Оршанская фабрика стала. А теперь я его когда-нибудь пропесочу. Мог же тут остаться, как минские, гомельские обкомовцы. Так он еще Бумажкова потянул. Спасибо, что бригаду дал. Двум медведям, брат, в одной берлоге тесно. Спрошу когда-нибудь.

— Не спросишь! — Михновец захохотал. — Мне рассказывали — наводит относительно тебя справки, сколько пьешь, с какими бабами спишь. Прижмет — будешь как мышь под веником.

— Мышью я не был и не буду.

Ночь дышит теплым ветром. Капает с крыш, пахнет мокрым деревом.

Своим переводом в Мозырь Эрна Турбина обязана генералу Фридриху. Дней через пять после Нового года он появился в сопровождении двух майоров и капитана-адъютанта. Без стука открыв дверь, стремительно ворвался в общую канцелярию. Турбина сидела за столом, разговаривала по телефону. В тот момент, когда стройный, моложавый, но уже совершенно седой генерал входил в кабинет гебитскомиссара, она уловила на себе его пронзительный взгляд, опустила глаза.

Генерал у комиссара задержался недолго, не более четверти часа. Но Турбина успела за это время, подвести карандашиком брови, попудриться, подкрасить губы.

Выйдя из кабинета, генерал остановился напротив нее.

— Фольксдойч? — резко, гортанно спросил он и снова пронзил ее стальным взглядом серых, слегка выцветших глаз.

— Немка, — на этот раз Турбина выдержала генеральский взгляд.

— Как попали в Россию?

— Мой отец — инженер. Работал по' контракту в Донбассе.

— Работать в моей канцелярии согласны? Мне нужны немцы, которые знают край, население.

За спиной генерала навытяжку стоит гебитскомиссар, прищурив левый глаз, чуть заметно подмигивает — соглашайся. Свет генеральского расположения в зависимости от ее согласия или отказа, видимо, может пролиться и на особу самого комиссара.

— Я согласна, господин генерал. Но у меня двое детей, мальчиков. Обязанности матери…

— Капитан, — генерал даже не повернул головы, — запишите. Квартиру для фрау…

— Турбина, — подсказывает переводчица.

— Для фрау Тюрбин, — как все немцы, генерал переиначил ее фамилию. — Как можно лучшую. И все остальное. Вам недели на сборы хватит?

— Спасибо, господин генерал. Не нахожу слов, — слабый румянец заливает щеки переводчицы.

Генерал в легком поклоне склоняет голову, козыряет гебитскомиссару, круто повернувшись, чеканя шаг, идет к выходу. Вся свита, повторяя каждый генеральский жест, устремляется следом за ним.

В Мозыре Турбиной выделили отдельный домик. Он стоит на горе, окружен яблоневым садом, прямо из окон открывается красивый пейзаж: заснеженные заприпятские луга, далекий темно-синий сосняк.

В городе штабы тыловых служб, окружные гражданские учреждения. Поскольку в военные городки Козенки, Мышанки, в казармы Горбылевского пехотного училища прибывают на пополнение воинские части, в самом городе оборудовано что-то наподобие военного офицерского санатория. Офицеры катаются с гор — а в Мозыре именно горы — на лыжах, вечером заполняют казино и ресторан.

Выехав из Горбылей, Турбина вздохнула с облегчением. Последние месяцы сидела там как на угольях. Там знакомые — они так или иначе знают ее по школе, слышали о муже; не могли остаться не замеченными ее свидания с Фрицем Зонемахером. Тодтовский инженер, пожалуй, то главное, что заставило Турбину согласиться на поспешный переезд в Мозырь.

Установив связь с партизанами или с людьми, которые им помогают, он решительно, немилосердно оттолкнул ее от себя. Известно, про свою работу она ему не сказала ничего, это его не касается. Но ее женскую честь Фриц оскорбил.

Эрна Ивановна никогда не переступала границу между личной жизнью, тем, что касается ее души, сердца, и семейными обязанностями. Хозяйкой в доме, матерью своим детям она была всегда. Может быть, в этом проявился ее немецкий характер, ибо она знает немало русских женщин, которые, полюбив, сблизившись с другим мужчиной, могли ради него забыть все на свете. Она же, наоборот, требовала этого только от мужчины, как бы оставляя за собой право принять или отклонить жертву.

Фриц заставил нарушить правила. Был у нее месяц, когда, униженная, оскорбленная тем, что он избегает даже тайных встреч, она, не находя себе места, пошла от отчаяния на унижение. Подготовила ужин, одела мальчиков по-праздничному, пригласила Фрица на квартиру. Ей хотелось, чтоб он посмотрел, как она живет. Он отказался.

То был безрассудный, отчаянный шаг, но именно с этого момента она стала смотреть на своего избранника критически. Что-то она в нем разгадала.

Он добрый, мягкий, обходительный, но при всех своих положительных качествах, больше чем кого другого, любит все-таки себя. Поэтому так старательно охраняет свою независимость. За сорок лет жизни никто его не тронул, не взволновал. А разве настоящий мужчина не сделает невозможное для любимой женщины?.. Честный бухгалтер, думает она про недавнего любовника. Умеет, как на косточках счетов, отделить хорошие поступки от плохих. Не чувствует, что добро, если посмотреть глазами другого человека, может быть для него злом.

Она, немка, осуждает немцев. Даже лучших из них не может принять, согласиться с тем, как смотрят они на мир.

В Мозыре Турбина ни в какие авантюры ввязываться не будет. Хватит, хлебнула вдоволь. Будет ходить на службу, вечерами сидеть дома. Если пригласил на службу сам генерал, то какой-нибудь скрытый глаз за ней все-таки следит.

Несколько беспокоит переводчицу то, что пошла в генеральскую канцелярию, не поставив в известность партизан. Но если она им нужна, то найдут. Ее новое положение принесет пользу и партизанам.

Все чаще начинает думать Эрна Ивановна о муже. Свой гражданский долг она выполнила и сумеет это доказать мужу, если он жив и вернется к ней. Остальное ее мало интересует. Научилась жить своим умом. Мальчиков как-нибудь прокормит.

Карту для партизан Турбина делает больше месяца. Такая карта, только значительно больших размеров, висит на стене в кабинете майора Швана, одного из тех, кто приезжал вместе с генералом в Горбыли.

Майор дает переводить Эрне Ивановне разные циркуляры, которые затем перепечатываются на машинке и рассылаются полицейским управам. Карта закрыта занавеской, но бывают моменты, когда майор что-то подрисовывает на ней, и тогда Эрна Ивановна имеет возможность украдкой взглянуть на нее. Один раз, когда майора не было в кабинете, переводчица сама откинула занавеску, хорошенько рассмотрела карту.

Загадочный Топорков, связной по Горбылям, подкараулил Эрну Ивановну прямо на улице. Она чуть не вскрикнула от страха, увидев его в форме немецкого лейтенанта, в хорошо подогнанной шинели, начищенных сапогах. Немецкого языка он не знает, может провалиться каждую минуту. Но Топорков назначил ей на вечер свидание в глухом закоулке, неподалеку от ее дома, и она, дрожа от страха, пришла, принесла карту.

Странно, но она невольно вспоминает в последнее время Топоркова. Лицо приятное, живые, беспокойные глаза, в которых Эрна Ивановна давно замечает открытое восхищение собой.

2

Каждый новый день начинается теперь с музыки, которая неслышно звенит в душе. Снова к Мите пришло настроение, владевшее им перед войной. Две мелодии сменяются одна другой — вальса «Над волнами» и довоенной песни «Любимый город».

Ростов и Харьков освобождены в один день. Харьков — близко, сутки езды поездом. В прошлом году, в мае, наши подходили к Харькову, но попытка открыть ворота Украины окончилась трагически.

Освобождение двух больших городов совпало с днем Митиного рождения. Не с простым днем — Мите исполнилось восемнадцать. Во всем этом он видит таинственный перст судьбы.

Своего совершеннолетия Митя не отмечает. Между ними, хлопцами, такое не принято. Он не знает, в какой день родились Лобик, Микола, они тоже этим не интересуются.

Выйдя от Шарамета, взволнованный новостями, Митя блуждает по переулку. К ребятам не идет. Хочется побыть одному.

Напротив тетиного огорода, возле железнодорожной насыпи, высится огромный тополь. Ему, наверно, столько же, сколько и железной дороге, — лет семьдесят. Митя любит это дерево. Как сосна около будки, оно словно бы напоминает о неизменном, вечном, что никогда не исчезнет в жизни. Листья на дереве — годы, само оно — поколение. Много людей смотрели на тополь, полнясь надеждами, радостью.

В черных, разлапистых ветвях шумит ветер. Близится весна. Дни стали длинней, теперь они необыкновенно прозрачны. Вечером прозрачность становится более густой, синеет. Вечерней синью подсвечен даже ночной мрак.

Митя похаживает взад-вперед по темному переулку, не в силах обуздать радость. Война — особое состояние духа. Скоро два года, как он живет необыкновенно обостренными, неудержимыми чувствами. День за днем в нем горит все тот же огонь. Душа настроена на высокую, горячую волну…

Похрустывает под ногами тонкая наледь. За железной дорогой чернеют хаты Залинейной улицы. Дальше — заснеженное поле, темная подкова леса.

Ветер, обвевающий лицо, — не просто ветер. Он, как припев в довоенной песне про любимый город, снова возвращается на круги свои.

Назавтра, вернувшись со службы, Митя застает в хате Миколу. Вчерашняя радость сегодня омрачена. В лесхоз приходил Гвозд, крутился в коридоре, заглянул к секретаршам.

Митя рассказывает про шпика.

— Надо осторожней, — говорит Микола.

Труднее всего, конечно, ему самому. Если бы Микола не служил в полиции, не вынимал мину и ему не отняли руку, то они, заговорщики, вообще не смогли бы действовать так, как теперь. Попробуй хоть раз выбраться из местечка!

В местечке за последнюю неделю произошли явственные перемены. Оно теперь на военном положении. Обосновалась фельдкомендатура, которая размещается в новом здании почты. Кроме местной есть полевая жандармерия. Ее солдаты носят на шее большие бляхи.

Теперь ни одна машина, даже если она едет за дровами, не может выехать из местечка без пропуска. Лесничий Лагута каждый раз посылает Митю в фельдкомендатуру за пропусками.

На ближайших железнодорожных станциях расположилась пехотная дивизия. Штаб в местечке, в помещении милиции. Тыловые службы пополняют запасы фуража, делают блоки для бункеров, дзотов. Дерево берут на месте, лесничим дают справки. На основании справок лесхоз выставляет воинской части счета, которые Митя относит в штабную бухгалтерию.

Исписанные разборчивыми печатными буквами листки со сведениями о воинских частях Митя отдает Миколе. Работая в лесхозе, можно кое о чем узнать.

Под вечер приходит Лобик. Инструкции, которые присылает Мазуренка, хлопцы читают вместе. Наибольшее значение капитан придает железной дороге, поэтому все время учит Ивана — кличка его Бобок, — как составлять сводки движения эшелонов.

Иван даже специальную форму придумал. Дело не простое: надо показать эшелоны, которые идут на восток и на запад, их количество, что везут. Один и тот же состав имеет вагоны с солдатами, платформы с различной военной техникой. На вырванном из тетради двойном листке множество граф, графочек, которые Иван, как бухгалтер, заполняет мелкими, аккуратно выведенными цифрами, квадратами, треугольниками, прямоугольниками.

Сводки Микола носит в кармане, пришитом к штанине изнутри. Пока он их прячет, Митя стоит на страже, чтоб не заглянули в комнату младшие братья.

Митя и его товарищи, незримыми нитями связанные с лесным партизанским миром, о партизанах думают с уважением. Там люди смелые, находчивые. Трусов или дураков там не может быть.

Но вот произошел случай, который с точки зрения здравого смысла не объяснишь.

Есип Кавенька, Митин сосед, который вместе с отцом работал обходчиком, поехал в дальние села менять соль на картошку. Теперь в городке с харчами очень трудно, нигде ничего не купишь. Многие местечковцы ходят по деревням, выменивают на вещи продукты.

Коня у Кавеньки нет, он попросил лошадь у человека, который, говорят, был полицаем.

Оттуда, из болотных сел, Есипа привезли мертвого. Вся улица шла за гробом на кладбище.

Так что же, слепые там, что ли, в лесу? Не могут разобраться, кто свой, кто чужой?

Прошлой зимой партизаны также убили местечковца. Но тогда их можно было понять. Тот, прошлогодний, был молодой, даже активист. Налаживал телефонную связь между волостями. Партизаны взяли его с собой. Отряда не было — маленькая группка. Связист испугался, кинулся наутек.

Есип Кавенька ничего не боялся. Когда немцы в сорок первом бомбили городок, спокойно косил на выгоне ромашки.

Между ребятами по случаю нелепого убийства разгорелся спор.

— Подрывается идея партизанского движения! — горячился Митя. — Свои убивают своего. Одурели там, что ли?

Скептичный Лобик хмыкнул:

— Ты думаешь, так просто разобраться? Поехал на коне полицая.

— Так что, если на полицаевом коне? А мы зачем? Не могли у нас спросить?

Примак подливает масла в огонь:

— Тебе хочется, чтоб все было расписано как в книжечках.

С Примаком действительно смешно получилось. Послали, как и Миколу, работать учителем, налаживать связь с партизанами. А он сам едва ноги унес.

Про случай с Есипом Митя все же написал Мазуренке.

В лесхоз забредают пожилые солдаты, заходят в кабинет к Лагуте. Он в такие минуты всегда зовет Митю. Печатный немецкий текст Митя разбирает хорошо, да и разговорную речь стал лучше понимать. Больших трудностей в разговоре с немцами, которые наведываются к Лагуте, нет.

— Табак! — каждый раз требуют они.

Солдатам выдают по восемь сигарет на день. Пронюхав, что в лесхозе есть запас махорки (он выделен для лесорубов), они приходят клянчить курево. Где-нибудь в Германии солдаты, видимо, не отважились бы беспокоить такую особу, как старший лесничий, а в России— не стесняются.

На Лагуту, когда приходят немцы, смешно смотреть. Его широкое, как заслонка, лицо расплывается в улыбке, лесничий суетится, мечется по кабинету. Махорку выписывает безотказно.

В последнее время Лагута все чаще заглядывает в комнатку кассы, берет деньги под расписку. Берет сразу по двести — триста марок — суммы, которые намного превышают его месячный заработок. Рублей, оккупационных марок не хочет, просит рейхсмарки.

Через неделю-две Лагута приносит акты на израсходованные деньги. В них засвидетельствовано, что куплены резиновые скаты для автомашин-газогенераторов, разные запчасти, детали. Где, у кого куплено — неизвестно. Митя акты принимает. Немецких денег не жалко. Да кто станет уличать главного лесничего в жульничестве? Банка нет, финансовыми делами никто не интересуется.

Однажды Лагута позвал Митю к себе в кабинет, сунул немецкую газету:

— Прочитайте, что пишут… Может, для себя одно, а для нас — другое?

Митя переводит фронтовую сводку. Советы наступают. Бои в Донбассе, западнее Харькова, под Ленинградом. Все большевистские атаки с тяжелыми потерями для противника отбиты…

— Отбиты, отбиты, — недовольна хмыкает Лагута. — А сами Курск и Харьков сдали. Мелют языками. Брехуны.

Лицо у лесничего насупленное, унылое. Лагута срывается с места, одевается, куда-то бежит. Теперь его редко застанешь в кабинете.

3

Сближение с лесничим приносит свои плоды. То, что Митю арестовывали, а потом он рвался учительствовать в деревню, которая теперь контролируется партизанами, видимо, не забыто.

В местечке учреждена биржа труда. Ею заправляет Дина Липнякова. Та самая, что работала в редакции газеты, писала стихи, а когда началась война — призывала, не жалея сил, сражаться с фашизмом.

И Мите пришла повестка — явиться на биржу. Он не пошел — какого дьявола будет кланяться Липняковой, если у него есть работа? Кобыла немецкая. Слишком много о себе мнит…

Митя показывает повестку Лагуте, и тот обещает помочь. Но, очевидно, забыл об этом, так как через несколько дней по дощатому полу лесхоза загрохал подкованными сапогами унтер-офицер, который руководит строительными работами. Возводятся новые дзоты, роются траншеи — работу ведут местечковцы под наблюдением немцев.

Унтер-офицер знакомый — чаще других приходит за махоркой. На этот раз вид у него строгий.

— Ляпатка, ляпатка, — тыкая пальцем в бумагу, лопочет он с какой-то даже радостью. — Шрайбен никс гут, ман мус мит ляпатка арбайтен…[1]

Митя идет с немцем к Лагуте. Лесничий вьется возле немца вьюном.

— Пан унтер-офицер, битте… Прошу вас. Работник мне нужен. Прошу вычеркнуть из списков, пан унтер-офицер.

Митя благодарен Лагуте. Фактически он выручил дважды: осенью взял на службу, теперь — не отпустил. Только почему? Неужели Лагута о чем-нибудь догадывается?..

В лесхозовской бухгалтерии тоже произошли очевидные перемены. Еще Месяц назад тощая, высохшая фигура Кощея возвышалась над столом до конца рабочего дня. Главбух истово щелкал костяшками счетов, зло поблескивая из-под стекол очков на бухгалтеров, картотетчиков, как бы подавляя их своим усердием. Теперь он часто опаздывает, иной раз совсем не является на работу.

В бухгалтерии в такие часы — раздолье. Служащие собираются в боковушке — такой же, как и Митина касса, комнатушке, — подолгу курят, обсуждают новости.

Слишком развязывать язык, конечно, не приходится. Старшим бухгалтером работает Коростель, родной брат заведующего финансовым отделом. Он толстый, с выпуклыми, как у быка, глазами. Когда заходит разговор о фронте, Коростель просто немеет от страха. Отступления немцев боится.

Остальные работники вести с фронта обсуждают со смаком. Бухгалтер Осоцкий, старый, седой, с тонким интеллигентным лицом, иной раз специально останавливает Митю:

— Что слышно, молодой человек?

Митя рассказывает ему немножко больше, чем остальным.

Он считает, что Осоцкий не подведет: был на первой германской войне, воевал с Деникиным. Жалко Осоцкого: сам старый, а жена молодая, дети малые. Едва сводит концы с концами бухгалтер: обедать не ходит и с собой ничего не берет. Митя знает — бесхлебица.

Снег согнало совсем. Через зарешеченное окно кассы видны развесистые старые яблони, черная труба железнодорожной электростанции.

В комнате секретаря прибавилась новая сотрудница— Галя Сковородка. Митя с ней учился. За два года девушка еще больше расцвела, пополнела, похорошела. Но, как и прежде, она очень смешливая. В первый же день рассказала Мите, как ходила в кино со Свищом — живет такой парень на Вокзальной улице.

— Пришел в хату, сапоги начищены, носки аж блестят. Я не хотела с ним идти, но он же специально для меня билет купил. Идем по улице, а навстречу — вол. Так он меня прямо на вола и повел…

И звонко, заливисто смеется. Никакой снисходительности к тому, что Свищ плохо видит.

Галя Мите нравится. Между ними легко возникает взаимное доверие. Мите даже кажется, что если бы он был посмелее, проводил Галю, посидел с ней на скамеечке, то у них могли бы завязаться не такие, как теперь, отношения.

Но Митина душа в плену. Та, другая, ни разу не сказала таких слов, как Галя. Она сосредоточена на самой себе, все время чего-то ищет и не может найти.

С Сюзанной Митя не встречается. Теперь по той причине, что у нее новый кавалер — Адам Вощила. Он старше их всех, работает учителем в Сиволобах, но изредка приходит в местечко.

Что ж, пускай гуляет Сюзанна с кем хочет, если ей нравится.

В глубине души Митя обижается на Сюзанну. Но в нем еще живет надежда, что когда-нибудь она поймет его. Видеть ее — праздник. Тогда он весь напрягается, подтягивается, говорит совсем не то, что хотелось бы сказать.

4

В станционном зале группа немцев. Сидят на скамейках, курят, пересмеиваются. У каждого обшитый телячьей кожей — шерстью наружу — вещевой мешок, каска, автомат, круглая зеленая коробка с боеприпасами. Немцы молодые, самое большее им лет по девятнадцать. Митя стоит в углу, слушает разговор.

Но вот у одного из солдат, худого, щуплого, с узким лицом, с очками на хрящеватом носу, очутился на коленях аккордеон. Стремительно нажимая длинными пальцами клавиши, немец играет. Солдаты, как по команде, вскакивают, сбиваются в кучу возле музыканта, дружно подпевают. Мелодия маршевая, как во всех военных немецких песнях. Но в этой есть что-то другое — печаль, жалоба, тревога.

Vor der Kaseme, vor dem grossen Tor Stand eine Lateme und steht sie noch dafor, Und alle Leute soil es sehn, Wenn wir bei der Laterne stehn, Wie einst, Lili Marlen…[2]

Солдаты точно наэлектризованы. Лица напряжены, глаза горят. Поют с душой. Некоторые даже такт ногой отбивают.

Что ж, у каждого одетого в шинель немчика там, в Германии, есть, наверно, девушка, с которой он встречался. Он грустит по ней. Это можно понять.

Schon rief der Posten, sie bliesen Zapfenstreich, Es kann drei Tage kosten, Kamrad, ich komm Ja gleich[3]

Это про обязанности солдата. Нельзя бесконечно стоять с девушкой, надо воевать. Немцы же хотят установить тысячелетний рейх.

В зал входит, застывает, разинув от удивления рот, в замасленной спецовке смазчик. На нижней его губе висит окурок, в руках — масленка, молоток с длинной ручкой. Не часто услышишь, как поют немцы.

Seine Schritte kennt sie, seine schöne Gang, Alle Abend rennt sie, doch ihn vergass sie lang…[4]

Так вот почему в маршевой песне слышится грусть: любимая изменила фронтовику. Что-то случилось с немецкими кунигундами, которые перестали ждать победителей-зигфридов.

Митя вышел из зала. Пускай поют немецкие мальчики про Лили Марлен, про ее измену — на подвиги такая песня их не поведет.

5

На этот раз Микола получил задание необычное. На встречу кроме Топоркова приходил Драгун, попросил собрать как можно больше советских денег. Партизаны хотят построить на свой счет танковую колонну.

Хлопцы задумались. До последнего времени они существовали как небольшая замкнутая группа. Но такой группой денег не соберешь. Каждый, у кого их попросишь, поинтересуется: кому дает и зачем? Водить же людей за нос не приходится.

Мазуренка давно советует разбиться на пятерки. Теперь идея приобретает реальный смысл. Работы действительно прибавилось. Нужен помощник Лобику, тем более что бригаду, в которой он работает, перебрасывают иной раз на ветку и в такие дни движения поездов на основной линии он фактически не видит.

Так вот, теперь будут пятерки. Пятерка Лобика — на железной дороге, ее надо еще создать. Митя должен руководить врачами и остальными служащими. Плоткину и Примаку поручается организовать пятерку из молодежи, которая работает в разных учреждениях.

Принцип — глубокая конспирация. Каждый из новых участников группы должен знать руководителя пятерки и никого больше.

Идя на службу в лесхоз, Митя легко предается мечтаниям. Видит себя в разных необычных положениях: то он выступает с пламенной речью, обращенной к местечковцам, то неожиданным нападением арестовывает жандармов, то, переодевшись немцем, наводит панику в гарнизоне.

Странно — Мите представляется его подвиг только на людях. Чтоб его видели, удивлялись, восхищались.

Может, идет это от скрытности той невидимой для других работы, какую он вместе с друзьями-товарищами выполняет. Вообще они, хлопцы, очень высоко себя не ставят. Есть чувство удовлетворенности тем, что они нужны здесь, в местечке. А хочется большего — высоты, взлета, какого-то особенного поступка.

Вокруг — обычная жизнь. Митя идет в лесхоз по железной дороге, поворачивает к городку, где квартируют немцы, выбирается наконец на угол окраинной улицы, где размещается лесхоз.

Местечковцы понемногу возят навоз, едут за сеном, за дровами. Во дворах звенят пилы, топоры, из хат несется скрежет жерновов — молоть на мельнице дорого. Мычат коровы, пьет из лужи воду огненно-рыжий петух. Так начинается каждый новый день.

Людям, которые служат в лесхозе, нечего делать. В подчинении лесхоза ободная мастерская, гараж. В ободной хоть колеса для телег вырабатывают. В гараже только делают вид, что заняты чем то.

Еще осенью лесхоз имел четыре газогенераторных грузовика. Две машины забрали немцы, когда наступали на партизан, в Ольхов. Партизаны тогда машины сожгли. Слесари, шоферы, механики с того времени без конца ремонтируют два уцелевших газогенератора. По правде сказать, сидят на резиновых скатах, курят, переговариваются. Но каждый держит в руках гаечный ключ.

Неизвестно, кем руководит лесхоз. Из восьми подчиненных ему лесничеств на месте три — те, чьи конторы на станциях. Лесные просторы остальных контролируются партизанами. Лесничества перебрались в местечко. Они бездействуют и похожи на эмигрантские правительства, которые пытаются руководить народом из чужих столиц.

У лесных специалистов нет работы, однако штат пополнился еще одним лесничим, который считается заместителем самого Лагуты. К Митиному удивлению, эту должность занял его сосед Николай Николаевич.

Он как с неба свалился. Не видели его в местечке давно, наверно со времен коллективизации. Откуда он взялся? Ходит молва — отпустили немцы из плена.

Николай Николаевич — мужчина видный, огромного роста, с широким добродушным лицом. Его приход на службу вызвал среди секретарш и машинисток суету. Девчата раз за разом выбегают в коридор, подкрашивают губы, подводят, держа перед лицом зеркальце, брови. Особенно старается Полина Рабина.

Николай Николаевич ее приметил. После работы проводил до дома и на квартиру зашел. Расторопная, веселая Полина на глазах расцвела.

Случается так, что иной раз Митя с Николаем Николаевичем вместе идут на службу. Удивительного ничего нет: живут почти рядом.

Николай Николаевич, рассказывая о себе, на первый взгляд, как кажется, ничего не скрывает. Чуть ли не до сорок третьего служил в армии. Под Ржевом попал в плен. Недалеко от дома убежал из эшелона и теперь побаивается, чтоб не забрали в лагерь.

Митя просто засыпает его вопросами. Как там, за фронтом? Что думают бойцы, командиры, те люди, которые вообще не видели немцев?

Но тут сосед помалкивает. Рассказал только, что в их часть приезжал Алексей Толстой, выступал перед бойцами. О чем говорил писатель, какой он с виду? «С виду похож на меня», — смеется Николай Николаевич.

«Чурбан какой-то», — думает про соседа Митя.

Мнение о соседе вскоре пришлось изменить. Однажды утром все увидели, что хата Рысаков — такая кличка у родни Николая Николаевича — опустела. Он сам, отец, мать, младшая сестра исчезли неизвестно куда. В конце концов, долго ломать голову не надо — семья ушла в партизаны.

Странные вещи случаются на свете. Рысачиха — женщина полнотелая, языкастая — прошлым летом вела себя иначе. Когда Митина семья перебралась из будки в дедову хату, она, поблескивая вставленными золотыми зубами, плела женщинам у колодца, что Птахи — соседи опасные, их надо сторониться. Припекло — сама бросила жилье, имущество.

Полицаи налетели на покинутый двор, как воронье. Вывели из хлева корову, тут же, на дворе, закололи и опалили свинью. Грузили на повозки кровати, шкафы, комоды, одеяла, подушки. Даже фикусы выволокли и поставили на возы.

Хату, однако, не сожгли.

Недели через две в эту хату перебрался изгнанный из Пилятич бургомистр Спаткай. Соседи шутили, что наследство получил бургомистр небогатое — разве что тараканов немного осталось.

6

В районном клубе — концерт.

Приехала самодеятельная труппа Миры Синицкого. Мира — рыжеватый, щуплый, необыкновенно подвижный парень лет двадцати пяти — знаменитость близлежащих городков и местечек оккупационного времени. В Батьковичи за последний год он приезжает в третий раз.

Сам Мира — артист безусловно талантливый. Он поет, играет на баяне, скрипке, кларнете, гитаре, губной гармонике и даже на обыкновенной пиле. Но особенно красиво, с каким-то вдохновенным блеском Мира танцует. Играет баян, и нельзя без искреннего восхищения смотреть, как носится по дощатой сцене легкая, будто невесомая, фигура танцора, как точно чувствуют такт ноги, все послушное, гибкое тело.

— Мира! Браво! Бис! — кричат возбужденные девчата.

Как каждого талантливого артиста, Миру больше любит женская часть зрителей.

Митя входит в клуб, когда зал набит полнехонько и гудит как улей. Нерешительно останавливается в проходе, обводит взглядом зал. На передних рядах — немцы, полицаи. Остальные места занимают местечковцы.

Митя ищет глазами Галю Сковородку. Она живет недалеко от клуба и обещала занять места. Галя машет ему рукой. Мучения наконец кончились — Митя протискивается между рядов к Гале, садится.

Занавес опущен. За ним чуть слышно поскрипывает гармонь — артисты на ходу репетируют. В зале холодновато — от дыхания поднимаются белые облачка пара. Да и вообще клуб заброшенный, неуютный: на стенах рыжие подтеки, оконные рамы серые от пыли.

Семь часов вечера, а еще светло. День заметно удлинился.

Концерт, как и киносеансы, должен начаться рано, чтобы до комендантского часа — до десяти часов — зрители успели разойтись по домам.

Митю вдруг как током пронзает. Он видит Сюзанну. Она сидит почти напротив него, на два ряда ближе к сцене. На ней знакомая рыжеватая курточка, белая вязаная шапочка. Адама Вощилы рядом нет.

Митя старается не подавать виду, что взволнован. Разговаривая с Галей, смотрит в другую сторону.

Под потолком гаснут электрические лампочки, и сразу поднимается занавес. Зал тонет в аплодисментах.

Уже первый выход Миры приковывает Митино внимание своей необычностью. Он начинает не с танцев, как прошлый раз, а с песни. На сцене старушка со сморщенным лицом. И хотя Мира в брюках, в остроносых туфлях, а фигуру старухи имитирует только завязанный двумя уголками под подбородком платок, однако иллюзия настолько убедительная, что, как живую, видишь старую, согбенную женщину.

В два голоса Мира поет шуточную народную песню: дед умирает, давая бабке наказ, как жить дальше. Дед-фигура не главная, голосом, имитацией певец подчеркивает это, на первом плане горюющая бабка.

А как буду жить я без тебя, дедочек, А как поживать, сизый голубочек?

Но вот и дед откуда-то вынырнул: голос певца срывается на пискливый фальцет, в нем не сочувствие, не жалость, а нескрываемая насмешка:

А с торбою, бабка, а с торбою, любка, А с торбою, ты моя сизая голубка!..

До Мити вдруг доходит: не над бабкой насмехается исполнитель, песня — только предлог, зацепка, чтоб выставить в смешном свете что-то иное — фашистов! Они отступают, бегут, их спесь дала трещину. Молодчина Мира! И придраться нельзя: песня старая, ее знают все.

Зал снова тонет в громких рукоплесканиях. Они не прекращаются до того времени, пока артист не выходит на сцену еще раз. Но теперь он поет только два куплета:

Берегися, бабка, берегися, любка, Берегися, ты моя сизая голубка!

Есть, значит, что-то такое, что как бы носится в воздухе, что более или менее чувствуют все. Мира — артист, он сумел уловить чувства, владеющие всеми, он ощущает настроение времени. В прошлом году — весной и летом — приезжали эти самые артисты, но вот такого настроения не было. То, что артисты показывали, было другим. Многое за год переменилось на свете…

Мите кажется, что он, как и Мира, смог бы высказать то огромное, радостное, что неудержимо нарастает в жизни. Только стихи он теперь не пишет. Он всей душой отдается событиям, которые заполнили мир, и больше ни о чем не думает. Может, когда-нибудь он об этом вспомнит. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» Так сказал поэт. Митя чувствует, что живет в-великое время. Местечко к огромным событиям, может, и не причастно, но они в нем как-то отражаются, имеют свои особенности, создают настроение. Оно неповторимо, это великое время, и Митя, если останется жив, об этом не забудет.

Удивительно только, что желание писать приходит в особенные минуты, когда Митя читает хорошую книгу или, как теперь, слушает песни.

Концерт окончился.

Первыми направляются к выходу немцы, за ними полицаи. Остальная публика толпится, ожидая очереди. Наконец открываются боковые двери на улицу и в фойе, и зрители шумливой толпой вываливаются из клуба.

Митя выходит вместе с Галей. На дощатом тротуаре наледь, и Митя осторожно поддерживает девушку под руку. Они одинакового роста, идти им легко.

Галин дом — на окраине переулка. Стоит к нему боковой стеной, большой, темный. Над забором качаются голые ветки сирени. Калитка, скамейка. Постояли немного, поговорили. У Гали настроение приподнятое, возбужденное, и она его не скрывает. Подала на прощание теплую руку, бегом, как коза, шмыгнула за калитку.

Митя возвращается Почтовой улицей. Возле больницы встречает Сюзанну.

— Я ищу тебя, — виновато говорит она и сразу замолкает.

Митя растерян. Ему трудно было держаться вдали от Сюзанны, а теперь она сама делает шаг навстречу. Обида, оскорбление мгновенно забыты. Волна нежности заливает Митину грудь.

Поздно уже. Но, свернув в переулок, они еще могут походить. Патрулей тут не бывает.

Митя берет Сюзанну под руку. Она доверчиво клонится к нему. Темные купы хат, заборы, окутанные мраком деревья, под которыми колышутся подвижные тени, — все это видится будто впервые…

С правой стороны сад, в котором они напролет просидели летнюю ночь. Кажется, с того времени промелькнула вечность. А еще и года нет.

— Галя выше меня, — вдруг говорит Сюзанна.

Мите становится весело. И Сюзанна ревновать умеет. Может, охваченная ревностью, она потому и ждала его?

— Ты тоже ходишь с Вощилой.

Сюзанна молчит. Зябко поводя плечами, еще ближе прижимается к Мите.

Они подходят к дому, где живет Плоткин. Окна темные, только через щелочку в окне пробивается узенькая полоска света. Саша, наверно, читает. В клубе он сидел с Люсей, проводил ее до дома. В их отношениях все хорошо и ясно. Когда встретятся, наговориться не могут. Правда, щебечет больше Люся. Она с другими парнями не ходит и, если в компании не видит Сашу, возвращается домой. Почему не так у Мити с Сюзанной? Они сейчас вместе, давно не виделись, а говорить как будто не о чем. У Мити вообще в присутствии Сюзанны перехватывает дыхание. С другими девчатами, даже с Галей, он может смеяться, шутить, быть находчивым, а с ней — нет. У него только радостно на душе. Радостно и теперь, он надолго запомнит этот сумрак, голые сучья деревьев, затвердевшую наледь, что потрескивает под ногами. Сюзанна тоже останавливается, поворачивается лицом к Мите.

— Я иду на работу. В Сиволобы, учительницей. Мама говорит, что летом снова будут угонять в Германию…

Сказала и прильнула лицом к Митиной груди. Он ощущает ее лицо, мягкую грудь, всю ее, доверчивую, податливую. Он перебирает пальцами прядки волос, выбившиеся из-под вязаной шапочки, прижимает Сюзанну к себе…

Щемящая тоска охватывает Митю. Что это, расставание? В Сиволобах заведует школой Вощила. Сюзанна идет под его крыло. Она, если уж так боится Германии, могла бы и здесь где-нибудь подыскать работу.

— Не ходи, — говорит Митя. — У меня есть знакомый врач. Возьмет тебя в больницу.

Митя сейчас думает про Андреюка. Устроит Сюзанну хоть завтра. Почему он не подумал об этом раньше?

— Нельзя. Уже договорились. Мама хочет, чтобы я шла в Сиволобы.

Они снова идут переулком, но теперь уже насупленные, далекие друг от друга.

Крепчает ветер, шумит в голых ветвях деревьев, в штакетинах забора. Кончится война, тогда все придет, думает Митя. Теперь не время. С самого начала у них с Сюзанной были странные отношения.

На какой-то момент Митей овладевает злость — шальная, неудержимая. Вощила такими, как он, делами не занимается. Только с девчатами смелый. Его в тюрьму не посадят. Не поведут, как Сергея Омельченку, расстреливать. Сергея нет, а та кукла, Маргарита, гарцует…

Но Митя сразу отгоняет предательские мысли. Равнять Сюзанну с Маргаритой нельзя. Он и сам виноват. Мог не ждать, раньше попросить Андреюка.

Оскорбленная гордость не позволяет Мите расспрашивать, когда Сюзанна пойдет в Сиволобы и часто ли будет наведываться к матери. Ниточка между ними рвется. Пускай!..

Прощаются сдержанно. Сюзанна чувствует, что Митя насторожен, сух, но шага к примирению не делает.

Чтоб не наткнуться на патруль, Митя пробирается домой огородами. В душе — разлад, тоска, граничащая с отчаянной решимостью. Пускай! Кончится война, тогда посмотрим. Он еще себя покажет!..

Совсем некстати всю дорогу звенит в Митиных ушах мотив цыганской песни:

На прощанье шаль с каймою Ты на мне узлом свяжи.

Выделение отдельного Батьковичского отряда проводится торжественно. Партизан — их ровно сорок — выстроили в шеренгу по двое на выгоне за Сосновицей. Под ногами слякоть, раскисший снег, в лицо дует промозглый, пронизывающий ветер. Из ближайшего сосняка доносятся глубокие, тяжелые вздохи.

Бондарь зачитывает приказ о создании отряда, произносит короткую речь, затем направляется к командирам, присутствующим на церемонии. Из шеренги, делая по-военному повороты, выходит вновь назначенный командир Якубовский. На нем хромовые сапоги, длинное, до пят, кожаное пальто.

— Смирно. Равнение направо!

Отдав команду, Якубовский читает присягу, слова которой партизаны повторяют за ним вслед. Нестройный гул голосов глохнет в лесу.

Затем; командиры соседних бригад Вакуленка и Большаков по праву старших подносят командиру, комиссару, начальнику штаба молодого отряда по автомату. Бойцы вовсе не по уставу хлопают задубевшими на ветру ладонями.

Отряд молодой, но зачисленные в него люди давно уже бродят по извилистым лесным стежкам. Начальник штаба Анкудович с первого военного лета в партизанах, комиссар Лисавенка (тот, что был комиссаром у домачевцев) — с прошлой зимы. Да и остальные — народ тертый, кое-что повидавший: шофер Иван Гусовский, пожарник Грицук, Миша Ключник, Рогозуб, Евтушик, Татьяна Бурак, тракторист Максимук, агроном Драгун, командир роты Ткач, бывшие партизанские старосты Иван Буян и Иван Гопченка. Был когда-то Батьковичский отряд рассеян, уничтожен и вот возник вновь. Не мог не возникнуть.

Лубан тоже тут, его друзья-товарищи в соседних отрядах. Высокое начальство сочло необходимым разделить бывших немецких прислужников.

Вооружением новый отряд похвалиться не может. Передний ряд еще с винтовками, а кое-кто сзади стоит просто так, засунув обветренные руки в карманы. Горбылевцы с горбачевцами людей выделили, а по поводу оружия дали хороший наказ — добывать в боях. Три автомата для начальства — и все. Хотя бы один пулеметик для начала, даже ручной, системы Дегтярева…

Как только подсохнут дороги, стянутые за Птичь отряды двинутся назад, в свои районы. Ремонтируются телеги, упряжь, коням на ночь подкладывается побольше овса.

Велик спрос на мастеров, умельцев, людей с золотыми руками. В пяти или шести сосновицких пунях, овинах, приспособленных под кузницы, пыхтят кузнечные мехи, звенит железо, стучат молоты. Многое умеют полешуки. На добрую сотню километров вокруг ни одного крупного города с заводскими трубами, машиностроительным производством, мастерскими, но люди, способные отремонтировать автомат любой марки, винтовку, даже пулемет, есть в каждом отряде. Откуда это умельство? От шоферов, трактористов, кузнецов, каких по деревням немало.

Колхоз без техники не жил. Но еще глубже, в седую древность уходит умельство полешуков. Светловолосые, голубоглазые дреговичи, что селились на Припяти, по ее притокам, с незапамятных времен знают железо. Свидетельством тому неимоверно большое количество деревень, которые называются Руднями.

На болотах не только косили сено, не только ставили вентеря, но и добывали руду для металла.

Удивительная, неповторимая идет по полесской земле весна. В деревни, села, оставленные партизанами, немцы с полицаями заглядывают редко. Если приезжают, то целым взводом, а то и ротой.

Границы немецкой и партизанской территорий обозначились еще прошлой осенью. За зиму, хотя партизаны не слишком обороняли свои районы, они не изменились. Немцы жмутся к железной дороге, шоссейным дорогам, крупным поселениям, остальное пространство — партизанское.

В штабах, количество которых возросло, заседают день и ночь. Намечаются маршруты движения, места будущих лагерей — основных, запасных, семейных. Только пять-шесть осведомленных людей знают, что бригады Горбылевская, Домачевская вместе с только что созданным Батьковичским отрядом не просто двинутся в Литвиновские, Лужинецкие леса, а по дороге должны уничтожить гарнизоны в Чапличах, Семеновичах, Буде и Малой Рудне — все эти селения в границах Домачевского района. Осиные гнезда полицаев — как кость в горле. Связывают по рукам и по ногам.

План штаба составлен с прицелом на будущее. Домачевский и Батьковичский районы разделяет железная дорога из Овруча на Жлобин. Если уничтожить гарнизоны, как-нибудь блокировать железную дорогу, открывается необъятный простор. Вольная партизанская зона на сотню с гаком километров вширь, от Батькович до Рудобелки.

Вышла первая партизанская газета. Название — прежней, областной. Даже заголовок — формой, очертаниями букв — такой, каким был. Будто ничего не изменилось на здешней земле за двадцать долгих кровавых месяцев.

Газета маленькая, на восьмушке обычного газетного листа, но, как и довоенная, пахнет типографской краской, приятно шелестит в руках. На первой странице — сводки Совинформбюро, сообщения о налетах союзников на Германию, на другой — заметки о делах партизан, об издевательствах фашистов над населением. Стиль высокий, возвышенный, перо, породившее напечатанные слова, не знает середины между добром и злом.

За окном как из ведра льет дождь, съедает последний снег. Темень, хоть глаз выколи. Плеск водяных капель сливается с однообразным шумом сосен.

Бондарь сидит в штабе, просматривает бумаги. Потрескивает на столе лампа. Час не ранний, около двенадцати ночи, но теперь только и посидишь спокойно, так как день поглощает суета.

В конце концов, так или иначе, а Бондарю легче. Есть другие широкие плечи, на которые легла основная тяжесть. Его обязанности — штаб, документация, разведка. Как человек с некоторым военным опытом, Бондарь понимает, что воинский период в развитии партизанского движения кончается. Он продолжался три зимних месяца, когда силы партизан тут, за Птичью, были собраны в кулак, могли, если бы пришлось, противостоять, возможно, целой дивизии. Но немцы, если не считать бой за Грабов, не нападали. В их штабах, разведцентрах есть, безусловно, умные головы, которые понимают положение дел. А может, у немцев руки не доходят?..

Теперь, когда бригады, отряды вернутся в свои районы, их военная сила уменьшится в обратной пропорции. Ее хватит на то, чтоб разогнать полицейский гарнизон, держать в напряжении железную дорогу, сеять панику. Но захватить, удерживать районный центр, крупное селение партизанам не под силу. Нет артиллерии, минометов, да и запас патронов мизерный. По той же причине не могут партизаны оборонять население, его имущество в своих районах. Вооруженного танкетками, бронетранспортерами, минометами батальона достаточно, чтоб овладеть самым укрепленным пунктом партизанского сопротивления. Пример Рудобелки это подтверждает.

Бондарь просматривает разведдонесения, поступившие за день. Что-что, а разведку он за эти три месяца намного поднял, научил штабы заниматься ею. Работа хлопотная, поглощает много сил, отвлекает людей.

На всем протяжении железной дороги, на всех значительных станциях новые воинские части не выгружались. Охранную службу несут немецкие полки, мадьярская дивизия, которая в начале зимы сменила словацкую. Словаков они, партизаны, в сущности, разложили. Немцы их перебросили под Минск. Но под Минском тоже партизаны.

Загадочны для Бондаря небольшие подразделения, созданные из бывших военнопленных, которые обосновались почти на всех станциях. Форму солдаты носят похожую на немецкую, темно-зеленую, но говорят по-русски. В донесениях их называют казаками. Пленного или перебежчика еще не взяли, и Бондарь не знает, как относиться к этим казакам. Оттого лишнее беспокойство. Казаками надо заняться в первую очередь.

Во дворе возбужденные голоса, возня. Бондарь выскакивает на крыльцо. Открывая дверь, невзначай отталкивает часового, который стоит, прижавшись к ней. Тьма, сечет косой, с ветром дождь. Бондарь узнает Топоркова, приказывает пропустить.

Топоркова не было две недели, ходил в Мозырь к Турбиной.

Разведчик промок до нитки. Под кожанкой, которую повесил на гвоздь, целая лужа.

— Дал бы выпить, да нечего, — говорит Бондарь. — Не держим. Сухой закон. Рассказывай…

Хитрый, цыгановатый Топорков щерит зубы:

— У меня есть, Павел Антонович. Одубел бы без подкрепления. На Припяти в полынью провалился.

— Ты что, шутишь? Припять разве тронулась?

— Стоит. Трещит лед. Стреляет, как из пушек. Вот-вот пойдет. Я просто в полынью нырнул.

— Был в Мозыре?

— Был.

— Немцы домой не собираются?

— Пока что нет.

Откуда-то из-под полы Топорков достает воинскую фляжку в сером ворсистом футляре. Бондарь идет в переднюю комнату, приносит два стакана, краюшку хлеба, разрезанную пополам луковицу.

Топорков улыбается:

— Не то питво, Павел Антонович. Не под лучок. Коньяк. Может, даже французский. Я не очень разбираюсь. Но тонус поднимает что надо. Правду говоря, пропал бы без него.

С этими словами Топорков вынимает из кармана, кладет на стол две плитки шоколада.

— Жук ты. Не можешь без фокусов? Не потому ли задержался?

— Нет. Давайте выпьем. Расскажу по порядку.

Выпивают по полстакана бурой, терпкой на вкус жидкости.

— Кого-нибудь угости еще. Шоколад отдай девчатам. У тебя, наверно, есть. А я, брат, коньяк пил. На финской мы захватили дот. Там был целый склад.

Новости, которые принес Топорков, касаются прежде всего Турбиной. Работает в канцелярии генерала Фридриха, который осуществляет власть над всей округой. Положение как будто надежное.

— У Фридриха? — Бондарь присвистнул. — Высоко птичка взлетела. Ты не допускаешь, что она служит нашим и вашим?

— А что она может «вашим»? Что она про нас знает? В прошлом году об опасности предупредила, — Топорков загибает палец, — с Казаченковой сумкой выручила, — он загибает второй, — сведения передает, провалов нет…

Пальцев не хватает.

— А все-таки почему ее взял генерал? Надо точно знать. Мы ее туда не посылали. Немцам же известно, что муж ее советский летчик, сама выросла здесь, не в Германии.

— А черт его знает, Павел Антонович. Она передо мной не исповедовалась. Немец немцу верит, это точно. Считают себя высшей нацией.

— Ты это брось. — Бондарь встает, начинает ходить по комнате. — Хитрости им не занимать. Вспомни, как война началась. Ручки жали, фотографировались с нашими руководителями, а сами нож за спиной точили.

— То высокая политика, Павел Антонович. Я говорю про обыкновенных немцев. Они дундуки порядочные. Наши их вокруг пальца обводят. Может, потому они такие, что считают себя лучше, умнее. Думают — перед ними все преклоняются.

— Ладно, дорогой Анатолий Семенович. Давай эту философию забудем. Мы с тобой шишки небольшие. Ясно одно: к Турбиной, кроме тебя, никого не допускать. Если удастся подоить генерала, считай, счастье само лезет в руки. Давай, что принес.

— Вот, — Топорков снимает левый сапог, шарит пальцами по внутреннему разрезу голенища, вытаскивает небольшой из плотной бумаги конверт. — Когда в полынью попал, очень боялся за него. Специально высушил на огне. Сказала, чтоб только тебе в руки передать.

— Иди, — Бондарь улыбается. — Мазуренке тоже принес?

— В этом голенище, — Топорков хлопает себя по правой ноге. — Слуга двух господ. Сношу ли свою кучерявую голову? Забудете сразу, как только попаду немцам в лапки. Скажете — был брандахлыст, пропал при невыясненных обстоятельствах. А у меня душа горит.

— И у меня горит, — Бондарь пожимает Топоркову руку. — И спать хочется. А некоторые вообще не хотят видеть меня на этом месте. Жизнь, Толя, ничего не попишешь. Иди поспи.

— В Турбиной не сомневайся. — Топорков стал серьезнее. — Нутром чую — помогает честно. Хотя причин не знаю. А пролазит потому, что красивая как черт. И умная. Летчик ее — давно с рогами. Обыкновенной женой она, брат, быть не может.

3

Бондарь разрезает ножичком конверт, вынимает свернутый в несколько раз кусок ватманской бумаги. Расправляет, на столе и вначале ничего не может понять. Перед ним неумело сделанная карта, с треугольниками, кружочками, пунктирными линиями-стрелками.

Только прочитав написанные по-немецки названия, Бондарь видит, что это карта области в границах оккупационного административного деления. Становится ясным смысл кружочков, треугольников.

Что ж, концентрацию партизанских сил генерал Фридрих представляет, пожалуй, правильно. Немного преувеличивает, немного путает с дислокацией. Стрелки, пунктиры — возможные пути возвращения партизан в оставленные районы…

Бондарь прячет карту в карман, одевается, выходит во двор. Хата командира соединения через улицу. Окно занавешено, но через щель пробивается полоска света. Дождь сечет не переставая.

У Лавриновича радистка Ася. Округлилась, поправилась девушка. Бондарь помнит ее осунувшейся, с бледным личиком, запавшими глазами. Теперь щеки налились румянцем, даже в гимнастерке и юбочке вырисовывается привлекательная девичья фигурка.

При входе Бондаря радистка вскакивает, бежит за дверь.

— Садись, — Лавринович протягивает Бондарю исписанный круглыми детскими буквами листок. — Сводка за март. Харьков потеряли, зато с Москвы угроза снята окончательно. Гжатск, Вязьма — наши.

— До нас все равно далековато. Идти да идти.

Лавринович оживляется — любит поговорить о фронте.

— Ты заметил — главные военные действия ведутся на южных фронтах. Если б не отозвали меня сюда, брал бы Харьков. Я и в сорок втором был там. Выбирался из окружения. Страшно, брат, вспоминать. Из киевской каши в сорок первом вылезал. Не хотел говорить, а наш Федор Бумажков под Полтавой сложил голову. В окружении. Вместе служили в кавалерийском корпусе. Я — дивизионным, он — полковым комиссаром.

— Зачем было Бумажкова брать в армию? — спрашивает Бондарь. — Первый партизан, герой.

Лавринович морщится как от зубной боли, возле уголков глаз сбегаются мелкие морщинки.

— Ты же военный человек, должен понимать. Если уж до конца исповедоваться перед тобой, то и я должен был тут оставаться. Даже решение было. Потом пришлось принимать другое решение. В Мозыре формировалась кавалерийская часть, сверху приказали обеспечить политсоставом. Вот и все. Поворот на сто восемьдесят градусов. Помнишь же — все для фронта!.. Немцы Смоленск захватили, рвутся к Москве, а мы сидим в болотах. Фактически в немецком тылу, хоть власть и советская. Ну и бросили партийцев в дивизию. Один Ермалович остался. В то время Бумажкова для отчета вызвали. Пришел из-за линии фронта. Думаешь, если бы оставили тут актив, такие были б комбриги, как Вакуленка? Отличные были хлопцы. Железные. Орлы. Кадры, брат, были что надо. Но почти все полегли на Украине.

— И тут полегли. Большинство зачинателей партизанского движения погибло.

— К нам освобождение придет через Украину, — продолжает Лавринович. — Попомнишь мои слова. Украина — это хлеб, уголь, железная руда. Там нам, брат, покоя не давали. Вспомни прошлый год. Западные фронты фактически дремали. Были бои местного значения — оттягивающие удары, не больше. А мы? Повидал я донские степи, Волгу, до сталинградского окружения дожил. Не дали только посмотреть, как немцы в котле дуба дают. Отозвали в самый горячий момент, месяц в партизанском штабе проторчал.

— И у нас будет жарко, Сергей Кондратович. — Бондарь обеими руками распрямляет на столе присланную Турбиной карту. — Вот поинтересуйтесь. Получили от той самой немки. Только она не в Горбылях, а в Мозыре, у самого генерала Фридриха.

Лавринович ничего не спрашивает, слегка шевелит губами и, водя по ватману пальцем, читает названия, разглядывает знаки.

— Наша дислокация им известна. — Подняв голову, он проникновенно смотрит Бондарю в глаза — Думаешь, измена?

— Да нет, на такую карту нужно сто шпионов. Да и точность невелика. Просто у генерала Фридриха есть человек, который нами занимается. Старается так, как мы, думать. Видите, он даже немного опередил нас. Знает, что весной вернемся в свои районы.

— Считаешь, Фридрих что-нибудь задумал? Наставит западней, когда станем расходиться?

— Фридрих не страшен. С ним можно воевать. Командует полицейским полком, жандармерией, вспомогательной полицией. Тут другое.

— Карательная экспедиция? — Лавринович хмурится.

— Думаю, что так. Отмечены партизанские районы. Главный натиск не на нас, — на Лельчицы, Князь-озеро, где зимуют Ковпак с Сабуровым. Заметьте, про нас точно знают — растечемся по районам. О них еще гадают. Ни пунктиров, ни стрел. Неизвестно, куда пойдут. Вопрос для немцев открытый. Боятся чирьев под носом.

— Логика правильная. — Лавринович встает, возбужденно ходит по комнате. — Завтра же поеду в штаб Сабурова. Какого дьявола тут торчать. Гитлер на них не пожалеет отборной дивизии. Пускай быстрее уходят. У них же другая, чем у нас, задача. Рейдовое соединение…

Бондарь свертывает ватман.

— Сними две копии. Сам сделай, не поручай никому. К утру. Одну отвезу Сабурову, другую пошлем в Москву. С объяснительной запиской. Садись, составляй. Может, удастся сотни три автоматов вырвать. А то одним — по самое горло, другим — дулю с маком. Про карту никто не знает? — Лавринович останавливается перед Бондарем, берет в пальцы пуговицу его гимнастерки, нервно покручивает.

— Вы да я.

— Хватит. Никому ни слова. С немкой лишние связи обрубить. Собери, какие есть, марки, пошли. Генералу, брат, нужна деликатная дама. Духи стоят дорого.

Дождь упорный, будто там, в небе, что-то прорвалось. Густая как деготь темень. Нигде ни огонька. Дороги развезет — неделю или даже больше с места не сдвинешься.

4

По отношению к полицаям, другим пособникам — новая политика. Главный прицел на разложение полицейских гарнизонов изнутри — чтоб перестали служить врагу, переходили на сторону партизан.

Бондарь седлает коня, направляется с утра в Замошки, в Домачевскую бригаду.

Дождь омолодил землю. Сосновые пригорки сухие, чистые, в березняках — озерца воды, и только в болотистой чаще тут и там мелькнет оледенелый бугорок.

Дорога из рук вон плохая, особенно в низинах. Конь хлюпает по грязи, проваливается в вязкую кашу, недовольно фыркает.

Тяжесть с души спала. Бондарь едет в Домачевскую бригаду с легким сердцем. Вакуленка даже удивляет. Казалось — долго будет бродить в нем неразвеянная обида, оскорбление, которые кое-кто подогревает. Однако он очень быстро переломил себя. Изменился на глазах. Мудрый профессор крестьянских наук…

Бондарь выезжает на пригорок, окруженный березовой рощей. Выблескивает солнце, и пейзаж на глазах меняется. Березы ласкают глаз, вдали, как волны большого лесного прилива, темнеют хвойные деревья. Портит вид серое поле, которое совсем не гармонирует с блеском солнечного дня. Бондарь ловит себя на мысли, что никогда не любил ранней весны из-за безжизненного покрова земли, из-за несоответствия солнечного света с грязью, хламом, что остаются после зимы. Земля будто показывает в это время свои неприкрытые раны, она квелая, слабая.

По прошлогодней стерне свежий след ведет в березняк. На телеге тут проехали два или три дня назад, и в вязком глиноземе осталась глубокая колея. Бондарь свернул на колею, добрался до леса и, немного углубившись в него, довольно улыбнулся. Под толстой, с почерневшим комлем березой стоит дубовая бочка, замаскированная ветками. С лотка с тихим мелодичным звоном падают капли. Даже по звуку падения капли Бондарь догадывается — бочка наполнена наполовину. Слезает с коня, проверяет свою догадку. Старая крестьянская привычка не подводит: бочка действительно наполнена наполовину. Сок чистый, прозрачный, сверху плавает несколько козявок.

Он еще не пробовал березовика, а уже чувствует, как от студеной, чуть сладковатой на вкус влаги ломит зубы и побаливают челюсти. Под более молодой березкой кадка, полная как око. Сок переливается через край, на клепках — мокрые потеки.

Бондарь, став на колени, долго пьет.

После хозяина, сдвинув лоток, тычет морду в кадку конь, но сразу отводит, смешно оттопырив верхнюю губу, недовольно фыркает. Березовый сок ему не по вкусу.

На душе праздничное настроение. Его не нарушает даже полосато-пятнистый (как раз меняет шерсть) заяц, который выскочил из-под лошадиных ног и сломя голову стал выписывать петли на прошлогодней стерне. Весна, весна. В пронизанной солнцем небесной синеве звенит серебряный колокольчик: над серым голым полем поет жаворонок.

В мокром ольшанике перед Замошками на дорогу выскакивают двое дозорных, но, узнав начальника штаба, пропускают.

Замошки — деревенька из одной улицы, хат из семидесяти. Так же, как Сосновица, стоит в лесу — поля на вырубках, на пригорках. Кое-где во дворах торчат колодезные журавли. Сохранилось даже некоторое колхозное имущество — длинный, под соломенной крышей овин, начатое строение — без стропил, дверей, но с прорезанными окошками — коровник или телятник.

Партизан, жителей на улице немного. Женщина в рваном полушубке везет на повозке, в которую запряжен молодой буланый конь, навоз. Двое партизан у забора держат за уздечку огромного трофейного битюга, третий, задрав коню заднюю ногу, срывает клещами подкову.

Из хат доносится то мерный стук, то однообразное унылое шуршание. Музыка знакомая. Там, откуда слышится стук, женщины ткут полотно, в остальных хатах мелют зерно на жерновах. Жернова, самодельные, крестьянские мельницы, теперь почти всюду.

Вакуленка в хорошем настроении, трезвый, побритый, расстегнув командирскую гимнастерку, сидит за столом, что-то пишет, макая ручкой в школьную невыливайку. Бондаря встретил иронически-приветливо:

— Начальство пожаловало. Рад видеть начальство.

В комнате кроме командира бригады чернявый начальник штаба Валюжич. Бондарь достает из-за пазухи пачку листовок, кладет на стол. Вакуленка берет листок, шевеля губами, читает, усмехается.

— Здорово. Будто специально для нас сделали. Хорошо, что про батьковичских начальников написали.

Валюжич копается в своих бумагах.

— Адам Рыгорович сам насочинял писем. Чаплицкого начальника полиции товарищем называет. Товарищ Драбница… А я против. Какой он товарищ? Мы два года с фашистами воюем, а он что? Верой и правдой немцам служит. Моего отца, брата кто загубил? Такие, как Драбница. А теперь мы с ними — товарищи…

— Не дури, Петро, — вяло огрызнулся Вакуленка. — Политики не понимаешь. А как я напишу? Господин Драбница? Знаю я этого господина как облупленного. Голой задницей светил. Только что и сумел кучу детей наплодить. Просто недотепа. Дали немцы два пуда муки — подкупили.

— Пускай и так. Но зачем еще расшаркиваться перед ними?

— Тогда зачем огород городить? — Вакуленка повысил голос. — Мы будем стрелять в них, они в нас. Польза будет? Я считаю поворот политики по отношению к полицаям правильным. Сволочей постреляем, а божьих овечек, как Драбница, заставим схватиться за грудки с немцами. Из шкуры будет лезть, чтоб скорее забыли о том, что он был полицаем.

Помолчав, Вакуленка продолжал:

— Хорошо, что приехал, Бондарь. План, какой вы там в штабе придумали, хороший. На Чапличи, Семеновичи будем наступать моей и Горбылевской бригадами. Рано еще Вакуленку в запас списывать. Вы только не мешайте мне, а я сделаю так, что гарнизоны тепленькими возьмем, без всякой войны. Только не мешайте, прошу.

— Ты должен понять, Адам Рыгорович, — штаб не может стоять в стороне. Операцию надо разработать, уточнить, чтоб каждый знал свое место. Я для того и приехал.

— Уточнять не надо. Не хочу никаких бумаг. Все, что скажу, можешь шепнуть на ухо Лавриновичу, и чтоб больше никакой черт не знал. Вот тут, — Вакуленка хлопнул себя по нагрудному карману, — у меня списки полицаев. Пошлю к ним своих людей. Чтоб с каждым, с кем можно, поговорили. Возьмем для связи их родню: отцов, матерей, братьев, сестер. Лозунг такой: хватит дурака валять, хлопцы, идите в партизаны искупать грехи. С начальниками полиции сам поговорю. На тех, кто не захочет встретиться, подкинем немцам письма. Как будто они нам, партизанам, помогают. Немцы их, как коршун цыплят, возьмут в когти. Не гарнизоны будут, а гнилые грибы. Ткни пальцем — рассыплются. Верь мне, начальник штаба. Голыми руками возьмем полицаев. Об одном только прошу — молчок.

— Дай бог слышанное увидеть. Скажу одно тебе, Адам Рыгорович: молодчина, что принял бригаду.

Вакуленка нахмурился:

— А что, плохо я командовал? Кто кадило раздул? Вы все, умненькие, явились на готовое.

— Я не о том. Время другое. Соединение, не обижайся, не потянешь. А в заместители идти не с твоим характером.

— Старую гвардию на задний план. Это правильно?

— Не на задний. Если разгонишь гарнизоны да еще железную дорогу от Овруча на Жлобин побоку, сам знаешь, что будет. Партизанское царство. Тысяч до двух бригаду доведешь.

— Больше будет! — Вакуленка не скрывает удовлетворения. — Отрядов шесть, самое малое, создадим. Я почему за Припять не пошел? Меня тут народ знает. Дам клич — пойдут. Все пойдут.

Только теперь Бондарь с удивлением замечает в домачевском комбриге что-то новое, чего не замечал ранее. Желание покрасоваться, пустить пыль в глаза, намеренная грубоватость, прямолинейность — не только это в нем. Есть другое, глубоко скрытое, что сразу не выскажешь словами. Надежный человек, думает Бондарь. Не изменит, не подведет, не отвернется в трудную минуту…

5

Проснувшись, начальник штаба слышит тихое бормотание, которое доносится из соседней комнаты. Еще рано, во дворе стрекочет сорока, первые лучи лижут на удивление светлые, протертые стекла. В хате необыкновенно уютно: полы вымыты, подбелены рыжие подтеки на стенах, и даже самодельный половичок, вытканный из разноцветных лоскутков ситца, постелен перед кроватью. Приехав поздно ночью, всей этой красоты Бондарь не заметил.

Дверь притворена неплотно, и, немного раскрыв ее, квартирант видит хозяйку и ее детей — мальчика и девочку, — они стоят спиной к нему, повернувшись лицом к переднему углу, к иконам.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…»

«Пасха», — догадывается Бондарь, неизвестно чему обрадовавшись. В детстве и он так же стоял перед иконами рядом с родителями и братьями. Старшие братья, которые ходили в школу, молиться отказывались, но заведенного в семье порядка не нарушали — все те минуты, пока отец с матерью отдавали должное богу, стояли не шелохнувшись.

Дети хозяйки тоже молитвы не знают, повторяют вслед за матерью непонятные слова. Бондарь на цыпочках отходит от двери, садится на кровать, молча ждет, пока кончится молитва.

Выйдя умываться, он христосуется с хозяйкой, сохраняя на лице серьезность. Она ему отвечает, потом дает покрашенное в луковичной шелухе яичко.

— Освященное, Катя? — спрашивает Бондарь, поглядывая с любопытством на эту еще молодую, шуструю женщину, которая и теперь, в дни лихолетья, неуклонно выполняет заветы предков.

— А как же? В церкви всенощная была. Только я не успела. Прибежала, когда начали святить.

— Зачем тебе это, Катя? Не можешь обойтись?

Хозяйка отвечает вопросом на вопрос:

— А вы разве что лучшее придумали? Стреляете, носитесь. Старые люди правду говорят.

Угощение на столе небогатое. Ржаной пасхальный кулич, несколько крашеных яиц, припрятанный, наверно, еще с рождества небольшой окорок. Но дети рады и такому столу: можно наесться вдоволь.

Умываясь, Бондарь думает о том, о чем хозяйка не знает. Она и некоторые другие потянулись к церкви, которая теперь во взбаламученном, неспокойном мире для них стала опорой. А сам поп, между прочим (церковь в нейтральной зоне, верст за четырнадцать), неплохой связной, очень полезные сведения присылает.

Через полчаса в штаб заходит Лавринович. За эти дни он похудел, осунулся. Поехав к Ковпаку и Сабурову, больше недели странствовал по дальним, разбросанным отрядам.

— Если погода не изменится, завтра поедем встречать самолет. Есть радиограмма.

Бондарь чувствует — главного командир не договаривает. Однако не допытывается. Лавринович, опираясь локтями на стол, начинает сам:

— Плохи наши дела, Бондарь. Наездился, нагляделся. Настроение вконец испортил. Нищие мы по сравнению с Ковпаком. К ним на Князь-озеро самолеты всю зиму прилетали. У половины бойцов — автоматы. А у нас — и у командиров нет. Поэтому некоторые наши рвутся уйти к ним. Назрел у меня один план. Не знаю, как посмотришь.

Вынув из планшета карту области, Лавринович расстилает ее на столе.

— Вот тут, — он тычет пальцем в промежуток между станцией Птичь и Житковичами, — приглядел я место. Эшелончик хочу раскассировать. Подходы хорошие, крупных гарнизонов нет. Если хорошо взяться, выгорит дело.

Бондарь понимает все с ходу: это продолжение той же песни. Трудно командиру. Кое-кто из комбригов надулся, не всем нравится строгая дисциплина. Партизанская вольница, ничего не попишешь. Тут, на Полесье, никто из командиров большой власти над собой не чувствовал, действовали как придется. Конечно, косятся и на Лавриновича.

— Я категорически против, Сергей Кондратович, — говорит Бондарь. — Такое настроение, как у вас теперь, было у меня в прошлом году. Гарнизон в Журавичах разогнали, а он снова ожил. Ходим только по ночам, прячемся, как волки. Взрывчатки нет, на винтовку по десять патронов, да и винтовки не у всех. Большаков вернулся из Октябрьского отряда, рассказал про их дела. Злость меня взяла. Придумал, как и вы, эшелон. Хорошо, что хорошо кончилось.

— Ты прошлогоднее не равняй. Вас сколько было? Сотня человек. А мы тысячей накинемся. Эшелон пустим под откос, опомниться не успеют, как насядем.

Бондарь начинает горячиться.

— Глупость, Сергей Кондратович. Вы же военный человек, должны понимать. Я несчастный капитан, голова не сварила, потому и полез в авантюру. А вы — генерал, знаете современную войну. Эшелон не сбросите — немцы научились ездить тихо. Если в нем будет хоть сотня солдат, от нас мокрое место останется. Ясно как божий день.

Лавринович нервно ходит по комнате.

— Как генерал запрещаю тебе, Бондарь, вступать в дискуссию. Хотя ты давно не капитан. Реляцию на тебя подали, сам знаешь. Будешь полковником. Как военный ты, может, и прав. Но есть еще политика, Бондарь. Политическое чутье мне подсказывает — надо сделать крупную акцию. Чтоб соединение стало соединением. Иначе я не командир, а соединения — нет. Отряды расползутся по лесам, и будет то, что было. Одно я за два месяца понял твердо: партизанским движением нельзя руководить так, как руководили до войны осушкой болот. Что скажешь теперь?

— Скажу, что соединение — не дивизия и не корпус. Бригады разойдутся по двадцати районам, какая между ними может быть взаимопомощь? Я об этом думал. На Ковпака, Сабурова не смотрите — у них другие задачи. А мы — местные партизаны. В наших условиях более нужен обком, чем военное командование. С нашими военными задачами справятся капитаны.

— Вот ты какой, — Лавринович остановился, барабанит пальцами по столу. — Оказывается — философ. Теоретик. И все же, Бондарь, прав я. Ты не все знаешь. Впереди у нас такие примерно дела, как ваш Птичьский мост. Без генеральной репетиции не обойдешься. Да и засиделись. За зиму — один серьезный бой под Грабовом. Надо людей расшевелить, чтоб кровь закипела.

— Боев хватит. Чуть ли не во всех районах есть не-разогнанные гарнизоны.

— Дискуссий тоже хватит, Бондарь. Подготовь приказ. Обмозгуй все как следует. По эшелону ударим силами трех бригад — Михновца, Деруги и Гаркуши. У них, по-моему, больше, чем у других, укоренилась крестьянская демократия. Надо с такими настроениями кончать. Не горюй, есть две пушки, пулеметчиков мобилизуем из всех отрядов западной зоны.

Уже собираясь уходить, спрятав в планшет карту, Лавринович поворачивается к окну, с минуту стоит молча. День разгорается солнечный, теплый, на улице слышны детские голоса. Глядя куда-то в окно, Лавринович говорит:

— Пойми меня как человека. Пулям я не кланялся. В переплетах бывал. Думаю — пронесет. А иначе, брат, нельзя.

Холодные северные ветры замедляют шествие весны. Снова все оледенело, застыло.

Объединенные силы трех бригад — Михновца, Деруги, Гаркуши, снявшись с баз, направляются к железной дороге Брест — Гомель. Идут одной длинной колонной, выслав вперед боевую охрану и боковые дозоры.

Шура Гарнак шагает в колонне рядом с Богдановичем, которому помог перейти к Мазуренке. Их обоих капитан выделил для участия в операции, поручив особое задание — попытаться захватить кого-нибудь из немцев живьем, а если не удастся — взять документы.

Впереди Шуры едет на коне Михновец, командир бригады. У Шуры острый интерес к этому человеку, который заметно выделяется среди партизанских командиров.

Настроение у Шуры подавленное. Отношения с Асей не ладятся. С того осеннего дня, когда он случайно увидел ее в баньке, его властно тянет к ней. Теперь он тем и живет, что ждет коротких мгновений, когда можно на Асю взглянуть, поздороваться. Только один раз весь вечер он пробыл с радисткой. Но главного так и не сказал.

Перед тем, как колонна двинулась из Сосновицы, Шура два раза забегал в хату, над которой возвышаются шестки с натянутой антенной. Аси дома не было.

В последнее время Шура мало бывает на месте, ходит то под Горбыли, то под Батьковичи, получает от связных разведдонесения. Ходит в паре с Топорковым, с Богдановичем, с другими парнями, и почти каждый поход не без происшествий. Он пока что выходит сухим из воды. Очень хотелось бы рассказать Асе о своих приключениях. Тем более что они делают одно дело. Сведения, которые Шура приносит, Ася передает в Москву. Но ему нелегко подступиться к радистке. Ее внимания домогаются разведчики, подрывники. Иной раз Шуре удается настроить себя враждебно к девушке. Он старается ее не замечать, не глядеть на низенькую избенку, где она живет. Но ненадолго. Ася все-таки без разбору на шею не вешается. Шура ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из партизан, зайдя, долго оставался у нее.

В таком беспокойном настроении прошла для Шуры зима. Особенно тяжелым был последний месяц, когда собранные в один кулак партизанские отряды зашевелились, собираясь расходиться по районам. Может статься, что Асю заберут из группы, оставят при штабе соединения, тогда Шура ее никогда не увидит.

Он уже. искал спасения. Познакомился с одной девушкой, ходил к ней ночевать. Думал — забудет Асю. Не помогло. Впервые за восемнадцать лет Шура начинает чувствовать, что вступает в сложную полосу жизни. Он все чаще вспоминает отца, мать, их горькую, необычную судьбу. Почему мать не любила отца? Почему отец, узнав, что мать встречается с другим человеком, не мог просто бросить ее, а застрелил?

Отец встает в памяти задумчивым, озабоченным, каким-то прибитым. Возил в пассажирском вагоне почту, домой приходил неохотно. Сколько раз заставал Шура отца в станционном буфете, когда он, вернувшись из поездки, часами сидел там, пил пиво или курил. Если б у него пе было нагана, он, может, и не застрелил бы мать? Но оружие дается всей почтовой охране.

Шура не обвиняет мать. Она была очень красивой, ласковой. Его, младшего сына, любила до самозабвения. Как бы предчувствовала, что не придется увидеть сына взрослым. Шура и теперь помнит нежные материнские руки. И когда вспоминает, как мать целовала его, нежила, гладила по волосам, в душе появляется щемяще-тревожное чувство. С десяти лет не видит он материнской ласки. Воспитывался с сестрой у деда. Когда он убежал к партизанам, сестру таскали на допросы.

То, что случилось с отцом, настигло теперь Шуру. Может, это в крови? Неужто на Асе клином сошелся свет? Нет, он все-таки выбросит ее из души. Она к нему не тянется. Нельзя быть тряпкой. Пусть найдет лучшего» он будет воевать.

А колонна между тем движется вперед. Небо хмурое, затянутое тучами. Холодный ветер дует в спину и как бы подгоняет. Богданович, Шурин напарник; молча идет рядом. Алексею нездоровится, болит живот. Лицо посинело, отекло. На несоленое мясо Алесь даже глядеть не может. Где взять соли? Может, разживутся в эшелоне, который идут громить?

Колонна избегает селений, выбирая лесные, проселочные дороги. Лес еще голый, неуютный. На ветках верболоза висят пушистые сережки. Начинают цвести подснежники, желтеет калужница. Уже и аист прилетел, расхаживает, длинноногий, по болотцам. Вряд ли найдет он лягушек — попрятались от холода.

— Давай закурим, — говорит Шура, обращаясь к Алесю.

Богданович курить не хочет. Губы у него побелели, пересохли. Шурин кисет замечают другие, он идет по рукам. С табаком, бумагой туго. Шуре жалко, что он неразумно обнаружил свой запас. Соседи, не жалея чужого табаку, крутят толстые цигарки, дымят, но становятся ласковее к незнакомым парням.

— Из какого отряда? — спрашивает высокий, узколицый парень с серыми насмешливыми глазами.

На нем длинная немецкая шинель, разбитые вконец ботинки с обмотками, да и по говору можно узнать — человек не здешний.

Не уточняя, Шура говорит, что служит в разведке.

Высокому, однако, хочется знать точно, он расспрашивает дальше, но Шура отвечает неохотно. Наконец тот, что идет рядом с высоким, толкает его в плечо.

— При парашютистах они. В московской группе. Там еще ходит здоровенная такая дубина. Таскает на плечах рацию.

Высокий расспросы прекращает, на Шуру глядит вроде бы с уважением.

— Что с ним? — показывает на Богдановича.

— Живот болит.

— Полечим. Как только будет привал.

Ветер усиливается, дует теперь сбоку. Холодный, колючий, он пронизывает насквозь. С неприветливого неба сыплется снежная крупа. Нелепое зрелище: из земли пробивается зеленая травка, даже цветы расцветают, а тут снег.

Колонна движется. У высокого — фамилия его Лунев, он из бригады Михновца — посинел нос, он поднял короткий воротничок шинели, согнулся, ссутулился, но юмора не утратил.

— Мне мой отец скоро шинель пришлет. Жду с нетерпением. Хорошую шинель, на рыбьем меху. В ней не замерзнешь.

— Какой отец? — Шура улавливает шутливый тон соседа, но от искушения продолжить разговор удержаться не может.

— Он у меня человек добрый. О сыновьях заботится. А вскорости пришлет и ботинки. Воевать так воевать. У меня двенадцать патронов, даром их не выпущу. Двенадцать фашистов лягут — это точно. А может, удастся и двоих одной пулей. Тогда уложу двадцать четыре.

К высокому прислушиваются — справа и слева раздается сиплый смех.

— Перестань, Лунев, — вмешивается Михновец, который слышит его слова. — Допрыгаешься со своим язычком.

— А что я вредное говорю, товарищ командир? Поднимаю настроение бойцов.

Вдоль колонны проехал кто-то из чужих командиров, и разговоры на некоторое время затихают. Дорога тянется меж кустарников. Неожиданно налетела метель, видны сырые заросли кустарников, сухого тростника, в которых по-особенному шумит ветер — тоскливо и протяжно.

Деревень не видно, колонна обходит их умышленно. Отряды идут уже часа четыре, а привала нет. Вообще-то не стоит останавливаться в этих сырых, заболоченных местах. Надо выбиться в лес, где можно укрыться от пронзительного ветра, а там уже думать и об отдыхе.

В колонне все же легче, интереснее идти, чем одному. Время летит незаметно. Нет ответственности за то, что делаешь, куда идешь. В колонне за все отвечает командир.

Впереди что-то сереет. Ветер свищет, сбивает с ног. Ряды расстроились, колонна растянулась. Каждый идет как хочет. Дорога действительно плохая. Это даже не дорога, а зимник, по которому крестьяне возят сено. Под ногами чавкает. Портянки в ботинках мокрые, и если не двигаться, то ноги совсем закоченеют.

Лес оказался обычным ольшаником. К себе не манит.

Лунев зябко поводит плечами, стараясь глубже закутаться в свою выцветшую, точно из тонкого одеяла сшитую, шинель. Он не просто идет, а пританцовывает, выгибается, стараясь согреться.

— Знаешь, отрок, что бы я сейчас сделал? Выпил бы котелок кипятку. Не с сахаром — с солью. Удивительно, как жили на этих славных болотах славяне тысячу лет назад? Где брали соль?

Закоченевший Лунев еще может шутить. Шура любит таких людей. С ними не пропадешь. Вообще в гурте, в многолюдии лучше выявляются характеры каждого. Когда соберется хоть десять человек, среди них обязательно найдется один, у которого легко подвешен язык, и такой, что все умеет, и какой-нибудь ловкач, который на ходу подметки рвет. А с солью действительно плохо. Бедствуют жители и партизаны. Довоенный запас съели давно, а теперь живут тем, что удается выкрасть из-под носа у немцев.

Полдня отряды идут без передышки. Скоро вечер. Тучи еще ниже нависают над серой, неуютной землей. Ноги стали будто не свои, будто ватные. Правда, боли в ногах не ощущаешь, они заболят тогда, когда закончится поход. Сейчас надо забыть обо всем, идти и идти. Настоящий партизан тот, кто умеет ходить.

Привал будет, наверно, ночью. Сколько еще до железной дороги? В каком месте к ней подойдут? Прошлой осенью по этим местам партизаны пробирались к Птичьскому мосту, который взорвали. Только дорога была другая. Деревень не обходили. Теперь дают крюк, чтобы обойти селения, и потому дорога удлиняется.

Привал возникает неожиданно. Вокруг чахлые болота с поникшими лозовыми кустами, березками. Впереди полоса лозняков плотнее — там речка. Дозоры ищут брод, поэтому колонна остановилась. Ветер немного утих. Густую рыжую траву, наверное, никто не косил с самого начала войны.

Садятся где кто может, хотя земля и сырая. Лунев и еще. трое из этой группы отходят подальше от дороги, и им везет — находят давнишний подстожник, и вот уже Лунев машет рукой, зовет Шуру и Богдановича к себе. Подстожник — сухой островок среди мокряди. Поджав ноги, парни садятся.

Партизаны между тем начинают подкрепляться. Лунев вытаскивает из-под полы немецкую фляжку в сером ворсистом футляре, откручивает крышку, раза три прихлебывает сам и пускает баклагу по кругу. Вторая такая же баклага у белобрысого партизана. Он первым не пьет, дает Богдановичу:

— Потяни. Напиток что надо. Наилучшее лекарство.

Богданович хлебнул неудачно: поперхнулся, потекло по подбородку. Партизаны глядят на него недовольно. Когда доходит очередь до Шуры, он, перестав дышать, делает подряд три глотка. Огненная жидкость обжигает горло, грудь, захватывает дыхание. С минуту Шура чувствует себя как рыба, выброшенная на берег.

Партизаны хохочут.

— Спиритус вини, — объясняет Лунев. — Чистый, как дух, сто градусов. Какой ты разведчик, если пить не умеешь?

Закуска — ломоть черного, зачерствелого хлеба, порезанный с шелухой лук, большой кусок вареной несоленой говядины.

Через минуту Шуре становится хорошо. Приятная теплота разливается по телу, зашумело в голове, страшно хочется есть. Шура теперь пихает в рот все, что попадает под руку: холодное с налипшими горошинами жира мясо, лук, жесткий, испечённый из грубой, ручного помола муки хлеб.

— Чаю в речке напьемся, — говорит Лунев. — Как только найдут брод. Если нет кружки, можно шапкой…

Неизвестно откуда появляется Михновец. Он совсем пьян, еле стоит на ногах. Не обращая внимания на то, что перед ним подчиненные и даже чужие люди, громко кричит:

— Крови напьешься. Начальник хочет прославиться, так придумал авантюру. Кавалерийскую бригаду не может забыть. Так ударят по лапам — юшка потечет. Разве мы такие дураки, что железной дороги не видели? С десятью патронами на штурм?..

Михновец недавно увещевал Лунева, теперь они как бы поменялись ролями.

— Не вешай головы, Серафим Павлович. Может, не дойдем до железки. Напоремся на полицейские гнездышки, ребра посчитаем бобикам. Бобиков в болото, а сами переночуем на перинах.

— А я о чем говорю? — раскрасневшийся Михновец кричит. — Неразогнанные гарнизоны вокруг, а мы на железку? Чего там не видели? Думаешь, немцам не донесли, что ползем по болоту? Гостинцев приготовят…

Подана команда строиться. Хорошее настроение, которое пришло было к Шуре, как рукой сняло. Что-то тревожное, недоброе шевелится в душе. Богдановича — того просто трясет. Неловко на него смотреть.

Только за полночь добираются до заросшего соснами пригорка, выступающего темным островом. Ночуют не раскладывая костров — близко железная дорога. Когда переходили речку, окунулись, кто повыше ростом — до пояса, пониже — по самую грудь. Мокрые, закоченевшие, верст десять почти бежали, пока не высохла на теле одежда.

На острове земля сухая, песчаная, и Шура даже не подстелил можжевельника — упал от усталости как подкошенный. Рядом примостился Богданович. Затишно под соснами, уютно. Тяжелые вздохи доносятся сверху — там гуляют ветры. Шура мгновенно уснул.

Станция, на которую они наступают, та самая, что и в прошлом году, — Птичь. Только не видно моста и речки. «Где же мост? — думает Шура. — Партизаны его взорвали, но немцы отремонтировали снова. И речка не могла просто так исчезнуть». Наконец он с радостью вспоминает: «Речка и мост за станцией, потому их не видно. Теперь же у них задача другая — захватить эшелон…»

Эшелон стоит перед ними — хоть бери руками. Немцы ничего не видят, не стреляют. Шура бежит что- есть силы, но сзади кто-то хватает его. Он оглядывается и видит Михновца. «Не беги, — бормочет Михновец. — Немцы не стреляют потому, что кругом все заминировано. Мы сядем на коня и проедем. Конь не подкован, на мину не наступит…»

Михновец подводит черного коня, и они оба садятся на него. Конь идет осторожно, он даже не идет, а будто плывет в воздухе. Вот они уже в вагоне. В нем полно мешков с солью. Михновец берет себе маленький мешочек, а на Шуру взваливает целый куль. Ему тяжело, он злится на Михновца и вот-вот упадет от изнеможения…

Шура просыпается. Богданович, чтобы согреться, лег ему на грудь. Еще темно, но между сосен заметно движение и слышны голоса. Партизаны разбираются по взводам.

Первое, что видит Шура, выйдя на прогалину, это снег. Вчера сыпалась с неба редкая крупа, теперь снег валит тяжелыми мокрыми хлопьями. Шура дрожит. Во сне промерз, ноги мокрые, а тут еще слякоть. Впереди ничего не видно. Партизаны — знакомых рядом нет — идут хмурые, злые. Богданович согнулся в крюк, надрывно кашляет.

Идти стало легче, когда выбрались на дорогу. По обеим сторонам ее — молодые сосновые посадки. В лесу снега нет, зато на согнутых ветках деревьев висят белые шапки. Колонна часто останавливается. Долгое, надоедливое ожидание хуже всего.

Наконец партизаны делятся на отряды, и Шура догадывается, что железная дорога уже близко. Бригада Де-руги подается влево, бригада Михновца — вправо. Шура с Богдановичем оказался с теми, кто остался на месте.

Партизаны, разбившись на группки, осторожно продвигаются вперед. Теперь все идут, держа винтовки наготове. Один Богданович безразличен — даже винтовку из-за плеча не снимает.

— Железная дорога близко, — Шура дергает товарища за рукав. — Сейчас начнется.

— Черт его побери. Очертя голову не лезь.

Начинает светать. Даже сквозь снежную завесу видно, что лес кончился. Обрывается он как-то неожиданно, прямой стеной, и Шура догадывается, что впереди охранная полоса, на которой немцы вырубили деревья.

Партизаны залегают под крайними деревьями. Снег сыплет и сыплет.

Сосна, под которой Шура с Богдановичем выбрали место, стройная, с раскидистой шапкой, мокрые холодные хлопья сюда почти не попадают. На замшелом бугорке, перед Шуриным лицом, несколько стебельков зеленого барвинка, немного впереди, в лощине, где защитные навесы сосновой кроны кончаются, из-под снежного покрова пробиваются три белых глазка подснежника. Из-за снега их трудно увидеть. Шура смог распознать цветы по зеленым листкам, которые их окружают. Подснежники цветут на снегу.

Уже совсем рассвело. Стоит настороженная тишина, и лишь мелькают перед глазами белые снежные хлопья. Сколько от этих сосен до рельсов? Сто метров, двести? Немцы валили лес неравномерно — где больше, где меньше. Не сами пилили, пригоняли местных жителей.

Смутное, неясное предчувствие не дает Шуре покоя. Он выдвигается немного вперед, ложится на спину, смотрит вверх. Так и есть, на стволе сосны, метрах в трех от земли, прибита большая фанерная буква. Она даже окрашена в красный цвет, чтобы те, что будут стрелять, могли ее заметить. Но если подготовлена диспозиция, то, как видно, близко бункер.

Шура отползает назад. Как и вчера, на душе тоскливая тревога. Еще никогда с ним такого не бывало. Бились с немцами на шоссе, наступали на Гороховичи, на Литвиновичи, на Птичьский мост. Ни о чем он тогда не думал.

Метель между тем затихала. Если приглядеться, можно увидеть ряд телеграфных столбов, темную стену сосняка на противоположной стороне железной дороги. До насыпи метров сто. Кое-где из-под снега высовываются пеньки, суки, ветки поваленных, но неубранных деревьев.

В эту минуту до Шуриного слуха доносится отчетливый перестук колес. Даже безразличный ко всему Богданович поднимает голову, настораживается. Под соснами, где притаились партизаны, заметное движение. Кто-то бежит по лесу, слышен хруст ветвей, подается одна и та же команда: «После взрыва — к эшелону! Стрелять только по цели!»

В груди у Шуры что-то надорвалось. Руки, ноги словно одеревенели. Тревога подступает к сердцу, как отвратительный, страшный призрак, ее холод Шура ощущает всем телом. Кружится голова, и какой-то миг кажется, что он летит в бездну. Точно из-под земли Шура слышит голос Богдановича: «Ты весь белый. Тебе что, нехорошо?»

Губы посинели, во рту сухо, Шура даже слова вымолвить. не может и только машет рукой.

Эшелон, кажется, стоит на том же месте. Долго, мучительно долго тянутся минуты.

Наконец сквозь снежную завесу Шура видит темный силуэт паровоза с короткой трубой, серую череду вагонов. Эшелон действительно не идет, а ползет. Может, потому, что он — первый после ночи. Слепому ясно — его надо пропустить. Пускай чешет к дьяволу!

Интересно, какую поставили мину — нажимную или натяжную? Если нажимную, то уже ничего не сделаешь…

Взрыв как удар грома. Ослепительный столб огня, облако дыма, страшный железный скрежет, лязг. На голову Шуре падает большой ком снега.

Снег этот он только и ощущает, когда вместе с темной лавиной людей, которая вдруг вырвалась из леса, бежит, огибая пни, поваленные деревья, к железной дороге. Вагоны, как вкопанные, стоят на месте, а паровоз даже с рельсов не сошел. Там, возле вагонов, кажется, никакого движения. Тем не менее стрекочет партизанский пулемет, раздаются отдельные винтовочные выстрелы. Стреляют те, передние, которые ближе к вагонам. Шура бежит, видит перед собой в снежной круговерти серые спины. Вот-вот партизаны вырвутся на насыпь.

Вдруг они будто натыкаются на невидимую стену, на минуту недоуменно останавливаются, начинают разбегаться влево или вправо. Шура сам налетает на невидимую преграду — это проволочная сеть, натянутая вдоль железнодорожного полотна. Бешеная злость охватывает его. Где же были минеры, разведчики, неужели не видели проволоки?

В эту минуту с конца эшелона мерно и властно начинает бухать крупнокалиберный немецкий пулемет. Партизаны падают на землю. Весь заснеженный простор усеян неподвижными темными фигурами. Начинается частая, беспорядочная стрельба. Шура чуть не плачет от злости. Вагоны в нескольких шагах, если б выскочить на насыпь, под колеса, то немцы не удержатся.

Несколько партизан бегут к паровозу. Среди них Шура видит Лавриновича. У него в вытянутой руке автомат, он машет им, на мгновение поворачиваясь лицом к тем, кто лежит на снегу, как бы призывая подыматься, бежать вслед.

Шура вскакивает. Там, у головной части эшелона, в проволочной сетке проделан широкий лаз, и вот уже несколько партизан прорвались к самой насыпи. Лаврш нович снова остановился, что-то кричит, у него судорожно перекошен рот…

Последнее, что успевает запечатлеть возбужденное Шурино сознание, — огненные вспышки из-под переднего вагона и фигура Лавриновича, которая медленно, как подрубленное дерево, падает на снег, к ногам партизан. Он еще слышит сильный, как удар камнем, толчок в грудь, в живот и тоже падает…

Синие, желтые, красные круги. Они то сужаются, становятся мелкими, как мыльные пузырьки, то вырастают до величины грецких орехов. Мигают, переливаются, скрещиваются друг с другом. Вдруг исчезают, как бы растворяясь в темной бездне. Постепенно снова начинает светлеть; попискивая, откуда-то сверху спускаются летучие мыши. Их много, они растут вширь и, похожие на зонтики, заслоняют все небо. Потом еще круги — синие, желтые, красные…

Шура раскрывает глаза. Над ним зеленеет сосновый шатер, он прогибается от налипшего снега. С веток капает. Капли попадают на лицо, и это неприятно. Он покачивается, как в колыбели, и догадывается, что его несут. Куда несут, зачем? Да, был бой, его, значит, ранило. Лавринович упал…

— Живой! — слышит Шура знакомый голос, но угадать, кто говорит, не может.

Покачивание прекращается, Шуре хорошо, тепло, и он засыпает…

Странные видения возникают снова и снова, день граничит с ночью. Шура наконец узнает голос Богдановича, Лунева, который мерз в немецкой шинели и угощал их на болоте спиртом. Но Шура безразличен ко всему. Он не думает ни о смерти, ни о том, что его вылечат. Нет никаких определенных мыслей, желаний, его нынешнее положение целиком зависит от того, что происходит с его слабым, беспомощным телом. Он живет и не живет, так как отрекся от всего обыденного, земного, может простить все обиды, какие ему кто-нибудь нанес. Ему даже не больно, он будто соткан из воздуха, из прозрачности, из звездного мира. За черной завесой небытия, за которую Шура заглянул, ничего страшного нет — одна невесомость. Легко, очень легко умирает человек, оттого, может, и бывают войны. Страдают живые. За себя и за мертвых. Мертвым не больно…

На полчаса или даже больше Шура приходит в сознание в хате, куда его приносят и кладут на пол. Он видит пятна на давно небеленном потолке, кота, сидящего на печи, близ венка из лука.

— Не выживет, — слышит он незнакомый голос. — Сквозная — в грудь, две слепые — в живот. Операция нужна, а у нас даже йода нет. Самогонкой раны обрабатываем.

Он совсем не вслушивается в разговор, будто речь идет не о нем и все это его не касается.

Короткие проблески света сменяются сплошным мраком забытья, и в один из тех проблесков, когда к нему опять возвращается сознание, он видит склоненное над собой заплаканное лицо Аси.

— Ты будешь жить, — говорит она, вытирая сжатым кулаком слезы. — Прилетит самолет, тебя отправят в Москву. Я письмо написала. Найдешь мою маму и сестру.

Ему все равно: полетит он в Москву или не полетит.

Секретаря обкома Лавриновича и еще сорока двух партизан, убитых при попытке овладеть подорванным воинским эшелоном, хоронят в Сосновице, на песчаном, с тремя старыми соснами, пригорке. Гробы сделаны всем убитым. С речами выступают комиссар Гринько, командир отряда Деруга.

Гремит недружный ружейный залп.

Настроение нерадостное. Отряды, бригады, которые расходятся по районам, называются соединением, но командира, которому бы это разъединенное войско подчинялось, нет, и неизвестно, когда будет.

Единственное утешение — прилетает самолет. Он должен был прилететь неделю назад, но там, в Москве, прилет откладывался. Может, просто думали, что дороги и поля на Полесье разбухли, вязкие и самолет не сможет сесть.

За Поречьем, на дернистом, ровном, как доска, выгоне, природа сама создала посадочную площадку. Грунт твердый, надежный, отдельные кочки партизаны посрезали лопатами, лощинки засыпали, землю утрамбовали.

Ночью вдоль и поперек аэродрома полыхают огни.

Самолет долго кружит, примеривается, наконец дотрагивается передними колесами до земли и легко, как черный большой жук, бежит по выгону. Партизаны огромной толпой кидаются вслед за ним.

Летчики, однако, близко к машине никого не подпускают. Двое выносят тюки, мешки, ящики, третий, маленький, приземистый, с белыми, как чеснок, зубами, разговаривает с партизанами.

На самодельных носилках внутрь самолета вносят шестерых тяжелораненых. Летчики закрывают дверцы. «Дуглас» ревет, напрягается, бежит по выгону.

Харьков наши снова оставили.

Вечером Митя с Лобиком ходят по переулку, обсуждают печальную новость. Под ногами — снежная каша. Наступает половодье.

Неужели вновь начнется, как и в прошлом году? Зимой наступление, явный успех, а с началом тепла — Отход, оставленные города? Немцы настойчиво пишут об этом. Читать такое больно и обидно.

— Пойми, — объясняет Лобик. — Если бы Гитлер не бросил под Харьков новые танковые соединения, Красная Армия была бы на Днепре. Что ей могло помешать? Крутом равнина, нет природных рубежей для обороны, а теперь немцы будут стоять насмерть. Иначе полетят, как в пропасть.

В сознании Мити и Лобика пока еще живет страх, зародившийся в первые два военных года. На Германию работает Западная Европа, а Советский Союз потерял наиболее развитые промышленные районы. И так трудно представить, откуда Красная Армия берет силы. Откуда новые танки, самолеты, которые Гитлер давно объявил уничтоженными?

— Большевики — гениальные люди, — говорит Лобик, чтобы уяснить для себя самого не совсем ясный вопрос. — Теперь наша опора — Урал и Кузбасс. Кто-то, видишь, допускал, что мы можем потерять европейскую часть. Создали другой центр — Урало-Кузнецкий. А что — угля, железа там сколько хочешь. Нефть дает Баку. А теперь Грозный и Майкоп вернули.

— А хлеб? — спрашивает Митя. — Хлебом кормила Украина и Кубань. Кубань освободили, но там все разрушено.

Насчет хлеба действительно трудно разобраться. Большую половину населения, армию кто-то же кормит. Но ведь не секрет, что лучшие земли заняты фашистами, либо по ним прокатилась война. Давно прошло то время, когда хлопцы надеялись на чудо, на стремительное, молниеносное наступление Красной Армии. Есть строгие, железные законы, которые не переступишь. То, что утрачено в сорок первом, приходится возвращать ценой большой крови.

Двое новых из Лобиковой пятерки — Гриша Найденик и его родственник Сергей Столяров — в один из тех дней подвешивают под цистерну магнитную мину.

— Вот чека, — пришедший к Мите Лобик показывает металлическую скобочку от химического взрывателя.

Хлопцы ходят по комнате, потирая от удовольствия руки. Теперь они как командиры: решают, кого принять в группу, кому какое дать задание.

Гриша Найденик — тот самый чернявый Иванов сосед, который минуты не мог прожить без смеха. Смеялся, смеялся, да и взялся наконец за ум. С другим — Сергеем — группа была связана давно.

Сергей женат на Гришиной сестре. Он художник, может нарисовать икону, портрет. Этим подрабатывает на жизнь. Если понадобится, сможет подделать любую немецкую печать.

— Не отвалится мина? — переспрашивает Митя.

— Пробовал на топор. Чак — и прилипла. Только силой можно оторвать.

Большое дело — магнитные мины. На железной дороге взрывы каждый день, но потери невелики. Впереди эшелона немцы пускают груженные балластом платформы, поезда движутся на малой скорости. В лучшем случае взрывом сбрасывает с рельсов паровоз, на три-четыре часа задерживается движение. Вот если бы такие мины подвешивать. Но их, как видно, мало.

В Митиной пятерке — Андреюк, Красней, Шкирман, Куницкий. Последние трое заправляют конторой «Заготскот». Эта контора была и до войны, имела базу — загоны, хлева — близ кладбища. Формально руководят «Заготскотом» немецкие агрономы, которые носят желтую полувоенную форму. Но они редко суют нос в грязные хлева. Полный хозяин там — Красней.

Пилип Красней — бывалый человек. Занимал должности не столько заметные, сколько прибыльные. До войны стоял за прилавком магазина, с шуточками, острым словцом принимал от колхозников телячьи шкуры, шерсть, свиную щетину, платя за это миткалем и кортом. Вел, так сказать, встречную торговлю.

Чаще всего Митя бывает у Шкирмана. Советские деньги на танковую колонну собирает ветврач.

Шкирман — мягкий, обходительный. С виду несколько мешковатый, говорит медленно, растягивая слова, но наделен прирожденным даром юмора.

— Красней, когда я сказал ему про деньги, даже испугался. Хоть на танки, а — жалко. Все же переборол себя. Принес на следующий день тысячу. А Куницкий хвостом завилял, Христом-богом божится — нет ни копейки. Тогда я немного туману подпустил. Говорю — пришлют облигации, придут наши, они знаешь как будут смотреть на тех, у кого такие облигации. Нашел в тот же день пятьсот. Клянется, что занял. Обыватели, черт бы их побрал.

Шкирман своих денег дал две тысячи, восемьсот — Андреюк. Митя с хлопцами собрал только сто двадцать рублей. Нет у них капиталов. А всего собранных — больше четырех тысяч. Танк на них не построишь, но, может, хоть мотор…

В одну из тех ночей советские самолеты бомбили Гомель. Большой этот город находится далековато, взрывов не слышно, зато видны светлые полосы-сполохи, которые то и дело разбегаются по небу. Видно еще несколько ярких звездочек, медленно спускающихся на лес. Осветительные ракеты.

Хлопцы впервые с удивлением думают о себе. Эшелоны они считают все-таки не напрасно.

Началась посевная.

Большинство жителей местечка с первых дней гитлеровского нашествия занято преимущественно бытовыми хлопотами. Кто на коровах, кто, подрастив жеребенка, а кто на себе — в моде самодельные двуколки — возят навоз.

Некоторые вспомнили позабытые ремесла: очень известными людьми сделались сапожники, портные, кожевники. Женщины, стуча бердами, ткут полотна. Гремят жернова.

У пожилых охранников можно за яйца или за сало купить пакетик краски, сахарину, катушку ниток, иголку, пачку бумажных спичек. Немало солдат-торговцев шныряет по хатам.

В местечке потихоньку гонят самогон. Бутылкой самогона можно задобрить полицая, какого-нибудь начальника, да и пожилому мужчине или парню, который собирается на вечеринку, выпить каплю не повредит.

Песен не слышно. Их даже не поют женщины.

Митина семья кое-как перезимовала. Накопали картошки — и держались на ней. Мать и тетка расторопные — прядут, ткут, шьют. Даже младшие Митины сестры, Татьянка и Люся, сидят за прялками, смачивают в кружке с водой пальцы, сучат толстую, с пупырышками, нитку.

У тетки — ручная швейная машина, тоже приработок. Но главное — есть в хате свой собственный сапожник. Адам свое ученичество бросил, и хоть новых заказов ему не несут, но старые черевики, сапоги латает неплохо. Он бы и новые сшил, да нет хорошего товара.

Петрусь с тетиным Юркой разводят кроликов. Серые, пушистые, они сидят в подпечье, поблескивая оттуда красными глазами.

От Митиной службы польза только та, что выписал два кубометра дров. Хлебной карточки ему не дают.

Но все равно Митино положение в семье — независимое. Еду ему наливают в отдельную тарелку, спит на диване в чистой половине, где младшим детям даже сидеть не разрешается. Когда приходят Митины товарищи, в комнату не заходят даже мать с тетей. К братьям-сестрам — родным и двоюродным — Митя относится по-доброму, и они ему платят взаимностью.

Но душевной близости с младшими братьями нет — не вышли они еще из детского возраста. Только младшая Татьянка, как только Митя приходит в хату, лезет к нему на колени, задает ему уйму вопросов.

Митя знает шуточное стихотворение, которое нравится ему своей бессмыслицей:

Для Татьянки, учитывая нынешнее положение, Митя строчки немного переделал:

Приятно видеть, как в платьице, сшитом из пестрой наволочки, подпрыгивая на одной ноге, беленькая босоногая Татьянка встречает Митю его же стихотворением:

Гранат, патронов, как прошлым летом, Митя домой не приносит, и мать немного успокоилась. Она, конечно, чувствует, что сын связан с партизанами, шепчется о чем-то с товарищами, но он стал более осмотрительным, серьезным, поумнел, и она рада этому.

Митя попросил в лесхозе коня, чтобы вспахать загон под картошку. Кроме простого расчета — без коня не обойдешься — есть в этой просьбе скрытый смысл. Пускай видят, что он живет как все и занимается тем, чем все местечковцы занимаются, — пашет.

Загон недалеко от будки, сосны. Митя ложится спать с радостным предчувствием встречи с родным, близким сердцу уголком. Давно он не был в лесу, соскучился по птичьему щебету, по неброской красоте полевого простора. Но в лес, на поле теперь так просто не выберешься.

Просыпается он от страшного недалекого взрыва. Зеркало, вставленное в спинку дивана, от взрывной волны разбилось, и осколки летят на Митю. Митя вскакивает, бежит во двор. Высоко в темном небе гудит невидимая точка самолета. Это же свой, советский самолет, он сбросил бомбу. Бросай, брат, бросай, чтоб немцы от страха в норы позашивались. Но гул отдаляется.

На рассвете первыми к воронке прибегают немцы. Обмеривают ее складным метром, что-то высчитывают.

Бомба разорвалась на дороге, в нескольких шагах от низенькой хаты Василя Шарамета. Ущерба не нанесла, если не считать, что вылетело несколько стекол, да еще у Василевой соседки осколком оторвало курице голову. Летчик, наверно, бросил в этом месте бомбу потому, что заметил сверху глаз семафора — он стоит напротив, на железной дороге.

Вот как бывает на войне — Митя, Василь, помощники неизвестного летчика, могли от его же бомбы погибнуть.

Через день в семье новое волнение.

Довоенный еще почтальон, подвижный, немного кривоногий дед Малинец, приносит открытку от отца.

Половина небольшой карточки с написанным чужой рукой по-немецки адресом занята поклонами, приветами, какие отец передает жене, детям, близким родичам. О себе сообщает кратко — работает в шахте, живет в бараке, и хорошо живет — как бродокский Тит…

Бродок — часть местечка, где нашла приют Митина семья. Тита хорошо знают — одинокий старик, перебивается с хлеба на квас в низкой, покосившейся хате. Но что хотел сказать этим отец?

Мать плачет. Она лучше знает местных людей и первая разгадала скрытый смысл отцовых слов.

Тит, когда был молодой, еще при царе поехал с женой — детей не было — на новые земли в Сибирь. Повезли переселенцев со всем их скарбом — конями, телегами, бочками, дежками — на поезде. В Сибири Тит затосковал, стал рваться домой. Но бесплатного билета обратно не давали. Посадил дед бабу на воз, потрусили домой на коне. За месяц добрались до Урала, продали клячу, купили железнодорожный билет и, в чем были, приехали на родину, в чужую хату, так как свою перед отъездом в Сибирь продали.

Отец хочет домой. Но тех, кого угнали в Германию, домой не отпускают. Значит, задумал отец бежать. Таков смысл напоминания о Тите.

Митя несколько дней ходит под впечатлением отцовского письма. Порядки, которые насаждает фашизм, не что иное, как рабство. У тех, кого посадили в эшелон, повезли в неметчину, согласия не спрашивали. Они не пленные, не связаны с чужой страной нитями гражданства, не существует закона, по которому их оторвали от семей. Когда-то, много веков назад, так делали татары и монголы. Гитлер — новоявленный Чингисхан…

Встречу с начальником Чаплицкой полиции Драбницей Вакуленка назначил на перекрестке дороги, в сосняке, верстах в четырех от неприметной деревеньки Михедовичи. С партизанской стороны — человек тридцать охраны с двумя ручными пулеметами, пятью автоматами — их получили недавно, с первым самолетом.

Охрана залегла в засаде. На развилке остались Вакуленка, командир отряда Петровец, начальник штаба Валюжич. Полицаев ждут недолго. На песчаной дороге тарахтит рессорная таратайка, запряженная парой откормленных коней. Драбница приехал вдвоем с кучером. Он соскочил с таратайки и бодрым, излишне широким для его щуплой фигуры шагом идет к партизанам. Приехал без охраны или она осталась где-нибудь невдалеке — неизвестно.

— Здорово, Драбница, — Вакуленка выступает вперед, подавая полицаю руку. — Ты меня не узнаешь?

— Узнаю, почему же нет, — полицай старается держаться независимо, уверенно, но это ему плохо удается: серые глазки бегают настороженно, рука, которую протянул Вакуленке, дрожит. — Ты в Домачеве заведовал заготовками, а я в сельпо агентом по заготовкам был. Забыл, что ли, как мне выговора давал? В тридцать пятом году.

— Зря я тебя тогда не посадил, — говорит Вакуленка. — Детей твоих пожалел. На свою голову.

Разговор на минуту прерывается. Драбница начальственного положения не скрывает: приехал в кожаном пальто, которое ему до пят, в запыленных хромовых сапогах. Оружия нет, может, разве наган в кармане. Последнее Вакуленке нравится.

— Пойдем в лес, укроемся. Стоим на дороге, как-столбы.

Как только трое партизан вместе с начальником полиции скрываются меж сосен, кучер полицая тоже направляет таратайку в лес.

Парламентеры между тем присаживаются на устланную иглицей землю.

— Давай выпьем, Драбница, — начинает Вакуленка. — Паскудства ты наделал, но ничего не попишешь. Что было, то было. Если сдашь полицию, жить будешь. И бобиков твоих не тронем. Тебе, когда вернутся наши, лет пять, может, припаяют. А может, так обойдется. Смотря по тому, как проявишь себя в борьбе против фашистских оккупантов и какую характеристику дадим тебе. Так что я к тебе с открытой душой, смотри, чтоб и ты не вилял.

Молчаливый Валюжич достает из кожаной сумки две бутылки мутноватого самогона, порезанный на мелкие ломтики кусок сала, полбуханки хлеба.

Вакуленка вынимает из горлышка затычку из льна.

— Лакни, — протягивает бутылку полицаю. — Может, смелее будешь. А то что-то тебя в дрожь ударило. Говорю тебе, не бойся. Слово свое сдержим.

Полицай пьет долго, без передыха, с явным намерением захмелеть. На его худой, поросшей редкими рыжими волосинками шее перекатывается небольшой кадычок. После Драбницы пьет Вакуленка. Горлышко бутылки, не стесняясь, вытирает ладонью.

— Виноват я, — не прикоснувшись к закуске, хрипло говорит Драбница. — Перед Родиной и перед вами, хлопцы, виноват. В сорок первом, после плена, поверил, что советская власть не вернется. Я же под Киевом в окружении был. Посмотрели бы вы, что там творилось… Вырвался домой, а тут полицию набирают. Жить надо, детей кормить, а здоровья нет. Я же при советской власти только службой жил. Думал, что полиция — как наша милиция. Не знал, что наступит такое…

— Ладно, Драбница. Исповедоваться будешь после. Теперь надо дело делать. Дня, когда будем наступать на Чапличи, я тебе не скажу. Военная тайна. Но чтоб готов был. Если какая сволочь выстрелит по нас хоть раз, к стенке поставим. Понял? И вообще сделай так, чтоб винтовки мы в казарме захватили. Казарма у вас в школе?

— В школе.

— Поставь надежных людей. Чтобы отдали нам винтовки. Сволочей, что будут удирать, много?

Драбница задумывается.

— Человек пять сдаваться не захотят.

— Надо, чтоб сами с ними справились. Наметь, чтоб возле каждого такого был свой. В случае чего — на мушку. Но язык излишне не развязывай. Дело провалишь. Скажешь только самым надежным. Понял?

Тихо, таинственно в сосняке. Немую тишину леса только изредка нарушает писк одинокой птицы да кое-где упадет на землю перезрелая прошлогодняя шишка. День невеселый, хмурый — как осенью. Небо плотно обложено тучами. После теплыни снова надвинулись холода. Но весной всегда так. Апрель — месяц неустойчивый.

Пускают по кругу еще бутылку. Драбница заметно хмелеет — на худых щеках пробивается румянец, краснеет заостренный нос. Пытается что-то сказать, но не решается. Наконец, собравшись с духом, спрашивает:

— Дак, ежли мы добровольно сдадимся, примете нас в партизаны? Несознательность нашу простите? Я так понимаю…

— Я же тебе, Драбница, сказал. Бить немцев разрешим. Такие грехи, как ваши, надо кровью искупать. Для тебя теперь важно сдать нам полицию. Это твое первое боевое задание.

— Выполню, товарищ Вакуленка! Буду изо всех сил мстить проклятым фашистским захватчикам, которые топчут священную советскую землю…

Валюжич с Петровцом не выдерживают — хохочут, Вакуленка бросает на них косой взгляд, хмурится.

Отряд из тридцати всадников, среди которых Бондарь, Гринько и еще несколько командиров, возвращается с Оземли, из штаба Михновца. Разбиралось дело о гибели Лавриновича. Кони бегут легко. Люди молчат. Слышен только приглушенный стук копыт. Ночь теплая, безветренная.

Окликнутые патрулями всадники с ходу проскочили соседнюю с Оземлей темную деревеньку, а дальше дорога пошла лесом. Тут еще зябко и сыро. Местами из низин выползает на дорогу густой туман.

Бондарь, покачиваясь в самодельном седле, едет рядом с Гринько. Настроение у него неважное. Как пойдут дела теперь, после гибели Лавриновича? Когда пришлют нового командира?

Расстановку сил Бондарь хорошо видит. Командиры, которые выросли из довоенного партийно-советского актива, из числа окруженцев, военнопленных, — все с надеждой ждали прибытия Лавриновича. Своим появлением он как бы оформил начатое ими дело.

Но противоречия остались. Возникшие в лесной, болотной глухомани отряды уже в прошлом году по роли и значению должны были уступить место отрядам новым, выросшим вблизи железных и шоссейных дорог, во главе которых в ряде случаев стоят люди военные — бывшие окруженцы, пленные. Партизаны сорок первого года недолюбливают этих командиров, считают их выскочками. Только Лавринович, который был вторым секретарем обкома, руководил сельским хозяйством, знал актив, мог их примирить.

Передние всадники останавливаются, сбиваются в кучу. Бондарь с Гринько подъезжают, начинают, как и остальные, оглядываться. В стороне от дороги, в сосняке, чуть заметно поблескивает огонек.

— Спешиться! — приказывает Бондарь. — Первые десять человек за мной!

Передав кому-то из партизан повод, он идет к сосняку. Ноги путаются в нескошенной прошлогодней траве. Под сапогами хлюпает. Болотце тянется метров на триста, чуть не вплотную подступая к самому сосняку.

Когда партизаны выбрались на сухой грунт, в лес, они увидели странную картину. Вокруг костра, скорчившись, подогнув ноги, лежали человек восемь в немецких шинелях, новых сапогах, и с ними, одетые кто во что, трое партизан. Возле огня, опустив голову на колени, дремал еще один — как видно, часовой.

Услышав шаги, часовой вскакивает, выхватывает из кармана пистолет. Бондарь узнает в нем Топоркова.

— Встать! Кто такие?

Незнакомцы торопливо встают, испуганно глядя на партизан, которые наставили на них дула винтовок. Лица у них небритые, заросшие. Пилотки неуклюже надвинуты на самые уши.

Топорков громко докладывает:

— Перебежчики, товарищ начальник штаба. Из власовского отряда. К партизанам перешли сами.

Что-то мешает Топоркову говорить, и Бондарь машет рукой, дав знак разведчику отойти от костра. На опушке, наедине с начальником штаба, Топорков обрисовывает положение подробнее. Власовцы убежали со станции Птичь, из эшелона. Блуждали несколько дней по лесу, но партизан не встретили. Топорков, наткнувшись на перебежчиков, предложил отправиться с ним в штаб соединения. Тем более что один из власовцев называет себя майором, несет будто бы важные сведения.

Три дня подряд допрашивают власовцев.

Самая интересная среди них фигура — майор Саркисов. Он невысокий, чернявый, щупловатый. До войны будто бы преподавал историю в московском институте. В подкладке шинели, голенищах сапог, других потайных местах амуниции майор припрятал несколько бумаг, которые составлялись высоко — в самом штабе предателя Власова.

По словам майора, к власовцам он попал сознательно. Принадлежал к подпольной организации военнопленных, созданной в лагере. Организация решила направить нескольких командиров во власовскую армию с целью вести там подрывную работу, а при первой возможности перейти на сторону Красной Армии или партизан.

Власовщина — явление новое, невыясненное. Эта изменническая армия будет, скорее всего, воевать с партизанами, поэтому Саркисова слушают со вниманием. Среди партизанских командиров, которых пригласили в штаб, есть вчерашние окружении, военнопленные, обвести их вокруг пальца трудно — сами были в переплетах.

— Какая идея у этого Власова? — спрашивает Большаков. — На чем основывается его армия? Убивать своих же русских людей, помогать врагу?

Майор устало усмехается.

— У предателя всегда найдется идея. Как личность Власов интереса не представляет. Самовлюбленный карьерист, поверивший в свою исключительность. На Волхове бросил армию, которая в окружении сражалась возле деревни Спасская Полнеть, и ночью сбежал к немцам в соседнюю деревню Пятница. С виду — высокая такая оглобля в очках. Считает себя Александром Невским, Иваном Сусаниным, Наполеоном — кем хотите. Почему Александром Невским? Очень просто. Когда-то Александр Невский, упорно сражавшийся с тевтонами, чтобы иметь свободные руки на Востоке, ездил на поклон к татарскому хану. Власов тоже хочет видеть себя спасителем России. Рассчитывает, что немцы поделятся с ним победой.

— Какой победой? Разве он не знает про Сталинград?

— Власов выдвинул свою теорию до Сталинграда. Верил, что Сталинград немцы захватят… Они с ним первое время не очень считались. Поднимают теперь, когда почувствовали, что кишка тонка.

— А что он думает теперь, этот Власов? — снова спрашивает Большаков.

— Он, конечно, не круглый идиот. Хитрая бестия. Понимает, что идея его лопнула, не успев родиться. Но опасность представляет он и поныне. Надо об этом думать. Власов поучает немцев подходить к советским людям не так, как подходили они до сих пор. Дескать, надо учитывать результаты революции, условия советской жизни, то, что советский человек стал грамотным, культурным, что у него выросло чувство личности и собственного достоинства.

— Так надо, чтобы немцы переменились! — выкрикивает Гервась, начальник разведки Горбылевской бригады. — Чтоб перестали быть фашистами.

— Мы многого не знаем о самой Германии, — продолжает Саркисов. — Гитлер силен социальной демагогией. Зарубежных капиталистов называет плутократами. Одурманенные немцы считают, что борются за национал-социалистскую идею. Заправляют в стране Крупп, Тиссен и другие магнаты капитала, но на первый план не высовываются. В самой Германии они представлены как командиры производства. Офицерами в армию, особенно в нижнее звено, допускаются мелкобуржуазные элементы и даже люди из трудовой среды. Гитлеровская пропаганда козыряет тем, что почти вся фашистская верхушка, как и партийные боссы, многочисленные чиновники, происходит из простых людей. Мол, дворянин у нас только один — фон Риббентроп. Главная фашистская газета называется «Фолькишер беобахтер», что означает «Народный наблюдатель». Выходит под лозунгом «Свобода и хлеб».

— Пролетариат, — Гервась криво улыбается. — Чтоб он скопытился, такой пролетариат.

Из рассказов Саркисова, остальных перебежчиков постепенно вырисовывается картина создания власовской армии. Грустная, невеселая картина, и для тех, кто побывал в немецком плену, немного знакомая. Есть, конечно, предатели, разные малодушные, нестойкие люди, которые довольно легко надевают немецкий мундир. Но немало таких, кто изменять не собирался, кто не имел, казалось, оснований не любить советскую власть. Чем их берут, как завлекают в черные дьявольские сети? Много иезуитских, замысловато-хитрых и открыто-наглых методов применяет враг, пользуясь тем, что пленный безоружен, голоден и холоден, а самое главное — оторван от родины, от привычной среды. Сотни лагерей, в которых страдают люди, разбросаны по Германии, по другим захваченным странам. Власовские эмиссары вот уже скоро год разъезжают по лагерям, выступают с речами, ведут доверительные беседы наедине, ища в душах исстрадавшихся людей хоть какую-нибудь трещину, куда можно забросить зерно сомнения и неверия.

Самое страшное, что есть случаи, когда оторванный от родной земли человек в адски тяжелых условиях плена впадает в отчаяние, становится безразличным к своей судьбе. И этим пользуются.

Вербуют по-разному; Загоняют силой, расстреливая тех, кто не соглашается на измену. Бывает так, что лагерь делят на две части, причем делят условно, без каких-либо перегородок, и тех, кто не надел мундира, а только согласился надеть, начинают на глазах голодных людей хорошо кормить.

Фашисты понимают, что набранное таким образом войско не очень надежно, поэтому стараются повернуть дело так, чтоб скорее втянуть навербованных в какое-нибудь кровавое дело. Бросают их против партизан, подпольщиков, часто на чужой территории. Знают: запятнав кровью руки, человек к своим не побежит.

Что ж, партизаны могут понять эту механику. Поэтому человек, надевший вражеский мундир, но убежавший от фашистов, для них еще не враг. Он свой, он имеет полную возможность это доказать. И еще одну новость сообщает Саркисов. Он знает немецкий язык, читал книгу Гитлера «Майн кампф» — в теперешней Германии она вроде Библии. Гитлер написал в своей книге, что русское государство организовали германцы-рюриковичи. От Рюрика берет начало русское дворянство, и, перебив его во время революции, большевики, мол, уничтожили тем самым способный к управлению государством элемент. Вот так! Ни больше ни меньше.

Перебежчиков-власовцев распределяют по бригадам, майора Саркисова оставляют при штабе. Создается специальный отдел разведки, и такой человек там нужен.

3

Домачевская, Горбылевская бригады вместе с Батьковичским отрядом переправились через Птичь вблизи небольшой деревеньки Остров по деревянному мосту, который охраняется партизанами.

Жаворонки висят над головой, звенят не умолкая. Серебристые нити птичьих песен опоясывают поднебесье, и если в одном месте птичка замолкает, то сейчас же подает голос другая. Светит солнце, поле дышит паром. На серой пашне пробился пырей, на луговинах — зеленая трава. Огненно-желтыми островками роскошествует на болотах калужница. Остро, пьяняще пахнет черноголов. Днем лягушки квакают лениво, точно пробуя силу голоса, зато вечером, когда на болота ляжет зыбкая пелена тумана, их беспрерывное, несмолкаемое кваканье просто оглушает.

Лес ожил! Возвращается из отлета малое серое птичье царство, ищет корм, готовит гнезда. Сизый голубь воркует на голом дубе. В сосновой чаще кончают весеннее токование глухари. В низких местах, где недавно стояла вода, на комлях осин, берез висят пряди высохшей тины. Ненадежен грунт в таких местах — ступишь и провалишься.

На третий день партизаны подходят к Чапличам.

Село вытянулось в длину. Кроме сквозной улицы, есть два поселка, размещенные на отшибе. Поселка, прилегающего к селу с восточной стороны, не видно, он отгорожен березовой рощей.

Батьковичский отряд берет на прицел северную дорогу, часть домачевцев — южную. Основной ориентир — ветряная мельница. Стоит она на самом взлобке песчаного косогора, неподалеку от школы, — как ободранный скелет, с застывшими, неподвижными крыльями. В школе размещается полиция.

В поле, несмотря на погожий день, людей мало. Рядом с телегой, нагруженной навозом, шагает дед в серой длиннополой свитке. У самого леса две женщины пашут на корове. У той, что ведет корову, то и дело мелькают из-под короткой юбки голые белые ляжки.

Командиры — Бондарь, Вакуленка, Большаков, усевшись на устланный прошлогодними листьями пригорок, советуются. Настороженность в селе явная.

Начинать наступление лучше ночью. Если и встретится засада, то не страшно. Скорее всего полицаи хотят создать видимость, что партизаны захватили их силой.

Еще не опустились на землю вечерние сумерки, а вести из гарнизона поступают. В лес забрели два пастушка со стадом отощавших за зиму коров.

— Знаете, кто мы? — спрашивает Вакуленка.

— Партизаны.

— Немцы в селе есть?

— Нет.

— Что делают полицаи?

— Ничего.

— Боятся партизан?

— Боятся. Говорят, придете их разгонять.

— Где они ночуют?

— В школе. Но некоторые побросали винтовки, у свояков прячутся. Пять человек в Домачево драпанули.

— Когда убежали?

— Еще позавчера.

— Драбница не удрал?

— Дома он…

Ждать ночи нет смысла. Солнце садится за лесом. Косые лучи отражаются в стеклах окон зловещими огоньками. В лесу слышатся команды. Наступление на Чапличи начинается таким же порядком, как прошлой осенью на Гороховичи.

Выстрелов в селе не слышно. Полицаи молчат, затаились. Партизанские цепи спокойно подходят к селу.

Возле школы необычная картина. Уже сгущаются сумерки, очертания строений, заборов, деревьев расплываются, расползаются. Во дворах, на майдане слышны партизанские голоса. Вокруг школы — от ветряка до улицы — залегли партизаны, нацелив в окна и двери дула винтовок. В окнах темно. На школьном дворе никакого движения.

Наконец наружная дверь распахивается, по низкому крыльцу во двор, как горох, сыплются темные фигуры. Они не разбегаются — строятся в шеренгу.

Во двор заявляется Вакуленка. Навстречу ему, отделившись от шеренги, бежит маленькая фигурка, в двух шагах неподвижно застывает, задыхающимся голосом докладывает:

— Товарищ Вакуленка, чаплицкая полиция построена. Пять гадов удрали. Но мы их найдем.

Вакуленка молча проходит вдоль шеренги. Наконец его зычный бас раскатывается по двору:

— Что, сукины дети, довоевались? Пьяницы проклятые, разбойники, торбохваты! Полизали немцам задницу. Вот сейчас поставлю пулемет и всех на капусту!..

Затаенное, унылое молчание.

Вакуленка берет нотой пониже:

— Черт с вами. Советская власть придет и разберется, кто как напаскудил. Я не судья и не прокурор. Свое слово сдержу. Вы теперь, гады ползучие, кровью должны искупать грехи…

В школьных окнах поблескивает свет, бывших полицаев по одному вызывают к командирам. Разговор не очень долгий — к полночи кончается. У полицаев даже винтовок не отбирают. Тут — политика. В Семеновичах, Малой Рудне гарнизоны еще держатся, и от того, как поступят партизаны со здешними полицаями, кое-что зависит…

4

Батьковичский отряд, оставленный в засаде, вошел в Чапличи под утро.

Агроном Драгун, политрук третьей роты, сразу направился к сестре. Тут, в Чапличах, он родился и вырос.

У сестры вид неважный: в семье младшая, а в волосах— паутинки седины, пригожее лицо осунулось, синие глаза поблекли. Однако Алена не теряет бодрости и, может, благодаря этому живет на свете. Жить не сладко: муж погнал на восток колхозное стадо и как в воду канул. На ней трое детей, старшему мальчику десятый год, коня нет.

О полицаях, перешедших к партизанам, Алена высказывается презрительно:

— Лодыри. Не работая, хотели сладко пить и есть. Они и у вас будут торбохватами, попомнишь мое слово. Поджали хвосты, бо нема другого выхода.

Брата Романа сестра вспоминает редко. Он в семье слывет дикарем… С той поры как. женился, выделился на далекий лесной хутор. Из-за хутора, да еще из-за того, что брат не хотел вступать в колхоз, Драгуна в тридцать восьмом году исключили из партии. Это сплыло, можно было б не ворошить старое, если б не жгла Драгуна скрытая, неотвязная мысль. Она связана с преступлением Романа, которое тот будто совершил, когда немцы только наступали. Об этом еще в первую зиму оккупации рассказал знакомый лесничий? из Горохович.

Бобруйск немцы захватили на пятый или шестой день войны и оттуда, с севера, пытались вести наступление на Полесье. В Гороховинах стоял бронепоезд, прочно стоял, больше месяца обстреливая позиции немцев, которые завязли в болотах.

И немцы решили подорвать бронепоезд. Они послали к железной дороге группу диверсантов. Их обнаружил истребительный отряд, в котором нес службу гороховичский лесничий, и почти всех перестрелял… Но один раненый диверсант удрал, и его кровавый след привел к Романову огороду. Тут след оборвался, так как ни немца, ни Романа в доме не нашли. Брат скрывался до того времени, пока село не заняли фашисты.

Драгун много об этом думал. Брат мог скрываться, боясь мобилизации, хотя к военной службе непригоден — на правом глазу у него бельмо. По натуре он, конечно, кулак, в; колхоз не вступил, не мог простить, что снесли хутор. Но чтоб помогать немцам?..

Первый день Драгун таил беспокойство, у сестры ни о чем не расспрашивал, но на другой — не выдержал. Глядя Алене в глаза, рассказал, что слышал от лесничего. Сестра отвела взгляд.

— Должно быть, брехня. Боялся, чтоб не забрали, потому и прятался. Он просто крот. Немцы хотели старостой назначить — не пошел. Полицаев, просто не терпел.

У Драгуна стало, легче на душе, хотя чувствовал — сестра чего-то не договаривает..

— Тебе хоть помогает?

— Воз соломы подкинул в первую осень, когда колхозное делили.

К Роману пришлось наведаться. Нельзя на глазах односельчан, среди которых вырос, миновать родню. Люди на поле — стар и мал. Красноармейским семьям помогают партизаны: возят навоз, впрягают в плуг отрядных коней.

Под вечер Драгун пошел в поселок. В глубине души шевелится недоброе чувство — вряд ли сговорится с братом.

Романова усадьба в самом конце поселка. Новая, выстроенная на косой угол хата стоит к переулку глухой стеной, молодой яблоневый сад заставлен рамочными ульями, за огородом, на лужке, — прясло из посеревших от ветра жердей.

Роман хлопочет возле ульев. Драгун не видел его с сорокового года, с того времени, когда Роман по какому-то судебному делу приезжал в Батьковичи. Он постарел, вид неопрятный: лицо заросло рыжей щетиной, узкие плечи сутулятся, одежда старая, латаная.

— И ты в партизанах? — Роман торопливо бежит из сада на двор, в левой руке держит дымокур, правую, шершавую, сует брату. — А я слышал — ты на службе.

— Служба в лес убежала.

— Все теперь убегают. Вон наши, видишь, как быстро перекрасились. Вчера короба трясли, а теперь банты на шапки цепляют.

Начало разговора неприятное. Брат явно намекал на то, что Василь при немцах служил агрономом.

— Меня оставляли специально. Помогать таким хлопцам, которые вашу полицию на свою сторону перетянули.

— Понимаю, — соглашается Роман сразу. — Чтобы тебя да не оставили.

Скрипит в сенях дверь, во двор выплывает полная, белолицая жена Романа.

— Добрый день, Василька. А мы глаза проглядели, ожидая. Родной же брат все-таки. Может, хоть какая-то помощь будет. Нам еще намедни сказали, что ты тут.

У бездетного Романа хата большая. В чистой половине никелированная кровать с горой пуховых подушек, диван, стулья с дубовыми спинками. Левый угол увешан иконами в серебристых фольговых обводах. Стены выбелены, пол, как яичко, блестит.

На дворе темновато, хозяин зажигает лампочку с потрескавшимся, залепленным бумагой стеклом. Пока мужчины перекидываются незначащими словами, хозяйка хлопочет у стола. Ужинают на кухне.

Винтовку Драгун ставит в угол возле печи.

Роман и его жена время от времени кидают на нее настороженные взгляды.

Стол небогат: яичница, блюдце с нарезанным ломтиками салом, глиняная миска с квашеной капустой. Хлеб черный, из муки грубого помола.

— Давай до дна. — Драгун подымает стакан. — Чтоб ничего меж нами не осталось.

Он снова замечает — жена кидает на Романа предостерегающий взгляд. «Вот такая жизнь, — невольно думает Драгун. — С кровным братом приходится играть в прятки. Стоим на разных берегах…»

Выпивают самогон одним махом. Ольга — так зовут Романову жену — только пригубила.

Водка крепкая — первак. Драгун моментально пьянеет.

— Как думаешь дальше жить? Говори, меня не бойся.

Роман такой же суетливый, каким был. Опьянел, давится капустой и одновременно сыплет словами:

— Свет перевернулся. Никакой определенности, никакого порядка. За что хлеборобу зацепиться? Не за что. День прожил, и слава богу. Прямо тебе скажу, Василь, не уважаю я ни полицаев, ни партизан. Одна суета. Покоя не будет. Свет обезумел.

— Не слушай его, Василька! — выкрикивает Ольга, видя, что ее подмигивания и взгляды не помогают. — Он всегда не как люди. Плетет невесть что.

— Нехай слушает, он мой брат. Хоть младший, а из-за меня, старшего, потерпел. Жизнь такая. Ни он, ни я не виноваты.

— Выпейте лучше, мужчины, — Ольга наливает по полстакана. — Ты б лучше, Василька, про семью рассказал. Горюют, бедные.

— Семья по ту сторону железной дороги. Месяц не видел. Теперь, может, выберусь.

Роман снова заговорил. Он как бы исповедуется:

— Я тебе признаюсь. На немцев сначала не так глядел. Думал — по-другому будет. Знаешь ведь сам, в нашем колхозе большого порядка не было. Согнали людей в кучу, запрягли лодыря с хозяином в один воз. Так лодырь же везти не будет, как его ни погоняй. Он тепленького места ищет.

— Дурак ты, хоть и старший брат, — сказал Драгун. — Слепой крот. Дальше носа не видишь. Разве без колхоза вытащишь Чапличи из бедности? Ты выбрался на хутор, хорошо жил, а другие? Голода разве не было, не ходили по гарнцу занимать? Ты вспомни, как мы у отца жили? Колхоз просто не успел порядок навести. Но болота же осушил, залежи поднял.

— Человек жить хочет. Сам по себе. Пускай бедно, на одной ржаной похлебке, но чтоб никакой гад над головой не висел, никакой «портфельщик». Кем я стал, как землю забрали? Никем, попихачем. Воз дров надо привезти, так иди кланяйся бригадиру. Зачем мне ваша ласка, когда у меня свой конь был? Почему я перед чертом лысым должен шею гнуть?

Хозяйка больше не вмешивается в разговор — орудует в печи ухватом.

— Кулак ты, — Драгун почему-то веселеет. — Был кулаком и остался. Ничему тебя советская власть не научила. Дальше пупа не видишь. Думаешь, твои «портфельщики» шиковали? Света божьего не видели за работой, за беготней, за командировками. Старались, чтоб таким, как ты, лучше было. Из колхоза брали много, это правда, но для кого? Фабрики, заводы поднимали, детей учили, чтоб лучше, чем отцы, жили. С кого же было взять. Капиталисты нам займов не давали. Они на то, что есть, зубы точили. Армия сколько забирала? Но все равно люди стали лучше жить. Лучше и легче. Ты вспомни, какие Чапличи были? Были такие поселки, как теперь? Были такие хаты, как у тебя? Чего молчишь?

— Разве тебя переговоришь.

«Видно, сбрехал лесничий, — подумал Драгун. — Роман — куркуль, и все…»

— Мне пора идти, Роман, — сказал он вслух. — Ночевать у тебя не буду. Давай еще выпьем по чарке. Живи как хочешь. Только, если твоя правда, скажи вот что. Почему множатся партизаны и почему немцев гонят? Верь моему слову, к осени наши будут тут. Они не так далеко: под Смоленском, Орлом, Харьковом.

— Еще вилами по воде писано.

— Не вилами. После Сталинграда немцам не оправиться.

Роман вдруг умолк. Его запал гаснет на глазах. Вяло наливает себе, брату, как бы нехотя пьет.

Подозрение — Роман в чем-то замешан — вспыхивает с новой силой.

5

Через несколько дней, возвращаясь из Ольхова, от семьи, Драгун еще раз увидел брата.

Окруженная лесом поляна вызвала смутные воспоминания. Посреди поляны несколько одичалых яблонь, под ними шевелится фигура человека. Да это же братов хутор! Вон, на противоположном краю, тот самый старый дуб с ульями-колодами.

Еще больше удивляется Драгун, узнав Романа. Тот стоит по пояс в яме, вытаскивает наверх мешки. Зерно, значит, прятал.

Драгун подходит ближе.

Роман недобро блеснул бельмоватым глазом:

— Следишь за мной?

— Из Ольхова иду. Был у жены.

— Ваших в селе нет. Разве не знаешь?

— Пойду на Кочаны. Надо дорогу проскочить.

Роман вытаскивает из кармана кисет, братья садятся на мешки, закуривают. Руки у Романа черные, шершавые.

— Не было жизни и нет, — Роман вздыхает. — Наживал мозолем, а скрываешься.

— От партизан прятал хлеб?

— Я не нанимался вас кормить.

— Дурень ты. Думаешь, у немцев хутор заслужишь?

— Кому он мешал? Поразевали рты, готовы проглотить один другого. Посеял кто-то среди людей ненависть, теперь, если б и хотел, не потушишь. Птицы, звери, если близки между собой, так согласно живут, а люди грызутся.

— Все тебе мало. А как другие живут?

Роман затягивается, бросает окурок, растирает лаптем.

— Поздно меня учить, Василь. Жизнь доживаю. У меня есть глаза и, что надо, вижу. Зачем равнять людей? Один хочет хутора, другой не хочет. На хуторе же работать надо, а не книжки читать. Дело не в нас, мужиках. Такие, как ты, грамотеи, воду замутили. Если бы я имел хутор, то разве поел бы то, что наработал? Боже сохрани. Я бы и машину купил — разве Не вижу, где выгода?

— Кулаком бы стал.

— Пускай кулаком. Но я бы сеял, скотину разводил. Польза была бы мне и людям. А у вас что? Вон, слышно, погнали лапотников на немецкий эшелон, как черту в пасть, пошинковали их там на капусту. Чья голова такое сварила? Есть, наверно, и у вас тузы, что кочергой носа не достанешь. У тебя он спросил, как лучше сделать?

Драгун взрывается:

— Лежишь пузом на печи да еще треплешься! Хлеб прячешь. Если б не брат, поставил бы тебя вон под ту березу. Война идет, люди жизни не жалеют. Будешь продолжать так — нарвешься. Запомни мое слово…

— Не пужай. Меня десять лет пужают.

— Ты дурак. Безмозглый пень. Должно быть, правду люди говорят, что спасал немца.

Ром ан бледнеет и чуть не бегом кидается в лес. Драгун, весь дрожа, встает. Проклятый кулак! Застрелить мало, гада…

Приходя в себя, он начинает думать о том, что в Романовой ненависти есть что-то наследственное. Таким же волком был и дед. Не поладив с родней, ушел из села в глухой лес. Слепил хатенку, собирал травы, занимался знахарством. От него ушли жена, дети, а он так и кончил жизнь в чащобе.

Вот-вот все зазеленеет. Тихо. Тепло. Изредка перекликаются сойки да долбит сухостой дятел. На прогалинах пестро от белых, синих подснежников. Листьев на деревьях еще нет, но уже окутывает ветки легкая желтоватая дымка.

Драгун уже подходил к дороге, как вдруг услышал далекий гул моторов. Как зверь, почуявший опасность, он сигает в чащу. Притаившись в лещевнике и держа наготове винтовку, стал следить за дорогой. По лесу разносился, приближаясь, густой треск.

Переваливаясь на колдобинах, мелькают меж деревьев тупорылые грузовики. В кузовах густо, плотно еидят немецкие солдаты в стальных касках. Два грузовика с полицаями. Сколько их всего? Шесть, семь?..

Только одно мгновение стоит Драгун в нерешительности. Он знает, куда направляются немцы. Так было в Ольхове. Как только ушли из села партизаны, туда нахлынули каратели. В Чапличах сестра с детьми. Но ей он не успеет помочь. Хотя бы дурня того предупредить!..

Обдирая о ветки лицо, руки, агроном побежал назад. Пот заливал глаза, не хватало воздуха. Его гнал страх — будет виноват, если не успеет добежать…

Выбежав на делянку, он еще издали заметил, что брата нет. Нырнул в березняк — поискать дорогу. На лесной, выбитой колее свежий след от колес.

Понимая, что Роман не мог далеко отъехать, Драгун помчался по следу на Чапличи. Передышки себе не дает, пока не выбегает на опушку, откуда видно село. Повозки на дороге нет. Может, Роман поехал другой дорогой. Может, еще в лесу?

В полном изнеможении Драгун упал на землю.

Сейчас враги будут уничтожать родных, близких ему людей, жечь село. Нет, он не может на это смотреть.

Драгун поднялся, побрел прочь…

Обо всем, что случилось в Чапличах, он узнал на другой день. Лес полон детского плача, женских причитаний. Сестра с детьми тоже здесь — в наспех сложенном из веток шалашике.

Женщин, детей каратели не тронули. Только мужчин от пятнадцати до пятидесяти лет согнали в колхозный хлев. Под вечер хлев и село подожгли. Нет больше Чаплич.

Романа убили на улице. Когда его ссадили с воза, он, потрясая какой-то бумажкой, рвался к высшему начальнику. Сестра подтвердила — прятал Роман раненого немца, и тот дал ему расписку.

6

Вакуленка пожинает славу.

После Чаплин, где полицаи сдались добровольно, гарнизоны в Малой Рудне, Буде и Семеновичах разбиты один за другим.

Как весенняя вода подтачивает лед, нависающий над живым ручейком темной мертвой коркой, так возвращение партизанских бригад в родные места окончательно сломило сопротивление в уцелевших гарнизонах.

Теперь вся Юго-Западная зона Домачевщины вместе с большей частью Батьковичского района, с восточными сельсоветами Горбылевского — в руках партизан.

Только железная дорога из Овруча на Жлобин как кость в горле. Делит пополам партизанскую зону.

Весна в разгаре.

Май украсил землю зеленой травой, небо — синевой, солнечным светом.

Как живое пламя, зелень полыхает на деревьях и кустарниках, бархатными коврами устилает луговины.

Гонит молодую стрелку сосна, белоствольная береза в венке нежной листвы. Только старый дуб стоит пока что голый, не спешит. Пройдет еще неделя-две, пока медленно, незаметно для глаза он начнет надевать свой развесистый зеленый убор.

В черемуховых зарослях заливаются соловьи.

Весна — как избавление. Не страшны каратели — под каждым кустом найдет человек приют, убежище.

Ходят за плугом командиры взводов, отделений, рот. Земля чинов не признает. На ней единственный начальник— хлебороб.

Железная дорога из Овруча на Жлобин проложена значительно позже той, которая идет из Бреста на Гомель. Провели ее в первую немецкую войну. И в какой-то мере она была рокадной к линии фронта, пролегавшей в шестнадцатом году по Стоходу и Стыри. Пройдя через Горбыли, новая железная дорога сделала обычную полевую станцию узловой, дала толчок росту близлежащих поселений.

Батъковичский район пересекают обе железные дороги, образуя большой, укрытый лесом треугольник, в котором теперь сосредоточены партизанские силы трех смежных районов.

Из Овруча на Жлобин немецкие поезда идут не так часто, как из Бреста на Гомель, так что в военном отношении эта железная дорога имеет второстепенное значение. Однако она существует, на станциях, в кирпичных, с толстыми стенами будках размещена охрана, и, может быть, благодаря такому обстоятельству немцы считают прилегающее пространство своей территорией. Если бы не было тут железной дороги, может, они и Ча-пличи не спалили бы.

Бондарь с Вакуленкой вызывают в штаб Лубана, который в Батьковичском отряде возглавляет подрывную группу.

Лубан пришел в расстегнутом ватнике, круглое, смуглое лицо с нависшими дугами бровей насуплено. Вакуленка с любопытством приглядывается к недавнему заместителю бургомистра.

— Железнодорожное хозяйство знаете? — спрашивает он у Лубана.

— В основном знаю.

— Эшелон классно сбросили. Как удалось?

— Место выбрал. Спуск «а закруглении.

Вакуленка, задумчиво опустив голову, с минуту прохаживается из угла в угол. Неожиданно останавливается, берет Лубана за лацкан:

— Вот что, друг, скажи такую штуку. Можно ли, взорвав эшелон, за один день растащить версты две рельсов? Сам понимаешь, для чего.

Лубан думает недолго.

— Можно. Нужны люди, кони, веревки. Гаечные ключи, лапы.

— Много.

— В километре на одной колее сто рельсов. На двух километрах при двух колеях — четыреста. Можно стаскивать блоками. Человек двести надо.

— Ну, а чтоб двадцать километров растащить?

Лубан усмехается:

— В десять раз больше людей и коней.

— Нацелимся на двадцать. Тебе вот какое задание. Выделим людей, научишь, как и что делать. Если не найдем ключей, будем толом рвать рельсы. Понял?

Эх, и ясная погодка стоит нынче на Полесье! Круглые шары лозняков, веселые светлые березняки, бесконечные просторы раскинутых по желтоплесам, по болотным буграм сосновых лесов просто купаются в море солнечного света и тепла. Как раз в пору, к урожаю, прошли щедрые дожди, все вокруг цветет, бушует, рвет землю.

На земле — май сорок третьего года. На фронте — затишье. На Литвиновщине, Домачевщине, в других местах, которые контролируются партизанами, — большое людское движение.

И в былые времена жители здешних лесных, болотных деревень ездили на ярмарки в Домачево, Горбыли, Батьковичи. В воскресные дни, в престольные праздники валили в ближайшие села — в церковь. Число многоголосых людских собраний намного увеличилось после революции, особенно в коллективизацию. Большие толпы заполняли в день Первомая, в Октябрьские праздники сельсоветские площади. Колхозники с песнями, красными флагами делали первый выезд в поле, везли в район хлебопоставки.

В тридцать восьмом году началась осушка Литвиновичских болот. Тысячи людей по пояс в воде прокладывали магистральные каналы, коллекторы. Ночевали на островах, варили в больших черных котлах кашу — дома не бывали по неделям.

Перед самой войной на Литвиновичских торфяниках сеяли рожь, ячмень, сажали картошку.

Удивительные, озаренные дыханием великих перемен времена!..

Но, может, даже в мирные, безоблачные годы не видел здешний лесной край такого многолюдья, человеческой сплоченности, единения, как в этот май. Неделю носится на взмыленном черном жеребце Вакуленка по деревням, не слезая с коня, хрипло кричит:

— Слушайте меня, люди! Надо уничтожить железную дорогу. По ней ездят фашисты, а вражеская техника для нас теперь смерть. Вспомните, какие села сгорели в огне первыми? Вербичи, Хомяки, Сковородники в прошлом году, Чапличи, Алексеевичи, Кочаны — в этом году. Те, что лежат при железной дороге. Если хотите жить — помогайте…

У Вакуленки будто крылья выросли. В диагоналевой гимнастерке, крест-накрест перепоясанной ремнями, синих кавалерийских галифе, начищенных до блеска хромовых сапогах, с прядями черных непокорных волос, выбивающихся из-под красноармейской шапки со звездой, он напоминает виденного до войны в кино, чем-то уже знакомого командира гражданской войны, что мчится в атаку впереди полка.

Вакуленку знают — слушают внимательно. Молодые женщины поглядывают ласково, да и девчата улыбаются.

Начали рвать рельсы партизаны.

От Горохович до следующей станции Хлуды возле дороги большого леса нет — так, гривки рощиц, кустарники, молодые, раскиданные по сыпучим пескам посадки сосняка. Это с правой стороны. А с левой вообще только кое-где мелькает среди поля одинокое старое дерево да расстилаются в лощинках-болотцах лозовые заросли.

Охранники на железной дороге, почуяв опасность, поджали хвост. Днем еще прошагает по насыпи старый, туго перетянутый немец в паре с полицаем, а ночью сидят в будках, носа не высовывают. Правда, и эшелоны по этой лишенной прямого военного значения дороге идут не густо. За день — три-четыре из Горбылей на Жлобин да столько же назад. Замечено, однако, что почти к каждому товарному составу прицепляется один, а то и два пассажирских вагона, в которых едут немецкие солдаты и офицеры. Кто они, почему тут разъезжают? Может, отпускники, может, из тыловой^; службы…

Стокилограммовую фугасную бомбу Лубан с помощниками заложили под рельсы ночью, шнур вывели в кусты. Тут, в кустах, сборная группа с десятью ручными пулеметами, собранными в кулак из трех отрядов. Место выгодное — спуск на закруглении, насыпь высокая, крутая.

Порожняк, который утром прогрохотал из Горохович на Хлуды, пропустили. Еще два, груженные лесом, прошли по соседней колее из Жлобина.

Время близится к полудню. Жарко, нечем дышать. От долгого лежания у людей затекли руки, ноги, кружится голова. Прикажут вдруг вскочить, бежать, а ноги как ватные. Как побежишь? Но все лежат, ждут. Половина партизанской жизни — такое вот выжидание, слежка, нередко, как теперь, на животе. После войны легко будет служить в пожарной. Опыт большой.

Среди подрывников — почти все железнодорожники. Им даже смотреть не надо, какой поезд — груженый или порожняк, на слух определяют. Тоненько зазвенели рельсы. Лубан все же приподнимает из кустов голову. В стороне Гороховин показалось чуть заметное облачко дыма. Дым густеет, приближается. Что ж, прибавляй, прибавляй ходу, немец! Только бы взрыватель не отказал. Он от обычной гранаты. Выдернуть чеку — и все. Шнур проволочный, цельный, должен выдержать.

Вон и охранники движутся. Только их тут не хватало. Сходят на край насыпи, чтоб пропустить поезд. Постойте, посмотрите, дорогие! Теперь скоро…

Поезд уже на виду. Надо целиться под чрево ему, под самое чрево!..

Лубан сейчас страшен. Лицо от бессонницы осунулось, почернело, глаза горят. Выбрав момент, когда паровоз набежал на закопанную бомбу, Лубан рывком, изо всей силы дергает за шнур и даже не ложится на землю — стоит на коленях, смотрит.

Взрыв. Огонь. Зрелище великолепное. Паровоз, как норовистый конь, подкидывает зад и, кувыркаясь, летит под откос. Вагоны со скрежетом, треском — вслед за ним. В последних трех скорость, однако, погашена, накренившись, они удерживаются на насыпи. По ним секут из пулеметов.

Толстый немец с полицаем сломя голову кидаются из Хлуды, только подошвы мелькают в воздухе. Куда, голубчики? Остановитесь на минутку, прислушайтесь! Может, и бежать не стоит…

Под Хлудами, возле Горохович, тем временем уже гремит. Партизаны пошли в наступление на железнодорожную охрану. Слаженно начали концерт.

Из вагона, лежащего под откосом, появляется вдруг немец. Стоит на карачках, потом медленно встает, отряхивает мундир. Даже седловатую шапку не потерял. В такого и стрелять неловко. Кто-то выпускает, однако, короткую очередь из пулемета.

На участке железной дороги, выделенном Домачевской бригаде, гомон, суета, как на ярмарке. Группа сельчан перемешалась с партизанами. За рельс, как муравьи за майского жука, хватаются сразу двадцать человек. Волокут скопом под откос, бросают, принимаются за следующий.

Коней сельчане пригнали с постромками. Даже крючьев наковали. Цепляют рельс, как борону, тащат несколько метров, топят в болоте. Чтоб сам черт днем с огнем не нашел.

Тут, на железной дороге, как когда-то на лесозаготовках: одни пилят, другие трелюют, третьи возят на склад.

Мужики даже шпалы с насыпи выдирают. Новые спихивают под откос, старые складывают в штабеля, тут же поджигают. Огромные дымные костры пылают вдоль железной дороги.

— Иван! — кричит неповоротливый, наверно, год не бритый дядька. — Костыли не разбрасывай, в кузницу заберем. На зубья.

— Будет тебе зубьев. Немцы и твои повыбивают.

— Голому разбой не страшен.

— Если б насыпь разровнять, так еще лучше. Не узнал бы, что была здесь железная дорога.

— Если б еще забороновать да гречку посеять. А что ты думаешь, росла б на песке.

— Без рельсов и так не поедет. Аминь.

— Подожди, немцы этого так не оставят. Слыханное ли дело — железную дорогу уничтожить.

— Пнем о сову, совой о пень — все равно. Жгут виновного и невиновного.

В огромной гомонливой толпе никто особенно не командует, не приказывает. Есть другая сила, что соединила воедино пестрое, разноголосое сборище. По железной дороге ездят немцы, они несут смерть. Так пропади она пропадом, эта дорога. Надо ее уничтожить.

Горбылевцы гайки не развинчивают, рвут рельсы толом. Так быстрей. Гремят взрывы на железной дороге. Это, может, и хорошо. Немцы не полезут сюда. Действительно, полезть они не могут. Возле Хлудов, Горохович железной дороги уже нет. В первую очередь ее рвали там. Бронепоезд сюда не пройдет. Бронепоезда по воздуху не летают.

Батьковичский отряд на дороге весь вместе с командиром Якубовским. Объявили перекур. Евтушик, лежа на животе, цыркая слюной, рассказывает:

— На моей памяти тут насыпь делали. В ту войну. Украинцев нагнали, бобруйчан. Железная дорога — это хорошо, но, с другой стороны, и вредна она. Уга, какие тут были леса! Дубы стояли как башни. Два человека руками не обхватят. У литвиновского пана Горвата кишка стала тонка или, может, что носом почуял. Приехал из Варшавы, продает лес. Купцов слетелось, как мух на падаль. Братья Равиковичи, помню, дубы валили. Одного звали Лейба, другого — Хаим. Заплатят мужику трояк, а тому что — таскает кряжи на станцию, в Хлуды. Кары — сани такие специальные — делали, по шесть коней запрягали. За два года лес как корова языком слизала.

Тракторист Максимук, который лежал рядом с Евтушиком, добавил:

— После революции фактически никакой власти не было. Тогда много лесу пропало. Года три волокли из лесу, кто только не ленился. Изгороди ставили из дубовых кольев.

Из-за гребня далеких сосняков неожиданно, как ворюга, вынырнул немецкий самолет. Летел низко, над самой дорогой. Хорошо были видны кресты с белыми разводами на крыльях и на корпусе. Начался крик, вопли, суета. Партизан, сельчан с насыпи как ветром сдуло. Вмиг будто вымерло все вокруг. Только три коня стояли на месте, пугливо стригли ушами. Но вот кто-то стеганул их кнутом, кони побежали, помчались.

Самолет развернулся над другим краем леса, полетел вдоль насыпи, стрекоча из пулемета. В ответ — лежа грудью на откосе насыпи, на спине, — партизаны палили из винтовок. Летчик, видно, почувствовал опасность. Самолет исчез за лесом и больше не появляется.

Убитых не было, ранен парень с длинной шеей из Хлудов. Разорвав рукав сорочки, медсестра Соня из Горбылевского отряда перевязывала ему плечо.

Больше недели шло разрушение. Была железная дорога — и нет ее. Мужики из ближайших деревень возят шпалы на дрова.

Восстанавливать дорогу немцы как будто не собираются. Смирились. Что-то это да значит…

К началу лета сорок третьего года на приднепровско-припятском Полесье и в прилегающих к нему районах произошло почти полное территориальное размежевание партизанских и оккупационных сил. Оккупационная власть с помощью вооруженных гарнизонов сохраняет относительную стабильность в городах, местечках, крупных поселках, которые прилегают к железной дороге и к важным в военном отношении дорогам. Вся остальная, преимущественно сельская, местность контролируется партизанами.

Есть переходная или, если можно так сказать, нейтральная зона, где назначенная немцами власть формально выполняет свою роль. Ночью в деревнях этой полосы хозяйничают партизаны, днем иной раз заглядывают немцы.

Размежевание двух лагерей, как бы оформленное территориально, засвидетельствовало тот факт, что оккупационная администрация с ее жандармерией, полицией, так же как и охранные воинские части, размещенные на железных и шоссейных дорогах, не могут больше справиться с бурливой, вышедшей из берегов рекой партизанского движения. Это обстоятельство вынуждает оккупантов перейти к обороне.

Оккупация, с точки зрения немца-администратора, становится призраком, теряет политическое и экономическое значение. Захваченная партизанами местность не платит податей, не дает Германской империи хлеба, молока, мяса. Завоевывая эту землю, немецкий солдат полил ее своей кровью в сорок первом году. Теперь он вынужден снова вести войну, если хочет получить тонну картошки, реквизировать в деревне стадо коров или свиней.

Оккупация тут, в Белоруссии, все больше выливается в отчаянную попытку сохранить хотя бы какой-нибудь порядок на железных и других дорогах, имеющих стратегическое значение, связывающих Германию с фронтом.

С точки зрения руководителей партизанского движения, их положение тоже сложное. Оно определяется, с одной стороны, победой над оккупационным режимом, а с другой — драматизмом и даже трагичностью дальнейших путей борьбы с врагом, который не считается ни с какими международными законами по отношению к мирному населению. Уничтожают народ — только так можно назвать поведение фашистов.

Наступает новый этап партизанского движения. Сущность его не только в том, что движение становится массовым, что к нему присоединяются новые тысячи сельских и городских жителей, но и в том еще, что создаются своеобразные, в политическом и экономическом отношениях автономные партизанские районы, которые, однако, в случае вмешательства воинских частей гитлеровцев очищенную от оккупантов территорию удержать не в силах.

Мирно сосуществовать с оккупационным режимом партизаны не могут. Партизанское движение и возникло как патриотический, социальный протест народа, который нашел выход в вооруженной борьбе с врагом. Масштабы этой борьбы еще больше расширятся, выльются в самые разнообразные формы сопротивления, партизанская же стратегия останется неизменной. Всячески вредя оккупантам, срывая их мероприятия, помогая фронту нападениями на железные и другие дороги, уничтожая вражескую живую силу, технику, партизаны, однако, не в состоянии вести позиционную войну, защищать от врага мирных жителей, их имущество, занятые ими деревни, сельсоветы, если останутся один на один с регулярным войском. Тут начинается противоречие. Но война сама по себе является величайшим противоречием…

Штаб соединения вместе со штабом Горбылевской бригады перебрался из Литвинова в большое лесное село Лужинец. Расчет Бондаря был прост: поблизости действуют отряды Гомельского соединения, а им, полешукам, теперь, как никогда, нужна помощь соседей. Тем более что соседи — сильнее. Многие из их руководителей, областных и районных, находились в лесу с первых дней войны. Да и за Птичью гомельские отряды фактически оставались только месяц, вернулись в свои районы еще зимой.

Лужинец — село видное. Прямая улица тянется версты на две. Мало осталось такого леса, как в этом удаленном от железной дороги, от реки уголке. Суходольные боры чередуются с темными грабняками, дубравами.

Штаб обосновался в школе. Бондаря не покидает тревога. Работу штаб развернул: из всех отрядов, бригад регулярно поступают сведения.

Рост гарнизонов в городах, местечках, на железнодорожных станциях имеется, но мал. Ставку на местную силу немцы не делают. Прибытия новых воинских частей не замечено. Может, затишье перед бурей?..

К начальнику штаба пришел Мазуренка. Широкий его рот с редко посаженными зубами цветет в улыбке.

— Радистку новую присылают, — сообщил он. — Поеду в Поречье встречать.

Бондарь чувствует, что Мазуренка пришел не затем, чтобы сказать это.

— Что еще, пане капитан?

Мазуренка вскакивает, берет под козырек:

— Товарищ Бондарь, принята телеграмма из партизанского штаба. Вам присвоено воинское звание полковника. Поздравляю вас, товарищ полковник!

Радости в первую минуту Бондарь не почувствовал. О том, что Лавринович представил его к этому званию, знал. Верил и не верил, что звание будет присвоено. Теперь сомнения идут в другом направлении.

— Больше никому не присвоили?

— Только тебе.

Так вот, значит, теперь он шишка. Капитан-окруженец стал полковником. Если бив армии был, то вряд ли получил бы больший чин. Перед братом генералом, если тот жив, не стыдно. А вот тут, среди партизан, положение щекотливое. Как примут весть о том, что его повысили в чине, другие начальники? Свои, горбылевские, обрадуются. Большаков, Хмелевский, Гервась. А Вакуленка? Надуется, как индюк, но быстро отойдет. Хуже с другими. С Михновцом, Деругой, Млышевским, Лежнавцом. Начальником штаба и то не хотели признавать.

Бондарь перевел разговор на другое. Как он, Мазуренка, главный разведчик, оценивает положение?

— Немцы готовят удар на фронте.

— Я о наших делах.

Вместо ответа Мазуренка вытащил из планшета и положил перед Бондарем несколько написанных от руки, но печатными буквами листков. Немецкие фронтовые сводки. Продолжаются местные бои в Донбассе, под Новороссийском, на Таманском полуострове. Но больше похваляются успехами по борьбе с партизанами. Мол, окружены, уничтожены целые армии. Места, однако, точно не называются. Сказано только — тыл Центрального фронта.

Бондарь поднял глаза от бумаг:

— Где взял?

— Твои племянники присылают. Из Батькович. Пока газета придет, так немцы для своих солдат это вывешивают.

— Вот что, Мазуренка. Богом прошу. Составь реляцию своему начальству, а я сделаю для партизанского штаба. Стукнем в два адреса. Пускай ответят, что фашисты замышляют. Им же с их вышки видней. Мы тоже— тыл Центрального фронта.

— Одинаково думаем, пане полковник, — Мазуренка ощеривает редкие зубы.

Валом валит народ в партизаны. Штаб Горбылевской бригады тут же, в школе, и каждое утро у крыльца собираются группы людей. Их приводят бойцы, возвращающиеся с заданий. Большинство новичков местные, из занятых партизанами деревень. По возрасту — зеленая молодежь.

Хорошо, что хлопцы идут в партизаны, плохо только, что с голыми руками. В отрядах — треть людей не вооружена.

Большаков зовет Бондаря к себе.

Из Горбылей пришла связная Хилькевич, полная, чернявая женщина. Работала в больнице, хорошо помогала, передавала в лес бинты, медикаменты. Не попросив разрешения, явилась в отряд, семью привела. На крыльце клюет хрящеватым носом, дремлет от усталости одетый в выцветший кортовый костюм дед, сидит возле узлов, точно курица на яйцах, с хищным взглядом старуха. С любопытством поблескивают зеленоватыми глазами два лобастых мальчугана.

«Партизаны, черт бы вас побрал! — мысленно ругается Бондарь — Только жрать. Зачем было переться».

Но, встретившись со страдальческим, полным немой просьбы взглядом женщины, Бондарь разгадывает материнский страх за сыновей, смягчается.

Он знает женщину по Горбылям. Муж на войне, в мирное время в его биографии что-то долго, нудно выясняли. Происходил не то из кулацкой, не то из нэпманской семьи. Боится мать, чтобы с сыновьями не повторилась подобная история.

…Тихо, хорошо вокруг. Благословенное время, когда весна вошла в силу— она в самом венце. Звенит лес от птичьего щебета, остро, пьяняще пахнет разнотравьем, смолой-живицей.

Но и докучливый партизанский враг появился — комар. Трудно тем, кто лежит в засадах.

Май на удивление выдался тихий. Жандармерия никого не арестовывает, не допрашивает.

В лесхоз целыми пачками приходят газеты, которые выпускаются на русском языке. Они бесплатные — бери, читай.

В газетах печатается материал об ужасах большевистского хозяйничанья в Харькове, который уже второй раз освободило немецкое войско. Всех, кто где-нибудь работал, НКВД будто бы арестовывает, измывается над людьми, высылает в Сибирь.

На стенах зданий, заборах — листовки, плакаты о создании армии генерала Власова, который добровольно перешел на немецкую сторону и борется за новую, без комиссаров и коммунистов, Россию.

Враг повел наступление агитацией. Надо и им, подпольщикам, что-то делать.

Прошлой зимой, когда хлопцы только нащупывали пути к партизанам, смогли тем не менее напечатать листовку. Сейчас, когда есть связь с партизанами, радио, когда увеличились их ряды, листовку не напечатаешь. Редакции в местечке нет, а собранный шрифт они разбросали, когда начались аресты.

Теперь партизанскую листовку, редкую советскую газету читают, как молитву. Всю — от первой до последней строки.

За зиму у Мити собралось немало материалов. Он их прячет в хлеву, под стрехой. Есть две книжечки о результатах зимнего наступления Красной Армии, брошюра Сталина «О Великой Отечественной войне», несколько газет, даже журнал «Крокодил» имеется.

Газеты Митя несет Примаку, Плоткину — чтоб пускали по кругу.

Есть огромная радость в приобщении другого человека к делу борьбы, пусть это всего только чтение листовок и газет.

Отношения, которые между людьми в такой момент возникают, особенные, незабываемые, они держатся на той опасности, которая угрожает обоим — кто дал листовку и кто взял.

Митя выбирает минуту, когда в комнатке, где щелкает на счетах Осоцкий, никого нет, вынимает из внутреннего кармана пиджака и кладет на стол перед седым бухгалтером брошюру Сталина. Тот глядит на название, краснеет, бледнеет, поднимает на Митю испуганные глаза. «Почитайте, — тихо говорит Митя. — Мне тоже дали почитать». Осоцкий быстро прячет книжечку в ящике стола под стопку старых бумаг.

Целый день он время от времени выходит в коридор покурить. Тайна, в которую он посвящен, будто жжет его изнутри, не дает покоя.

На другой день Осоцкий приходит на работу веселый. Заговорщически подмигивает Мите. О брошюре молчит, хотя за вечер ее можно было прочитать. Видимо, дал еще кому-то. Пускай дает.

Книжечку о результатах боев Митя дарит Петру Ма<-линцу. С Петром вместе учились, дружили, потом он в ученье отстал. Дружеские нити ослабли, но не порвались. В местечке много ребят, учившихся в одной школе, и большинство из них можно привлечь к тайной работе.

Петро с брошюрой сразу отправляется в сад.

Последнюю книжечку Митя отдает неожиданно: для самого: себя. Встречает на улице Адама Вощилу, заведующего Сиволобовской школой, где работает Сюзанна. Они стоят на дощатом тротуаре, разговаривают о том о. сем… Про Сюзанну Адам ни слова не говорит. И хоть Вощила — человек мало знакомый, из другого села, Митя, прощаясь, кладет ему в. ладонь тоненькую тетрадку. Вощила понимает все мигом, жмет Мите руку, бегом удаляется: прочь.

На тупиковых, путях — эшелон из вагонов-теплушек. Живет в нем разномастный народ: мобилизованные для работы на железной: дороге поляки, чехи, сербы, даже бельгийцы и французы есть. Разноязыкий говор не стихает возле теплушек с утра до вечера. Местные мальчишки ведут с рабочими торговлю и обмен.

У Мити рождается идея, но он не знает, как ее осуществить. Есть московская газета «Известия» за первое мая, в которой напечатано постановление о роспуске Интернационала. Газету зачитали до дыр, было бы хорошо, пока совсем не порвалась, передать полякам или чехам. Но нет среди зарубежных рабочих знакомого.

В прошлом году, когда Митя жил в будке, к ним заходил поляк, Тому можно было бы отдать, он люто ненавидел гитлеровцев.

Выручает Примак. Расторопный, он блуждает по всем закоулкам местечка. У Нины Грушевской успел завести знакомство с чехом-железнодорожником. По словам Алексея, чех просто кипит, когда при нем упоминают немцев. Что ж, такому человеку газету доверить можно. Пускай сам Примак и отдаст.

На другой день Алексей приносит пачку сигарет «Privat». Подарил чех в знак благодарности. Жертва немалая— пачка сигарет стоит пять марок.

Странно, партизаны вызывают Митю на связь. К Примаку приходит знакомая девушка, передает эту просьбу. — Еще более странным кажется то, что девушка живет в Малковичах, где Микола встречается с Мазуренкой. Может, правая рука не знает, что делает левая? Но если зовут — надо идти.

Катя Хорошка — так зовут связную — Мите нравится. Беленькая, остроносенькая. Принесла в местечко немного яиц, купила соли. Договорилась — в воскресенье Митя придет в Кавеньки, а там, на гребле за ольшаником, пускай его ожидают.

Вскинув на плечи пустой мешок, Митя идет в Кавеньки. Полицаи, стоящие на переезде, провожают его косыми взглядами, но, куда идет, не спрашивают.

Митя думает, что его вызывает Драгун. Может, возникло что-то особенное?

Кавеньки близко.

Прошлым летом Митя предупредил старосту Буяна, которого хотели арестовать. Старый Буян из дома ушел, и с той поры о нем ничего не слышно. В прошлом году возле Кавенек был бой, в котором убиты начальники жандармерии и полиции. Никаких других событий там больше не происходило.

Митя рассчитывает зайти к Грише Лопате — учились вместе с ним до восьмого класса. С Гришей они даже соперничали: то Митя получал похвальную грамоту, то Гриша. После семилетки Лопата уехал в Минск, в пищевой техникум, и когда, задумав закончить за год два класса, Митя написал ему об этом, Гриша сразу прислал учебник по химии.

План рушится сразу. Гриша не один, на завалинке избы — ватага хлопцев. Приходу местечковца рады — расспрашивают о новостях, о немцах. Митин одноклассник — низенького роста, чернявый., подвижный — хохочет вместе со всеми, будто не догадываясь, что Митя пришел к нему. Наконец Митя отзывает Гришу во двор. Но хлопцы все равно остались сидеть на завалинке, на их глазах на греблю за ольшаник не пойдешь.

Митя понимает — допустил ошибку. Не надо было назначать встречу за Кавеньками, да еще в воскресенье, когда люди дома. Он объясняет — пришел к тетке купить поросенка (тетка в Кавеньках есть), тянет волынку, ведет никчемный, ненужный разговор. На Митиных часах уже половина четвертого. Хлопцы наконец расходятся. На гребле за ольшаником Митя ждет целый час — никого нет.

На другой день Катя Хорошка снова появляется в местечке.

Митя назначает теперь свидание в лесу, возле старой смолокурни. Место он хорошо знает — сколько раз бывал там, собирал грибы.

Тихий, молчаливый сосняк. Изредка в лесу перекликаются птицы. Пахнет смолой, багульником, который теперь на лесных заболоченных местах начинает цвести.

Митя миновал ободранную — только ребра торчат — смолокурню, не надеясь кого-нибудь увидеть, но впереди на дороге мелькнула темная фигура. Он огляделся — кто-то перебегает дорогу сзади. Митя остановился, ждет.

От удивления он чуть не вскрикнул: из-за толстых, косматых елей на дорогу выходит Адамчук, с ним незнакомый рыжеватый человек в очках. Дорожный мастер в брезентовом плаще, он похудел, под глазами — темные круги. Два парня, уже не маскируясь, ложатся под соснами, направив винтовки на дорогу, что ведет в местечко. Это открытое недоверие — не привел ли кого с собой — Митю оскорбляет.

Здоровается Митя сдержанно, неохотно отвечает на вопросы, которыми по очереди забрасывают его то Адамчук, то рыжеватый, что назвал себя Питляром.

Наконец партизаны и Митя садятся на землю, на реденькую жесткую траву, разговор начинается более спокойный.

Митя давно заметил за собой черту, с какой не может совладать. При самой малой обиде он замыкается, униженная гордость не дает ему беспристрастно смотреть на человека, причинившего обиду.

Адамчук ведет с Митей разговор в поучительном тоне, как с ребенком. Видит себя в роли мудрого наставника.

— Немцев скоро прогонят. Надо, чем можно, помогать Красной Армии, партизанам. Советская власть спросит у каждого, кто как себя вел…

Адамчук сбежал из партизанского отряда, выдал немцам тайные базы, ремонтировал железную дорогу, и тогда его Митя люто ненавидел. Но теперь дорожный мастер — снова партизан, и Митя должен его слушаться. Семья Адамчука расстреляна, он принес свою жертву…

Питляр производит лучшее впечатление. Разгадав причину Митиной сдержанности, спрашивает:

— Вы не один? Есть еще патриотично настроенная молодежь?

Затем Питляр рассказывает о себе. Он доцент, преподавал в институте ботанику, хорошо знает растения, деревья. Эти, что растут вокруг, тоже. Но теперь растениями заниматься не время — надо воевать.

— Мы хотим иметь связных, — продолжает он. — Будете передавать разные сведения, медикаменты. Выходить из местечка не обязательно. Наши люди вас найдут.

Митя усмехается. Доцент тоже смотрит на него как на мальчишку. Но разве скажешь ему, кто они и чем занимаются?

Питляр вынимает из командирской сумки пачку денег. Дает на медикаменты. Просит, однако, написать расписку. В пачке тысяча марок — на такую вот сумму…

Деньги понадобятся.

Митя, подложив воинскую сумку, пишет расписку на клочке бумаги, который ему дает Питляр.

Остальное — полная неожиданность. Адамчук поворачивается к Мите лицом, однако смотрит куда-то в сторону:

— Задание такое — убить Крамера. Даю две лимонки. Возьмешь еще кого-нибудь из хлопцев, и бросите в окно. Вечером надо, как стемнеет. Только чеку не забудьте вырвать. А тогда картофельником, картофельником — наутек.

Адамчук, видимо, хорошо знает двор Крамера.

— Мы бы сами убили фашистского гада, — продолжает Адамчук. — Да ночью в местечко не проберешься. Вот погляди, как эта штуковина стреляет…

В руках дорожного мастера кавалерийская СВТ, однако на ее дуло надето что-то наподобие велосипедного насоса. Адамчук садится, приставляет приклад к плечу, нажимает на спуск. Из дула вырывается клубок дыма и чуть слышный треск. Будто сухая ветка под ногами сломалась.

Адамчук дает Мите три свернутые треугольничками записки. Называет фамилии — кому передать. Но про записки Митя в это время не думает. Он прячет их за пазуху. Сняв башмаки, рассовывает под стельки немецкие марки. Гранаты прячет в карманы.

Простившись с партизанами, Митя пробирается домой лесом, время от времени бросая настороженные взгляды на дорогу.

Противно, смутно на душе. Не стоило ему ходить на эту встречу. Что-то не совсем обычное он почувствовал с самого начала. Зачем Крамера убивать? Почему именно Адамчук дает такой приказ?

По дороге домой Митя успокаивается. С точки зрения партизан, Крамер, конечно, враг. Если бы попал в их руки, то живым не выпустили бы. Но Мазуренка, которому группа подчиняется с осени, убийства Крамера не требует. Так или иначе, но Митя ничего делать не будет. Микола посоветуется с Мазуренкой.

На опушке, выбрав густой ореховый куст, Митя прячет в прошлогодней листве гранаты. Идя в лес, надел старые, с узкими штанинами брюки, и гранаты так из карманов выпирают, что первый же полицай схватит. Он придет сюда позже и заберет их.

Митя решил выйти на дорогу, ведущую из Кавенек в местечко. С поля свернул в кустарник. Время не раннее, за полдень, тем не менее если он прибавит шагу, то хоть в конце дня появится на работе. Показаться в лесхозе надо.

Но если не повезет, так не повезет. Не успел Митя, вспотевший, запыхавшийся, выскочить из кустов на дорогу, как из-за поворота показалась группа немцев. Прятаться назад в кусты нельзя. Митя, внутренне весь подобравшись, идет им навстречу.

Колонна небольшая — человек сорок. Ведет ее в Кавеньки тот самый низенький унтер-офицер, который, по просьбе Лагуты, освободил его от работы на железной дороге.

Митя, поздоровавшись, минует колонну с немцами. «Kerl aus der Oberförsterei»[5], — слышит он чей-то голос позади себя.

Узнал его не только унтер-офицер, но и кто-то из солдат. Удивительного ничего в этом нет, чуть ли не все местечковые немцы выписывают у Лагуты махорку.

Митя подошел к переезду, когда позади, в Кавеньках, услышал частые винтовочные выстрелы. Дело приобретает плохой оборот, надо что-то придумать.

Дома, под настороженными взглядами матери, тети, Митя переодевается, идет в хлев. На ногах дырявые носки, ноги потные, несколько бумажек он растер, размял вконец. Спрятав остальные деньги в застрешье, Митя бежит в лесхоз.

На тротуаре, напротив жандармерии, стоит лужинецкий бургомистр Вайс, незнакомый полицай и жандарм, который ходил к Марии Ивановне изучать русский язык.

Митя напускает на себя испуганный вид, подходит.

— Я шел в Кавеньки, хотел купить поросенка, — докладывает он. — Но там начали стрелять, и я вернулся.

— Знаем, — жандарм не проявляет к новости никакого интереса.

Байку о поросенке Митя рассказывает и в лесхозе.

С утра на станцию начали прибывать эшелоны, наполовину состоящие из вагонов, наполовину из платформ с покрытыми брезентом бронеавтомобилями, танкетками, грузовиками, легкими полевыми пушками, а также обыкновенными военными фурами. Кони, как и люди, — в вагонах.

Утро было светлое, теплое, и казалось, ничто не предвещало беды. Только что прошла троица, воткнутые в перекладины ворот, углы хат, наличники, торчат увядшие зеленые ветки. Дворы, дорожки посыпаны желтым песком — местечко как бы ждало незваных гостей, что своим криком, треском мотоциклов оглушают улицы.

На станции есть специальная площадка для выгрузки воинских эшелонов. Сюда их подгоняют. Но эшелонов много, ими забита вся станция.

Здешние немцы-железнодорожники перепуганы. Носится, не чувствуя под собой ног, толстый, приземистый начальник станции, хрипло отдает команды. Маневровые паровозы стоят под паром. Они переводят на запасные пути пустые вагоны, платформы, подгоняя под выгрузку новые.

А машины, танкетки, фуры втягиваются в пыльные местечковые улицы. Несясь по обочине, их обгоняют мотоциклисты, все как один без пилоток, в расстегнутых мундирах, с засученными по локоть рукавами. В напористости, стремительности, с какой эсэсовцы мчатся по улицам, есть что-то общее с тем, уже подзабытым зрелищем, когда на склоне лета, почти два года назад, немцы только вступали в местечко. Неудержимая, горластая армада будто второй раз завоевывает зеленый деревянный городишко.

Поделив улицы, переулки, завоеватели растекаются по дворам, становятся на квартиры. Раздевшись по пояс, а некоторые до трусов, обливаются возле колодцев водой. Их голые, волосатые и безволосые груди — в сплошных татуировках: мелькают женские лица, профили, пробитые стрелами сердца, орлы, свастики. Эсэсовцы молоды, самое большее им по двадцать, двадцать пять лет. Арийская раса, о которой столько пишут в газетах, проглядывает, однако, не очень: среди светловолосых, русых, голубоглазых немало цыгановатых, темных, с круглыми, как надутые шары, головами.

На петлицах, на рукавах у солдат — эмблемы черепов со скрещенными костями.

То, что местечко стало лагерем эсэсовцев, почувствовалось в первый же день, вернее, в первый вечер. Рядовые, шарфюреры, унтерфюреры, штурмфюреры не хотят портить хороших отношений с хозяевами, в домах у которых они разместились. В этих дворах кур, гусей, поросят они не трогают. Есть ближайшие деревни, которые объявлены бандитскими, а там действует эсэсовский закон.

Вечером в печах и посреди дворов пылают дрова, на сковородах, противнях, жаровнях большими, грубо нарезанными кусками жарится свинина, поросятина, баранина. Шкуры, кишки, потроха, отрезанные головы валяются под заборами. Завоеватели — щедрые, за мелочью не гонятся. Они не давятся пайком, как задрипанные солдаты вермахта, иголки, краску на яйца не меняют.

Первая радость рыцарей фюрера — еда. Они едят не часто, зато долго и много. Победители насыщаются тем, что отобрали у жертв, — на этом держится высокий эсэсовский дух.

Охваченные страхом, жители городка удивляются: будто из голодного края приехали фашисты. Ни одно самое большое застолье не может съесть столько мяса, сколько поедают они. Широкая сковорода или противень — на одного. Зубами рвут мясо, выбрасывая кости под ноги, хлеба почти не едят, запивают мясо вином.

В Митином дворе тоже поселились эсэсовцы. Их машина с широким кузовом, обтянутым брезентом, стоит напротив хаты, на выгоне, и они время от времени бегают туда, волокут во двор коробки, ящики с припасами. Знаков различия на их мундирах Митя не разбирает, они не такие, как у вермахтовцев. Но сразу бросается в глаза — особой субординации среди эсэсовцев нет. Солдаты не тянутся в струнку перед офицерами, не командуют один другим, не отдают приказов. Можно даже подумать, что молодых эсэсовцев объединяет какая-то особенная дружба и товарищество. Обедать садятся вместе, смеются, подшучивают друг над другом, а если пьют вино, то бутылка идет по кругу, и каждый, даже не вытирая горлышка бутылки, прикладывается к ней.

Эсэсовцы заняли большую, чистую комнату. На кухне хозяйничают также они, забрав у матери и тети кастрюли, сковородки, противни. Варят, жарят целый день.

На службу Митя не пошел. Им владеет неясная тревога. Эсэсовцы приехали не просто так. Как они себя поведут, еще неизвестно. Отряд СД, налетевший прошлым летом, тоже в первый день ничем себя не проявил. Аресты начались, когда немцы осмотрелись. Если Митя попадет в тюрьму снова, то уже не вырвется.

Несмотря на принятые меры предосторожности, ошибку Митя совершает в первый же день. С утра к нему пришел Микола, уединиться с ним, как раньше, в хате, нельзя, и Митя повел товарища в хлев.

Через минуту туда прибегает встревоженная мать.

— Немцы шепчутся, — взволнованно говорит она. — Им не нравится, что вы спрятались. Иди скорей отсюда, Колька?..

Выйдя с Миколой из хлева, Митя решил поправить дело. Низкорослому, смуглому эсэсовцу, который стоит на пороге и пронизывает взглядом хлопцев, он, как умеет, объясняет по-немецки, что его товарищ служил в полиции, потерял руку, а теперь получает пенсию. Эсэсовец смотрит на них ласковее, заговорив вдруг на чистом русском языке. Он, оказывается, из числа поволжских немцев, попал в плен, а потом перешел к эсэсовцам.

Митя решил уйти из хаты. С соседями отношения хорошие, и он идет к Стрибуковой Марье — она живет напротив, через выгон. У Марьи двора нет, под самую хату подступает картофель, и эсэсовцы ее жилищем не прельстились. Зато один немец поселился в хате ее брата Артема Драча, которую отделяет от Марьиной хаты огород. Хатка у Артема невидная — замшелая, кривобокая, как и сам хозяин, вернувшийся инвалидом с первой германской войны…

— Иди к Артему, — говорит Марья. — Там только один немец. Крутит радио и песни слушает. Я пришла, так не прогнал.

В Артемовой хате похаживает в нижней сорочке молодой, высокий, с приятным лицом эсэсовец. На тонком прямом носу — очки. Из приемника слышится немецкая песня, и как раз та единственная, которую Митя немного знает, — «Лили Марлен». Голос певицы мягкий, зовущий, и немец в такт мелодии пощелкивает пальцами. Митя здоровается, садится на скамью.

Выслушав еще несколько песен, похожих одна на другую, эсэсовец вдруг повернул рычажок, и вот уже из приемника послышалась ясная русская речь. Далеко Шараметовому «Колхознику» до этого сверкающего «Телефункена». Голос диктора ясный, отчетливый, ничто в приемнике не трещит и не завывает.

Митя весь напрягается. Москва передает какой-то рассказ. Голос артиста взволнованный, речь идет о том, как два старых украинца перевозят бойцов через реку, прося их поскорее возвратиться назад, изгнать фашистов.

Неожиданный перерыв, потрескивание в репродукторе, и вот уже звучит советская песня, незнакомая, впервые услышанная, — она родилась, должно быть, за то время, пока Митя и его друзья жили под немцами.

У Мити перехватывает дыхание, на глазах его слезы, несмотря на то что по хате вышагивает эсэсовец. Тот замечает Митино волнение, криво усмехается, сразу выключив радиоприемник.

— Der Sommer über mit Bolschewisten wird abgemacht[6],— заявляет он, начиная одеваться.

Из Марьиной хаты Митя следит за своим подворьем. Там как будто спокойно. Эсэсовцы высыпали со двора, пошли на выгон, забрались в кузов грузовика. Заревев, грузовик выруливает на большак, исчезает за переездом. Уже далеко за полдень. Выгрузка эшелонов продолжается. По улице гремят гусеницами танкетки, рокочут, поднимая пыль, броневики. Митю вдруг обжигает мысль, что считать немецкую технику не имеет смысла. Микола сейчас же должен отправиться на встречу с десантниками.

Главное — предупредить их; у немцев мощный бронированный кулак.

К соседке прибегает мать: из лесхоза за Митей прислали девушку. Лесничий Лагута вызывает его к себе.

Уже пять часов пополудни, рабочий день фактически окончен. Митя не знает, что делать. Может быть, у Лагуты тот самый эсэсовец, который в Артемовой хате разрешил послушать радио? И в прошлом году за радио арестовывали. Может, это была провокация, а он, как глупый карась, клюнул на приманку?

Нет, без предварительной разведки Митя в лесхоз не пойдет. В Вокзальном переулке живет главный бухгалтер Мацыевский, и Митя решил сначала забежать к нему, что-нибудь пронюхать.

Бухгалтер сам не скрывает тревоги. На службу и он не ходит. Но он успокаивает Митю. Лагута хочет выдать удостоверения всем, кто работает в лесхозе. Справки надо написать на немецком языке.

Лагуту Митя застает в кабинете. Выражение лица у старшего лесничего растерянное. Он подсовывает Мите стопку бумаг: это удостоверения на всех сотрудников лесхоза, написанные по-русски.

— Перепишите по-немецки и сейчас же верните мне, — приказывает Лагута. — Я сегодня же пойду к бургомистру, пускай подпишет, поставит печать. Надо это сделать до ночи.

Так вот оно что. А что будет ночью?

Самостоятельно перевести текст Митя не может. С немецкого смог бы, наоборот — не хватит сил. Наделает ошибок, и тогда немцы будут потешаться над неграмотными удостоверениями.

Митя идет на квартиру к Марье Ивановне. Местечковые улицы запружены машинами. Возможно, ночью эта армада куда-то двинется.

Марья Ивановна молча пишет на бумаге нужный текст. Когда Митя прощается, шепчет:

— Деревни будут жечь. Из Мозыря приехал генерал, сидит в жандармерии. Даже Крамера немцы к себе не пустили…

Все становится ясным. Лагута с удостоверениями подождет. Выскочив от Марьи Ивановны, Митя, ускоряя шаг, мчится к Миколе. В Громы надо бежать сейчас же, не откладывая на ночь, любой ценой передать сведения десантникам, ибо завтра будет поздно.

В ту ночь, когда Мазуренка прочитал Бондарю радиограмму из Центра о прибытии эсэсовской дивизии «Варшава», из Лужинца по всем дорогам поскакали всадники. Не ожидая, пока в штаб соберутся командиры ближайших бригад, отрядов, Бондарь отдал приказ выводить из деревень в леса население, скот, домашний скарб закапывать в землю.

Как выяснилось позже, эта мера имела решающее значение для жизни целого края, всех приднепровско-припятских и глубинных полесских районов.

Командиры съехались в штаб на рассвете. Их не много— присутствуют горбылевцы, домачевцы, трое из Батьковичского отряда.

Бондарь, не тая тревоги, изложил план действий. Силами Горбылевской, Домачевской и Гомельской бригады «Большевик» они дадут бой на большаке перед Лужинцом. Батьковичский и один Домачевский отряд намечено разместить в засаде между Литвиновом и Пилятичами, с таким расчетом, чтобы, отходя, они на своих плечах привели карателей в Лужинецкий лес.

Командиры, подавленные грозными известиями, молчат. Только на Вакуленку новость, казалось, не произвела впечатления.

— Бондарь, не горячись. Население надо вывести. Насчет боя — надо подумать. Наша главная задача какая? Сохранить живую партизанскую силу. Будет это — будет всё. Прижмут нас немцы техникой — юшка потечет. Перебьют партизан, так кто народ возглавит? Вернется Красная Армия — с кем будем хозяйство поднимать? Где кадры найдем?

Бондарь стоит на своем:

— Эсэсовцев, раз у них танки, минометы, артиллерия, мы не одолеем. Кишка тонка. Но в лесах — наше царство. Проверено опытом. Теперь взгляни на дело шире. Для чего прислана эсэсовская дивизия? Чтобы уничтожить деревни, людей, забрать скотину, оставить после себя пустыню. Чтоб собака не прокормилась, не то что человек. Теперь давай подойдем с другой стороны. Если это воинская часть, то ей даны оперативные сроки. Валандаться с нами целое лето она не будет. Значит, какой выход? Связать эсэсовцев по рукам и по ногам там, где нам выгодно. Втянем их в бои тут, в Лужинецких лесах. Они ринутся на нас всей массой, а в другое место не попадут. Не хватит ни времени, ни сил. Все села сжечь не успеют. Я это называю активной обороной. Во всех районах сделать именно так…

— Ты говоришь правильно. Только чует моя душа — не все так сделают. Позашиваются в норы, как рыжие мыши. С дробовиками на танки не полезут. Так давай нацеливать остальные бригады хотя бы на то, чтоб людей вывели. Под личную ответственность. В Лельчицы и под Князь-озеро, где Ковпак с Сабуровым стояли, надо специальные группы направить. Из бригад Гаркуши и Михновца. Им ближе.

Хотя совещание было узкое, проведено наспех, но решение принято. Составляют диспозиции, задания для бригад, отрядов. Посылаются новые гонцы.

Между радиограммой из Центра и первыми сведениями связных, которые доложили о прибытии эсэсовских эшелонов на ближайшие станции, проходит три дня, и еще минует два дня, пока каратели сосредоточивают силы, намечают для своих рот, батальонов маршруты. Все это время в лесных, болотных селениях идет суетливая, но активная работа. Подрывные группы на глазах у жителей минируют большаки, грунтовые дороги, подпиливают с двух сторон деревья, делают завалы.

Жители выбираются в леса. Скрипят возы, мычат коровы. Матери, неся на сгорбленных спинах огромные узлы, ведут за руки малых детей. Старшие дети сами несут, что по силам и без чего даже дня не проживешь, оторвавшись от домашнего очага, — горшки, кувшины, сковородки, миски, постилки, дерюжки.

Вечерами по загуменьям, на огородах снуют темные фигуры. В сырые, выкопанные на скорую руку ямы кидается все, пего не заберешь в охапку, что наживалось долгие годы: рулоны льняного полотна, кожухи, свитки, мешки ржи, швейные машины, патефоны, даже поспешно сорванные со стен иконы и фотокарточки родных в черных деревянных рамках. Но все равно самое главное достояние спрятать нельзя: остаются хаты, хлева, амбары, родные печи, кровати, столы, табуретки, деревянные лавки, бесчисленная домашняя утварь, начиная от кочерги, топора и кончая решетом, ситом, бердами, набилками — все, на чем держится извечный крестьянский быт.

Даже старики не помнят такого вот всеобщего бегства с насиженных мест. Может, и было оно в седые, скрытые молчаливыми курганами времена татарских набегов, но память людская его не сохранила.

С надеждой глядят изгнанники на зеленую — она только начинает колоситься — рожь, на картошку, что едва успела выбросить лопушистые листья. Зеленая рожь не горит, а картошка тем более уцелеет.

Вилли Сташинский живет в компании с полковым казначеем Хельмутом и старшим писарем Вольдемаром. Его приятели, прежде чем направиться в канцелярию, поспешно бреются, обливаются у колодца водой. Вилли некуда спешить, и он позволяет себе роскошь — лишний час поваляться в постели.

Хельмут уже готов. Держа в руке зеркальце, наводит последний лоск — опрыскивает выбритое лицо одеколоном.

— Торчать нам в этой дыре до второго пришествия. Вольдемар поедет составлять отчеты по передаче дел богу. А мы с тобой что? Может, скинемся?

— Осточертело пить, — лениво отзывается Вилли.

— Тогда решай всемирные загадки. Нам пора. Пошли, Вольдемар.

Вилли листает журнал. Голые солдаты полощут подштанники в Черном море, другие, такие же голые, роют траншеи неприступного Атлантического вала. Приелась хвастливая идиллия. Из Африки снимков нет. Как корова языком слизала. Храбрый Роммель напустил под Эль-Аламейном в штаны.

Вилли Сташинский, штурмфюрер, занимающий в эсэсовском полку штабную должность культурника-организатора, не тешит себя иллюзиями относительно операции, на которую бросили дивизию «Варшава». Будет то, что зимой было под Псковом, Смоленском, весной — под Карачевом.

Вполне возможно, что в жилах Вилли Сташинского течет немного славянской крови, о чем красноречиво свидетельствует фамилия. Лично он не имеет ничего против поляков, сербов, русских, которых дивизия за полтора года уничтожила несчетное количество. Просто ему и им, этим далеким родичам по крови, выпала разная лотерея во взбаламученном, охваченном кровавой резней мире.

Вилли давно не верит в высокопарные слова, какие приходится слышать и читать, не верит в особую историческую миссию Германии, будто бы призванную перестроить мир на новых, немецких началах. Все это мифы. Люди придумывают их с тех пор, как стоит мир. Мифами заполнены тысячи томов книг, ими утешают с церковных амвонов, призывают с трибун политические вожди. На самом деле все до примитива просто: люди хотят есть, пить, плодиться, а чтоб иметь обычные земные блага, в силу личных склонностей, условий жизни, выбирают себе подходящий миф.

Но настали жестокие времена, когда исчезла последняя возможность выбрать по вкусу сладенькую сказку, — их теперь выдают сразу, одинаковые для всех, и они облечены в форму государственных законов.

Отец не хотел, чтобы он, Вилли, поступал в эсэсовцы. Но какая разница? Так или иначе, закончить университет ему не дали бы, фюреру нужны не ученые попугаи, а солдаты, и кончилось бы тем, что пихнули бы его в обычную роту, полгода муштровали бы, пришили ефрейторские лычки, и лежал бы он теперь где-нибудь в окопах под Харьковом, стрелял в русских большевиков. А тут хоть не стреляет. Можно у самого дьявола пристроиться на выгодной должности, например парикмахером. Неужели это хуже того, что делает отец? Старику уже за пятьдесят, однако и его мобилизовали, надел пропахший нафталином мундир, висевший в шкафу без надобности со времен первой мировой войны. Вытаскивает теперь папуля в армейском госпитале под Одессой осколки из животов и задниц славных вояк фюрера, какими нашпиговали их большевики.

Вилли встает, включает приемник и начинает зарядку: машет руками, приседает, делает разминку. Он всегда выбирает под жилье вот такие заброшенные, неприглядные с виду хибарки, куда начальство лишний раз не тычет нос.

Одиночество — удел вольных духом. Кинокартины Вилли показывает аккуратно, в библиотеке книг никто не берет, газеты приходят сами. Вдобавок, кроме прямых обязанностей, он ежедневно фотографирует героев и пишет историю полка. Что еще надо? Характер у Вилли покладистый, он умеет ладить с черненькими, с полосатенькими, и его не трогают. Он нашел свой тихий остров в сплошном океане крови и безумия.

Побрившись и умывшись, Вилли идет к хозяину, который живет в хлеву, по соседству с коровой. Хозяин — калека, в первую мировую войну был в немецком плену, кое-что понимает по-немецки. Вилли справляется у хозяина о здоровье, дает пачку сигарет, забирая по праву честного обмена кринку с молоком.

Молоко Вилли любит. Его товарищи по оружию непомерно объедаются мясом, а он при всех обстоятельствах ищет молока. Может, потому и не болеет расстройством желудка, не знает припадков бешенства, каковое б полку — не редкость. Молоко — бальзам, оно делает здоровым дух и тело.

Своих однополчан Вилли не осуждает. Германия — стиснутая, голодная страна. Большинство мальчиков, которых одели в эсэсовские мундиры, — из бедных семей. Вот они и хотят съесть, выпить то, чего, живя на нищенских пайках, не имели раньше.

Показав пряник, Гитлер повел за собой немцев. До самого того дня, пока он не захватил власть, в Германии был сплошной кавардак. Митинги, демонстрации, Рот фронт, — страна летела в пропасть. То, что посеяли коммунисты, демократы, пускай теперь пожинают. В этой большевистской России тоже. Еще когда Вилли ходил в гимназию, в старшие классы, он на некоторое время поддался отцовским проповедям. В России власть в руках рабочих, крестьян, там строят новую, свободную жизнь для трудящегося человека.

Какая тут свободная жизнь, Вилли повидал. Деревянные хижины, бездорожье, грязь. Другое дело, что миф, выдуманный Адольфом Гитлером, тоже дает трещину. Война с Россией тянется два года, а конца не видно.

Несмотря на противоречивые мысли, Вилли наливает в термос, где еще остается вчерашний кофе, молоко, достает из ведра — оно заменяет холодильник — завернутый в непромокаемую бумагу кусок масла, делает бутерброды, хорошо, аппетитно завтракает.

С задумчивым лицом, на котором блуждает рассеянная улыбка, идет Вилли по местечку, обмениваясь на ходу короткими приветствиями со своими знакомыми, которые, как и он, на операцию не поедут, так как по долгу службы требуется их постоянное присутствие при штабе.

Вместе со службами тыла и штаба остаются айнзатц-команды, которые выполняют роль чистильщиков. Не все деревни, селения будут уничтожены. Часть уцелеет, особенно те, что впритык прилегают к немецким гарнизонам. Нельзя до конца рубить сук, на котором сидишь. Славные солдаты вермахта так же, как и части СС, кормятся не только тем, что получают с воинских складов. Вынуждены производить заготовку продуктов на месте.

Вилли, откровенно говоря, невысоко ставит вислопузых охранников, призванных из резерва и составляющих основную силу здешних гарнизонов, — всех этих бухгалтеров, почтовых чиновников, гостиничных портье, на которых вермахтовские мундиры висят как седло на корове. Сидят, как клопы, забившись в щели, потому и расплодили лесных бандитов. Они, конечно, каждый день пишут длинные, чувствительные письма своим толстозадым фрау, продают жителям иголки, краску, чтоб добавить к рациону лишний десяток яиц, и ждут как избавления дня, когда смогут вернуться в милый сердцу фатерланд.

В конце концов, и вислопузые охранники, и они, эсэсовцы, — одного поля ягоды.

Когда Вилли учился в университете, то читал разные умные книги — даже русских писателей: Толстого, Достоевского. Там было написано про совесть, от которой страдает человек, когда лишает жизни подобного себе самому. Несусветная чушь! Наставники человечества либо стыдливо закрывали глаза на правду, либо сознательно лгали. Никаких укоров совести никто на войне не испытывает. Вилли это может подтвердить под присягой. Людей каждый день уничтожают сотнями, и это для большинства знакомых Вилли — обычная работа. Многие, у кого звериное начало выступает резче, выполняют ее даже с удовольствием.

Вилли склоняется к мысли, что всегда так было. Разве англичане, испанцы, португальцы, ринувшиеся после Колумба в Америку, цацкались с индейцами? Чувствовали себя высшей цивилизацией и уничтожали все, что считали ниже их. Так было в Африке, в Азии, да и в самой Европе не лучше было. Крестоносцы, прикрываясь именем бога, не были разве обыкновенными завоевателями?

Во все века, эпохи был разбой, сильный гнул слабого, а писатели, которых считают классиками, навевали человеку золотые сны. Поэтому Вилли их не любит и больше не читает, хотя в библиотеке, какой он распоряжается, есть Гёте, Шиллер и остальные гении. Они — лицемеры, выдававшие собственные бредни за правду. Мальчики из гитлерюгенда, которых в дивизии с избытком, вообще читали классиков только по учебникам. Там все как надо, классики там возвышают только великую Германию.

На улице движение, гул моторов, треск мотоциклов. Батальоны, роты, команды отправляются на операцию. За танкетками, броневиками тянутся обозы. Хотя дивизия моторизованная, но обозников — тупых крестьян, батраков — много. Роты жгут деревни, ландскнехты грабят имущество. Греют, сволочи, на даровом добре руки.

Вилли приходит в штаб. Он чувствует себя свободней, когда кончается суета. Поздоровавшись с писарями, садится за машинку. С историей полка он безнадежно отстал. Возится с прошлогодними польскими делами. Но руки не поднимаются, когда думаешь одно, а пишешь другое.

В обед Вилли заходит в комнату фельдпочты.

— Тебе нет, — знакомый шарфюрер смущен. — Только знаешь что, Вилли? Тем почерком, каким писала твоя девка, пришло письмо штурмбанфюреру. Ну, этому нашему попу…

Вилли дрожащими пальцами вытаскивает из нагрудного кармана конверт.

— Этот почерк?

— Этот, Вилли. Клянусь всеми святыми. Только письмо я отдал. Сам знаешь…

Вилли холодеет. От Хильды можно всего ждать. Хотя он, когда был дома, язык излишне не развязывал. Мир обезумел, и люди шалеют. Даже те, кто своими глазами не видит паскудства. Четыре года назад, когда Вилли уходил на войну, Хильда была длинноногой гимназисткой. Теперь — многоопытная похотливая баба. Он, конечно, спал с ней. Но, вернувшись из отпуска, писем не писал. Шлюхам о чувствах не разглагольствуют. Их будущее нареченная перечеркнула сама.

А она как с цепи сорвалась — письмо за письмом. Видимо, понравился ей в постели. На все послания Вилли ответил коротко: «Письма твои получил».

Пообедав, Вилли идет на квартиру, чтобы наедине обдумать ситуацию. В тополевом парке, который представлялся роскошью для разбросанного деревянного селения, он встречает парня, приходившего вчера слушать радио. Парень хочет прошмыгнуть мимо, но Вилли его останавливает:

— Приходи вечером. Не бойся. Я буду один, и мы послушаем радио.

Зачем он приглашает робкого юношу, Вилли не знает. Но ему всегда было интересно поговорить с русскими. Они все же загадочные. Будто совсем из другого мира.

Мимо по дорожке бежит Хельмут.

— Нового друга себе нашел? — Тон у Хельмута язвительный.

— Не зубоскаль. Надо же мне совершенствовать русский язык. Парень немного понимает по-немецки.

Придя в хату, Вилли ложится на кровать. Недоброе предчувствие еще сильнее охватывает его. «Что могла та стерва написать?» — думает он и не находит ответа. Штурмбанфюрера Лайбеля, который занимает в полку должность политического офицера, Вилли не любит, да и тот не проявляет к Вилли особого расположения. Это единственный человек в части, с которым он не может найти общий язык.

Вилли вскакивает, надевает мундир.

На лавочке под плетнем сидит хозяин хаты, с ним несколько женщин. Крестьянин на лохматой лошаденке везет мимо двора воз зеленой травы. Из хат напротив, через улицу, где размещаются обозники, выскакивают двое с закатанными рукавами. Вырывают у крестьянина вожжи, тот даже пригибается, ожидая, что его будут бить.

— Отставить! — кричит Вилли. — Тут не военная зона. Тут цивильное население.

Обозники, хохоча, бегут назад во двор.

Толстый, с толстыми мокрыми губами штурмбанфюрер Лайбель вызывает Вилли к себе, как только он появляется в штабе. Лайбель сидит за столом в одной нижней сорочке, в коротких, заросших рыжими ворсинками пальцах держит конверт.

— Удивляюсь, штурмфюрер Сташинский. Немецкие женщины не жалеют для нас ничего, а у вас нет времени письмо написать. Невеста тревожится за вашу жизнь, считает вас героем. Что я ей отвечу? Надо оправдать доверие невесты. Пойдете в строй, собирайтесь. Догоните второй батальон.

Вилли козыряет, щелкает каблуками. Тогда штурмбанфюрер смягчается.

— Подтер бы я бумагой задницу, Сташинский. В личные дела других не вмешиваюсь. Не только вас посылаю — всех, без кого штаб может обойтись. Приказ командира. Штаты в ротах заполнены на две трети, пополнения нет. Да и полезно вам будет проветриться. Легче будет писать историю полка.

При последних словах штурмбанфюрер Лайбель снова переходит на язвительный тон.

Грузовик с эсэсовцами подбрасывает на колдобинах пыльной дороги. Следом ползут еще два. Мотоциклистов с ними нет. Солнце клонится к закату. Проехали первую немую, безлюдную деревню.

То, что подгребают тыловиков, штабистов, бросая их в строй, не новость для Вилли. Такое уже бывало. Правда, он в силки не попадал. Проносило. Хельмута и теперь не зацапали. Казначей, выходит, более нужен, чем Вилли, культурник-организатор и сверхштатный летописец полка.

На трех машинах— полсотни писарей, связистов, каптенармусов, солдат штабной охраны. Повесив через шею автоматы, они сидят притихшие, покорные. Некоторые, должно быть, впервые выступают в роли карателей.

В другом, более опрятном на вид селении расхаживают эсэсовцы из айнзатцкоманды. Жечь эту деревню, значит, не будут.

Местность, которую проезжают грузовики, напоминает Вилли окраину столицы рейха. Такие же кусты, перелески, равнина, только нет озер. Болота тут сухие, в них прокопаны канавы. Низкого лесного края Вилли не любит. Он вырос совсем в другом мире — в тихом, раскинувшемся на пригорках городке у подножья Судет. Хорошо было в городке кончать гимназию. На площади стоял бронзовый король на вздыбленном коне. Поднятой рукой, державшей меч, король куда-то звал. Куда? Видно, на войну. Вилли тогда этого не понимал. Даже факельные шествия ночью, какими отмечались нацистские праздники, казались загадочной романтикой.

Он любил сидеть на замшелом камне старой гуситской крепости. Может, его предки и есть гуситы? Но дед, отец были немцы, смотрели на мир по-немецки.

С крепости открывался взору красивый вид. Такие же, как и их, белые городки, ухоженные квадратики нив, изредка дымили вдали фабричные трубы. На юге, укрытые лесами, виднелись покатые склоны Судетских гор. Ничто в тех картинах не предвещало войны.

Перед тем как поступить в университет, он целое лето блуждал с Хильдой по ночным улицам городка. Они взбирались на каменный цоколь памятника королю и целовались. О чем они тогда говорили? Должно быть, какие-нибудь глупости. Теперь Хильда на него жалуется. Хочет при всех обстоятельствах завладеть им, сделать его своим мужем.

Проехали еще две деревни. Машины чуть не тонут в сыпучем песке. Странные эти русские. Хаты в здешних деревнях старые, покосившиеся, а школы новые. Хозяйственные строения, принадлежавшие колхозам, тоже лучше ухожены. Неужели русские детей и коров любят больше, чем самих себя?

Миновав березовый перелесок, машины останавливаются. Ого, тут пахнет жареным! Вдоль дороги лежит, задрав колеса, закопченный броневик, дальше уткнулись радиаторами в канаву два грузовика. Машины, видимо, подорвались на партизанских минах. Вилли смотрит на помрачневшие лица каптенармусов, и ему становится весело. Бандиты в лесном краю все-таки есть, деньки настанут горячие. По правде говоря, настоящих партизан Вилли не встречал. Видел обычных людей, одетых в крестьянскую одежду, каких эсэсовцы называли бандитами.

Село, в которое каратели приехали, большое и разбросанное. Второй батальон тут. У заборов стоят мотоциклы, грузовики, со двора на двор, перекликаясь, бегают солдаты. Вилли знает, что до утра селение не сожгут. Наоборот, все будет сделано так, чтобы показать мирные намерения, переманить из леса хоть часть жителей.

Вилли взял под свое крыло знакомый ротенфюрер Бланк, которого сверхштатный летописец не раз фотографировал как героя. Бланк — детина здоровый, рослый. Жестокость эсэсовца в нем удивительно сочетается с чувствительной сентиментальностью. Ротенфюрер возит с собой облезлую, лысую обезьянку, ухаживает за ней, поит молоком, как ребенка. Когда Бланк за рулем, то Питер — так зовут обезьянку — обычно сидит на его плече, пугая встречных.

Вилли наплевать на Бланка, на его вонючего Питера, но он рад, что пришвартовался удачно. Могло быть хуже. Могли дать в подчинение десяток писарей, каптенармусов, приказав жечь хаты и хлева. А так он вольная птица. Бланк, должно быть, чувствует себя меценатом: как-никак взял под защиту полкового организатора культуры.

Поужинав, Вилли идет спать. Бланк занял под жилье опрятную хату. Перины, подушки на месте. На одной из перин Вилли и улегся, сняв только мундир и сапоги. Ночные происшествия его не интересуют.

Ночью он просыпается. Комнату заливает лунный свет. Со двора доносится громкий гогот. Скрипят одна, вторая двери, слышится стук подкованных сапог, и на пороге комнаты встают две голые женские фигуры. Лиц разглядеть нельзя. Матовой белизной в лунном свете отливает женское тело. Девушки или женщины стоят неподвижно, жмутся одна к другой. С подоконника прыгает на пол Питер, и тогда женщины, дико закричав, кидаются за дверь. Из соседней боковушки выскакивает в одних штанах Бланк, раскрывает окно, ругает караульных.

Вилли валяется около часа, пока снова не засыпает. В том, что сделали караульные, нет ничего необычного. Прежде чем уничтожить задержанных молодых женщин, их обычно насилуют. Эсэсовцы присылали подарок командиру и ему, Вилли.

Вилли ошибался, считая, что ему удалось завоевать у эсэсовцев автономное положение. О его необычном поведении, кое-где брошеннцх словцах, свидетельствующих об особом, непохожем на тот, какого держатся остальные, складе мышления, видно, докладывали куда следует. Казначей Хельмут недаром не поехал на операцию.

Вилли сам это понял, когда поднялся утром. Тоном, исключающим всякие возражения, ротенфюрер Бланк приказал ему возглавить команду, выделенную охранять задержанных жителей.

Наспех выпив стакан кофе, Вилли идет в конец села, к скрытому в зелени старых лип полуразрушенному помещичьему дому. Акция фактически началась. В центре поселка, где улицы скрещиваются, лежит песчаная площадь, с левой стороны ее заброшенная церковь, с правой — длинное школьное здание с пустыми проемами окон.

Обозники сгоняют на площадь коров, свиней, овец. Судя по количеству дворов, живности захвачено немного.

«Пилятичи» — написано на прибитой к столбу фанерке.

На одном из дворов трое эсэсовцев истязают старика, привязав телефонным кабелем к верее. Дед — одежда домотканая, окровавленная — просто висит на проволоке. Но удары кнутов, которые на него сыплются, переносит молча. Эсэсовцы кричат, пытаются выведать, где находятся партизаны.

«Как Иисуса Христа распяли, — думает Вилли. — Русские идеалисты. Верят в мифы. Из покосившихся изб захотели попасть в рай. Потому и революцию сделали. Думали, если уничтожат помещиков, — небесная манна посыплется. Люди Запада никогда на такое не отважатся».

Вилли не раз видел такие пытки. Многие русские, даже молодые, у кого еще вся жизнь впереди, с невероятным мужеством принимают мучения. Это так страшно…

Когда Вилли подходит к бывшему помещичьему дому, в котором новыми досками забиты окна и двери, эсэсовцы встречают его хохотом.

— Как спалось, штурмфюрер? Не видел ли ночных привидений? Напрасно не поверил в сон — привидения приятные. Курт, подтверди.

— Заткнись, скотина!

— Штурмфюрер, должно быть, не знает, что ночевал в доме партизанского атамана. А раньше там жил бургомистр. Его жена удрала с бандитами.

— Тут все бандиты. Осиное гнездо. Власти нет с осени.

Эсэсовцы стоят группками, переговариваются, курят. На дом, в который согнаны жители, не смотрят.

Между тем к зданию подводят босых женщин в старых, грязных одеждах. Их ловят на огородах, которые граничат с кустарником. Видно, не терпелось беднягам хоть одним глазом взглянуть на родные гнезда. Женщины всегда любопытны. Дорого они сегодня за свое любопытство заплатят.

Смуглый эльзасец подносит Вилли баклажку, и он делает несколько глотков. Самогон крепкий, дух захватывает. Только у него неприятный запах.

— Местный шнапс, — осклабясь, объясняет шарфюрер. — Нашли целый бочонок. Русские, наверно, рецепт напитка у самого дьявола одолжили.

Ведут новую группу женщин и детей, вместе с ними и окровавленного старика, которого эсэсовцы пытали. Что ж, все понятно. Следов после себя дивизия «Варшава» не оставляет. Никаких могил, никаких захоронений! Трупы станут пеплом и дымом.

День стоит солнечный. От выпитого «шнапса» кружится голова. Вилли, отойдя в сторону, оглядывает околицы села. Они довольно красивы. Перед ним зеленая равнина, окаймленная с северной стороны подковой синеватого леса. Если закрыть глаза, то такой пейзаж можно представить в любой стране, где Вилли за войну побывал, даже в самой Германии. Разница в том, что иной тип селений. Но у славян они, пожалуй, одинаковы. Дерево и дерево. Кирпичных зданий мало.

С левой стороны на горизонте подымаются к небу сизые дымы. Операция развертывается. Она протянется самое малое месяц, и дыма за это время Вилли наглотается вдосталь. Проклятая война!..

К зданию подъезжает грузовик. С него сбрасывают канистры с бензином. Запертые в здании женщины и дети каким-то образом увидели канистры, поднимают отчаянный крик. Истошно голосят.

Крики и стоны жертв будоражат эсэсовцев, поэтому они спешат. Вилли совсем не командует — солдаты знают свое дело лучше, чем он сам. Бегая наперегонки, они обливают бензином стены, углы, стараясь занять как можно большую площадь. Дом вспыхивает, как огромный костер. Пламя охватывает строение сразу, перекидывается на крышу. Трещат, отрываясь, носятся в воздухе пылающие куски гнилого дерева. Стоять вблизи от пекла опасно.

Крик в охваченном огнем здании просто невыносим, он переходит в сплошной, дикий вой. Слушать его ужасно. Это выше человеческих сил. От такой музыки можно сойти с ума. Солдаты, чтоб заглушить крики людей, беспрерывно стреляют из автоматов. Вилли тоже стреляет.

Через час все было кончено. С обеих сторон занялось огнем село. Солнца не видно. Неба не видно. Вокруг только огонь и дым. Вилли чувствует, как в его душе растет что-то дикое, звериное. Теперь совсем не страшно колоть, резать, бить, уничтожать живое. Видно, так чувствовали себя древние германцы…

Когда из придорожных кустов совершенно неожиданно для взвода начинают сечь пулеметные очереди, Вилли охватывает отчаянный страх. Он падает на землю, как падают все, кто идет в соседнюю деревню, зеленеющую впереди. «Засада!» — мелькает в возбужденной голове Вилли.

Нелепое положение, западня. Полчаса назад по проселку промчались мотоциклисты, проехал бронетранспортер. Партизаны их не тронули.

Выстрелы меж тем нарастают. На дороге гремят взрывы. Бандиты забрасывают взвод гранатами.

Вилли, прижимаясь к земле, сползает в канаву, в липкую болотную грязь. Его осыпает комьями черной земли.

Партизаны не дают поднять головы. Вилли и стрелять нечем. Автомат вместе с фотоаппаратом пропал. Но почему другие молчат? Тридцать человек было во взводе. Натиск неожиданный, бешеный. Неужели все убиты?

В двух шагах от него слышится чужой, возбужденный говор. Кто-то перепрыгивает через канаву. Режет слух отчаянный крик, и вслед за ним раздается выстрел. Еще несколько криков и выстрелов. «Боже, — молится Вилли. — Спаси меня. Ты видишь: чужой смерти я не хотел. Никогда не стрелял. За сегодняшнее прости — заставили. Будь справедлив, отец небесный…»

Вилли лежит ничком. Прикидывается мертвым. Как избавление слышит несколько автоматных очередей. Стреляют из-за канавы, с болота. Но снова бухают выстрелы, рвут землю гранаты, и через несколько мгновений все стихает.

Вилли переворачивается, открывает глаза. Над ним тихое синее небо. Плывут легкие белые облачка. В ту же минуту Вилли немеет от страха. По канаве, подкидывая зад, мчится что-то грязное, отвратительное. Вот оно добегает до Вилли, взбирается на грудь, визжит, ластится. «Моя смерть пришла», — думает Вилли, видя на себе выпачканного в грязи Питера, а над собою, по обе стороны канавы, хмурые фигуры. Партизаны в лозовых лаптях, в обычной крестьянской одежде. Держа наперевес винтовки, они молча разглядывают Вилли.

— Вылазь, фашист! — говорит один из них, белявый, без шапки, пожалуй одних лет с Вилли.

Вилли выбирается из канавы. Он теперь совершенно спокоен и, понимая, что настала последняя минута его жизни, чувствует неловкость оттого, что грязный, в испачканной одежде, что вовсе не похож на солдата.

— Был там? — парень показывает рукой на село, от которого еще поднимаются столбы сизого дыма.

Вилли кивает головой.

Гремит выстрел, и в последний свой миг Вилли видит зеленую равнину, окаймленную синеватым лесом, — местность, которую ему часто приходилось видеть и на родине.

День тревожный: дымы вокруг местечка поднимаются в разных направлениях. Старший лесничий Лагута по месту дымов почти зрительно видит деревни, которые горят. С северной стороны — Мохова, Пилятичи, Пажить, Литвинове, с западной — соседний с местечком лесной хутор Лубы и Нехамова Слобода, с юга — Кобылковичи, Будное.

Настроение у Лагуты отчаянное. Старый дурак, жизнь прожил; а ума не набрался. Занять теперешнюю должность заставили обстоятельства. Но зачем он нюхался с немцами, налаживал выпивки, гулянки? Люди видели это, глаза им не завяжешь. Теперь он пропал…

«Проклятая жизнь, — думает Лагута. — Крутит, вертит человека, как в водовороте, и, куда она повернет, не разгадаешь».

Он сделал ставку не на ту лошадку. Никакие немцы не хозяева, ибо кто, если не совсем выжил из ума, будет так безжалостно жечь, уничтожать добро, что создавалось веками? Даже внуки, правнуки тех, кто сегодня горит в огне, не простят фашистам. Они здесь не удержатся, так как подняли руку не на партизан, которые взрывают рельсы, поезда, а на народ.

У Лагуты вспыхивает лютая ссора с женой. Вокруг пожары, тревога, а она повесила в саду гамак, разделась чуть не догола, качается, стерва, и еще сигареткой попыхивает.

— Дылда! — ревет разъяренный Лагута. — Нашла время нежиться! Кому свои мослы выставила? Не видишь, что делается?..

Испуганная жена мигом вываливается из гамака, торопливо одевается.

— Чего раскричался? Тебя же не трогают.

— Тронут. Не эти, так другие. Ты тоже для этого постаралась. Тебе все мало. Весь свет готова заграбастать. Зачем было столько сеять? Компании тебе нужны были, гулянки? Подожди, вылезет боком!..

— Разве тебя увольняют?

— Дура! Орясина проклятая! Неужели ты ничего не видишь? Чтоб с завтрашнего дня прислуг в доме и духа не было. Дети тебя, обсыпали, супу на две души не сваришь?

Лагута понимает, что кричит напрасно, — больше всего виноват он сам. Жену, если б имел ум, можно было давно приструнить.

В Крамеровом доме сходятся самые близкие люди— старший лесничий Лагута, местный лесничий Боговик, мельник Забела. Сузился круг друзей бургомистра. С того времени, когда драпанул в лес Лубан и остальные, многие из местных начальников, которые раньше набивались на дружбу, позабивались в норы. По служебным делам в кабинет приходят, морочат голову часами, но искренности в их разговоре бургомистр не чувствует. Он ничуть не удивится, если вслед за Лубаном побегут просить милости у партизан еще кое-кто.

Внутренняя неудовлетворенность собой, всем окружающим — такой жизнью Август Эрнестович живет скоро два года — достигла особенной остроты.

Август Эрнестович понимает, что человек в водовороте войны себе не хозяин, его бросает, носит, как сухую листву на ветру. Даже у него, бургомистра, фактически нет никакой власти. Он хотел, чтоб люди жили мирно, тихо, а льются реки крови, старался, чтоб не было голодных, разутых, раздетых, а район жгут, уничтожают все дочиста. Его друзья-приятели по несчастью, собравшиеся теперь в его доме, всего не знают, он знает больше. В районе было шестьдесят деревень и сел. Хорошо, если останется хоть несколько. За прошлый и нынешний год сожжено, расстреляно самое малое пять тысяч — четвертая часть всего населения. В одних Кобылковичах — селе, за которое он не боялся, так как оно лежало вдоль шоссе, немцы там ежедневно бывали, — сгорело вчера более тысячи… Кто и когда такое простит? Пройдет двадцать, тридцать лет, пока поднимутся сожженные села, а мертвых никто не подымет. Фамилия его, Крамера, будет висеть над здешними людьми, даже над теми, кто придет в жизнь позже, как проклятье, им будут пугать детей. А разве он виноват? Разве не просил, не уговаривал, не доказывал, что в такой страшной войне нельзя играть с огнем. Немцы, должно быть, просто зацепку ищут. Хотят уничтожить народ.

Немцы проиграют войну. Теперь он, Крамер, в их победу не верит. Да и какой мир построят они, если даже удастся одолеть русских? Они хвалятся, что Россия отстала от Германии на сто лет, приводят в пример здешнее бездорожье, деревянные хаты, плохую одежду. Он лично считает, что Германия отстала в чем-то другом, более важном, чем дороги и хаты. Жечь детей, женщин, стариков русские ни при каких условиях— даже если бы летело в пропасть их государство — не будут. Он может подтвердить это под присягой. Каменная, застроенная заводами, городами Германия потеряла уважение к человеку. Но когда немцы будут отступать, он уйдет с ними. Другого выбора у него нет. Он — немец, над ним, как надо всеми немцами, висит проклятье…

Те, что собрались в Крамеровом доме, никогда не забудут взгляда, каким окидывает их в этот страшный день хозяин. Это глаза человека, который прощается с жизнью. Крамерово лицо смягчилось, на нем лежит печать покоя, всепрощения, понимания всего, что происходит в безумном, охваченном войной мире. Запавшие от бессонницы глаза излучают доброту, и в то же время светится в них неизмеримая тоска.

Бургомистр достает из шкафа графин с настойкой, приносит стаканы, вилки, тарелку с мелко нарезанными кусочками сухой колбасы.

— Выпьем, господа. Может, не так много времени нам осталось собираться. — Крамер наливает каждому по половине стакана, пьет сам, вытирает тыльной стороной ладони губы. — Простите мне, если что не так. Корабль, которым без моего согласия поставили меня управлять, идет ко дну. Теперь никакой я не капитан…

Взволнованные необычностью момента и самим тоном речи бургомистра присутствующие затаенно молчат.

— Района нет, — продолжает бургомистр. — Нет больше деревень, лесничеств, мельниц, волостей, школ. Некем руководить. Восстанавливать тут все будем не мы, а другие люди. Нас они обвинят. Они взрывали поезда, вредили немцам, а мы помогали их врагам.

Всеобщее унылое молчание нарушает Забела:

— Как же так можно, Август Эрнестович? Разве народ не понимает добра? Власть меняется, а люди остаются. Пусть у того язык отвалится, кто скажет про вас плохое слово.

— Подождите, Панас Денисович. Дайте закончить мне. Когда покатятся отсюда немцы, власть будет слушать не нас с вами, а партизан. Они, если хотите знать, заслужили, чтоб их слушали. Раньше я их не понимал, а теперь понимаю. Партизаны ненавидят немцев и не могут сдержать своей ненависти. Как разъяренный до беспамятства человек не может не ударить другого человека. Вот и вся мудрость. Раньше я так думал: тут мирное население, фронт далеко, если партизаны такие смелые, пускай пробираются на фронт. Но так не может быть. Никогда партизаны от деревень своих, семей не пойдут. Теперь район спалили, уничтожили, но все равно они будут действовать.

Лесничий Лагута, Боговик растеряны. Будто сам бургомистр призывает их уходить в лес. Столько кричал, угрожал партизанам расправами, а теперь дает задний ход. Немного опамятовавшись, Лагута спрашивает:

— Что, Август Эрнестович, и нам поступить, как Лубан?

— Что вы, Петр Петрович? Я не о том. Сам в партизана не перекрещусь и вам не советую. Я о войне. Она не может быть на свете вечно. В войну /поди делаются безумными. Перестают быть людьми. Вы кровью рук не запачкали, вас большевики, может, не обвинят. А моя песня спета. Мне сожжения деревень, уничтожения людей не простят, так как бургомистр в ответе за все. Я только об одном прошу: если будут обо мне спрашивать, скажите, что Крамер хотел, чтоб и в войну люди оставались людьми. Ошибался, думал, делал не так, как надо, но совестью не кривил. Люди опьянены войной, своими обидами, потерями, и это не скоро поймут. Но когда-нибудь поймут. Не может быть, чтобы обвиняли человека за то, что среди сплошной грязи, крови, свинства он хотел оставаться человеком и, чем мог, помогал другим.

Нескладная, длинная фигура Крамера, его опущенные плечи, осунувшееся лицо тем не менее дышат к;а-кой-то внутренней силой, готовностью перенести самое худшее, и, почувствовав это, присутствующие сами немного успокаиваются.

Чему быть, того не миновать…

Август Эрнестович теперь не боится бессонницы. Ночь — как раз та желанная пора, когда он остается наедине с собой и еще раз, вспоминая каждую мелочь, бродит по пройденным дорогам.

Залитый солнцем день. Они с отцом идут косить. Хотя отец механик (на заводике, где работает, отливают тротуарные плиты, чугунные печки, сковородки), но корову держит. Их домик в предместье, сюда со станции доносятся гудки паровозов, но больше всего слышно, как кудахчут куры, хрюкают свиньи, как по утрам и вечерам мычат коровы.

Отец берет отпуск на самый жаркий летний месяц. Лес — недалеко. Но дорога к нему — каких-нибудь три версты — нелегкая для Августа Эрнестовича. Его, шестнадцатилетнего парня, когда он идет к лесу, охватывает какая-то необычная истома. Придорожные кусты, мягкая зеленая трава завлекают в свою заманчивую тень. Лечь бы на землю, закрыть глаза, хоть минутку полежать.

Отец сочувствует сыну, но даже короткой передышки не дает.

— Никогда не потакай первому желанию, — поучает он. — Полежишь минуту, а пропадет день. Сила вернется в работе.

Отец говорит правду. Трудны только первые прокосы. Потом тело наливается упругостью, слабость исчезает, можно махать и махать косой без конца. В сто раз приятней отдых после напряженного дня, когда гудят от усталости руки, ноги, но такая светлая и ясная голова.

В дни ярмарок на базарной площади как грибы вырастают балаганы. Фокусники в высоких колпаках, пестрых одеждах, с размалеванными лицами глотают огонь, едят стекло, вытаскивая потом изо рта длинные разноцветные ленты. Морская свинка, похожая на большую белую мышь, раздает билетики на счастье, брось только в жестянку, которую держит хозяин, пятак. Растрепанная, босая цыганка по картам и по руке предсказывает судьбу — не пожалей пятачка. За пятак можно три раза выстрелить в размалеванного красно-черного турка, который лихорадочно вертится по кругу, и, если попадешь, выигрыш в десять раз больше, чем затрата.

— Глупость, — говорит отец. — Не верь шарлатанам. Если они такие умные, пускай угадают, где закопан клад, откопают и купят себе новые штаны…

У отца есть брат, он хочет приобрести новый домик. И в старом можно жить, но хозяин нового переезжает в другое место и потому очень дешево продает. У отца на черный день кое-что припрятано. Брат просит денег…

— Дадим взаймы? — нерешительно спрашивает мать.

Отец возражает:

— Не разводи меня с братом. Он зарабатывает только на пропитание, долга не вернет. Давай просто дадим ему…

Каждого человека можно понять, поставив себя на его место. Почему он так долго не понимал партизан и тех, кто даже в местечке вредит немцам? Потому что сам немец. Какого-то винтика в душе не хватает. У местного люда живет чувство Родины. Оно могучее, всевластное, если способно повести на такие огромные жертвы. Какой у людей высокий, несгибаемый дух! Партизаны рвут рельсы, сбрасывают под откос поезда, убивают немцев, но они же бросают вызов самому дьяволу. Мстя, немцы наносят раны в сто раз больнее. Опустошенная земля, тысячи загубленных жизней… Какой другой народ способен на такую жертву? Кто другой отважится заплатить по такому высокому счету?..

От рассуждений, касающихся нынешнего положения, Август Эрнестович переносится мыслями в первый год войны, когда ему без особого труда удалось рассеять оставленный Советами партизанский отряд. Тех первых партизан подбирали по спискам, по анкетам, чувство мести у них еще не созрело. Да и по анкете не всегда можно распознать человека. Немцам удалось из района забрать тракторы, машины. Коней, коров колхозы успели угнать на восток. Однако хлеба себе крестьяне напахали. Лопатами копают землю, а ни одного клочка не пустует.

Со здешним крестьянством немцы повели себя гадко и этим себе навредили. Сколько он, Крамер, доказывал тупоголовым немцам-агрономам, что поставки надо уменьшить, что деревня обессилела и легко может вспыхнуть недовольство! Когда крестьянин прежде сдавал хлеб, так хоть знал, что там, в другом месте, строятся города, заводы, учатся его дети, которые будут жить легче и лучше, чем он. А теперь что? Умники, даже начальные школы боятся открывать. Гнали девчат, парней, кончивших десятилетку, в Германию, к бауэру. Открыли дверь в жизнь. Узколобость, глупость, дикость!..

Август Эрнестович как наяву видит деревни, села, от которых не осталось даже названия. За время службы в леспромхозе объездил их, ночевал, угощался, вел с людьми задушевные разговоры. Хороший в тех деревнях жил народ. Машина по бездорожью буксует, по самый дифер влезает в грязь, — хоть ночью кому-нибудь постучи в окно — выйдет, поможет. Как ныне те, кто остался жив, вспоминают его, леспромхозовского приемщика?..

Когда совсем не спится, Август Эрнестович выходит во двор, усаживается на скамеечке. Подолгу сидит, Думает. Время от времени то в местечке, то на железной дороге стреляют, пускают в небо ракеты. На земле беспокойно, повсюду грязь, кровь, а небо тихое, вечное. Блестят на нем большие и малые звезды, и через весь темно-синий купол пролегает серебристая дорога. Млечный Путь… Август Эрнестович знает, что каждая звезда — особое солнце, а вокруг него кружатся потухшие, меньшие солнца, похожие на Землю. Такое необъятное, огромное небо, и так тесно, неуютно людям на малой Земле…

Четыре дня подряд видно, как над окружающими местечко лесами вздымаются дымы. Небо чистое, светлое, и д^ымы издали напоминают облака. Только стоят эти облака неподвижно, возникая в новых и новых местах.

В местечко, а чаще всего в государственное имение Росицу — так называют теперь совхоз — эсэсовцы-обозники пригоняют стада коров, вереницы свиней. О населении ничего не слышно. Дороги закрыты, и даже полицаи не высовывают носа из местечка.

Из одной только деревни — она называется Лес и находится в соседнем районе, по правую сторону от железнодорожной однопутки на Хвойное, — пригнали на станцию запыленных, изможденных сельчан. Тут они семьями — мужчины, женщины, старики, дети. Изгнанников с чайниками, узлами грузят в эшелон.

В пустом доме Николая Николаевича живет пилятичский бургомистр Спаткай. Он, вероятно, нигде не работает, так как целый день, слоняется по двору. Есть у бургомистра сын (служит в полиции), такой же высокий, немного сутулый. Молодой Спаткай недавно женился, привел в дом чернявую, довольно видную девушку. Видимо, молодая жена считает; что за мужем-полицаем она как за каменной стеной! Чем же другим объяснить, что она просит эсэсовца покатать ее на мотоцикле. Тот соглашается, скаля зубы, подмигивает друзьям. Цепь мотоциклистов — их больше десяти — с улицы мчится за околицу. Домой бургомистрова невестка приползает на карачках…

Митя по-прежнему живет у соседки. Мать приносит еду, о квартирантах плохого не говорит. Она даже довольна, что ее постояльцы жечь деревни не поехали.

На следующее утро мать прибегает с побледневшим лицом. Рассказывает, а сама дрожит:

— Они баб постреляли. Привезли вчера вечером из Кавенек. Полный кузов. Бабы в серых свитках, в домотканых. Еще приоделись, бедные, думали — их просто забрали. Ночью эсэсовцы встали, взяли ружья. На рассвете приносят охапку свиток…

Митя знает — тех, кого привозят из деревень, расстреливают около мыловарни. Стоит вблизи кладбища невзрачное, с забитыми окнами строение, которое охраняют полицаи. Для крестьян даже каталажки жалеют — пихают туда. Расстреливают эсэсовцы ночью, трупы скидывают в котлован.

На рассвете Марья будит Митю.

— Того немца, что давал радио слушать, убитого привезли. На дворе переодели, в гроб положили. Мундир новый достали из чемодана. Тот, что на нем, весь в грязи. Теперь в Артемовой хате никого нет. Наверное, хоронить поехали, чтоб они ездили на животах!

Перебежать огород, отделяющий Марьин и братов двор, — одна минута. В хате действительно разгром — все раскидано, разбросано. Возле кровати, на которой спал немец, стоит табуретка, на ней — стопка газет, журналов, под ними что-то наподобие планшета, только без ремешка. Планшет Митя сунул за пазуху, взял два журнала. Неужели те, что остались в живых, будут подсчитывать вещи покойника?..

Домачевцы спасовали. После неожиданно удачной засады, которую провели Домачевский и Батьковичский отряды, уничтожив взвод эсэсовцев (в устном рапорте об этом докладывалось как о разгроме роты), можно было надеяться на лучшее. Была возможность, укрепив свои позиции на окраине леса близ Разводов, задержать эсэсовцев до ночи.

Но повторилось то же, что было под Ольховом. Партизанам не хватило выдержки. Увидев на Лужинецком большаке танкетки, бронетранспортеры, услышав свист, разрывы мин, войско Вакуленки кинулось в чащу. Кое-кто по разу выстрелил, большинство даже выстрелить не успели — летели сломя голову, вытаращив от страха глаза. Напрасно носился на гнедом, взмыленном коне Вакуленка, держа в вытянутой руке наган, кричал, угрожал — никто его не слушал.

Но поспешный отход домачевских отрядов оказал и положительное влияние на результат боя, который вечером того же дня разгорелся возле Лужинца. Эсэсовский полк, развернувший в Разводах боевые порядки и видя бегство партизан, ослабил бдительность. Выслав дозоры, он продвигался дальше по Лужинецкому большаку обычной колонной.

Гомельчане и горбылевцы оборону под Лужинцом организовали грамотно.

Перед селом лес словно бы расступился, образуя открытый простор. Середину этого поля вдоль большака партизаны оставили эсэсовцам: пусть лезут, наступают. Свои роты, отряды разместили извилистым полукругом по краям. На удобных пригорках Бондарь расположил пулеметчиков, выделил подвижные группы со связками гранат, толовыми снарядами для уничтожения бронетранспортеров и танкеток.

Первыми по большаку промчались мотоциклисты-дозорные. Партизаны ни единым выстрелом не обнаружили себя. Солнце клонилось к закату. Тихо было вокруг. Поле, поросшее высокой рожью, будто вымерло.

Когда эсэсовская колонна достигла середины поля, по ней с трех сторон ударили пулеметы. Густыми, беспорядочными винтовочными залпами загрохотали замаскированные партизанские цепи.

Понеся потери, эсэсовцы начали разбегаться поржи. Через несколько минут они обрушили на партизан шквал огня. В один сплошной гул слились треск автоматов, взрывы мин, очереди крупнокалиберных пулеметов. Но огонь эсэсовцев был неприцельным, вреда партизанам не принес.

Тем временем начинало темнеть. Эсэсовцы залегли. Одна из танкеток — они, будто кроты, притаились во ржи — вдруг окуталась черным дымом. Лубан постарался — подсунул фугас. Две другие дали задний ход. Возможно, эсэсовцы подумали, что у партизан есть артиллерия. Пускай думают.

Пулеметными очередями подожжены две крайние хаты в Лужинце. Зрелище зловещее: темный лес, темное поле и освещенная пламенем пустая улица…

Эсэсовцы отступили. В полночь подошел с отрядами Вакуленка. Под пологом темноты закипела лихорадочная работа. Подпиленные, подрубленные, ложились на большак высоченные сосны. Мины ставили где только можно. Минеры закапывали толовые свертки даже во ржи.

Новый бой начался во второй половине дня. Собрав в кулак все, что было в окрестных гарнизонах, эсэсовцы набрасываются с большими силами. Снова до ночи гремит бой…

План удался. Эсэсовцы на приманку клюнули.

Ночью, забрав убитых и раненых, партизаны отошли.

За Лужинцом до самой Березины — сплошные леса. Селений мало. Целую неделю продолжаются схватки с врагом. Партизаны наскакивают ночью, обстреливают дозоры, нападают на обозы. Втянувшись в бесцельную погоню за партизанами, эсэсовский полк теряет время. А половина Литвиновщины — колыбель местной партиаанщины — целая. Совхозный же поселок Литвинове, деревни Пажить, Зеленую Буду и ряд других эсэсовцы успели сжечь…

Придорожные сосны будто прячут под задумчивыми шатрами память о кровавых былях.

Изничтоженный край. Земля-страдалица. Кто ее не топтал, кто не разрушал ее городов, деревень, селений, шествуя по зеленой равнине кровавым шагом завоевателя…

Неподвижные дымы в небе перемещаются за Припять. На Литвиновщине — спокойно. В Моховском, Разводовском, Лужинецком, Зеленобудском сельсоветах — ни одной уцелевшей хаты.

Там, где были Пилятичи, печально глядят в летнее небо закопченные трубы, колодезные журавли. Листья на деревьях свернулись, черные.

На пепелищах копаются сельчане. Кто найдет топор, кто чугун, покореженный огнем чайник, кто — гвоздь.

Лето стоит хорошее. Дни ясные, полные тепла, ласки. Время от времени льют дожди — после них текут ручьи, в колдобинах собирается вода. Озимые, яровые растут, будто землю рвут. Такой урожай был в тот год, когда началась война.

Ночи — звездные, тихие. В лесу поют петухи, лают собаки. Жизнь теперь — в лесу.

С болотцев наплывают на лес туманы. Густые, плотные — не увидишь огонька возле соседнего шалаша. Звенят комары. В шалашах надрывно кашляют дети. Труднее, чем кому-либо в эти проклятые дни, — женщинам и детям.

Пусть не забудется доброе человеческое слово. Оно одно держит на свете. Не только политруки, комиссары выступают перед погорельцами, но все, кто носит за плечами винтовку.

Вакуленка охрип — собирает митинги в каждом лесном селении.

— Бабы, не горюйте!.. Самое страшное — позади. С голоду не умрем. Собрать урожай поможем мы, партизаны. Фронт стоит надежно. Советская власть вернется, и будут у нас новые хаты. Главное — в живых остались…

Некоторые из женщин вытирают уголками платков предательскую слезу.

Небо высокое, синее, редкие белые облачка на нем — будто стая диких гусей. Трава по пояс. Без конца-края вокруг колышется травяное поле. Тут и там вылетит чибис, блеснет на солнце рдяным черно-белым крылом, тревожно кигикнет. Окутанные маревом дрожащей Дымки, виднеются вдали купы лозняков, приземистые стожки прошлогоднего сена.

Тихо, пусто на Литвиновских болотах. Только с правой стороны, где едва заметно сереют на горизонте соломенные крыши Лозовицы, кто-то вроде шевелится. Мелькнут и сразу исчезнут два или три белых женских платка.

Евтушик косит. Винтовку, торбочку с ломтем хлеба, бутылку молока укрыл в траве, снял верхнюю рубань ку. Трава густая, сеянка — косу не вобьешь. Но Евтушик начал с росой, успел войти во вкус. Легкий ветер приятно обдувает лицо. Жик-жах, жик-жах! Ноги широко расставлены, если оглянуться назад, видны две ровные вытоптанные полосы.

Еще с вечера отпросился Евтушик у Якубовского. Косу отбил, брусок взял с собой, хоть он и сточился — наждачной приварки всего на мизинец. На всякий случай захватил еще и брусок, которым точит топор.

Второй год пошел, как тоскует Евтушик по работе. Покосить, походить за плугом, подержать цеп выпадает редко. Работа как заячий сон под кустом — один глаз прикрыт, другой смотрит.

В колхозе Евтушик должностей не занимал, делал что приказывали. Колхоз держался на мужской силе. Косить выходило тридцать мужчин. Он любил косьбу за гомон, многолюдье, острый, пьянящий запах привядшей травы, который всю короткую ночь дурманит голову. Неплохо зажила деревня при колхозе. Может, не так сытно> как весело. Хлеба на трудодни приходилось мало, зато привозили во дворы огромные возы картошки. Пудов по триста. Деньги зарабатывали зимой, трелюя лес. Платил леспромхоз. Выгонишь, бывало, за месяц пятьсот чистых, колхозу только за лошадей отчисляли.

Евтушику была по душе колхозная жизнь, рождавшая в людях чувство единения, сплоченности. Страха за завтрашний день не было. А как село отмечало праздники! Три дня Май, три — Октябрь, пробный выезд в поле, первая борозда, Красный обоз, выставка в районе. Да и старых праздников не забывали: Богатства не копили, жили как люди. Лозовица просто звенела от песен-. Да и зачем оно, богатство, если семья обеспечена, дети ходят в школу. Сам, если есть охота, можешь подаваться в город, можешь — на железную дорогу. Ни в город, ни на железную дорогу Евтушик не хотел. Вообще в Лозовице было мало отходников. Какой дурак променяет сельскую жизнь на беготню на службу по часам? Деревня — шестьдесят дворов, как кто. работает, слепому видно, мужчины — как дубы. Год от года шло к лучшему. Вот это болото, где росла одна осока, а в трясину по грудь проваливались, осушили. Двадцать колхозов вышли на осушку. Дорогу до Литвинова насыпали, радио в хатах заговорило. Еще б и электричество провели, если б не война.

Евтушик останавливается, вытирает рукавом потное лицо. Добрый кусок отмахал. Начал от первого коллектора и скоро дойдет до второго. Можно считать, полклетки выкосил. Если вырвется еще на день, сена корове на зиму хватит. Какого черта теперь сидеть в отряде? Но некоторым нравится цыганская жизнь. Едят несоленое мясо, отираются около чужих баб. Разбалуется за войну народ.

Евтушик оттачивает косу, острит ее бруском, воткнув рукоятку в податливый торфяной грунт, затем, прыгая через прокосы, идет к канаве. Вода в коллекторе— на самом дне, напиться не так просто. Раскорячившись, держась за берег руками, Евтушик носком лаптя выбивает на стенках канавы лунки, затем ставит в них ноги. Упадет на дно комок торфа, и напьешься не воды, а чаю.

Коллектор оползает, зарастает травой. Если еще год-два не чистить каналы, снова подступит болото.

Нагнувшись, Евтушик видит в темном зеркале воды свое заросшее лицо, косматую голову. Надо было бы побриться, постричься, да все некогда. Черпая пригоршнями воду, косец жадно пьет. Крупные капли падают на дно, звенят, как стеклянные. Вода сразу мутнеет.

Не только напился, но и руки вымыл. Легко зажил дядько Панас, мозолей — ни одной. Были ладони задубелые, твердые, как лошадиные копыта, теперь — мягкие. Панская жизнь. От винтовки мозолей не будет. Если походить с нею еще год, можно и от работы отвыкнуть.

Евтушик обедает, укрывшись в траве, положив рядом винтовку, немного вздремнул.

Даже короткий дневной сон плох, он размагничивает, портит настроение. Евтушик, снова взявшись за косу, мысленно возвращается к войне. Села выжжены, уничтожены, когда их поднимешь? Хату нелегко поставить, а то столько сел. Коней нет, коров, свиней становится все меньше. Где их возьмешь, когда немцев прогонят?

Его сторона уцелела. В Рогалях, Лозовице, Буйках, Прудке, Озерцах эсэсовцев не было. Кинулись догонять партизан в Лужинецкие леса, а оттуда, по большаку, подались дальше. В новых местах жгут. Где стояли Ковпак и Сабуров.

Евтушик думает о том, что надо, пока нажнут нового хлеба, достать хоть пуд муки, отдать хромому Амельке телячью шкуру — пускай выделает, сводить корову к быку. Корова яловая, вот-вот поднимется. Завтра он еще покосит…

Домой он возвращается затемно. Заброшенный двор: стреха в хлеву провалилась; ворота, ведущие со двора в огород, осели, не закрываются. Изгородь жена понемногу разбирает на дрова, так как в дровянике — ни полена.

Из-под крыльца выкатывается черный шустрый комочек, с визгом кидается Евтушику под ноги.

— Радуешься, что жива? — нагнувшись, Евтушик гладит собаку. — Нелегко, брат, теперь выжить. Но коль повезло, держи хвост баранкой. Мы с тобой, брат, еще на зайцев сходим.

Все время, пока хозяин, приставив к стене винтовку, разувается, развешивает на частоколе портянки, лапти, моет в выдолбленном из бревна корыте ноги, собака визжит и ластится.

В хате раскрыты окна, пахнет полынью — ее летом раскидывают по углам от блох.

— Две нормы выкосил, — хвалится жене Евтушик. — Еще завтра покошу, а там сложу стожок. Сено будет как чай.

Жена садится за столом напротив. Евтушик подвинул к себе миску и чуть не вскрикнул от удивления.

— Где ты картошки взяла?

— Молодая. Жалко портить. Только завязывается, так я стеблей не вырывала. Нащупала снизу рукой, где покрупнее. Через неделю можно копать.

В голосе жены — радость. Картошка — это жизнь.

Евтушику хочется чем-нибудь отблагодарить жену, и она говорит:

— Я тебе, Марья, гребень заказал. Из люминия, Есть там у нас один штукарь, мастерит. На той неделе принесу.

— Сам хоть живой приди.

Ночует Евтушик в хлеву, на сеновале. Хотя зона и партизанская, но все может быть. Нет ничего страшнее, когда схватят отца, поведут на глазах у детей.

Уже засыпая, сквозь сон Евтушик слышит тихое поскрипывание лестницы. Жена лезет на сеновал, ложится рядом. Еще через минуту слышит ее голос:

— Как придут наши, Панас, так будет ли тебе награда? Ты же так мучаешься…

— Будет, Марья. Мы с тобой именно тогда и заживем…

На другой день на болоте косцов стало куда больше. То в одном, то в другом месте шевелятся мужские, женские фигуры, слышится звонкий скрежет брусков.

Погодка на диво хорошая. Из-за лозняков поднимается солнце, роса блестит. Над канавами, коллекторами висят зыбкие полоски тумана, они тают на глазах.

До полудня Евтушик. старается, косит, а когда до намеченной границы, за которую он решил не переходить, остается один прокос, прячет косу. Вчерашняя трава изрядно привяла, местами даже высохла. Он переворачивает скошенные ряды, чтоб после полудня сгрести сено в копны.

Солнце припекает. Полдень. Евтушик берет винтовку, топор, идет нарубить для основы стожка лозин.

В лозняке хоть и небольшая, но тень. Прыгают, перекликаются мелкие пташки. Евтушик закуривает, чувствуя, как приятно кружится голова, деревенеют ноги. По стебельку ползет жучок. Он снимает его, кладет на ладонь, и тогда черный жучок прикидывается мертвым. Даже лапками не шевелит. Но когда он хочет взять его пальцами, жучок вдруг прыгает с ладони, исчезает. Евтушик посмеивается: мизерное создание, а свои у него секреты, хочет жить.

Неожиданно до слуха доносится непонятный гул. Евтушик приподнимает голову, немея от страха: низко, над самым болотом, как раз на лозняки, летит самолет.

Оцепенение продолжается один миг. В следующее мгновенье Евтушик хватает винтовку, становится на колени. А когда брюхо самолета с крестами-разводами на крыльях проносится немного сбоку от того места, где он сидит, он, целясь в кружок пропеллера, раз за разом стреляет.

Дикая радость охватывает Евтушика: на носу самолета показался дымок. Он ширится, расползается, и вот уже шугануло пламя. Самолет снижается, собирается сесть. Он, однако, далековато, за дорогой. Что есть сил Евтушик бежит туда.

Самолет наконец касается земли, подскакивает, тычется носом в торф. От него отделяется темная фигура, сразу исчезая в траве.

Евтушик наконец добежал. Самолет пылает, как огромный костер. Что-то трещит в нем, свищет. Даже страшно подходить.

Взяв винтовку наперевес, Евтушик осторожно крадется по траве. Он видел, как выпрыгнул летчик. Он где-то тут. Мысли скачут, мельтешат. Если он, Евтушик, приведет летчика, вот будет смеху. Только почему самолет полетел над болотом? Обычно летают над железной дорогой, хоть и нет ее, растащили, одна насыпь осталась.

На краю канавы Евтушик отчетливо видит след. Вода взбаламученная, черная. Теперь ему ясно, где мог спрятаться летчик. Под насыпью дороги вода течет через цементную трубу. Фашист, скорее всего, там.

Став на дороге, на том месте, где проходит труба, Евтушик палит из винтовки. Просто так, чтоб припугнуть. Через минуту из трубы вылезает летчик. Он немолод, без шапки, мундир испачкан грязью. На шее у него висит черный с блестящим кантом крест и еще два таких креста на лацкане мундира. С удивлением, страхом, ненавистью смотрит летчик на неопрятного, неуклюжего мужика, который победил его, прославленного аса.

Через три дня звено фашистских бомбардировщиков, снизившись над Буйками, уничтожает их начисто. Сначала с воздуха, пулеметными очередями самолеты поджигают хаты, хлева, а потом, сделав второй и третий заходы, на всем протяжении забрасывают деревеньку бомбами.

Фронтовые немецкие сводки необыкновенно коротки:

«Das Oberkomando der Wehrmacht gibt bekannt: im Ostfront wurde blos örtliche Kämpftätigkeit gemeldet…[7].

Началось лето. Затишье на фронте странное, тревожное.

Поезда летят как в пропасть. Нарастание движения на железной дороге Лобик и остальные, кто занимается подсчетом эшелонов, отметили еще в мае, но теперь число их увеличилось почти вдвое. Немцы что-то готовят. Платформы, нагруженные техникой, покрыты брезентом, а когда эшелон останавливается на станции, возле платформ прохаживаются часовые. Под брезентом на глаз можно определить контуры танков, других похожих на них машин. Из вагонов нередко выскакивают солдаты в новых комбинезонах, на платформах стоят пушки — Тоже новые, блестят свежей краской.

Ясно — немцы перебрасывают на восток из других мест воинские части и в первую очередь — новую технику.

Микола приносит сведения Мазуренке два раза в неделю. Придет в местечко, заглянет к Мите, Лобику, заберет бумаги, бинты, медикаменты — и назад. Приказ Адамчука убить Крамера Мазуренка назвал нелепостью.

Мите удается читать немецкие сводки либо в каменном двухэтажном здании на станции, где размещена канцелярия полка охраны, либо в бухгалтерии фельдкомендатуры, куда он носит счета из лесхоза. Но счетов мало, один-два в неделю, и, чтоб не бросаться в глаза, Митя визиты чередует.

В немецких сводках по-прежнему царит спокойствие. Бои местного значения под Темрюком, Новороссийском, реляции об успешном уничтожении партизанских сил.

Собираясь у Примака, Плоткина, хлопцы ломают голову над одним — где, когда начнется немецкое наступление? Они живут теми же заботами, что и в первый и во второй годы войны. Скоро начнется третий, и что принесет он в неслыханную, огромную битву, которая охватила мир? Даже на свою беду, горе, сожженные села и деревни они глядят сквозь призму фронтовых событий. Судьба войны решается не тут, в лесах, болотах, а на фронте. Если там — под Смоленском, Орлом, Харьковом — будет успех, то преступления, которые совершила эсэсовская дивизия, будут отомщены.

В сознании, однако, тяжким камнем — лето. В прошлом, позапрошлом году немцы в летнее время добились явных преимуществ. Красная Армия преимущества имела зимой и все равно не вернула всю утраченную территорию. Лето между тем наступило…

Перед Лобиком, на столе географическая карта. Линия фронта довольно прямая: Ростов, Курск, Орел, Рославль, Великие Луки… Где фашисты нанесут удар?

— Скорее всего, на Москву нацелятся, — заявляет Иван. — Сама логика подсказывает. На Южном фронте обожглись. За зиму отдали все, что захватили летом.

Митя возражает:

— Так и под Москвой же обожглись. Думаешь, ее не укрепили?

Теперь хлопцы спорят меньше. Они заняты делом, несут за него ответственность, прежней неуверенности нет.

Микола встречается либо с самим Мазуренкой, либо с Топорковым. Иногда на встречу приходит Миша Дудич, бывший местечковый школьник, который у Мазуренки состоит ординарцем и который в конце концов свел Миколу с десантниками.

Громы сожжены наполовину. В старой деревне, которая соединена с пристанционным поселком насыпью, огнем начисто уничтожена восточная часть. Станционный поселок, где стоит школа, уцелел.

Положение Миколы в Громах как будто прочное. Нынче занятий в школе нет, но на его приходы, исчезновения смотрят как на явление нормальное. Учителем он работал в Громах еще до войны и тогда часто ходил в местечко. При немцах носил повязку полицая. Все знают, что партизанской миной Миколе оторвало руку.

Характер у Миколы жесткий, на лице — злое упрямство. Никому он ничего не спускает, и его побаиваются.

В то же время Миколина прямота помогает ему легко сходиться с людьми. Круг его знакомых широк. Хорошие, приязненные отношения он было наладил даже со старостой Гнедком, которого прошлой осенью прошили пулей партизаны.

Хотя в Громах волость, но полиции там нет. На станции — только немецкая охрана. Это способствует подпольной работе, которой занимается Микола. Его походы в Малковичи, где живет тетка, всеми воспринимаются как должное. В большой, объемистой корзине он носит тетке соль, керосин, бруски зеленоватого мыла. От нее — картошку, жбаны с кислой капустой, яйца, сало. Солдаты так же, как Микола, ходят в Малковичи менять иголки и краску на харчи, поэтому на его походы смотрят сквозь пальцы.

Малковичи тоже частично сожжены. Западный край деревни, прилегающий к лесу, пустой и голый. Там только в последние дни возникла цепочка землянок, напоминающая издали нарытые кротами бугорки.

Мазуренка с Мишей Дудичем встретили Миколу в березняке. Поодаль, меж деревьев, мелькнула еще одна фигура, и в человеке, одетом в кожаную тужурку, он узнает Топоркова.

Миша стоит на посту, Микола с командиром десантников отходят от стежки, ложатся на землю. Капитан мельком пробегает глазами принесенные бумаги, хмурится. Спрашивает, однако, о другом:

— С бургомистром не клеится?

Месяц назад капитан посоветовал Миколе получить какое-нибудь задание от самого Крамера.

— Два раза был. Ничего не говорит. Он, видимо, в такие дела не вмешивается.

Мазуренка задумывается.

— Надо было б тебя как-нибудь укрепить. Только не знаю как. Может, сам подскажешь?

— Ничего со мной не сделается. Буду ходить.

— Ладно. Возьми немного денег. — Капитан дает Миколе завернутый в бумагу сверток. — Пей, гуляй, торгуй. Угощай всех сигаретами. А теперь слушай внимательно. Немцы скоро начнут наступление. Эшелоны, танки не просто так себе. Но общих сведений теперь мало. Нужны подробности. Какие танки, куда везут? — Бросьте на железную дорогу все силы. Там же у вас хлопцы по-немецки понимают. Может, что выудите. Только действуйте осторожно, не завалитесь. Провал теперь — хуже смерти. В Малковичи не ходи. Я тебе дупло покажу. Тайник. Можно даже два устроить. Туда будешь класть бумаги.

Около часа капитан водит Миколу по лесу, показывает тайники. На прощание приказывает:

— Сходи в Малковичи в последний раз. Там устроят маскарад. Не бойся, там наши люди.

Микола пошел. Перед двором тетки из огородов выскакивают трое вооруженных партизан. Хватают Миколу под руки.

— Ты чего шляешься, полицейская сволочь? — во все горло ревет огромный, с квадратными плечами силач. — Что тебе надо? Для немцев стараешься?

— Тетка тут живет. Соль несу…

— Мы покажем тебе тетку! На том свете увидишь!

Партизаны волокут Миколу во двор, к хлеву, сварят лицом к стенке, сами отскакивают.

Микола не на шутку перепуган. Его охватывает дрожь.

Неожиданно послышался незнакомый голос:

— Ладно, хлопцы. На первый раз хорошенько всыплем. Чтоб носа сюда не тыкал.

Миколу ведут в хату. Силач на этот раз скалит зубы:

— Ложись на лавку и кричи. Кричи как можно громче.

Микола ложится, на него кидают подушку, что есть силы лупят по ней шомполами. Гул такой — будто бобы молотят. Он кричит, вопит — сколько хватает мочи. Под окнами собираются бабы.

Из Кавенек, Дубровицы в местечковую больницу привезли раненых. Крестьянину, который наступил на мину, оторвало ногу, другого — ехал на телеге — так подкинуло, что, шмякнувшись на землю, повредил позвоночник. Есть случаи, когда подрываются кони, коровы. Партизаны ставят мины на большаках, проселочных дорогах.

У Крамера сидит Лагута, в общей комнате ждут приема еще несколько человек. Август Эрнестович вдруг выбегает из кабинета. Ошарашенный Лагута выходит вслед за ним.

Бургомистр возбужден — ни на кого не глядя, согнувшись, шагает из угла в угол. Посетители сидят на стульях, на подоконниках, некоторые стоят, прислонившись к стене.

— Варвары! — неожиданно взрывается Крамер. — Я говорю о лесных бандитах. До чего дошли — страшно подумать… Тех, кто хочет мирно жить, пихают на смерть. Вы понимаете, что значат мины в Кавеньках, в Дубровице? Бандиты мстят мирным деревням, которые немцы не сожгли. Нам с вами мстят. Мы — преступники. Нам можно отрывать руки, ноги, уничтожать, убивать…

Лагуте стало немного не по себе. Две недели назад, когда немцы сжигали деревни и людей в районе, бургомистр пел другую песню. Лагута тогда даже испугался. Донес- бы кто-нибудь — и крышка Крамеру, не посмотрели бы, что бургомистр. А вместе с ним полетели бы в пропасть и остальные. Как меняется человек! В чем же тут причина?..

Крамер между тем просто неистовствовал.

— Варвары, варвары! — захлебываясь и посинев от злобы, кричит он. — Ну, пускай партизаны сбросили десять, двадцать поездов. Пускай убили сорок, пятьдесят немцев. Немцам же только дай зацепку. А сколько потеряло население? Сто гибнет за одного. Весь народ готовы бросить в огонь, чтобы только оправдать свой лозунг: «Смерть, немецким оккупантам!» Не любят они людей, не берегут. Кто-то там наверху придумал лозунг, а для них — закон. Партизаны и до местечка доберутся, вот увидите. Они ненавидят нас за то, что спим в хатах, имеем еду, одежду. Все должны прятаться в лесу, как звери.

Неожиданно Крамер стихает. Согнувшись, по-стариковски шаркает по полу подошвами, возвращается в кабинет. Закрывает за собой дверь.

Местечковцы понемногу выходят из комнаты. Остаются агроном Спыхальский, заведующий мельницами Федосик и Лагута. Выждав минут пятнадцать, они все вместе заходят к бургомистру. Крамер уныло склонился над столом, перед ним — графин с водой, налитый до половины стакан. При входе посетителей бургомистр смахивает со стола бумажки от порошков. Взгляд потух, от былого возбуждения не осталось и следа.

— Подал заявление об увольнении, — слабым голосом сообщает Крамер. — Какой я теперь начальник, кто меня слушает? Сторож на кладбище. Но отговорили, даже пригрозили. Сам гебитскомиссар звонил.

Лагута не скрывает раздражения:

— А как мы, Август Эрнестович? О нас вы подумали? Если не забыли, то я своей должностью вам обязан. На черта мне был лесхоз? Работал бы просто лесничим. Думаю, другие то же самое скажут.

— Не горячитесь, Лагута. Ваша ноша — не моя. Вы за жизнь людей не отвечаете. Вы даже не знаете, что творится кругом.

— Что такое?

— Еще одно село сожгли. Бойки. Там, в лесу, о людях не думают. Мало им поездов, стали самолеты сбивать. Подстрелили один, а за это разбомбили село.

Лагута с облегчением вздыхает. Чудак этот Крамер. Сняв голову, по волосам не плачут. Просто разгулялись у бургомистра нервы. Надо его как-нибудь поддержать, а то еще наделает беды.

— На войне всегда так, — говорит он. — Не забивайте себе голову, Август Эрнестович. Ни вы, ни мы не виноваты. Вы держитесь за нас, а мы вам поможем. Население, я говорю о местечке, за вас горой. У кого хотите спросите. Нехай она сгорит, политика. Не надо никаких разговоров. Что будет, то будет. Вон слышно, советские самолеты Гомель бомбили. Ракеты навесили, бросали игрушки на город всю ночь. Так, думаете, там одних немцев побили! Хватило всем, и нашим и вашим. Однако же летчика за бомбежку не обвинят.

Крамер на глазах веселеет. Поднимается с кресла, потирая руки, ходит возле стола. Когда-то он уговаривал этих людей занимать должности, теперь — наоборот: уговаривают его.

Андреюк — мужчина расторопный, деятельный. Пользуется в местечке доброй славой, и все, кого болезнь принудила переступить больничный порог, стараются попасть к нему на прием. По оккупационным временам доктор живет неплохо. Имеет отдельный дом — стоит хоромина в глубине больничного двора под шатром старых, раскидистых берез. О хлебе тоже не надо особо ломать голову — клиенты с пустыми руками не приходят.

Проницательный глаз мог бы, однако, заметить, что благами жизни Андреюк не очень пользуется. В большом доме живет, как на вокзале. Покои пустые, мебели мало, нет даже обычных табуреток.

Мите квартира доктора нравится. Не много найдешь в местечке домов, где бы даже в знойные дни царила в комнатах прохлада, под ногами поскрипывали крашеные половицы, а для тайного разговора можно было найти укромный уголок.

С Андреюком Митя держит связь с зимы и успел много узнать о нем. При видимой решительности доктор немного пуглив. И еще склонен делать поспешные выводы» Меры предосторожности, которые он принимает, чрезмерны и даже смешны: его жена каждый день навещает жену бургомистра.

Однако бинты, медикаменты Андреюк добывает с завидной изобретательностью, сведений, касающихся местной жизни, у него хоть отбавляй, и, не выдержав, он иной раз сам их приносит Мите в лесхоз.

В больнице две изолированные палаты предназначены для немцев, немцами и обслуживаются. Бывает так, что больных солдат снимают с эшелона, направляют сюда, так как госпиталя в местечке нет.

— Гитлер готовит наступление, — в один из дней говорит Митя. — Эшелонов стало больше. Только неизвестно, куда направляются. Как-нибудь у солдат пронюхать бы…

Андреюк загорелся этой мыслью. Дня через три он сам заглянул к Мите.

— Солдаты не знают. Но месяц назад один служил во Франции, другой — в Норвегии. Фамилии я записал.

— Что ж, хорошо и это.

Эшелоны летят как в пропасть. Сбоку на немецких вагонах прибиты проволочные сеточки, куда вкладывается бумага с адресом назначения. Но теперь бумажек нет. Дни тревожные, напряженные. Заполняя подолгу — вечером и ночью — графы железнодорожных сводок бесконечными цифрами, квадратами, прямоугольниками и треугольниками, Лобик осунулся, похудел.

Третье лето гремит война. Летом немцам сопутствует успех. Неужели германская армия снова пойдет вперед и в сводках замелькают названия захваченных советских городов? После Сталинграда, после торжественной, наполненной радостью зимы это было бы особенно горько…

Но в самом воздухе носится что-то новое, что не позволяет думать об отступлении советских войск. Откуда взялось ощущение силы, где истоки его, корни? Может, это и есть тот дух войны, о котором хлопцы гадали, еще когда вражеская армия стояла под Москвой, а ход фронтовых событий не давал никакого просвета?

Да, дух войны переменился. У немцев — Харьков, Орел, Смоленск, они держат в кольце Ленинград, но солдаты, которых видят хлопцы каждый день, не те, что были. Не так ходят, разговаривают, по-иному отдают друг другу честь. Что-то у них надломилось.

Ветеринар Шкирман живет в городке. Детей нет — он да жена. Квартирка скромная, коммунальная. По характеру и даже по внешнему виду Шкирман — полная противоположность Андреюку. Он приземистый, полнотелый, медлителен в движениях, разговоре. Слова произносит нараспев, немного растягивая. В то же время ветеринар очень смешливый, он и на жизнь смотрит, выискивая в ней то, над чем можно посмеяться.

Шкирман работает в «Заготскоте», кое-что сообщает о хозяйственных намерениях фашистов. Так вот, они почти месяц никуда скот не отправляли, а теперь грузят двести голов. Коров, свиней. Адрес точный — Харьков, мясокомбинат. Оттуда специально приехал интендант.

Для прогулок в лес у Миколы сведений набирается порядочно. Местечко не наносится на географические карты, оно далеко от фронта, но через него пролегает железная дорога, и что-то про войну можно выведать.

Лобик приметил, что со станции Ивановка, где деревообрабатывающий завод, немцы возят не железнодорожные шпалы, как обычно, а сделанные на месте части бункеров. Сергей Столяров собственными глазами увидел новый немецкий танк. Ветер сорвал с платформы брезент, солдаты проморгали, поэтому Сергей, притулившийся между штабелями шпал, успел зарисовать одетое броневыми плитами страшилище с длинной пушкой. Хорошо все-таки иметь собственного художника!..

То, что глаз у Сергея наблюдательный, подтвердил еще один случай. Сергеев родственник Гриша Найденик, работающий вместе с ним, заметил, как солдаты швырнули под откос смятый клок бумаги. Когда эшелон скрылся с глаз, он поднял его, развернул. В газетном листе — скорлупа от яиц, колбасные шкурки. Гриша, наверное, бросил бы испачканную жиром бумагу, если бы не снимок, похожий на рисунок Сергея.

Газетка маленькая, войсковая, издается специально для солдат. Танк на снимке отчетливо виден. Его окружают танкисты в шлемах, внизу стихотворная подпись:

Steil reckt das Rohr dem Feinde entgegen…[8]

Сведения, которые хлопцы собирают, чтоб посылать в лес, занимают в их головах не очень большое место. По-прежнему они сходятся, обсуждают' фронтовые известия, спорят, и это есть то главное, чем ребята живут. Им даже в голову не приходит, что они делают что-то особенное, о чем позже, когда пора юности минует, будут вспоминать с гордостью. В жизни, по-видимому, всегда так: человек рвется вперед, всеми своими желаниями устремлен в будущее, а когда оглянется, то самое интересное уже осталось позади…

Полная неожиданность для хлопцев — похвала Мазуренки. Медалями обещал наградить. За сведения об отгрузке скота и Найденикову газету. Топорков шепнул Миколе — газету будто бы послали самолетом в Москву.

Началось!

О наступлении немецкие сводки сообщают высокопарно. Танковая битва призвана решить судьбу войны, спасти Европу от большевистских орд.

С другой стороны, сводки удивительно скупо освещают конкретные успехи наступления. Прошла неделя, вторая, названия прежние — Орел, Белгород.

Митя сходил к Шарамету, послушал советское радио. Сообщают q сотнях уничтоженных «тигров» и «фердинандов» — так называются новые танки и самоходки. Об отступлении наших — ни слова. Что-то новое происходит там, под Курском и Белгородом.

Немецкие газеты пестрят статьями о Европе, о ее древней культуре. Смысл прозрачный. Германия проливает кровь, защищая не только себя, но и все европейские народы.

Когда Митя идет на службу, минуя длинный ряд теплушек, загнанных в тупик, то именно в этом месте вспоминает Европу. В обшарпанных вагончиках действительно европейский люд: поляки, чехи, бельгийцы. Насильственно мобилизованные ремонтники немцев не любят, защищать себя не просят. С харчами у них туго, и они с утра начинают бойкую торговлю с мальчишками, меняя мыло, сахарин на яйца.

Дни стоят такие же, как тогда, когда началась война. С утра из-за дальнего леса выплывает солнце, блестит роса, перекликаются птицы. В полдень солнце пригревает крепко: край леса, разлапистые сосны на кладбище окутаны дрожащим маревом. Гремят короткие грозы, идут дожди. Все растет как на дрожжах. На поле наливается зерном колос. Спеют краснобокие яблоки, груши.

Тем временем лопнуло немецкое наступление.

Сводку Митя прочел в коридоре двухэтажного железнодорожного дома. Появилось желание сейчас же побежать к друзьям, поделиться новостью. То, что лишь предчувствовалось, вызывая надежду, тревогу, стало действительностью. С души будто камень свалился. Стоит теплое лето, и Красная Армия наступает. Сами немцы пишут…

Долго ждал Митя этого дня. Пора его юности, когда думается о жизни возвышенно, вдохновенно, когда, расправив крылья, хочется лететь в неизведанные дали, совпала с войной, с приходом фашистов, и они под корень подрубили высокие порывы. Фашисты хотели посадить человека в клетку. Мир, который намеревались построить, — мрачный, тесный. Места в этом мире для Мити не было.

Советское контрнаступление под Орлом, Белгородом — не только военная победа. Оно означает что-то большее. Все то, во что Митя поверил, учась в школе, читая книги, раздумывая над увиденным, оказалось правдой, принесенное фашистами — обманом, ложью…

Зашевелились союзники — захватили Сицилию. От нее рукой подать до Италии. Может случиться, что слишком жарко станет немцам летом сорок третьего года.

Лобик на станции: бригада сгружает балласт. Новость взволновала его не меньше, чем Митю.

— Если немцев остановили, значит, у нас больше танков, артиллерии, — говорит он. — Это не шутка. Я сам видел, сколько перло их техники.

— Пишут, что большевики наступают.

— Перемололи их технику и сами пошли вперед, — Лобик потирает от удовольствия руки. — Это перелом в войне, помянешь мое слово!

Если бы не было войны, оккупации, Иван перешел бы на третий курс института, Митя — на второй. Им не пришлось сидеть в институтских аудиториях, слушать профессоров, поэтому весь свой молодой порыв они устремили на военные дела. И они, обычные местечковые хлопцы, стали даже стратегами, так как их прогнозы нередко сбываются.

Прибыл эшелон. Лобик обвел его внимательным взглядом, сразу же направившись под станционные тополя, в уборную. Митя улыбается: если Иван уединяется вот так после каждого эшелона, то конспиратор он неважный.

События нарастают.

Под Орлом аукнулось, в Риме откликнулось. Муссолини испекся. Новое итальянское правительство возглавляет маршал Бадольо. Хлопцы собираются у Примака.

— Ось Берлин — Рим лопнула! — Лобик возбужденно размахивает руками. — Фашизм в Италии раньше, чем в Германии, начался. Муссолини не просто сняли — арестовали. Новый поворот государственной политики!..

Дуче Бенито Муссолини — такой же фюрер, как Адольф Гитлер. С какого времени начали арестовывать фюреров? Какие силы за этим стоят? Есть над чем задуматься. История творится на глазах, делает неожиданные повороты, дышит в лицо.

В комнату вбегает побледневший Микола.

— Меня Гвозд обыскивал, — сообщает с порога. — Хорошо, что в карманах ничего не было.

Подпольщики немеют. Когда первое замешательство проходит, Лобик начинает допрос:

— Не сей паники, расскажи толком.

— Что рассказывать? Шел от Мити, возле старого кладбища встретил Гвозда. Он прямо с хода: «Руки вверх!» Я поднял. Он обшарил карманы, пиджак, штаны ощупал.

— Спрашивал что-нибудь?

— Куда я ходил.

— А ты что?

— Сказал, что был в полиции, получал пенсию. Еще сказал, что буду на него жаловаться.

Хлопцы с облегчением вздыхают.

Микола сидит на диване понурившись. Лобик, Митя расхаживают по комнате. Год назад примерно в это время в местечке начались аресты. Забрали сначала Сергея, потом Митю. Но тогда они наделали глупостей. Сергей вернулся из леса, из партизанского отряда, на работу не пошел, дружил с Овсяником. На нем, если смотреть глазами полицаев, лежало клеймо, а он еще артачился.

Причина прошлогоднего провала в том, что они не умели маскироваться. Бродили по местечку с задранными головами, показывая немцам дулю в кармане. Сейчас другое дело. К их прошлому не придерешься: молодые, должностей не занимали. Все на немецкой работе…

Сев на диван рядом с Миколой, Митя говорит:

— Нас похватают только в том случае, если найдут доказательства. Тебя Гвозд почему обыскивал? Искал доказательств. Ему нужно что-то конкретное. Но подозрение есть, и это плохо.

Микола возражает:

— Разве в прошлом году нас не подозревали? Помнишь, Гвозд, встретив нас с тобой, попросил прикурить? Но карманы ведь не выворачивал.

Что-то действительно есть. Но что? Хлопцы теряются в догадках и не могут найти ответа.

— Тебя в Малковичах никто не видел? — спрашивает Митя. — Думаешь, немцы не имеют там сигнальщика? Сидит какое-нибудь тихое создание, понемногу капает.

Микола вскакивает, вместе с Лобиком вышагивает по хате.

— Я же рассказывал. Партизаны специально спектакль разыграли. Ставили к стене, били шомполами. Люди видели. Теперь я туда вообще не хожу. Кладу бумагу в дупло. Есть тайники.

Хлопцы думают-гадают дотемна. Мазуренка был прав, советуя входить в доверие к немцам. Но как такое доверие получить? К Крамеру Микола наведывался два раза, результатов его визиты не дали. Дело же вынуждает принять меры безотлагательно. Даже один раз не так просто выбраться из местечка. Микола же выбирается по два раза в неделю. Скорее всего, это постоянное мотание бросается в глаза. Даже у дурака может возникнуть подозрение.

— Надо сходить в полицию, пожаловаться на Гвозда, — говорит Лобик. — До немцев дойдет. Ты на полицейской службе потерял руку, получаешь пенсию. Живешь в Громах, семья в местечке. Чтобы помочь семье, занимаешься торговлей. Она же не запрещена…

Микола веселеет. Хлопцы намереваются менять тактику. Надо побольше покупать зажигалок, сигарет, сахарину. Чтобы такие вещи всегда были в кожаной судаку Миколы. Карманом, пришитым к белью, пользоваться нельзя. Бумаги надо прятать под стельку ботинок.

Еще больше поднимается настроение, когда хлопцы пришли к выводу, что полицейский шпик не от хорошей жизни обыскивал Миколу на улице. Разве тайный агент, который хочет иметь успех, будет так делать?

Знает кошка, чье мясо съела. Дела у немцев — швах, а уши есть и у Гвозда…

Словно туча нависают партизаны над местечком. Диверсии в нем самом: взорвана электростанция, подложена мина у восточного переезда близ путейской казармы.

Хлопцы догадываются — без местных помощников тут не обошлось. Значит, кроме них есть еще люди, связанные с партизанами. От этого тревожно и радостно.

Уничтожив целые сельсоветы, фашисты рассчитывали подрубить партизанское движение под корень. Получалось наоборот. Партизанам нужны продукты, одежда, и они стали заглядывать в деревни, что лежат при железной дороге.

Внешне местечко живет, как прежде. G утра выбираются на службу стрелочники, путейцы, рабочие разных мастерских, складов. По-прежнему действуют конторы, в которых щелкают на счетах бухгалтеры и счетоводы. Но это скорее видимость жизни, ширма, которой прикрывается ненадежный, неустойчивый оккупационный быт.

На станции, где отирается тьма военных, можно купить разную мелочь — пачку сигарет, зажигалку, буханку заплесневелого солдатского хлеба. Люди работают задаром, так как марки, рубли ничего не стоят. Пайков, кроме полицаев, никто не получает.

Немцы придумали выход: если у человека есть хозяйство — то дулю ему, а не хлеба. Землю же засевают все — кто служит и не служит.

У служащих все же есть преимущество: каждый месяц они получают по килограмму соли. Местечковцу за килограмм надо отдать курицу или двадцать яиц.

Алексей Примак — ремонтник на почте. Связь партизаны укоротили, оставив телеграфные столбы только возле железной дороги да в самом местечке. По этой причине бывают дни, когда никакой работы у Алексея нет. Отметившись в конторе, он слоняется по местечку.

Примаку попадается на глаза высокий худощавый парень лет двадцати двух, аккуратно, по-городскому одетый. С беззаботным видом он похаживает по улицам, заглядывает в столовую, в парикмахерскую, под вечер Примак видит его на станции.

Незнакомых людей в Батьковичах немного, и Примак заинтересовался им. Узнал — парня зовут Борис Аксамит, квартирует у жены эмтээсовского механика Франи Бейзик, в местечке организовывает службу Красного Креста.

Необычная Аксамитова служба настораживает. Немцы жгут деревни, людей, а тут вдруг Красный Крест?

Случилось так, что Примак, сидя на столбе и прикручивая на крюк чашку изолятора, увидел уполномоченного Красного Креста — он входил во двор к женщине. Перед тем как войти в хату, Аксамит вынул из кобуры — она у него сзади под пиджаком — пистолет, переложил в карман.

Примак рассказывает об увиденном Мите. Теперь его постоянное задание — следить за Аксамитом. Через неделю можно сделать некоторые выводы. Уполномоченный Красного Креста не просто навещает женщин, а выбирает тех, у кого мужья в армии.

Примаку удается поговорить с женщиной, у которой был Аксамит. Она сначала таится, теряется. Уполномоченный Красного Креста приказал держать язык за зубами. Но Аксамит — приблуда, а Примак — свой, местечковый, и она признается во всем.

Этот высокий (женщине он сразу не понравился) сказал, что ее хозяин в плену, в Бобруйском лагере, и хочет с помощью Красного Креста получить письмо из дома. Но почему сам не написал? Как верить на слово чужому человеку? Что-нибудь написать женщина отказалась. Поступила, конечно, правильно.

Про Аксамита ясно — шпик. Ясно, почему прикрывается Красным Крестом. На чувствах мужа к жене, детям можно сыграть. Особенно если такой человек находится за проволокой.

Аксамит бродит по местечку. К солдаткам больше не заходит. Примаку удалось еще с одной поговорить. Как и первая, она ничего мужу не написала. Хлопцы успокаиваются.

Но Аксамит задает новую загадку.

От Фраки Бейзик он перебирается на Вокзальную улицу, сняв комнату у медицинской сестры Стаси Машинской. Комната имеет отдельный выход. Связи, которые Аксамит заводит, просто неожиданные. К нему приходит ремонтник с железной дороги Ничипор Хадоська, бухгалтер Пилятичского лесничества Виктор Цыбулька, учитель Тадеуш Капуста.

Стася Машинская работает в больнице, подчиняется Андреюку. Она очень привлекательная — высокая, стройная. Другой такой красивой женщины в местечке, наверно, не найдешь.

Аксамитовы замыслы разгадывает Андреюк. Стася рассказывает, кто к шпику приходит. Разговор подслушать нельзя: комната отделена глухой стеной.

Что-то странное происходит у Аксамита. Гости приходят поодиночке, сначала он вел с ними тихие разговоры, теперь — кричит.

Что объединяет клиентов Аксамита? Наверное, то, что они казались безразличными к политике. Торчали в кино, пили, играли в карты. Доигрались.

Цыбулька даже женился. Повисла на шею грудастая, с большими глазами девка, старше его лет на десять. Цыбулькина жена — приезжая, хозяйства у нее нет. На какие капиталы живет молодая семья — неизвестно.

Что же касается Тадеуша Капусты — дело другое. Он приемный сын станционного пенсионера, телеграфиста Поперечки. До войны окончил десятилетку, немного учился в институте. В начале войны Тадеуш был в армии. Попав в окружение, вернулся в местечко. Какое-то время он даже заведовал начальной школой, но вдруг отказался от должности, нанявшись дровосеком в лесхоз. Теперь колет дрова под окнами комнаты секретарш, а утомившись, идет к ним балагурить. Тадеуш остроумный, и девчата к нему льнут.

Когда Митя ходил на свидание с партизанами, Адамчук передал три записки, и одна из них была адресована старому Поперечке. Записки немного смешные. Адамчук в этих записках ругал немцев, укорял за бездеятельность тех, к кому обращался.

Странные вещи бывают на свете: с отцом хотят наладить связь партизаны, с сыном — немцы. Митя передал по адресу одну записку, две еще лежат в застрешье. Не имеет смысла втягивать старого Поперечку в опасные дела. Он глухой, хворый, еще в мирные дни боялся собственной тени.

Дни идут, Аксамит водит к себе Цыбульку, остальных, но хлопцы не верят, что те станут ему помогать. Если шпик их даже опутает, то навредить они партизанам не смогут. Кто они, в лесу будет известно.

Кроме Гвозда, Аксамита есть еще один, который следит за всем, вынюхивает. Но этот низенький, лысоватый человек — он поселился рядом с фельдкомендатурой — даже не делает из своей профессии тайны. Бегает с котелком на воинскую кухню, приглашает к себе полицаев, которых партизаны выгнали из деревень.

Немцы просвистели наступление, так неужели они надеются выиграть войну с помощью шпиков?

Увлеченные слежкой за Аксамитом, подпольщики не заметили, как и когда исчезла из местечка Франя Бейзик.

Начинается пора жатвы.

Местечко живет тем, что посеяно на огороде и в поле. Колхозных коней, тракторов нет, их угнали на восток. Но за два года подросли жеребята, ходить в упряжке за плугом приспособили коров — земля не пустует. Засеяно все: лесные делянки, залежи, песчаная неудобица.

Интересно одно: к лишней земле люди не рвутся. Колхоз тут был восемь лет, большим урожаем особенно не удивлял и все же заставил людей по-другому взглянуть на жизнь. Земли брали столько, чтоб только прожить. По одному-два гектара на семью. По пять — у Зуя, да еще у двух-трех таких, как он, торбохватов.

Помногу земли засевают лесничие, агрономы земельной управы, но им это недорого стоит, так как все обрабатывается чужими руками.

По вечерам висят над улицами серые тучи пыли. Скрипят, качаясь на колдобинах, нагруженные снопами возы, возвращаются с пастбищ, бодаясь, коровы. По дворам, усевшись вокруг разостланной постилки, старые и малые обивают снопы. Наиболее расторопные успели настлать в хлевах небольшие тока, стучат цепами. Хлеб есть. Старый дедовский обычай не подводит. Но зерно придется припрятать. В занятых партизанами окрестных селах немцы дулю смоляную получат, а тут поставки будут драть. Недаром полицаев в местечке как собак нерезаных.

Выросла молодая картошка, огурцы, созревают помидоры. Не пропадет местечко…

В лесхозе — тишина. Два дня Митя возил с поля снопы, на службу не ходил, но его отсутствия никто не заметил. Кощей — непосредственный Митин начальник — переменился на глазах. Зиму крюком торчал за столом и других заставлял сидеть. Теперь махнул на все рукой. Если и появится на работе, то посидит час-два и исчезает. Видно, дошло до Кощея, что не до балансов теперь.

Бухгалтеры, картотетчики рады стараться: разводят тары-бары, курят, со смаком обсуждают новости. После обеда, спрятав в шкаф бумаги, потихоньку смываются.

С Лагутой произошел неприятный случай, и он тоже на службе не показывается. С неделю назад ездил лесничий в Росицу посмотреть накошенные ему стожки сена и на болоте, недалеко от совхоза, напоролся на партизан. Машину партизаны изрешетили, шофера убили, а лесничий уцелел просто чудом. До вечера полз по коллектору, по грязи, тине, пока добрался до поселка, и теперь болеет.

Кончается месяц. Митя сидит в конторке, составляет кассовый отчет. Во второй половине дня в комнату заходит плечистый парень в немецком мундире. У него смуглое широковатое лицо, серые глаза, Митя сразу видит, что он не немец. На мундире нет нашивок с орлами.

— Старший лейтенант Михайлов, — называет себя парень. — Командир рабочей железнодорожной роты. Как мне оформить наряд на лес?

Об этой роте Митя знает. Ее солдаты живут вместе с немцами в двухэтажном станционном доме, но оружия не имеют. Их бросают на ремонт железной дороги после партизанских диверсий.

— Идите в лес, тогда не надо наряда, — глядя лейтенанту в глаза, говорит Митя.

Он сам не знает, почему отважился ответить так двусмысленно. Может, потому, что лицо у человека, который надел немецкий мундир, очень уж русское, открытое, приветливое. Трудно поверить, чтобы человек с таким лицом был предателем.

Лейтенант встрепенулся, но взгляд выдерживает.

— Я бы пошел, да не знаю дороги.

— Дорогу можно показать.

Даже странно немного. Без проверки, пароля, без долгих расспросов лейтенант и Митя понимают друг Друга.

Лейтенант садится, рассказывает о себе. Он из Ленинграда, прошлым летом под Воронежем попал в плен. В лагере, в Чернигове, чуть не умер с голоду, поэтому согласился поступить в рабочую команду. Зимой их одели вот в эти мундиры. Может, кончится тем, что дадут винтовки…

— Вырваться не пробовали?

— Была одна девушка. В Гомеле. Обещала помочь. Но немцы схватили…

Митя с минуту думает.

— Без девушки не могли?

— Кто меня в такой шкуре примет? — Лейтенант тычет рукой в грудь. — Чем докажу, что в своих не стрелял?

— Примут. Вы один или еще есть?

Губы у лейтенанта дрожат, на глазах слезы.

— Дорогой товарищ! Помогите… Мы не изменники. Вся рота пойдет. Восемьдесят человек. Нам бы только одно слово. Что нас возьмут.

У Мити есть пачка листовок, адресованных полицаям. Но давать их лейтенанту не хочется.

За час обо всем договариваются. На сборы Михайлов просит месяц. Митя советует действовать осторожно, солдат агитировать поодиночке, фамилий не называть.

Еще вчера Митя ничего не знал о лейтенанте Михайлове, а сегодня они единомышленники, связаны тайной, раскрыть которую — значит погибнуть одному и другому.

Военное, оккупационное время с его высоким, щемяще-отчаянным настроением самоотверженности нельзя понять, если подходить к нему с обычными мирными мерками. Без справок, свидетельств находил тогда человек дорогу к сердцу другого человека. Угроза, нависшая над целым народом, вызывает в душах людей могучие силы единения, сметает барьер подозрительности, недоверия, и, видимо, в этом секрет атмосферы того неповторимого времени.

Про Аксамита ходят странные слухи. Будто выгнал его из кабинета Крамер, кричал на него, топал ногами.

Что надо шпику от бургомистра? Какие новые закручивает петли?..

По вечерам хлопцы собираются у Веры. Сидят под яблонями в саду, разговаривают, хохочут. Плоткин играет на мандолине, Примак — на гитаре. Мягкие плавные звуки плывут со двора, сливаются с голосами, шорохами вечерней улицы. На эти вечеринки Сюзанна не приходит, и Мите грустно. Обида на нее постепенно растаяла, он снова хочет увидеться, поговорить с девушкой. Сюзанны в местечке нет. Будто прилипла к своим Сиволобам, хотя занятия в школе давно кончились.

Из Вериного сада компания направляется в кино. Шутки, взрывы смеха не прекращаются и на улице, и каждый, кто встречает веселую компанию, вправе подумать о беззаботной молодости, о том, что она своевременно отдает дань радости, утехам своей поры.

Немецкие кинофильмы, которые раз или два в неделю показывают в клубе, как и раньше, рисуют надуманную, ненастоящую жизнь. Какие-то люди катаются на лыжах с гор, ночуют в заброшенной хибарке, охотятся за оленем. Среди мужчин — одна женщина, она сломала ногу, мужчины по очереди несут ее на руках, и каждый говорит о своей любви к ней…

Из Громов Микола приносит магнитную мину, сероватый, величиной с куриное яйцо, термитный шарик, и в бутылке керосина несколько мелких фосфорных шариков. Однако первоочередное задание — иное. Партизаны хотят знать расположение хлевов, кошар, построек в бывшем совхозе Росица.

Карту сделает Шкирман, он бывает в Росице по службе. С остальным можно повременить.

В последние дни Митю охватывает смутная тревога. Откуда она, в чем причина? Год назад в эту пору его выпустили из тюрьмы. Могли не выпустить. Сколько всего произошло за этот год!..

Ночует Митя в хлеву, на сене. Сквозь дыру в крыше видит одинокую звезду, которая мерцает, переливается далеким, таинственным светом. Под какой звездой он родился?.. Видимо, во все времена люди тревожились за свою судьбу, потому и гадали по звездам.

Ночью местечко спит. Изредка слышны выстрелы то в одном конце, то в другом. Полицаи нервничают и, наверное, таким способом напоминают, что стоят на страже. Тяжело дышит корова, сонно перекликаются на шестке куры. Сено пахнет привядшей травой, и запах этот такой сильный, что дурманит голову.

Вечером, возвращаясь со службы, Митя забежал к Андреюку. Тот поставил на стол графин с самогонкой. Может, потому, что на душе неспокойно, Митя пил, сколько наливали. Спит теперь непробудным сном.

Под утро Митя чувствует: кто-то тормошит его. Митя раскрывает глаза, слышит голос Шарамета.

— Беда, — шепчет Василь. — Гримака арестовали, нашли бумажку. Там написано, чтоб установил связь с тобой. Мне Гвозд сказал.

Хмель как рукой снимает. Лихорадочно бьется мысль. С Гримаком Митю ничто не связывает, опасности с этой стороны нет. Раза два был у бухгалтера финотдела, вели общие разговоры. Почему Гвозд сказал Шарамету?.. Может, потому, что доводится какой-то родней по жене. Какая записка, кто написал? Мазуренка пользуется кличкой. Мог сам Гвозд подкинуть. Провокация!.. Но арестуют все равно…

— Что думаешь делать? — обеспокоенно спрашивает Василь.

В хлев тем временем заходит мать.

— Надо уходить в партизаны, мама. Сейчас же, пока не рассвело…

Мать плачет.

— Куда я с детьми? Схватят, пока дойдем. Иди один. Пусть нас тут стреляют…

Нет, уходить одному нельзя. Могут прицепиться к Лобику, Миколе. Немцы только того и ждут. С Михайловым договоренность. Искрой в сознании мелькнула догадка: если не провокация, тогда один Адамчук мог написать фамилии. Гад! Вместе с Гримаком был в лесу, выдавал склады, теперь за шкуру дрожит.

— Не волнуйтесь, — говорит Митя, выпроваживая мать из хлева. — Идите спать.

Из застрешья, из тайника Митя достает пачки листовок, подготовленные для полицаев, делит на две части. Большую отдает Шарамету.

— Раскидаешь в полиции. Натыкай где только можно; Напишем еще специальные записки Гвозду и начальнику полиции. Я тебе их утром отдам.

План у Мити такой. Немцы хватятся, когда кто-нибудь из полицаев принесет им листовку. Записки, адресованные Гвозду и Зыскевичу-Будиловскому, надо просто подкинуть немцам. Почерк Адамчука подделает Сергей. Образец есть — Адамчуково послание, которое Митя так и не передал старому Поперечке.

Расчет простой. Если Адамчук посылает записку Гвозду, то шпик не так чист. Ведет шашни с партизанами, служит и вашим и нашим. Его донос на Митю можно воспринять как поклеп. Может, и Грймаку Митя поможет?

Митя бежит к Сергею. Еще очень рано, только начинает светать. Сергей трет сонные глаза, вначале ничего не понимает.

— Подделай почерк, как в этой бумаге, — объясняет Митя. — Только точно, чтоб не подкопались. Напиши Гвозду и Зыскевичу по нескольку теплых слов. Мол, знаем о вас, благодарим за помощь…

С Гримаком случилось вот что.

У Гопалы, кожевника, который выделывает шкуры, была свадьба — выдавал замуж дочку. Гопала — человек здесь новый, живет на окраинной улице, за которой до самого леса поле. Кроме родни, соседей Гопала пригласил в хату нужных людей — бухгалтера Гримака, который работает в финотделе, контролируя доходы ремесленников, и Гвозда — он, по существу, компаньон, забирает у Гопалы товар, из которого тесть шьет сапоги. Полицай Базыль Круглый, по прозвищу Лататай, притащился сам. Не пропустит ни одной гулянки.

Застолье богатое. Столы ломятся от обильного угощения.

У Гримака приподнятое настроение.

Недели две назад сотский из Кавенек зашел в управу, на ухо шепнул Гримаку, что его хочет видеть нужный человек. Сев на велосипед — в Кавеньках порядком наросло недоимок, — бухгалтер финотдела съездил в деревню и там, в кустарнике, за огородом сотского, встретился с Адамчуком.

Адамчук требовал: надо убить Крамера. Гримак ничего не обещал. Он понимал, почему дорожный мастер жаждет крови: боится свидетеля. Крамер знает, что именно Адамчук выдал место нахождения партизанских складов, назвал тех, кто был в отряде. У самого Гримака руки чистые: тогда, в сорок первом, из леса он пришел последним.

Гримак решил уйти в лес. Лучше самому взять винтовку, чем быть сообщником Адамчука. Дома Гримак припрятал самые ценные вещи, предупредил жену. Детей нет, нет больше смысла прятаться в норе, а тряпье наживут.

За столом у Гопалы Гримак оказался рядом с Гвоздом. Бухгалтер пьет часто, не дает передышки и соседу.

По натуре Гримак человек добрый, немного беззаботный, а если подвыпьет, то еще более общителен с людьми.

— Слушай, Левон, — говорит он, обняв раскрасневшегося Гвозда за плечи. — Не пора ли нам с тобой подумать о спасении души?

Ты о чем говоришь?

— Про лес говорю. Из немецкого наступления вышел пшик. Наши придут, спросят, что делал?

Гвозд побледнел. Стукнув кулаком по столу, он закричал на всю хату:

— Люди, он зовет меня к бандитам! Он сам партизан, люди!

Такого оборота Гримак не ожидал. Нервы его сдали. В одно мгновение он перевернул стол, бросился за дверь.

Гримак, очевидно, убежал бы, так как уже почти достиг полоски ржи за околицей, если б не ринулся вдогонку дюжий как конь полицейский Лататай. Догнал, заломил за спину руки.

Когда Гримака вели через сутачки — так называется проулок между огородами, — Гвозд под видом обыска сыпанул беглецу в карман горсть патронов к нагану.

Вечером жандармы перетрясли Гримаковы пожитки, арестовали жену.

4

Освобождены Орел, Белгород…

Вот и произошло то, о чем было столько дум и тревог. Отныне лето не служит немцам, сказка про русскую зиму кончилась. Больше не пойдет вперед, подымая по дорогам, большакам густые облака пыли, храброе германское воинство. Не будет в немецких сводках сообщений о внезапно захваченных чужих городах, громких реляций, народного срама, особенно трудно, остро пережитого теми, кто оказался под немцем.

Москва это понимает, салютует войскам сотнями пушек. Первый за войну салют! На нашей улице праздник…

Огненно-радостного, возвышенного, ни с чем не сравнимого настроения Мите хватает на то, чтобы по-прежнему встречаться с товарищами, забывать об опасности, которая ходит по местечку в образе жандармов, полицейских, шпика Гвозда.

После подкинутых листовок и записок жандармерию охватила паника. Не тронули пока никого. Разматывают жандармы клубочек. Гвозд, видно, насчет Мити закидывал удочку. Знает, что он якшается с Шараметом.

Гримак был последним партизаном из числа тех, которые когда-то вернулись в местечко. Таки и его съел Гвозд.

Час настает. С местечком надо расставаться. Только бы выиграть несколько дней, чтобы успеть завершить начатое с Михайловым, перебросить в лес его солдат, уговорить мать, тетку. Да и замену надо подыскать для работы с Мазуренкой. Лагута на службе листом стелется. Приглашает Митю в кабинет, предлагает, как равному:

— Может, табак нужен? Могу выписать пачек пять. Если покупать на марки, не хватит зарплаты…

Видно, что-то прослышал Лагута. Странного в этом ничего нет. Адамчуков почерк кто-нибудь да узнавал.

Митя берет махорку. Старший лесничий давно потихоньку помогает ему.

Митя не ходит в казарму, да и Михайлов не появляется в лесхозе. Надо соблюдать осторожность. Встречаются возле станции, у штабелей дров, когда начинают нависать сумерки.

Михайлов сгруппировал ядро, за которое ручается. Двенадцать человек. За каждым стоят еще двое-трое. Говорить обо всей роте пока еще рано. Даже приобщенных к подполью людей не просто вывести из местечка. Оружия нет, идти надо — самое близкое — за Дубровицу. Немцы могут похватать всех, как цыплят.

— Примут нас? — допытывается Михайлов. — Хоть бы подослали листовочку. Для меня это очень важно. Людям покажу.

Митя вытаскивает из-за пазухи газету, отдает лейтенанту. Газета районная, батьковичская, — и такую стали выпускать партизаны. Размером в четверть обычного листа, издается на белорусском языке. Михайлов радуется как ребенок. В группе, которая вокруг него сплотилась, есть русские, украинцы, даже казах и грузин. Но ничего, поймут и по-белорусски.

Митя просит:

— Достань мне немецкий мундир. Такой, как у тебя. Лейтенант удивляется.

— Зачем тебе?

— Чудак! Неужели ты думаешь, я буду вечно тут торчать? Сам в лес пойду. Я же немецкий язык немного знаю, — может, где надо, сойду за немца.

Лейтенант смотрит на Митю с уважением, хлопает по плечу.

— Достану, браток, не волнуйся. Хорошо, чтоб вместе попали. Мы б с тобой еще повоевали. Дорваться бы мне только до винтовочки!..

Митя лейтенанта не обманывает. Предчувствие такое, что он доживает в местечке последние дни. Мать, тетка понемногу переносят вещи на Залинейную улицу. Оттуда рукой подать до Росицкого поселка, где живет двоюродный брат матери. Приютит где-нибудь семью.

Освобожден Харьков. В наступление перешли все фронты. Каждый день Красная Армия освобождает какой-нибудь город. Союзники высадились в Южной Италии. От событий кружится голова.

Митя благодарен судьбе, что дожил до светлого дня. Собственными глазами увидел позор врага, растерянность, панику в его стане. Как высоко несли немцы головы в сорок первом, когда занимали местечко. Презрительно, свысока глядели на пыльные улицы, деревянные хаты, на скромно одетых, унылых жителей. Сколько расстреляли, уничтожили, сожгли людей! Теперь им все это вылезет боком…

Местная власть расползается, как гнилая тряпка. Снова, как в предвесенье, после Сталинграда, побежали в лес спасать души самые активные немецкие приспешники. Агронома Пахилку еще можно понять: эсэсовцы изнасиловали жену, но и начальник земельной управы Спыхальский тоже подался в партизаны. Ходил как сытый боров, засевал по десять гектаров земли, бил конюхов по лицу. Странно, но первыми опомнились как раз те, кто имел загребущие руки и таки хорошо погрелся возле немецкого огонька. Опанас Бобок дезертировал из армии, заведовал пекарней, жадный, хитрый Халимоник был его помощником. Хлеба имели вволю, меняли на золотые, серебряные вещи. Удрали вместе, на поживу полицаям даже шмуток не оставили.

Немцам теперь не до Мити, не до Миколы. Зато им самое время действовать.

Термитный шарик у Краснея. Он должен поджечь овчарню. Овцы в хлеву, на луг их, как коров, не выгоняют.

Митя не спит, поглядывает в ту сторону, где размещены колхозные хлева. Чувствует себя так же напряженно, как в прошлом году, когда они с Гарчаком подложили под рельсы мину и, вернувшись в будку, он ждал взрыва.

Минула полночь, а пожара не видать.

Наутро возле дровяного склада Митю с нетерпением ждал Красней.

— Гадость получилась, — объяснил он смущенно. — Сделал специальный ящичек, изнутри фанеркой перегородил. Снизу — спиртовка, сверху на фанере — шарик. Прибежал на рассвете в хлев и даже испугался. Спиртовка горит, пламя шарик лижет, а он хоть бы что. Раскалился— руками не притронуться. Надо, наверное, оболочку соскрести.

Хитро придумал Красней. Пока фанерка прогорит, можно к полицаю в гости заявиться, пить вместе самогонку.

5

Сюзанну Митя встретил в переулке между аптекой и базарной площадью. Тревожной птицей забилось сердце. Стоял, глядел на нее, полнился радостью от встречи. Хотел спросить, почему так долго не была в местечке, но промолчал. Все слова укора, накопившиеся за лето, сразу исчезли.

Она начала разговор первая:

— Не обижайся, Митя. Тогда, весной, не хотела говорить. Стыдно было… Приставал один немец. Два раза был у нас. Напьется и лезет. Ну, мама меня выслала… Я сюда приходила, но боялась показаться. Теперь он уехал…

Лучше бы она молчала. Мите неприятно. Стыдно.

— Как ты там учила? — спрашивает он, чтоб только о чем-то спросить.

— Какая учеба? Ни книг, ни тетрадей…

— Пойдешь опять?

— Вряд ли.

ОН и постояли несколько минут, ведя пустой, никчемный разговор, потом Сюзанна спохватилась:

— Приходи ко мне вечером. Обещаешь?

— Приду.

До вечера неприятное ощущение развеялось. Она такая, Сюзанна. В прошлом году, когда записали в Германию, заразилась оспой, теперь — убежала в Сиволобы. С другими девчатами Митя ведет разговоры о войне, о немцах, шутит, смеется, с Сюзанной — не может. Он не раз пытался вызвать в воображении ее лицо, фигуру, но образ девушки расплывался, оставляя в душе смутно-радостную тревогу.

О Сюзанне Митя думать не может — мечтает. Воспоминание о ней рождает в душе какой-то трепет, порыв, хочется сделать что-нибудь необыкновенное, удивить ее, поразить. Но между этим невидимым, глубоко скрытым в груди порывом и тем, как Митя себя ведет, оставшись наедине с девушкой, — непреодолимый рубеж. Он с ней неповоротлив, молчалив, а если говорит, то не о том, о чем хотелось бы. Даже когда встречает Сюзаннину мать, он старается пройти незамеченным.

Подсознательно Митя чувствует, что Сюзанна не понимает его. Ей нравятся живые, разбитные, такие, как Галемба, как этот бухгалтер Цыбулька. Митя сам мог бы быть таким, если бы захотел, да только не с Сюзанной. Отчего это?

В сумерки Митя подходит к Сюзанниному двору. Она уже ждет его. Сидит на лавочке под яблоней, надела синюю блузку, которая очень ей к лицу. Он присел рядом, закурил сигарету.

— Ты куришь? — удивленно спросила она и почему-то тихо, радостно засмеялась.

— Учусь.

— Я не понимаю, зачем люди курят?

— Привычка. Поднимает настроение.

Вечер теплый, тихо, небо густо усеяно звездами. Такие вечера бывают на склоне лета, когда оно уже отбушевало, открасовалось, но еще не поддается осени. Зашуршав листьями, срывается с ветки, стукается о землю яблоко, за ним — другое.

Прошлым летом Митя сидел с Сюзанной на этом же месте. Проходя мимо ее двора, сада, он вспоминал ту дивную ночь, и в груди сладко, тревожно щемило. Он до мелочей помнит запахи, звуки, шорохи проведенной с Сюзанной ночи, тени деревьев, вот этот заборчик, хату напротив, слова, которые она тогда сказала ему, теплоту ее тела, прикосновение ее волос к его щеке. Незабываемых воспоминаний одной ночи хватило на весь год. Но как за этот год переменился мир, все стало другим, новым!

Сумерки сгущаются. Митя обнимает, целует Сюзанну, прижимает к себе. Она не противится, клонится к нему, как трава под ветром. Он чувствует ее неспокойное тело, всю ее — мягкую, податливую. Они задыхаются от наплыва чувств, и Митя уже не может разобрать, то ли собственное, то ли ее сердце так громко стучит. Когда они были уже совсем близки к тому, чтоб переступить последнюю межу, разделяющую их, Митя вдруг трезвеет, легонько отстраняет от себя Сюзанну. Не теперь, не здесь!.. Он не раз думал о самых близких отношениях, какие бывают между мужчиной и женщиной, думал, что это будет и у него с Сюзанной. Но не так, не крадучись, не с оскорбительной поспешностью…

— Видать, я скоро уйду отсюда, — придя в себя, говорит Митя. — Будешь меня ждать?

— Куда уйдешь? — Голос у Сюзанны испуганный.

— Сама знаешь. Мог быть там давно. Так вышло. Она задумывается, молчит.

Потом восклицает:

— Ты у меня клятву возьми! Крепкую-крепкую. Чтоб я сама себя боялась.

— Не надо клятв. У каждого — своя дорога. Нас ничто не связывает. Но я люблю тебя. Ты знаешь.

Сюзанна опять молчит. Потом говорит совсем о другом:

— Все может погибнуть. В Сиволобах немцы лагерь строят. Там, где шоссе сходится с железной дорогой. Обносят колючей проволокой голое поле. Даже страшно подумать…

В этот момент ослепительно блестящий столб огня вырывается в том месте, где стоят колхозные хлева. Пламя ширится, захватывает новое пространство, и вот уже ясно виден ряд длинных хлевов, темная лавина хат по левую сторону улицы, разлапистые сосны на кладбище.

— Я боюсь, Митя. Где пожар?

— Не бойся. Что-то у немцев горит. Пускай горит!..

Митя счастлив, что именно в эту минуту сидит он с Сюзанной. Голос его возбужденный, радостный. Сюзанна могла бы почувствовать Митины волнение и радость, но она думает о другом.

— Как ты пойдешь? Ночуй у нас. Я тебе постелю на диване.

Пожар в самом разгаре. Звезды поблекли, небо полосуют багровые сполохи. Раздается длинная пулеметная очередь, вслед за ней — беспорядочная винтовочная стрельба… Немцы и полицаи успокаивают себя. Потому и начали этот бедлам.

Во дворе напротив кто-то тревожно переговаривается. Выходит мать Сюзанны, с минуту стоит на крыльце, вглядывается в пожар. Наконец, наклонившись над заборчиком, понизив голос, укоряет:

— Молодые люди, кто так делает? Не знаете, который час? Идите сейчас же в дом!

Только один раз, еще в прошлом году, был Митя у Сюзанны, заносил книгу. В ее доме маленькие комнатки, патефон на низком столике, крашеные двери, пол. Нет, сейчас он не пойдет. Спасибо, Маргарита Станиславовна (с Сюзанниной матерью Митя разговаривает впервые). Он живет недалеко, добежит домой огородами.

Удивительно приветливое третье военное лето. Теплые дни прерываются стремительными грозами, после щедрых ливней снова ласкает глаз чистая синева неба и веселая зеленая земля. Солнце восходит в переливчато сверкающем блеске, скрываясь вечером за густо-багровым горизонтом.

Трава в росе, в лощинах — туманы. Лето медленно клонится к закату, и щемяще-привлекателен в такую пору лес: хмельной расцвет кончается, уступая место задумчивости и покою.

Давно старыми, знающими людьми замечено: в войну всегда бывает невиданный урожай. Примета оправдывается: третий год льется человеческая кровь, и все три лета землю рвет густая, высокая — скрывается конь с дугой — рожь, бушуют ячмени, белыми озерами разливается гречиха. Неизвестно, как выдержал бы этот край, если бы к неслыханному, невиданному отцами, дедами опустошению присовокупилась бы засуха или мокрядь. Но бог милостив…

Погода что надо — жни, коси, молоти. Светит солнце, даль застлана легкой паутиной дымки, на небе ни облачка. Половина партизанских рот помогает погорельцам на поле. Кроме крестьянского обычая — ведь большинство партизан из деревень — есть практическая выгода: зима не за горами, а лесная армия разрослась неимоверно, и, чтоб прокормить ее, нужны постоянные запасы, заготовки.

Штаб заседает в Сосновице.

Она сожжена, как и Оземля, как и другие деревни, дававшие партизанам приют.

Со времени экзекуции прошел месяц, и деревня понемногу оживает. Тут и там на пепелищах уже поднялись серые бугорки землянок, некоторые хозяева даже лесу навозили, строят хаты.

Край этот бог еще пожалел: на две сожженные деревни одна целая, большинству жителей удалось скрыться от карателей. Дальше, на запад и юг, где стояли зимой Ковпак, Сабуров, другие рейдовые соединения, — мертвая земля. Немцы мстили там населению с особым остервенением: на десятки километров вокруг сплошные пожарища, жителей замучено больше половины — их жгли, топили в колодцах, расстреливали, прочесывая леса.

Минует лихолетье, а следы смерти, опустошения надолго останутся здесь. Некоторые деревни не поднимутся никогда — некому их поднимать. Даже у тех, кто остался жив, в душе что-то надломилось навсегда. Как ни крути, а жгли, стреляли, уничтожали людей все-таки люди, пускай и в эсэсовских мундирах. До чего дошел человек!..

Прежде чем собрать штаб, Бондарь две недели ездил по отрядам и бригадам Западной зоны.

Встречали его по-разному». Чаще официально-сдержанно, с холодной, деланной вежливостью, как бы отдавая дань уважения полковнику, начальнику штаба, который временно командует соединением. Теплый, искренний прием он встретил только в двух-трех молодых бригадах, во главе которых стояли такие же, как он, окруженцы или бывшие военнопленные. Из увиденного, услышанного напрашивался невеселый вывод: многотысячное войско, которое контролирует целый край, командиром его не считает. Будто захватил он чужое место, не принадлежащее ему по праву.

Командиры собрались в Сосновице, в расположении бригады Гаркуши. Сидят за длинным самодельным столом. Солнце, по-летнему жаркое, плывет над зелеными верхушками сосен. Справа — покрытая травой поляна, за лей начинается чернолесье.

Бондарь нервничает. Среди других вопросов есть особый: о поведении комбрига Михновца, который во время эсэсовской блокады уклонился от боя. Но Михновца нет.

— Если ночью железную дорогу не перешел, не придет, — бросает Гаркуша, насупив смуглое, побитое оспой лицо. — Давайте начинать.

Слова хозяина немного рассеивают мрачное настроение.

— Знает кошка, чье мясо съела…

— Михновец объективную причину найдет. Скажет— отражал блокаду…

— Он теперь и в ус не дует: гебитскомиссара взорвал в собственном кабинете…

На сосне треснул сучок, рыжей молнией шмыгнула в зеленый шатер белка.

— Свеженина побежала…

— Стреляй! Будет бабе воротник. После войны пальто сошьет. Только целься в глаз, чтобы шкурку не повредить.

— Я вчера видел двух коз, — сообщает говорливый Гаркуша. — А на той неделе — кабана. Прет из тростников, как танк. Щетина на хребте — торчком.

— Чего удивительного. Дичь расплодилась!

Гаркуша, кажется, забыл даже, для чего собрались. Начинает целую историю:

— Когда бьются люди, плодится зверье. И в ту войну так было. Я пастушком был, помню. В наш лес повадился медведь. Задрал двух коров. Батька меня целый месяц лупцевал…

Обычная крестьянская хитрость. Если что не ладится — плети невесть что.

В лесу тем временем слышится выстрел. Глухое эхо тонет в сосняке.

— Едут!.

— Михновец без музыки не может!

— Оповещает, чтоб встречали карету…

Гаркуша встает из-за стола, припадая на левую ногу, идет на поляну. С просеки выезжают трое всадников. Привязывают коней, идут к строениям. Михновца среди них нет.

Глядя себе под ноги, докладывает комиссар, совсем молодой еще, розовощекий хлопец:

— Михновец заболел, приехать не может.

Командиры опускают глаза. На несколько минут устанавливается неловкое молчание. Как нож, резанули Бондаря слова, брошенные в напряженной тишине командиром отряда Лежнавцом:

— Давайте начинать. Прилетит из Москвы начальство, разберется. Кто что заработал, тот свое получит.

О назначении нового секретаря обкома Бондарь догадывается, хотя точных сведений нет. О высоком начальнике можно предполагать только по грузам, прибывающим на партизанский аэродром. В большем, чем раньше, количестве привозят их девушки-летчицы. Они же пустили слух, что партизанский командир сидит в штабе авиационного полка, ускоряя переброску автоматов, тола, припасов.

Бондарь начинает совещание. Текущие вопросы решаются легко. Даже распределение бригад, отрядов по сельсоветам, чтобы посильно для жителей вести продовольственные заготовки, проходит спокойно. Сыр-бор разгорается из-за боеприпасов.

— Бондарь, дурную практику кончай! Своих горбы-левцев только любишь!

— Почему им толу триста килограммов, а нам только сто?

— За два месяца бригада получила четыре автомата! Другим дали по десять…

— При Лавриновиче такой несправедливости не было!..

Кричат Деруга, Последович, Сосновский, Млышевский — все без исключения командиры бригад и отрядов, которые начали действовать с сорок первого года. Снова подает голос Лежнавец:

— Хватит, накомандовался! Прилетит командир — и поделит…

Лежнавец садится и предательски отводит от начальника штаба сердитый взгляд.

Побледневший Бондарь молчит. Что-то большее, чем автоматы и тол, таится за полными злобы выкриками командиров, которые забыли о дисциплине. Над столом поднимается осанистая фигура Вакуленки. Разгоряченные голоса стихают.

— Ты, Лежнавец, почему лезешь поперед батьки? — гремит домачевский комбриг. — Перемены почуял, стажем похваляешься? Верно, ты в лесу два года, но эшелона ни одного не сбросил. Ты думаешь, советская власть так уж будет благодарить тебя, что ты по кустам отирался да бобиков пугал? Надо делом брать, а не горлом! Горбылевской бригаде больше дали, так как с железки не слазят. Мне меньше выделили, но я не кричу.

Вакуленка — дипломат. Отстегал самого нахального, остальные сами языки прикусили.

Вечером Бондарь с Вакуленкой идут по сосновицкой улице. Во дворах кое-где мелькают темные фигуры, у землянок тускло светятся костерки. Жители готовят ужин. Фыркает привязанный к дереву конь, скрипит колодезный журавль — кто-то достает воду.

В том месте, где стояла штабная хата, пусто, глухо. Подворье безлюдно. Только в глубине огорода, как и раньше, темнеет кучка молодых груш-дичков.

Мужчины молча снимают шапки: Катя, хозяйка штабной хаты, погибла. Детей отвела в лес, спрятала, а сама кинулась назад. Что-то еще хотела унести со двора.

Молчание нарушает Бондарь:

— Помнишь, что Катя говорила? Человек предчувствует смерть.

— Брось, Павел Антонович. Смерть кругом витает. Предчувствуй, не предчувствуй… Если заварили кашу, кто-то в нее попадет. Хорошая была баба. Да разве одна она?.. Такая орда…

В сосняк, где стоят расседланные кони, командиры возвращаются хмурые, занятые своими мыслями. И только когда ехали по ночной дороге домой, в Батьковичский район, Вакуленка, поравнявшись с Бондарем, заговорил:

— А ты знаешь, я действительно хотел жениться на Кате. Муж у нее неказистый был, пьяница и погиб по-глупому. Надумал зимой в Птичи рыбу ловить. В прорубь угодил. Натерпелась она с ним…

Некоторое время едут молча. Небо усеяно звездами, взошел месяц, дорога просматривается хорошо. Ночь, однако, прохладная, Бондарь, одетый только в военный китель, раз за разом подергивает плечами.

— У меня, брат, грех на душе, — продолжает Вакуленка. — Теперь немного затянуло, забылся, а в первую зиму места не находил. Мою семью тоже сожгли. Жену, сына. Я с ними не жил, разошелся еще в тридцать шестом. Строгача с меня за это перед самой войной сняли. Прилепился к одной стерве. Собирался в семью вернуться, а тут — война. Новая нареченная в тыл драпанула; Ты, Бондарь, не обижайся, что на тебя кричали. Октябрьские командиры не любят вас, кто позднее в партизаны пришел, за то, что ваши семьи целы и что горя настоящего вы не видели. Эшелонами тут не докажешь. У того же Лежнавца отца, мать, троих детей и жену расстреляли, у Деруги — жену и детей. Знаешь, песня есть: «Наши хаты спалили, наши семьи сгубили…» Это о нас вот такая песня. Сложена еще в первую зиму, когда Октябрьский район уничтожали. Немцев прогонят, а как нам жить? Если бы мне хоть лет тридцать было, а то ведь сорок пять…

— Есть и другие причины, — возражает Бондарь. — Партизанщина. Был бы я в армии… Тогда, брат, была бы другая песня.

— А по-моему, лучшее, что у нас есть, так это партизанщина. Народ силу показал и то, что он любит советскую власть. Когда белорусы на такую войну подымались? Привыкли на них глядеть как на тихих, покорных. Известно, болотные, лесные люди. А они, видишь, что натворили. Вся Беларусь кипит как в котле. Вот пожгли наши села, загубили столько людей, большая половина области, считай, уничтожена, а люди, погорельцы несчастные, слова плохого нам не сказали. Кормят, поят нас, будто ничего не произошло. Понимают, что иначе нельзя. Если пошел на врага — о хате не думай. Золотой у нас, Бондарь, народ. Только пожить ему по-людски не пришлось…

— Но на войне нужна дисциплина.

— Да брось ты про дисциплину! Ну, немного не любят вас, лейтенантов, капитанов, за то, что отступили в сорок первом, так что? Что ты хочешь от мужицкого войска? Вояки, сам знаешь, не очень. Но зато другим взяли — всюду они, как муравьи, что ползают по всему лесу, а тащат в одну кучу. Вот едем мы с тобой и никакого черта не боимся. Полицаев разогнали, коменданты в норы зашились — наша земля. Армия под Курском от немца отбилась, а мы — тут. Автоматы, которые сегодня не поделили, — глупость, мелочь. Не автоматами партизаны сильны…

— Что ты предлагаешь, Адам Рыгорович?

— Я вот что скажу тебе, Бондарь. При нынешнем положении с новым командиром ты не сработаешься. Как я с Лавриновичем. Сам привык командовать, а тут новая метла. Хоть не очень нас с тобой слушали. Однако же гордость есть. Я вот переломил себя, пошел на бригаду и тебе советую взять пример.

Бондаря гнетет неизвестность, и сегодняшний взрыв на совещании штаба — предвестник этой неизвестности, которая неуклонно надвигается. Вакуленка это понимает лучше, чем кто другой.

— Сделаю, как ты. Горбылевская бригада разрослась, надо делить.

— За это хвалю, Бондарь. Молодец. Момент чувствуешь. Главное — понять, кто мы такие. Все мы — я, ты, командиры, которые сегодня артачились и драли горло, — все мы уполномоченные. Нас на какое-то место поставили, и нас могут снять. Как о том колхозном бригадире до войны говорили — сначала выдвинули, а потом задвинули. Как, к примеру, я прожил свою жизнь? Шел туда, куда посылали. Кем, брат, я только не был! Сначала секретарем сельсовета, потом год работал в волости, заведовал избой-читальней, в коллективизацию председателем колхоза два года был, потом перебросили на сельсовет. Работал в сельпо, в райпотребсоюзе, а как проштрафился — послали заведовать мельницей. Директором льнозавода полгода побыл, последние четыре года — на заготовках. Как началась война, месяц поруководил райисполкомом…

Про большевиков, брат, только наши враги плетут, что мы захватили власть, стали новыми панами, диктаторами. Никакие мы не паны и не диктаторы, а уполномоченные. Идем туда, где нужны, и наша задача — выполнять все, что приказывают. Я вот партизанство начинал, возвысился, аж голова закружилась, а как цыкнули — и сел на свое место. Старая закваска в один момент сработала. Со всеми так будет. Артачатся комбриги, носы позадирали, вольницу почуяв, а сами того не знают, что еще рады будут, если их после войны поставят на сельсовет или колхоз. Такая, брат Бондарь, наша жизнь, из нее не выскочишь. Может, и хорошо, что она такая.

Я еще вот что хочу тебе сказать. Народ нас ценит, уважает, и надо постараться, чтобы такая память о нас оставалась навсегда. Немцы села пожгли, скот забрали, но в Германию его не успели вывезти. Половина его в Росице да еще в Батьковичах. Понял, куда гну?

— Как в прошлом году в Литвиновичах?

— Надо постараться сделать лучше. Чтоб ни одна сука не тявкнула.

Лагерь горбылевцев, как и в прошлом году, когда отряд только начинал действовать, в лесу. Но под деревьями не одинокие палатки, а целые ряды землянок, шалашей, навесы для коней, посыпанные желтым песком дорожки. Сосны, под которыми раскинулся лагерь, были когда-то посажены под шнур, по пашне, но с течением времени порядок нарушился и теперь едва-едва просматривается.

Соединение снова имеет постоянного руководителя. Волах, который прилетел вместе с целым штабом помощников, человек в республике известный. Занимал высокие должности в Минске, на Полесье не раз приезжал — наблюдал за мелиоративными работами.

Двухчасовой разговор с глазу на глаз, возникший у начальника штаба с новым командиром соединения, успокоил Бондаря. Волах — среднего роста, широкоплечий, с энергичным приятным лицом — человек проницательный. В то же время на дела, сложившиеся в отрядах, бригадах, смотрит критически, успехи недооценивает.

С другой стороны, секретарь обкома намеченные операции одобрил. Бондаря будто бы даже возвысил, приказав ему взять под личный контроль Восточную и Южно-Припятскую зоны. Возглавлять разгром немецкого гарнизона в совхозе назначил батальонного комиссара Гуликовского, который прошлой осенью командовал объединенными отрядами, когда взрывали мост через Птичь.

Волах берет вожжи в руки. Пока что он задержался в бригаде Гаркуши, хочет разобраться в том, как погиб Лавринович, с поведением Михновца. Штаб соединения оставил при Горбылевской бригаде, но надолго ли?

Странное настроение у Бондаря. Чувствует, что какой-то круг в его жизни замыкается, роль, которую он играл тут, в родных лесах, приближается к концу. И дело не только в том, что прислали нового командира, который, по всему видно, не собирается ни с кем делить свою высокую власть, а в чем-то несравненно большем, в новом повороте огромнейших событий войны. Немецкая армия отступает, и Курск — это теперь ясно как божий день — был отчаянной попыткой фашистов вернуть утраченную еще зимой инициативу. Эта попытка вдребезги разбилась, и Бондарь не верит, что немцам удастся прочно закрепиться на Днепре или в каком-нибудь другом месте. Через два-три месяца Красная Армия придет сюда. Что он, Бондарь, будет делать потом? Куда выведет его судьба? Ему прислали мундир полковника, но для армии он человек потерянный. Далеко вперед ушла армия в военном искусстве. Судя по всему, там, под Курском, была огромная танковая битва. Ни масштабов, ни организации современного боя Бондарь не знает. Ни дивизией, ни даже полком командовать в современном бою он не сможет, а на батальон полковников не ставят. Да и потянет ли он теперь батальон?..

Бондарь пойдет на бригаду. Его место — в партизанской армии. Другого не дано. Только бы с Росицей рассчитаться. Лесная армия, какой он командовал, в какой-то мере виновата перед населением. Оно поило, кормило партизан, и надо отбить коров, которых забрали эсэсовцы. Корова — кормилица для крестьянина…

По случаю победы под Орлом и Белгородом устроили небольшое пиршество. На заросшей можжевельником поляне, немного поодаль от шалашей и землянок, собрались местные командиры.

Ораторов хоть отбавляй. Встает со стаканом Вакуленка, за ним Большаков, затем — по заслугам, по стажу — младшие командиры. Хорошо все-таки, что собрались. Сколько все они, кто сидит за столом, ждали светлого часа, когда оттуда, с востока, прилетят счастливые вести. Сколько передумали, перестрадали. Не секрет ведь, что год назад, когда немцы рвались к Волге, некоторые допускали, что война может быть проиграна или затянется на десятилетия. Оружия перед врагом, однако, никто слагать не собирался. Если же создастся безвыходное положение, тесно станет здесь, то намеревались податься на Урал, в сибирскую тайгу, и партизанить там хоть до конца жизни.

Бондарь подвыпил, раскраснелся, по-свойски, с расстегнутым воротником вылинявшей гимнастерки, спрашивает у соседей:

— Большаков, на Волгу поедешь? Бросишь нас, бедных лапотников?

— Тут останусь, Павел Антонович. Честное слово. В МТС попрошусь. Если возьмете.

— Возьмем! — гудит застолье. — Нам такие кадры нужны. Проверенные, политически выдержанные…

— А ты, Хмелевский, что будешь делать?

— В школу пойду. В Журавичскую, каменную, из которой в прошлом году бобиков не смогли выкурить. Теперь выкурим.

— Верно, Хмелевский! Мы тебя директором поставим.

— Я и был директором. Только теперь хочу из села в город. Ближе к культуре…

— Переведем! Квартиру дадим. Для семейной жизни с Соней…

— Товарищ Вакуленка, — перебивает его Бондарь, — обращаюсь к тебе как к советской власти. Ты же будешь председателем РИКа. Знаешь, какая у меня специальность? Лесничий. Я школу в Батьковичах кончал. Побожись при всех, что поставишь лесничим…

К месту, ко времени — песня. Новая, родившаяся там, на вольной земле, а в партизанском лесу разученная недавно:

Гулко разносится эхо в окрестных сосняках. Остерегаться не надо — лес под Рогалями свой, партизанский, и не так-то просто добраться до Рогалей.

День клонится к вечеру. На поляну ложатся длинные тени, суетятся девчата, они проворно подносят в глиняных мисках закуску с кухни. Две женщины уже за столом, одна — рядом с Бондарем. Чернявая, проворная, с золотым передним зубом. Что-то ему говорит, смеется, а начальник штаба ей стакан с горелкой пододвигает.

Якубовский сидит напротив, хмурит густые брови. Вдруг, побледнев, вскакивает:

— Гражданка, вы в отряд откуда пришли?

— Из Бреста. Мой муж был военный.

— Где-то я вас видел. Вы окопы под Вербичами не рыли? В сорок первом, когда началась война…

— Из Бреста я пришла…

Смуглое лицо женщины тоже бледнеет, ни кровинки на нем. Руки трясутся.

— Не из Бреста, из Батькович вы, — твердо говорит Якубовский. — Не понимаю только, к чему этот маскарад?

Женщина опускает голову на руки, на стол, плечи ее вздрагивают от громких причитаний:

— Простите, партизаны! Я ничего не делала… Не хотела делать. Меня силой послали. Жила с одним. Не знала, что он такая сволочь…

Допрос шпионки проводят в тот же вечер. Она во всем признается, отдает бутылочку со стрихнином. Она действительно из Батькович, ее зовут Франя Бейзик, до войны была замужем за эмтээсовским механиком. Втянул ее в паутину Юрий Босняк, а потом еще и Аксамит. Отдали немцам, а те грозили вывезти ее в лагерь, как жену коммуниста. Странное дело: почему вертихвостка Пришла с такой нелепой легендой? Батьковичи — под боком, местного человека в лесу легко узнать.

Вывод напрашивается один: фашисты спешат. Горит под ними земля.

События под Орлом, Белгородом и в далекой Италии отразились прежде всего в Южно-Припятской зоне.

Из Батькович на Хвойное пролегает ветка-однопутка, ее охраняют мадьяры. Приехали на смену словацкой дивизии, переведенной под Минск. Со словаками партизаны были связаны, больше сотни их перешло в лес. С мадьярами связи нет. Чужие, далекие люди, речь их еще более непонятная, чем немецкая.

Но теперь положение меняется. В штаб поступили сведения, что и мадьяры хотят наладить связь с партизанами. И это не все. На станции Ивановка, которая находится примерно посредине ветки-однопутки, назрело дело более неотложное. Немцы восстановили там деревообделочный завод, сожженный прошлой осенью Кор-паком, когда он занимал Ивановку. На работы привезли пленных сербов — более полутораста человек. Затея явно бессмысленная: в партизанский край привезти людей из другого партизанского края. Как и следовало ожидать, пленные установили связь с местными партизанами. Нарыв, кажется, прорвался, хотя Сикора, командир отряда, почему-то выжидает.

Три дня в штабе велась лихорадочная работа. Обращение к мадьярам написали, надо перевести на венгерский язык, а человека, который бы знал этот язык, где найдешь? В отряды были направлены гонцы, и вскоре доставили в штаб старого чеха — фельдшера из Домачевской бригады.

— Как живешь, батька? — узнав фельдшера, спрашивает Бондарь.

— Ревматизм мучает, — чех безнадежно машет рукой. — Сам больной, и жена больна. Мой сын пришел к вам, а я хочу домой. К жене. Моя медицина ест глупость… Иоду нет, бинтов нет… Лечу травами.

Бондарь усмехается: не всегда услышишь такое откровенное признание.

— Осенью отпустим. Слышал, батька, немцев гонят» аж пыль столбом стоит. Осенью наши будут тут.

— Это правда. Но я домой теперь хочу. Не в силах дождаться.

Фельдшеру дали листовку, попросили перевести. Венгерский язык, видно, знает неплохо, так как зажатый в шершавых пальцах карандаш довольно легко выводит на бумаге непонятные слова.

— Жил там, — возвращая исписанные листки, объясняет фельдшер. — Та холера называлась Австро-Венгрия» Гимназию ихнюю окончил… Могу еще по-немецки…

— По-немецки не надо, батька. Есть специалисты» Потерпи немного… Отпустим домой и хату поставим.

Фельдшера отблагодарили. Ему, по-видимому, и не снилось, что в высоком штабе получит сверток с салом и копченой колбасой.

Чех растерянно улыбается:

— Такова моя судьба. Буду служить… Думаю получить за свои муки пенсию…

За ночь листовку напечатали, а на другой день Бондарь с небольшим конным отрядом едет в Ивановку. Железную дорогу перемахнули днем. Галопом проскочили через лесной завал у переезда между Жерновицами и Громами, так что немцы даже выстрелить не успели. Люди в отряде из Горбылевской бригады и окрестный лес знают хорошо. Когда в прошлом году стояли под Ольховом, изучили каждую тропку. Возле шоссе-брусчатки пришлось, однако, задержаться: по нему тянулась на грузовиках длинная немецкая колонна.

Бондарь едет впереди отряда, переговаривается с Гервасем. Для встречи с мадьярами он надел мундир полковника.

Бондарь заранее знает, что в надприпятском углу его встретят не так, как две недели назад в Западной зоне. Тут все свои. Еще в прошлом году эту лесную сторону разворошили горбылевцы, а продолжают дело отряды, выросшие из инициативных групп, посланных весной.

За шоссе в едва заметном в траве зимнике дорогу перебегает стайка куропаток. Серые, хрупкие птицы совсем не боятся людей. Шмыгают, не взлетая, под самыми копытами лошадей. Некошеная осока на болоте начинает рыжеть. Из нее время от времени, хлопая крыльями, поднимаются сытые утки и, пролетев немного, опускаются снова.

На обед останавливаются в прошлогоднем лагере. Он выглядит невзрачно. Взорванные немцами землянки осели, сверху, по засыпанным землей накатам, поросли травой. Бондарь слез с коня, направился к заросшему сосенками кургану. В вырытом партизанами колодце стоит рыжая, застойная вода. Кто-то накидал в нее щепы, хворосту. А речушка в том месте, где сосняк переходит в чернолесье, журчит по-прежнему, и дно чистое, песчаное, усеянное мелкими камешками. Над ручьем склонились лозы, ольха, из земли выступают перекрученные, оголенные корни. Бондарь снимает шапку, нагибается, набирает пригоршнями воды. Зубы ломит от холода. Ручей, как видно, берет начало из какого-нибудь родничка, но где он, Бондарь не знает. Не хватало времени поинтересоваться. Прожив в лесу, на природе больше года, он совсем не видел, что лежит вокруг.

Где-то на другом краю сосняка подала голос кукушка. Только странно она кукует: начнет и сразу остановится, словно задыхается. Бондарь невольно прислушивается: кукушка будто не хочет насчитывать ему годы.

Гервась в это время расстилает в ложбинке, на склоне пригорка, попону, зовет Бондаря. Партизаны уже подкрепляются.

В душе Бондаря нарастает волнение. Не в силах удержать его в себе, он говорит:

— Только год прошел, как тут стояли, а никакого следа… Зарастут, хлопцы, наши тропки… Разойдемся по работам, службам. Забудем друг друга…

— Не забудем, — Гервась как-то беспомощно улыбается. — То, что наболело, — он тычет себя пальцем в грудь, — век буду помнить. И ты будешь… Я знаю, о чем думаешь. Все думаем. Мы не те, — что были до войны, и другими не станем. Цену человеку знаем. Меня теперь трясти начинает, когда человек думает одно, а говорит другое. Гнилой он, не наш…

Бойцы, разлегшиеся вокруг попоны, с интересом прислушиваются к разговору. Рябоватый Антосик — он служит в штабном взводе, — мотнув головой, спрашивает:

— Неужели снова начнут докапываться, кто брат и кто сват? Мой тесть в старосты пошел, так я его так прижал, что своей тени боялся. Нам служил…

Партизаны хохочут.

— Теперь бумаги мало, на анкеты не хватает. Но придется, брат, поисповедоваться!

— Лучше с женой заранее разведись…

— Ходу тебе, Антосик, не будет. Не рассчитывай, что дадут должность. Не посмотрят, что к медали представили…

Неожиданно из сосняка вынырнула старушка с лубяной корзиной за плечами. Увидев незнакомых людей, устремилась назад, в чащу. Партизаны позвали ее к себе.

— Думала, к куреням прибилась, а тут вы, — не зная, с кем встретилась, объясняет старушка.

Бондарев мундир с блестящими погонами ее пугает.

— Мы партизаны, бабка. Не бойся.

Уверенности в этом у старушки, однако, нет. Она время от времени кидает настороженный взгляд на Бондаря;

— А етого ахвицера в плен взяли или как?

В лесу раздался раскатистый хохот.

— Теперь такую форму советские командиры носят. Чтоб немцы боялись. Наша армия наступает, скоро тут будет. Нам вот одного своего командира прислала…

— А ну вас! — старая машет рукой. — Напугали дурную бабу: Хаты спалены, а они цацки на плечи понадевали. Думала, генерал немецкий…

Вечером подъехали к Припяти. Спокойно, широко разлеглась она в невысоких болотистых берегах. Солнце висит низко, и зеркальная гладь реки, отражая косые лучи; как бы улыбается окружающему простору. Тепло, хорошо, тихо. Можно подумать, что нет войны, перестрелок, есть только эта ласковая река, широкие просторы лугов.

Бондарю припоминается случай, который произошел еще в начале зимы. Из-за Припяти в Минский штаб привезли деда Талаша, знаменитого партизана гражданской войны. Деду почти сто лет, но он подвижный, острый — такой, каким описал его Якуб Колас.

Деда собирались отправить в Москву, но самолета не было. В это время в штаб привели высокого истощенного человека. Он называл себя французом, музыкантом. Но как проверить?

— Вы ему скрипку найдите, — посоветовал Талаш. — Тогда и увидите, какой он музыкант.

Скрипку нашли, и солдат даже задрожал, увидев ее. Стремительно водя смычком по струнам, заиграл «Катюшу»…

Припять делит здешние места на болотно-лесную и полевую части. Полевая часть с крупными селами — житница края. Колхозы здесь собирали хорошие урожаи, базары всегда были полны живности — слышалось мычание коров, свиной, поросячий визг.

Но партизанское движение на богатой степной равнине зародилось позднее, чем на северных песках да болотах. Местные отряды и теперь базируются в лесах, а за Припять делают только стремительные ночные вылазки.

Всадники решили заночевать в Будном. До Ивановки не так далеко, но ночью, близ гарнизонов, можно напороться на засаду.

Будное — своя деревня. В прошлом году горбылевцы наведывались сюда каждую неделю, имели связных, старосту, который им служил. Несколько ребят из этой деревни пришло в отряд.

Но Будного нет. Сожжено. В вечернем полумраке сереют верхушки землянок, поблескивают кое-где погасающие костры.

Не успели всадники доехать до середины деревни; как от землянки бросается наперерез женщина с растрепанными волосами:

— Партизаны! Постойте!..

Когда всадники останавливаются, женщина шепотом сообщает невероятную новость. В ее землянке сидит немец.

Допрашивают солдата, отъехав на опушку и натаскав, чтоб было на чем спать, соломы, разложив костер. Солдат — огромного роста, крупный, но вид изможденный. Лицо густо обросла щетиной, глаза запали, руки черные, грязные. Мундир висит клочьями, — видно, долго бродил по лесу. Но у него винтовка, патроны, даже две гранаты.

Вопросы переводит Костя из Горбылей, хлопец лет двадцати, которого Бондарь за знание немецкого языка оставил при штабе.

— Он говорит, — торопливо поясняет Костя, — что убежал от расстрела. Искал партизан, ибо иного выхода не было.

Бондарь косится на солдата.

— За что хотели расстрелять?

— Он говорит — за пораженческие настроения: сказал другому солдату, что Германия войну не выиграет.

— Откуда у приговоренного к расстрелу винтовка, гранаты?

— Говорит, ночью вылез из погреба и напал на часового. В лесу без винтовки нельзя.

— Где служил?

— В Речице, в охранном полку. Говорит, есть другие солдаты, которые не верят Гитлеру.

Партизаны смотрят на немца уже не так настороженно. Кто-то дает ему зажженную цигарку, и он жадно ею затягивается.

— Легко все проверить, — говорит Бондарь. — Речица — недалеко. Наши люди там есть. Выясним все, что надо…

Когда Костя переводит слова солдату, тот улыбается» согласно кивает головой.

Еще через час о солдате знают все. Зовут его Бруно Габнер, родом из Гамбурга, имеет жену, двоих детей. До войны работал на металлургическом заводе, на строевую службу не взяли, так как у него больной желудок.

Переход немецких солдат на сторону партизан — не такая уж редкость. Начиная с весны случаев, подобных этому, было несколько. В бригаду Плотникова перешел недавно целый взвод во главе с фельдфебелем. Немцы со станции Горбыли тоже пришли. Но те помогали с прошлого лета.

Лес — как море. Во всю неоглядную даль распростерлись сосновые боры, дубняки, березовые рощи. Отсюда, с пятидесяти метровой вышки, на которую из любопытства взобрался Бондарь, хорошо видны поляны, просеки, насыпь железной дороги-однопутки, хаты и станционные здания в Ивановке. Немцы, очевидно, специально соорудили такую огромную вышку, чтоб следить за партизанами. Однако не уследили. Неделю назад, не ожидая подкрепления, местный отряд напал на Ивановку. С лагерной охраной расправились сербы.

Деревообделочный завод, где вырабатывались шпалы, части для бункеров, дзотов, уничтожен начисто. Торчат обожженные столбы, лежат кучи кирпича, мусора.

По партизанскому лагерю расхаживают черноволосые, в обтрепанной одежде люди, возбужденно-радостные, веселые. Все они страшно худые, высохшие — кожа да кости, но глаза горят огнем.

— Здраво, другар! Беясмо тресли немца![9]

Бывшие узники живут победой. Их речь в основном понятна. Как и чувства, которых они не таят. Братья славяне с далекого синего Дуная…

Командир отряда Степан Сикора, великан, с пустым правым рукавом командирской гимнастерки, сидит перед шалашом. Вид у него озабоченный. Бондарь знает, почему он озабочен. Охрану лагеря несли около тридцати солдат. Часть из них сбежала, часть повстанцы перебили, восьмерых взяли живыми. Бывшие узники потребовали над ними суда, и Сикора разрешил.

— Я так подумал, — объясняет он, — фашисты издевались над ними, так пускай судят, это их право. Однако же, брат, беспощадные они. Всех восьмерых — в расход. Как разбойников с большой дороги. Мы даже опомниться не успели. — Сикора помолчал, почесал затылок. — Это же непорядок. Территория наша, потому и законы нашими должны быть. Волах, должно быть, намылит мне шею…

— Намылит, — подтверждает Бондарь. — Когда вызывал меня к себе, то как раз давал разнос Гаркуше. Его подрывники спустили под откос не тот эшелон, а редактор в газете написал об этом.

Сикора хохочет:

— Ну и чудаки! Хлопцев, допустим, винить нельзя. В зубы эшелону не смотрели. Подложили мину и давай бог ноги. А редактор — дубина. Хотя, брат, я тоже его понимаю. Зол на фашистов. На сто лет хватит злости! Такое натворили людоеды…

В полдень — новости: взят Харьков, несколько мелких городов. В сводке — Сумское, Полтавское направления.

Новость приносит Медведев. Он у Сикоры начальник штаба. Воспрянул духом парень, даже что-то начальственное появилось. А в прошлом году, в эту же пору или немного раньше, прибрел в отряд. Кажется, в окружение попал именно там, под Харьковом.

— Что может случиться за год, а, Сергей? — радостно спрашивает Бондарь. — Как дальше пойдет?

— Красная Армия вышла на оперативный простор. Через месяц прижмет фашиста к Днепру.

Вечером еще один горбылевец появляется — Комар. Служит в отряде начальником разведки и контрразведки.

— Встреча с мадьярами состоится в субботу, — докладывает он не то Бондарю, не то Сикоре. — Листовки связной передал.

Ждать, значит, еще три дня.

Оставшись наедине с Сикорой, Бондарь спрашивает:

— Как мои кадры?

— Медведев толковый парень. Прилепился тут к одной… Ты, может, знаешь — весной его тюкнуло. Ну, а медсестра не только бинты перевязывала… А у Комара характер как аршин. Может дров наломать. С этим судом я ему доверился — и вот видишь… Но за мадьяр не бойся. Там, на станции, толковая баба. Сделает все, что надо. Я ее в сорок первом специально оставил.

— Что-то ты хитришь, Степан Тарасович. Скажи честно, зачем меня позвал?

— Чудак ты. Надо твои погоны показать! Этот ихний командир роты никакой нам не товарищ. Чистейший служака! Но нос по ветру держит. Почуял — идти дальше с немцами не с руки. Хочет гарантию получить.

Как раз выпущен очередной номер районной газеты. Первую страницу занимает еженедельная сводка о результатах боев за Харьков. На второй странице несколько заметок о боях за освобождение сербов. Даже стихотворение помещено, под которым стоит непривычная фамилия — Богумил Иванич.

Стихотворение написал югославский летчик, капитан. В совершенстве знает русский язык. Бондарь видел его: черноволосый, щупловатый, с умными синими глазами. Но он очень хворый, этот летчик-поэт. Даже передвигается с трудом. Все тело в чирьях. Надо в Москву отправлять, а то тут не вылечишь.

Ночует Бондарь с Сикорой в хлеву на свежем сене. За перегородкой вздыхает, пережевывая жвачку, корова, время от времени квохчут на шестке сонные куры. Все это, обычное, крестьянское, волнует, радует, возвращая Бондаря в далекий, полузабытый мир.

К Сикоре у него — острый интерес. Чем-то широким, размашистым он напоминает Вакуленку, хотя политик, бесспорно, больший. Вакуленка только в начале войны стал председателем райисполкома, а Сикора был первым секретарем райкома долгое время, имя его известно. Его оставили для подпольной работы, но местный отряд, как и некоторые другие, в первую зиму не удержался, и он с небольшой группой прибился к домачевцам. Прошлой осенью Сикоре раскрошило пулей правую руку, и отнял ее обычной наточенной пилой, кажется, тот самый чех-фельдшер.

Вообще в надприпятском крае Бондарь отдыхает душой. Если говорить начистоту, то в последнее время, особенно после стычки в штабе, прилета Волаха, он чувствует себя неуютно.

— Как у тебя с Волахом? — будто угадывая мысли Бондаря, спрашивает Сикора.

— Никак. Боюсь — не сойдемся. Пойду, как Вакуленка, на бригаду.

Сикора долго молчит.

— Я все понимаю. Но надо себя переломить. Волаха не знаю. Но думаю, Пономаренко дурака не пришлет. Да дело даже не в Волахе. На его месте мог быть другой. Новый период наступает, вот в чем дело. Партийная работа подзапущена, а надо думать о завтрашнем дне. Потому и нового руководителя подыскали. Он уже сегодня начнет прикидывать, кого на колхоз поставить, кого на сельсовет. А ты просто военный. Хотя, наверно, и тебе армия не улыбнется. Поставят на район, и будешь тянуть.

— Война не кончилась…

— Так кончится. Не забывай, что мы партизаны. Привыкли решать, как на новгородском вече. А разрушенные города, заводы, сожженные деревни сами не поднимутся. Придется снова, брат, закатывать рукава…

Последние слова Сикоры как-то неприятно поражают Бондаря.

— Ты что этим хочешь сказать?

— То, что слышишь. Думаешь, почему не удержался мой и другие отряды в сорок первом году? Потому, что армия отступала, а армии, стране население отдавало все. Днепрогэсы, заводы, города не святым духом поднимались. А тут война — и все как в пропасть. Армия отступает, и выходит, нет оправдания жертвам. А как ударили немца под Москвой, другое настроение пошло…

— Понимаю, — говорит Бондарь. — Но горем же наученные… Нельзя ли как-нибудь полегче?

— Труднее будет. До войны хоть народу хватало. Приедешь в село — мужчины как дубы. Война, сам знаешь, сколько тех дубов повалила. И еще повалит. Так что, брат, готовься. Будет не до амбиции.

— Я как-то не так думал. Считал — лишь бы советская власть вернулась. Тогда наступит праздник.

— Что ж, конечно, наступит. Победить в такой войне — это же ведь вон какой праздник! Дожить бы только…

В хлеву — острые, хмельные запахи. За стеной слышатся осторожные шаги часового, кукарекает петух. Полночь уже, спать пора, но разговор не прекращается.

Мария Шестопал — это и есть та женщина, на которую Сикора возлагает надежды в переговорах с мадьярами. С виду юна неброская: смуглая до черноты, приземистая, с широким ртом и толстым приплюснутым носом. Однако отличается бабенка необыкновенной пронырливостью.

В станционном поселке полсотни домиков, немецкая казарма, военный склад, и нет дня, чтоб Шестопалиха не обегала хоть половины дворов, не выменяла у солдат кусок мыла на яйца, не поточила язык с соседками.

Когда-то знала женщина другие времена: была молода, тут, в Ивановке, учила детей грамоте, носила туфли-лодочки, цветастые ситцевые платья. Но вышла замуж за тихого Ивана Неходу, который служил сторожем магазина, как бобы посыпались свои дети — пришлось школу покинуть. Даже со станцией пришлось распрощаться, перебраться в деревню: там было легче прожить.

Когда пришли немцы, Мария со всей семьей вернулась в Ивановку, заняв пустую хату начальника лесоучастка.

Но это уже не та Шестопалиха. Ходит по улице босая, с потрескавшимися ногами, в дырявых, заношенных уборах. Семейка немалая, пятеро детей, а они есть просят каждый день, и тут не до форсу.

Семья живет, как многие на станции: имеет клочок огорода, засаживает картошкой железнодорожный пролет. Нехода ковыляет по путям, ровняет бровку, подвинчивает ключом шурупы, но на его заработке не разгонишься. Выкручивается Мария, кормит детей бабьей головой. Каждый день мотается по деревням: там выменяет на немецкое мыло и сахарин курицу, там — кусок сыру, а если повезет — то даже полпуда муки. Огонь баба…

Женская часть поселка уважает Шестопалиху за доброе сердце. Сколько было случаев, когда немцы заберут то одного мужчину, то другого. Партизаны везде поднимают голову, ну, а у немцев возникает подозрение, что кто-то местный, близкий помогает им. Ходатаем к коменданту всегда отправляется Мария Шестопал. Взлохматит волосы, пустит слезу, попричитает. Кроет партизан, большевиков на чем свет стоит…

Многим помогла. Прикидывается глупой бабой, а самой пальца в рот не клади. Когда жгли деревни, а людей гнали по улице в эшелон, мигом выхватила из толпы знакомую девушку. Пока немцы очухались, та девушка уже у нее в кровати лежала — будто больная тифом…

Станционные служащие даже в мыслях не допускают, что Шестопалиха знается с партизанами. Квохчет как курица-наседка над своими детьми. Когда заболела старшая дочь, всю станцию обегала, а врача нашла. Разыскала среди пленных сербов, которые пилили для немцев шпалы. Тех сербов теперь и след простыл. Как хвостом накрылись, показав немцам дулю. Но им помогли партизаны, всю ночь держали станцию под обстрелом, никто носа из хаты не высунул.

Станцию охраняют немцы, а железнодорожную ветку — мадьяры. Их бункера растянулись на всем пространстве от Хвойного до Батькович. На станции, однако, находится военный склад, и мадьярские солдаты в светло-желтых мундирах, с короткими, как бы обрезанными винтовками часто забредают сюда. Некоторые из них не обходят Шестопалихиной хаты: та с самим дьяволом вступит в сделку. Когда у нее в доме немцы или эти мадьяры, она сломя голову носится по улице, выменивая или занимая у соседок самогонку.

Так думают про Шестопалиху поселковцы.

Справедливо тут одно: женщина действительно дрожит за детей. Когда идет в деревню или принимает в доме немцев, мадьяр, детей отправляет к двоюродной сестре. Все-таки родная кровь: если что с матерью стрясется, пропасть детям не даст. Вечные заботы, страх сделали Марию беспокойной, непоседливой, какой-то огненно-возбужденной. Своих чувств она не таит. Скрывает работу, какой занимается.

Сербов она связывала с партизанами с помощью врача. Два месяца велись переговоры. Мадьяры сами напросились на дружбу.

Однажды в ее хату зашли трое. Маленький, черноволосый, с двумя звездочками на погонах, немного разговаривал по-русски. Ему нужны люди, чтоб сгрести сено, которое солдаты накосили для лошадей, как умеет объясняет он. Ни слова не говоря, Мария расстегнула кофту и показала офицеру перебинтованную грудь. Недели две назад, возвращаясь от партизан, она наткнулась на засаду, полдня просидела в болоте. После этого по телу пошли чирьи. Увидев это, офицер чуть не заплакал, выбежал из хаты.

Мария взяла его на заметку. Встретившись с Сикорой, рассказала об этом случае. Командир приказал прощупать офицера.

Дальнейшую работу повел муж. Мадьярский бункер— километрах в пяти от станции, и как раз там начинается Иванов обход. Копаясь возле насыпи, Нехода увидел офицера, заговорил с ним, пригласил к себе.

Фамилия офицера — Муха, зовут Михал, и никакой он не мадьяр, а словак. Живет в Венгрии, у него есть сын, и жена вот-вот должна родить второго ребенка. Солдатам в таких случаях дают двухнедельный отпуск. Отпуска Муха ждет с нетерпением. Фашистов он ненавидит. Признался Марии — он берет на заметку тех солдат из роты, которые жестоко обходятся с населением. Что ж, такому человеку можно довериться…

Еще до того, как сбежали в лес сербы, Мария налаживает встречу Мухи и Сикоры. Тот дарит словаку портсигар. Каждый день, встретив Неходу, Муха достает подарок из кармана, щелкает портсигаром, заговорщически подмигивает обходчику.

Нехода теперь даже в мадьярский бункер заходит. Муха, который служит заместителем командира, его туда пускает. Сидит с ним за столом, играет в шашки. Но командир бункера, высокий, белявый, с поджатыми тонкими губами капитан Киш, как только увидит, выгоняет Неходу из помещения. Не помогают никакие просьбы и уговоры Михала.

Мадьяры — не сербы, перевести их в лес не просто. Тех, кто сочувствует заместителю командира, — человек пятнадцать, а всего в бункере тридцать пять человек. Кровопролития Муха не хочет, тем более что он собирается в отпуск. Потихоньку договаривается с Кишем, чтоб и тот повидался с партизанами. Киш будто бы поставил условие: будет говорить только с партизанским генералом.

Случилось так, что- напечатанную по-венгерски листовку Мария отдала не Михалу, который в тот день не пришел, а другому солдату, которого зовут Яночка и который с Мухой дружит. Партизаны поторапливают, и она решается на такой шаг.

Яночка просто прыгает от радости:

— Ах, харашо! Ай да красный партизан!

Он кидается к Марии целоваться и все допытывается, где она видела партизан.

Она обороняется, как может:

— В лесу листовку нашла, Яночка… Никаких я партизан не знаю. Ходила по грибы и нашла…

На другой день происходит что-то невероятное. В хату вваливаются десять солдат во главе с Мухой. Все немного пьяны, возбуждены. Муха кричит:

— В отпуск не еду! После войны увижу второго сына. Киш согласен встретиться с партизанами. Давай быстрее, партизанский командир!

Нехода бледнеет. Детей в охапку и шмыгнул из хаты.

Только через час, когда Нехода так и не вернулся, до Михала доходит, что он излишне развязал язык. Выведя солдат, он снова забегает к Марии. Договариваются — встреча с партизанами состоится завтра на прежнем месте.

Ночью Мария бежит в деревню, к девушке, которую спасла от угона в неметчину.

Но то ли девушка напутала, то ли еще кто-нибудь, но на условленном месте мадьяры никого не дождались. Когда возвращались обратно в бункер, партизаны их обстреляли. Яночке пулей пробили полу шинели. Солдаты ходят унылые, мрачные, на Неходу даже смотреть не хотят.

Ночью Мария снова бежит в лес.

Под откосом, недалеко от мадьярского бункера, лежит сброшенный с рельсов немецкий вагон. Он тут еще с весны, нижние колеса закрыла трава, на верхних скачут, попискивая, какие-то птички, — наверно, где-нибудь в щели вывелись.

Нехода с нетерпением посматривает в сторону бункера. К вагону в полдень подойдут партизаны, а с мадьярами пока никакой договоренности нет. Дело висит на волоске. Если встреча сорвется снова — пропали все хлопоты. Мария с детьми в лесу. Дома оставаться нельзя.

Наконец из бункера выходят семеро солдат. С ними Муха.

— Вчера вас обстреляли чужие партизаны, — вполголоса сообщает Михалу обходчик. — Они ничего не знали. Наши придут сюда к вагону. — Он называет время.

Муха заметно веселеет, смотрит на часы.

— Мы идем на станцию за продуктами. Через два часа вернемся.

Мучительно тянутся минуты. После побега сербов станционные немцы злые, недоверчивые. А вдруг о чем-нибудь да пронюхали?..

Вместе с Неходой одиннадцатилетний сын Витя.

— Лезь, сынок, на столб и следи. Скажешь, кто будет идти.

Между тем условленное время настало, а мадьяр нет. Из-за вагона кто-то машет Неходе рукой. Он идет туда. В кустах стоит невысокий чернявый партизан, держа наготове пистолет.

— Передал?

— Передал. Сказали — придут.

Нехода снова суетится возле бровки. Наконец сын кричит:

— Идут!

— Сколько их, сынок?

— Семь.

— Ну, тогда слезай.

Семь солдат пошло на станцию, столько же и возвращается. Все в порядке. Его, Неходы, дело сделано. Взяв сына за руку, он идет в лес. Быть свидетелем, как договариваются чужеземные солдаты с партизанами, ребенку не следует…

В лесу — новое приключение. Собрав несколько боровичков, Нехода с сыном только успели выйти на дорогу, как увидели две повозки с мадьярами. Солдаты из бункера, но как раз те, кто в тайное дело не посвящен. Лица у них злые, хмурые. Ходить по лесу запрещено, добра не жди.

К снастью, на дорогу выползает уж. Нехода хватает его, обвивает вокруг шеи. Потом отдает ужа сыну. Солдаты смеются и, даже не остановив Неходу, едут к бункеру. Обходчик с сыном идут следом.

Солдаты приводят в лес к Бондарю и Сикоре капитана Киша. Их десятка полтора. Оставив командира и его помощника Муху с партизанами, они отходят, располагаются под деревьями.

— С кем имею честь говорить? — холодновато, официальным тоном спрашивает Киш.

Бондарь выступает вперед:

— Полковник Красной Армии. Командую близлежащими партизанскими силами.

— Что вы закончили?

— Московскую военную академию.

— Вы имеете связь с Москвой?

— Постоянную. С помощью самолетов.

Капитан с уважением смотрит на золотые погоны партизанского командира.

Довольно натянутую официальную часть переговоров с более заметным успехом завершает часть неофициальная. Партизаны пришли не с пустыми руками. Очищенную углем, светлую, как слеза, самогонку не отличишь от водки, которую продавали до войны в магазинах. Копченых, вяленых на солнце окороков, колбас — их делают в заприпятских полевых деревнях — ив магазинах не бывало.

Капитан не скрывает удивления:

— Откуда у вас такая роскошь?

— Перейдете к нам — увидите. Голодать не будете. Даем гарантию.

В один круг сходится партизанская и мадьярская охрана. Люди целуются, обнимаются. Киш посылает двух солдат в бункер за ромом.

— Дайте два дня подумать, — просит он.

— Сегодня ночью, — стоит на своем Бондарь. — Не забывайте, что Красная Армия подходит к Днепру.

Солдаты, которые сидят и лежат вокруг разостланной на земле скатерти, наперебой уговаривают Киша, и он наконец сдается:

— Сегодня ночью. Пусть будет так…

Под вечер, когда мадьяры возвращаются в бункер, им снова попадаются на глаза Нехода с сыном. Их кошелки полны грибов.

— Я давно знал, что тут все партизаны! — выкрикивает захмелевший Киш. — И этот обходчик, и этот ребенок…

Тихая, звездная плывет августовская ночь. В немом затаенном молчании как бы застыл лес. Редкий крик ночной птицы да какие-то едва уловимые шорохи нарушают тишину и покой. Из леса вдруг появляются темные фигуры. Их много — целая цепь. Не пригибаясь, они бегут к окруженной дзотами длинной деревянной постройке. На постах солдаты, которые обо всем знают. Услышав пароль, пропускают партизан в помещение. Минут за десять оттуда выносят винтовки, пулеметы, и тотчас же слышится зычная команда:

— Выходи строиться!

Еще через несколько минут в шеренге по два человека — весь гарнизон бункера. Стоят рядом те, что знали о сговоре с партизанами, и те, что не знали. Только один солдат, высадив окно, в одном исподнем белье устремляется к лесу. По нему не стреляют…

Облитая из канистр бензином деревянная постройка вспыхивает, как свечка. Далеко, на всю округу, видно зарево. Партизаны для отвода глаз стреляют в звездное августовское небо.

Строя шеренгу в колонну, Михал Муха выкрикивает:

— Мадьяр гонвед, элёре![10]

Была в Надприпятском отряде одна интернациональная рота, а теперь будет две.

7

Война на железной дороге носит переменчивый, порой драматический характер. Боясь партизанских мин, немцы ездят очень осторожно. Груженные балластом платформы, которые прицепляют впереди эшелона, появились еще в прошлом году. В ответ партизаны начали ставить мины натяжные, с отведенным от взрывателя шнуром. Шнур дает возможность взорвать мину как раз под паровозом.

Охрана усилила бдительность. Теперь ни один состав не пройдет, прежде чем часовые не осмотрят участок. Шнур вообще-то замаскировать нелегко. И сколько раз случалось, когда злые, доведенные до отчаяния минеры, видя, что мина обнаружена, взрывают ее под носом у часовых. Эффект не оправдывает затраченных сил. В лучшем случае убит или ранен часовой да на два-три часа остановлено движение поездов.

Но на каждое действие есть противодействие. Стремительно, окрыленно работает у партизан изобретательская мысль. Выход наконец найден. Мины ставятся, как прежде, нажимные, но их взрыватель теперь рассчитан на прогиб рельса под многотонной тяжестью паровоза. Гремит железная дорога. На сорокакилометровом расстоянии от Горбылей до Батькович за ночь ставится несколько таких мин.

Солдаты снуют по рельсам с миноискателями, со специально натренированными овчарками. Но если даже найдут одну-две мины, столько же остается.

Железнодорожная администрация идет на крайнюю меру. Скорость поездов на опасных, прилегающих к несу участках уменьшается до минимума. Двадцать километров в час. При такой скорости, наскочив на мину, эшелон под откос не летит. Сходит с рельсов паровоз, два-три передних вагона.

Круг, кажется, замкнулся. Минеры ведут счет не по сброшенным эшелонам, а по часам — сколько железная дорога не работает.

Но ведь наступило лето сорок третьего года. Самолеты, которые садятся на партизанские аэродромы, привозят не только тонны толовых шашек, но и новинку, чудо для лесного войска — противотанковые ружья. Бить по котлам паровозов! Выводить из строя подвижной состав!..

Группа Лубана получает два противотанковых ружья. Глазом железнодорожника инженер Лубан сразу оценивает преимущество нового оружия. Теперь можно просто дезорганизовать движение по дороге.

Лубан не расстается с биноклем. Целыми днями просиживает на опушке, на вышках хлевов, прямо в поле, следит за железной дорогой. Времени не жалеет. За полгода он до мелочей изучил повадки охранников из разных будок. Знает их в лицо, различает по походке.

По паровозам бьет Хомченка, — такая фамилия у матроса, который прошлой осенью возле Зеленой Буды прибился к партизанам. У него это получается отлично. Пробивает котел с первого выстрела. Окутанный облаком пара, паровоз по инерции мчится сотню-другую метров, затем, как бездыханный, останавливается.

Среди фашистов — паника. У тех, что охраняют железную дорогу, и у тех, что едут.

Настает время Лубана. Они с Федей обычно выбирают место в двух-трех километрах от Хомченки. Чаще всего в поле или на лесных прогалинах. Больше шансов на успех. Услышав стрельбу, выскакивают на железную дорогу и минируют сразу две колеи.

Зина живет в лесу, в шалаше. Она его жена.

Даже больше чем жена. Все, что Лубан потерял, нашел в ней.

Дочь не очень-то печалится. Сшила кубанку, носит брюки. Рыскает на конях наперегонки с разведчиками.

Как всегда, утренняя перекличка в четыре часа. На путях перед обогатительной фабрикой пыхтят паром маневровые паровозы. До слуха доносится знакомый стук— из бункеров сыплется в открытые полувагоны уголь.

Город — наверху, за массивными металлическими воротами шахты. Отсюда, из мрачной, заставленной серыми бараками низины, видны островерхие башни церквей, серые громады зданий, одноэтажные домики предместья, чьи черепичные красные крыши проглядывают из разбросанных по косогору садов.

Еще выше — зеленые шапки Судетских гор, еловые, сосновые леса, они тянутся по покатым склонам до самых седловин, как бы теряясь в переливающемся мареве. На этом далеком манящем рубеже чаще всего останавливает свой взгляд Степан Птах — скоро год, как он на чужбине, в шахте, насильственно оторванный от семьи и родной земли.

Лагерь, в котором много сотен людей, опутан колючей проволокой. С четырех концов над ним вздымаются сторожевые вышки, на которых сидят вооруженные пулеметами охранники — веркшуцы. В лагере есть поляки, французы, итальянцы, разный другой народ, но только советских совсем не пускают на волю — за все время Птах был в городе три или четыре раза, когда узников под охраной гоняли откачивать воду из старых затопленных шахт.

За год неволи, истосковавшись по детям, жене, дому, Степан Птах перебрал по крупице всю свою жизнь, но ошибок, за которые теперь осудил бы себя, не нашел. У него были связаны руки, и поступить иначе он не мог. Когда памятным прошлым летом он помог партизанам развинтить стык рельсов, то считал — пострадает один он, а семья уцелеет. Уйти с партизанами он также не мог, ведь тогда кара обрушилась бы на семью. Птах намеренно, ради спасения семьи, пожертвовал собой, и его короткая, случайная связь с партизанами еще хорошо кончилась, — немцы вполне могли расстрелять его.

Попав в шахту, в пекло, Степан с первого дня думает только о том, чтобы как-нибудь уцелеть. Война не вечна. Дети, не считая старшего Мити, малые, им расти да расти, а без отца дети — сироты.

Перекличка закончилась. Степан Птах становится в очередь к крану. За год работы в шахте кожа на руках, на лице, на всем теле задубела. В нее глубоко въелась угольная пыль — будешь мыть год и не отмоешь.

С другого конца умывальной, петляя между очередями вялых, полусонных узников, к Птаху стремится кряжистый, довольно молодой на вид поляк Томаш Гуща. У него больше свободы, чем у Степана, — живет в городе, подрабатывает на стороне, сбывая одновременно разную мелочь, которую мастерят в свободное время узники. Беда всему научит. Птах тоже стал на все руки мастером. Из буковых обрезков вырезает ложки, а его товар покупают немецкие хозяйки.

— Пажондэк, — шепчет на ухо Птаху Томаш, всовывая в карман его короткого пиджачка небольшой сверток. — Пана вызовет после смены инженер Хазэ. Вшыстко домовлено. Поздравляю пана.

У Птаха от волнения замирает сердце. Он даже не успел поблагодарить Томаша, который так же неожиданно исчез, как и появился. Новость, которую тот принес, — не простая, не обычная. Она — целый праздник, крутой поворот в невольничьей жизни Птаха. Больше полугода домогается Степан, чтобы как-нибудь вырваться из шахты, из подземелья, и наконец — первый проблеск. Поначалу, не понимая немецких порядков, он замахивался на невозможное: хотел устроиться стрелочником или сцепщиком. Но то были напрасные помыслы. Таких, как он, на железную дорогу не берут. Томаш посоветовал проситься сортировщиком к бункеру. Работа нелегкая, но зато наверху, на свежем воздухе и тоже дает надежду для того дела, которое еще с весны задумал Птах.

Степан только слегка сполоснул под струей холодной воды лицо, не ощущая вкуса, проглотил тоненький, намазанный маргарином бутерброд, запил поллитровой жестяной банкой ячменного кофе.

Немцы — лиходеи. — Рабочего человека кормят, чтоб только ноги таскал. Без бутербродов, которые приносит Томаш, Птах давно бы отдал богу душу. Томаш — настоящий товарищ. Если Степану удастся выбраться из пекла, всю жизнь будет помнить Томаша.

После завтрака — бегом в раздевалку. У немцев рассчитано все до минуты, опоздаешь — получишь от веркшуца резиновой дубинкой по лбу, а то и в карцер запрут. Птах получает свой рабочий номер, брезентовую робу, каску, карбидную лампу, кайло, деревянные ступаки — немцы их называют гольцшуги. Багажа — пуд. Если бы Птах сызмалу не был привычен к тяжелой работе, пропал бы за месяц. Правда, не брать чрезмерно на пуп в мрачном сыром подземелье он тоже умеет. Все так делают. Силы надо щадить. Работаешь не на себя — на черта лысого, так не рвать жилы сам бог велел.

Толстоватый, старый штейгер Биркнер ведет бригаду к клети. С этим штейгером Птаху тоже повезло. Есть сволочи отпетые, душу достанут, а с Биркнером еще можно жить. Норму требует и он, но хоть не неволит, дает человеку передохнуть. В прошлую войну сам был в русском плену, где-то в Сибири, и добрым словом вспоминает Россию.

Биркнер знает о Птаховом намерении. Помогать не взялся — штейгеру такое не с руки, но советы давал от сердца:

— Ми есть старые люди. Надо работа легки. Инженеру Хазэ — маленький гешэнк. Damals — alles in Ordnung[11].

Звенит звонок, и тесная, черная от угольной пыли клеть камнем летит вниз. Шахтеров в ней — как сельдей в бочке. Бледные, изможденные лица, главным образом молодые. Немцы тасуют рабочих, как опытный игрок колоду карт, долго засиживаться в одной бригаде не дают. Птаха, возможно, потому, что не молодой, не трогают.

Через равные промежутки времени мелькают ослепительные полосы электрического света. Это горизонты шахты. Их четыре. На пятом клеть останавливается.

Птах привычно ступает на чугунные плиты горизонта. После полутемной клети электричество слепит глаза. Душно, муторно, как в аду. Грохот страшный: по рельсам бесконечных штолен катятся вагонетки с углем, вагончики с крепежным лесом. В глубину дырок-коридоров мчатся вереницы пустых вагонеток.

Птах, стараясь не отставать от Биркнера, ковыляет по штольне. Ступаки снял, несет в руках — в непригодной обуви можно споткнуться и разбить лоб. Степану хочется сказать, что после смены его вызывает инженер, но в то же время его сковывает какой-то страх. Штейгер все-таки немец и вдруг стал думать иначе? Работа на воле, под чистым небом представляется таким большим счастьем, что Степан боится его сглазить.

Наконец он осмеливается. Так или иначе Биркнер обо всем дознается, и лучше рассказать самому.

— Пан, — Степан трогает штейгера за плечо, — пойду сегодня к инженеру. Я все сделал, как пан советовал…

Лицо у немца хмурое, неприветливое. Птах не рад, что начал разговор.

— Добжэ, — отзывается штейгер. — Рад за пана. Glück auf![12]

В забое штрека мигающими светлячками поблескивают карбидные лампы. Толстый подрывник закладывает в темную стену породы взрывные патроны, замазывая отверстия глиной. Этот немец тоже давно знакомый. Степан видит, как он опускается в шахту, волоча на одном плече ящик с динамо-машиной, а на другом — деревянную коробку с патронами. Они, узники, немного даже подлизываются к подрывнику — помогают нести снаряжение, угощают сигаретами, а иной раз и тайно добытым шнапсом. Удивительного в этом ничего нет — от толстяка многое зависит. Чем больше он наделает взрывов, тем легче узникам. Меньше придется долбить кайлом, не так растянется обрыдлая десятичасовая смена.

Подрывник наконец выскакивает из забоя. За ним, не ожидая команды, шахтеры бегут в боковой штрек.

— Ахтунг!

По привычке Птах закладывает пальцы в уши. Немец крутит ручку динамо-машины, и один за другим гремят взрывы. По каске, отваливаясь от потолка, бьют мелкие кусочки породы. В штреке неприятный сладковатый запах. Он смешивается с угольной пылью и перехватывает дыхание.

Напарник у Степана молчаливый высокий украинец лет тридцати. Он также рвется наверх. За долгие месяцы совместного обитания в подземелье мужчины поисповедовались один другому, и Птах знает о товарище все. Змитро Корниец — так зовут украинца — занимал до войны высокое положение. Был механиком, потом даже директором МТС. Так случилось, что перед приходом немцев он отправил на восток тракторы, комбайны, а сам эвакуироваться не смог. Пытался вредить немцам и попался.

Каждая смена начинается с того, что шахтеры, разбившись на пары, волокут в забой крепежные стойки. Степан их таскает со Змитром. Корниец выше ростом, ему легче. Птах сочувствует напарнику — не мозолем жил, хорошо и так, что стоит на ногах.

Еще перед весной Птах решился бежать. Шахта изматывает вконец, и человека хватит ненадолго. Как железнодорожник он понимает — убежать можно только в угольном полувагоне.

— Загнусь я тут, — после третьего бревна говорит Змитро. — Ты вот хоть солнце увидишь…

— Не распускай нюни! Если я выберусь наверх, то и ты там будешь.

— Далекая песня…

Тут, на чужбине, Степану легче, чем товарищу. Таких, как Корниец, который моложе его, в лагере — половина. Вывезенные из Белоруссии, Украины, России, захваченные в плен в первые месяцы войны, они на немцев глядят косо, сил не берегут. Многие увяли на глазах. Были и такие, что пытались бежать. Но немецкая клетка придумана хитро: переловили почти всех. Избитых, окровавленных, изорванных собаками, приводили обратно в лагерь — на устрашение остальным. Некоторых потом переправляли в концентрационный лагерь, где людей жгут в печах.

Перетаскав стойки, Птах со Змитром присаживаются в темном углу. Степан снимает ступаки, вытрясает из них угольные крошки.

— Если возьмут наверх, что-нибудь придумаю. Не вешай носа. Сухарей я припас.

— Два килограмма?

— Ты хотел пуд? Если забьемся в уголь, то езда недолгая.

— Еще неизвестно, куда завезут.

— Тогда сиди тут.

Напарник, хоть и был директором, из унылой породы. Ремесла в руках нет — наверх вряд ли выберется. На свете держит его Птах.

Засиживаться нельзя, куча угля большая. Железная лента транспортера все время его прибавляет. Напрягшись, Птах ловко кидает уголь в вагонетку. Попадаются куски — не поднять. Такие он откидывает в сторону, разбивает кайлом. Слабость одолевает только вначале. Когда размахаешься, она проходит. Исхудал Степан, высох, как былинка. Не столько от работы, сколько от тоски. Все бы на свете отдал, чтоб вернуться домой. Тоска другой раз бывает настолько острой, что он плачет. Все плачут. Ночью, распластавшись на нарах, охваченные тревожным сном, просто воют, скрежещут зубами. Самое дорогое у человека — родина. Отнять ее — то же самое, что отнять жизнь.

Тут, на чужбине, Птах до боли в сердце тоскует по клочку земли, на котором он жил в будке и которая так приятно пахла цветущей гречихой, скошенной травой, сырой корой кустарника. Счастье было разлито в каждой мелочи, с какой начинался и кончался день. Светило солнце, перекликались птицы, на сухом бугре стояла сосна. Проходило стадо, мычали коровы, над дорогой поднималась туча пыли — она потихоньку спадала на придорожную траву. Проносились по рельсам поезда, оглушая будку гудками, а потом снова наступала тишина. Он, должно быть, и к службе обходчика привязался потому, что любил обыденные радости, которых не замечаешь до того времени, пока они есть, как не замечает человек воздуха, которым он дышит.

В красивом, благодатном месте он жил. Зима, лето, осень имели гам свои особые цвета. Ветры гуляли свободно, то протяжно-монотонно, то тревожно и гневно шумели они в ветвях сосны. Моросили, лили дожди, снега покрывали землю белым ковром, наваливали сугробы под кустами и деревьями. Ночью небо засевали звезды, была своя красота и в том, когда небо затягивали облака, темень сгущалась так, что хоть глаз выколи, а по правую, левую стороны железной дороги мерцали огоньки местечковых хат. Птах даже зубы стискивает, когда вспоминает все это.

Ритм работы в шахте слаженный, проверенный. За выполнение нормы, нелегкой даже для вольных шахтеров, которые живут в городе, пайковая надбавка. Немного больше хлеба, маргарина, искусственного меда или свекольного повидла. Надбавкой Птах дорожит, норму старается выжимать. Иначе от голодухи протянешь ноги.

Неумолчно гудит транспортер, грохочут угольные куски о железную ленту, доносится глухой свист вентилятора, и как единственная отрада в подземельном однообразии — дуновение свежего воздуха, который накачивают в шахту по резиновым трубам. В канавке, пробитой сбоку, внизу штрека, неслышно течет вода. Тяжелые капли падают сверху, неприятно щекочут лицо.

Если ничего не сорвется, то это последний день Степана в забое. Будь она проклята, эта черная дыра. Наверху, возле такого же конвейера, не легче, но там небо над головой, а внизу, под бункерами обогатительной фабрики, желанные четырехосные полувагоны. Отсюда, из Силезии, они разбегаются по всей Германии, но много угля вывозят в Польшу и даже дальше, в Россию, — немецкие поезда ходят даже за Смоленск и Харьков.

В мыслях Птах допускает даже возможность, когда, зарывшись в уголь, он проедет по знакомой дороге мимо родной будки и сосны, а попав на свою станцию, выберется на волю. Неважно, что в местечке немцы. В родной хате и углы помогают. Место себе он найдет. Если надо, отыщет того же Ивана Гусовского, которому помогал подрывать поезд. Лишь бы жить вблизи от дома, ходить по родимой земле, видеть родных детей.

В легкое счастье Птах не верит. Манящие надежды отметает. Попасть в вагон, выбраться за колючую проволоку — и то счастье. Силезия рядом с Польшей, а там он на воле.

На минуту в забой заглядывает Биркнер. Стоит, молча наблюдает за работой, затем так же молча отходит. Сегодня он не в настроении. А вообще-то человек разговорчивый.

Норма не малая — девять вагонеток. Птах их выкатывает из штрека, мелом надписывает на бортах свой номер, на главной магистрали прицепляет к веренице других. После каждой вагонетки небольшая передышка.

Половина нормы есть, и, усевшись на куче угля, Степан с напарником перекусывают. В свертке, который передал поляк, ломтики хлеба, намазанные смальцем, два кусочка колбасы, половина луковицы.

В Германии — карточки на все. Частники имеют собственные лавки — хлебные, мясные, молочные, но товар отпускают по карточкам. Нормы мизерные, сами немцы получают хлеба только по двести граммов в день. У крестьян, которых тут называют бауэрами, казна забирает все под метлу. Зажал Гитлер Германию.

Какое-то просветление, конечно, есть. Хозяйчики кое-что припрятывают. Хотя черный рынок и запрещен, обмен, торговля идут. Даже у заключенных покупают их изделия. Лагерь сбывает в город деревянные ложки, кошелки, которые заключенные плетут из разноцветной проволоки, самодельные игрушки и — самое главное — уголь. Охотников на уголь — хоть отбавляй.

После обеда медленно, тоскливо тянется время. Наконец — четыре часа дня. Конец смены. Во всех ответвлениях штрека слышен грохот ступаков. Железная клеть стремительно летит вверх.

Наверху узников ждут вооруженные веркшуцы. Ведут в душ, в гардеробную, где каждый берет свои обноски, а затем в бараки.

Перед лагерем, по ту сторону проволоки, — синие вагончики на резиновых колесах. Там живут спецы, которые работают на шахте. Инженер Хазэ тоже там. У дверей барака Птаха останавливает староста блока:

— Завтра — на бункер. Хазэ приказал.

Степан почти задыхается от волнения. Это первый его счастливый день на чужбине. Совсем другим кажутся горы серой, вываленной породы — они кое-где дымятся, курятся, — прямоугольники бараков, мрачное здание шахтной администрации.

Душу заливает злобно-мстительное чувство. Немцы только с виду неприступно-строгие, неподкупные. На самом деле взятки любят. Когда Птаха сажали в эшелон, заплаканная жена дала в руки завязанную в носовой платок золотую десятку. Единственное богатство это они берегли с того дня, как поженились.

Птах доверил десятку поляку, тот сунул ее в лапу инженеру.

Скоро исполнится месяц, как Птах работает возле бункера. Змитро занемог, не дождавшись, пока Степан вызволит его из шахты.

А новости, которые приходят с родной земли, — волнующие. Газет в лагере нет, из репродукторов, прибитых к столбам, гремят приказы, распоряжения, а во время перерыва — немецкие марши. Тем не менее о событиях на фронте, об остальном, что делается на свете, узники знают. Новости приносят рабочие, которые вольно, живут в городе. Кое-что шепотом рассказывают сами немцы.

Узники подняли голову еще зимой, когда долетела весть о Сталинграде. Теперь, летом, свобода еще ближе.

Новый сосед Птаха тоже украинец. Перед началом работы он дергает Степана за рукав:

— Слушай, товарищ! Весть такая, что танцуваты хочеться. Наши взялы Харьков. Вид моего сэла цэ мисто за шестьдесят километров. Хоть душой не буду страдать: жинка, дети, наверно, на воле…

Птах рассказывает о Корнийце. Занемог товарищ, связывает руки. Сосед понимает с полуслова:

— Ты не бог, а людына и думай про сэбе. Моих двух друзив тут замордовали. Ей-богу, кинулся бы тикать, та не маю здоровья. Схоплять.

Мало кому удалось вырваться на волю. Змитро тает на глазах. Высох как щепка, лихорадочно блестят запавшие глаза. Уже не встает. Болезнь точит его изнутри.

Птаха мучит совесть. Сам выбрался наверх, а товарища покинул в беде. Хотя другой десятки не было. Теперь ясно, что Змитро держался в шахте благодаря тому, что половину его работы брал на себя Птах. Слабый человек, не в шахте бы ему…

Как же все-таки вырваться? Пока что нет, видимо, выхода. Убежать, запрятавшись в уголь, как думал раньше Птах, не просто. Полувагоны — под бункерами, в один из них забраться еще можно. Но углем так завалит — не продохнешь. Кусками, которые отбирает Птах, вообще может убить. Стукнет двухкилограммовая штука по голове — и амба. Без договоренности с другими людьми, которые работают на обогатительной фабрике, о побеге и думать нечего.

С высоты надшахтной галереи близким, манящим кажется лес. Зелеными лавинами покрыты покатые склоны Судетских гор. Горы сразу не кончаются. Огромные, похожие на выпеченные пироги, пригорки один за другим виднеются на равнине, скрываясь за небосклоном. Между ними раскиданы поселки, рощи, цепочки посадок. Тоска сжимает сердце Птаха. Непрерывно ползет лента транспортера. Крупные куски угля сортировщики выхватывают сразу, кидают в бункера, те, что помельче, идут на грохоты, а самая мелочь вместе с угольной пылью и породой — в ванну. Гремит скип — огромный железный ящик, — им уголь подымают из шахты. Скрежещут туго натянутые стальные тросы. Под бункерами обогатительной фабрики лязгают буфера поданных под погрузку полувагонов.

Тут, наверху, все-таки легче. Хоть небо над головой и эти зовущие полувагоны внизу.

Змитро лежит в санитарном бараке. Там — доходяги. Страшно глядеть, как с ними обходятся. Кормят одной брюквенной бурдой.

Вечером в лагере необычное оживление. Возле бараков — группки возбужденных узников. Разговаривают, смеются, размахивают руками. Немцы ходят мрачные, как осенние тучи.

Птах узнает, в чем причина этого: вышла из войны Италия. Итальянских рабочих, которые свободно жили в городе, загнали за проволоку. Чернявые, подвижные люди, чем-то похожие на цыган, теперь в центре внимания. Их окружают, пожимают им руки, будто они сами герои.

Об Италии Птах не думает. В голове у него другие заботы. Вечером он сидит возле Змитра. Большие влажные глаза товарищ уставил в потолок, тяжело, прерывисто дышит. В бараке смрад, грязь, затхлость.

— Обо мне не думай, Степан, — слышит Птах слабый голос. — Я не встану. Давно у меня началось… Моя песня спета… Если вырвешься, напиши жене…

Сухая горячая рука находит руку Птаха, до боли сжимает. У Степана невольно текут слезы. Он наклоняется над больным:

— Буду с тобой! Ты поправишься…

В бараке кругом кашляют, хрипят, стонут. Кладбище живых. Побыв тут хоть день, заболеет даже здоровый.

Птах вынимает из кармана завернутый в масленую бумагу сверточек. Кладет на тумбочку.

— Умру я. У меня чахотка. Спасайся, Степан. Хлеб ешь сам. Иначе пропадешь. Я уже три дня ничего не ем…

Змитро снова хватает руку Степана и, поднеся ее к губам, лихорадочно целует. Больше Птах вытерпеть не может. Наклоняется к Змитровой груди, припадает лицом, а потом, ничего не видя от слез, выскакивает из барака.

3

Бежать, только бежать!..

На утренней поверке веркшуцы поспешнее, чем обычно, пересчитывают рабочих.

Томаш находит Птаха в раздевалке. Приняв от поляка сверток, Степан задерживает его руку в своей.

— Поговорить надо. Знаешь, о чем…

Лицо у Томаша становится суровым.

— Найду пана после смены.

Весь день Птаха трясет. О его намерении Томаш знает. Собирались бежать вместе со Змитром в угольном полувагоне. Но теперь надо искать другой выход. Один, без помощи, в уголь не заберешься. Закидает углем так, что и дышать нечем будет.

В условленное время Томаш не приходит. Ночью Птах не спит. Не знает, что думать. Может, испугался поляк? Продавать ложки — не то что содействовать побегу.

На утренней поверке Птаха не вызывают. Что это значит? Вторая смена, в которую надо заступать, кончается ночью.

Птах распихивает по карманам сухари, за пазуху кладет фляжку с водой.

Время на работе тянется томительно долго. Гремит транспортер, с грохотом сыплется в вагоны уголь, из цементных ванн-ям, где мелкую крошку отделяют от породы, несет едким, удушливым запахом. Птах сам не свой. Чувствуя, что погибнет от отчаяния, он наконец принимает решение. Если не придет поляк, он бросится в бункер. Откладывать дальше нельзя. Надо только рассчитать, чтоб вагон был засыпан больше чем наполовину. Когда вагоны потянут, он выберется ближе к поверхности.

Начинает темнеть. Птаха трясет как в лихорадке. Как затравленный волк, он следит за мастером. Тот наконец исчезает с площадки. Самое время ринуться в черную бездну бункера. Одно мгновение отделяет Птаха от безрассудного, отчаянного шага. Он не делает его. Что-то удерживает. За короткий миг перед его внутренним взором с бешеной скоростью пролетают прожитые годы. Он никогда не порол горячки. Горячка — смерть. В молодости пьяный соседский парень ударил его колом по плечу, перебил ключицу. Боль была страшной. У Птаха в руках был железный шкворень. Но он сдержался. Потом благодарил судьбу, что не поднял руку на дурака, — убил бы наповал…

Запыхавшийся Гуща выныривает из темноты:

— Пошли!..

Мужчины по ступенькам спускаются с помоста галереи обогатительной фабрики во двор шахты. Веркшуцев нет. Они появляются перед концом смены.

Посреди двора — кирпичное здание. Там раздевалка, душевые.

Томаш толкает Птаха в отделение польских рабочих, Оно занимает левый угол закопченного зала, отгороженного от потолка до пола проволочной сеткой. Тускло блестит на длинном шнуре электрическая лампочка.

Томаш открывает шкаф, показывает рукой на штатский костюм.

— По сторонам не оглядывайся. Одежда — на твой рост. Аусвайс — в верхнем кармане.

Странно — Птах не волнуется. Снимает робу, Ступаки, прячет в нижнее отделение шкафа. Томаш дает ему в руки мочалку, мыло, они идут в душевую. Поляк запирает дверь на задвижку, шепчет:

— Подождем, пока придут наши… Тогда помоемся…

Мужчины, не пуская воды, стоят голые, молчат, и от этого немного неловко. У Томаша на правой половине груди большой синий рубец.

— Валька, — объясняет Томаш. — По-русски — война. Подарок от германа.

Проходит еще несколько томительных минут. Наконец в помещение валом валят шахтеры. Пускают воду, пар шугает под самый потолок. Хохот, возбужденные выкрики заполняют душевую.

Томаш со Степаном помылись, но из кабины не выходят. Выскакивают после того, как из душевой исчезает последний человек.

Томаш ведет Птаха в раздевалку, обняв за плечи и что-то насвистывая. Одеваются не спеша. У Птаха дрожат руки. Одежда чужая, непривычная. Кое-как натянул рубашку, влез в чужие штаны, пиджак надел легче. Томаш кивком головы показывает на галстук и шляпу, что висят отдельно на гвозде. Птах никогда не носил таких нарядов, поэтому галстук едва приладил. Ботинки немного тесноваты. Птах замечает, как, повернувшись спиной к сетке и присев, Томаш протягивает руку к рабочей одежде, быстро перекладывает в карман пиджака небольшой пистолет. Вот, значит, как…

Пять или шесть поляков задерживаются на дворе. Томаш с Птахом присоединяются к ним, идут к проходной. Все держат наготове аусвайсы. Степан свой достает тоже.

Вот и все. Они за проволокой. Поляки идут своей дорогой, Томаш с Птахом отстают, сворачивают в узкую пещеру-проход между отвалов породы. Над головой висит полкраюхи месяца. Только теперь Птах по-настоящему волнуется. Ему кажется, что веркшуцы вот-вот поймут ошибку, кинутся вдогонку.

Сорочка у Птаха сделалась мокрой, пот заливает глаза. Томаш шагает быстро. Степан за ним едва поспевает. Наконец показались купы деревьев. Под ними невысокие кирпичные домики.

Томаш заводит Птаха в узкий дворик. Рядом с приземистым строением покатая гора породы. На ней даже выросли деревья; дворик, домик — внизу.

Достав ключ, Томаш отпирает дверь. В лицо ударяет затхлой сыростью.

— Посидишь тут. Не бойся. Я живу рядом. Лагерь близко, никто не будет искать тебя тут…

4

Эшелон стоит. Сверху Птаху видно высокое звездное небо, темные здания, редкие огоньки стрелок. Убежище подходящее. Полувагон загружен готовыми, сбитыми на фабрике частями дзотов. Немцы, скорее всего, везут их на фронт.

Птах примостился в деревянном желобе, напоминающем корыто, Он спит и не спит. Накрыться нечем, а ночью холодновато. Да, наверное, и отоспался за три дня. В полутемной баньке, куда его привел Томаш, стоял верстак, на полу валялись стружки. Спрятавшись в них, он спал как убитый. Странное иногда происходит с человеком. Немцы его искали, он был от них близко и тем не менее спал как убитый. Если б кто другой сказал Птаху, что так может быть, он ни за что не поверил бы.

Смоляной запах стружек и теперь щекочет в носу. Может, это доски так пахнут.

На третий день Томаш принес Птаху старую железнодорожную одежду, бритву. Когда Степан переоделся, кое-как побрился, они вышли из баньки. Даже на трамвае ехали. Шахтерский город раскиданный, длинный. Он, как змея, обвивает подножье поросшей лесом горы, на которую Птах всегда смотрел из лагеря. Война, а у немцев даже нет маскировки. Всюду светятся окна. На другие города налетают английские самолеты, бомбят, а этот живет как у бога за пазухой. Узники ждали налетов, только не дождались.

После полуночи Томаш с Птахом добрались до другой, удаленной от шахты станции, тоже принадлежащей этому городу. На прощанье поцеловались, и дальше Степан действовал самостоятельно. Выдавая себя за железнодорожника, не обращая внимания на патрулей, он долго бродил меж эшелонов. Угольные обходил. Неизвестно, куда немцы их погонят. В конце концов взобрался на этот состав.

Эшелон тронулся утром, и до самого вечера Птах дрожал, боясь, что едет не туда, куда надо. Но на станции, где менялись паровозы, он услышал польскую речь. За Польшей — Россия.

Две ночи эшелон стоит, два дня — в движении. Вольным Птах себя не чувствует. Тяжесть с души не спала. Вольным он будет тогда, когда ступит на родную землю. Там он не боится. Второй раз немцам не дастся в руки.

Начинает светать, и станция заметно оживает. Бегут, звякая ведрами, немцы, гергечат, кричат. Где-то близко водонапорная колонка — слышен плеск воды и хохот солдатни. Птаха мучает жажда. Не в силах преодолеть ее, он достает из-за пазухи баклагу, отвинчивает крышку, отпивает немного тепловатой жидкости. Воду надо беречь — дорога дальняя. Птах чутко ловит звуки, какими объята неизвестная станция. Война всюду дает о себе знать. Солдаты заполнили весь свет.

Соседний эшелон трогается. Птах осторожно надвигает на себя такой же, в каком лежит, желоб, оставляя небольшую щель для притока воздуха. Переворачивается на другой бок. Тело от долгого лежания одеревенело. Если бы пришлось бежать, то он, наверное, и шагу не сделал бы. Ноги как резиновые.

Откуда-то сбоку доносится металлический лязг, пронзительно звенит циркулярка. Пыхая паром, проносится маневровый паровоз. Ловя звуки чугунки, станции, Птах с нетерпением ждет, когда вдоль эшелона пойдут осмотрщики вагонов. После них состав долго не задерживается.

Наконец отчетливо слышен стук молотков по колесам и осям. Птах даже разбирает отдельные слова, которыми перебрасываются поляки-осмотрщики.

Еще через полчаса — далекий, в голове эшелона, гудок, рывок паровоза, скрежет тормозов, грохот колес, который, нарастая, переходит в равномерное тахканье.

Птах сдвигает с себя желоб. Лицо приятно обвевает легкий холодок. Ветер несет с собой мелкие пылинки сожженного угля, что вылетают вместе с дымом из паровозной трубы. Немецкие паровозы все такие, коптят страшно.

Птаха охватывает возбуждение. Польша не бесконечна. Может, даже сегодня он услышит родную речь. Тогда он — на родине и знает, что делать. Его не пугает, что эшелон переедет границу где-нибудь на Украине, откуда до родного местечка — длинная дорога. На своей земле он на карачках доползет до дома. Лишь бы скорее, лишь бы скорее…

Птах проваливается в сон, тяжелый, тревожный. Одно лагерное зрелище сменяется другим. Птах видит себя в темном подземелье шахты, штейгер Биркнер шепчет на ухо, что в его матраце найдены сухари. Надо бежать, а бежать он не может — нет Змитра. Птах хочет крикнуть, позвать Змитра, но голос пропал. Из горла вырывается бессильное сипение.

На короткий миг Степан просыпается, старается отогнать навязчивый бред, но он вновь возвращается то видом серого майдана, на котором проводится поверка, то ощущением беспомощности, которое до боли сдавливает грудь, потому что он вдруг видит себя в тесной клети, зависшей между ярусами шахты…

Так продолжается весь день. Покачивание вагона усыпляет изнуренное тело, встревоженное сознание ищет покоя в сне, но полного забытья сон не приносит. Ежеминутные воспоминания о лагере, шахте, неволе, которые возникают сами собой, держат Птаха как в клещах. Ощущения мучительны — обессиливают. Птах никогда не думал, что таким трудным будет побег. Первый и второй день езды в противном корыте, которое напоминает гроб, он еще выдерживал, но больше нет сил.

В лагере рядом был Змитро, Томаш, другие люди, тут он один. Целую неделю один, если учесть и сидение в затхлой баньке, под носом у немцев…

К вечеру начинает моросить дождь. Эшелон, сбавляя ход, долго грохочет по крестовинам стрелок. Поезд еще не успел остановиться, как Птах встрепенулся от смутного, неясного, но радостного предчувствия. Еще через несколько минут до его слуха доносится сказанное на родном языке слово, и он, не в силах сдержаться, обхватив черными от угольной пыли руками заросшее щетиной лицо, плачет…

В штабе — новости. За столом один унылый Дорошка.

— Следственная комиссия работает, — сообщает он Бондарю как бы даже со страхом. — По делу Лавриновича. Ищут виноватых. Одного расстреляли — будто специально был подослан полицией…

Кровь ударила Бондарю в виски, но он сдерживается.

Услышанная новость подорвала в нем дух уверенности, с которым он приехал из Припятской зоны. Там многие люди, чужеземцы, о которых раньше никто не слышал и не знал, присоединились к партизанам и их приняли с открытой душой. Тут будто кто-то сознательно запутывает ясное для всех дело.

Чтобы успокоиться, Бондарь отходит от штабной землянки, бредет по тропке. О гибели Лавриновича следствие вел штаб, в Центр были посланы соответствующие материалы. Если дело снова всплыло, это может означать одно — штабу партизанского руководства не доверяют.

Бондарю обидно. Но чем дальше он рассуждает, перебирает в памяти обстоятельства весеннего налета на железную дорогу, который закончился трагично, тем больше трезвеет. Лавринович был проницательным человеком, он чувствовал, что в лице командира соединения партизанская масса хочет видеть героя. Он пошел навстречу этому, пускай невысказанному, неосознанному ее желанию. Понимал — в случае захвата эшелона авторитет его возрастет. Был горяч, нетерпелив. Рассчитывал одним махом разрубить все узлы и противоречия.

Виновных в его смерти нет. Косвенно виноват, конечно, Михновец. Пальцем не пошевелил, чтоб выиграть бой. Даже разведки не провел.

А Волах? Неужели, сея недоверие, подозрительность, хочет укрепить свое положение? Опыт войны научил Бондаря: подозрительность только вредит. Много писали, говорили о шпионах до войны, а когда она началась, это лишь усилило панику. Из-за преувеличенных слухов о немецких ракетчиках, диверсантах, парашютистах сбивались с толку целые части.

Командир должен верить подчиненным, а они ему. Иначе боя не выиграешь. В партизанской войне тем более. Народ, который пришел в лес, варился в семи водах, увидел такое, что другому кабинетному начальнику даже не снилось. Он, Бондарь, скажет об этом Вола-ху прямо в глаза. Это его долг…

Принятое решение возвращает Бондарю равновесие, и он идет назад, в штабную землянку. А за дощатым столом уже не один Дорошка. Взлохматив поседевшую копну волос, сидит хмурый Вакуленка, склонился над картой Большаков, рядом с ним Якубовский. Высокий, по-военному стройный Гуликовский похаживает вокруг стола.

«Обмозговывает разгром Росицы», — догадывается Бондарь, и догадка эта отзывается холодной, неприятной болью. После командира соединения старший по званию он, однако Волах поручил командовать операцией батальонному комиссару Гуликовскому. Идея Вакуленки, Бондаря, а командовать будет другой. Выходит, с самого начала не доверяет ему Волах.

Бондарь подходит к столу, сдержанно здоровается. Гуликовский встречает его, не скрывая радости.

— Ты извини, что начали без тебя. Со вчерашнего дня потеем. У него сидели, — он показывает на Большакова. — Дознались, что ты приехал, — и сюда. Выступаем послезавтра.

— Почему послезавтра? Впереди еще целая неделя.

— Ты в своей Припятской зоне закис, мхом оброс. Ничего не знаешь. Через неделю будет другое. Все партизаны выходят на железную дорогу. Рвать рельсы. В одну ночь по всей Беларуси. Приказ Пономаренко. Начинается, брат, рельсовая война.

Так вот какие печки-лавочки!

Сразу же, забыв об обиде, Бондарь прикидывает варианты операции. Задумано с размахом. И в военном и во всех прочих смыслах. Армия наступает, самое время ударить немцев с тыла.

— Толу хватит, — как бы разгадав мысли Бондаря, продолжает Гуликовский. — За ночь прилетает по два самолета. Дождались праздничка!..

Задуманный разгром Росицы теперь кажется Бондарю мелким, незначительным по сравнению с тем, что начнется через неделю. Он присаживается к столу, пододвигает к себе карту. Нападение на Росицу предусмотрено осуществить с севера, со стороны осушенного болота, которое начинается от Дубровицы. С юга, в обход совхозного поселка, дорогу на Батьковичи перекрывает отряд Якубовского. Скотину погонят по болоту на Дубровицу. Чтобы немцы не перехватили стада, еще один заслон будет поставлен возле Кавенек, под самым местечком. Что ж, операция задумана грамотно. Именно так ему самому хотелось ее провести.

Прибегает запыхавшийся радист, кладет перед Бондарем листок бумаги. На листке, поверх зачеркнутых карандашом цифр шифра, торопливые строчки: «Полковнику Бондарю, комбригу Вакуленке. С получением сего приказываю немедленно вылететь в Москву, в распоряжение ЦК КП (б) Б. Секретарь ЦК КП (б) Б и начальник Белорусского штаба партизанского движения П. 3. Калинин».

Бондарь читает радиограмму молча, протягивает Вакуленке. Стучит сердце: тревога была не напрасной. Его партизанская песенка спета. «А может, так лучше, — шевелится мысль. — Не надо ломать себя…»

До Вакуленки смысл телеграммы доходит не сразу. Разобравшись, что к чему, он чешет затылок:

— Придумают же, черти полосатые. Настает самое интересное, а тут — лети. Немцев, значит, будут выгонять без нас. Жалко, хлопцы, не увижу своими глазами. Два года мечтал об этом…

Листок идет по рукам. Читают его молча, сосредоточенно. Один Вакуленка не может успокоиться:

— Ну ладно, пусть тебе, полковнику, трудно в одну дудку дудеть с новым начальником. А я рядовой. Званий не имею. Меня в другую область не перекинешь. Зачем я там? Надо было отзывать, когда Лавринович приехал.

Гуликовский, шевеля черными стрелками бровей, загадочно улыбается:

— Тут другое, хлопцы. Вы еще не вышли из войны. Не понимаете. Тут же ясно написано: в распоряжение ЦК. На курсы вас забирают. Подучат, выветрят из головы партизанщину. На область, может, еще не поставят, а районами руководить будете.

Руководить районом? Сикора говорил то же самое. Но себя в такой должности Бондарь даже мысленно не представляет.

Ночью отряды выходят в Дубровицкие леса, ближе к Росице. Через Мазуренковых связных Бондарь знает: отец жив, здоров, хотя есть опаска — немцы стали за ним следить. В соседнем с отцовским двором поселился изгнанный из Пилятич начальник полиции. В местечковой полиции не служит, занялся земледелием, и это как раз настораживает.

Отыскав в людской толпе Мазуренку, Бондарь просит:

— Найди в Дубровице надежную женщину. Пускай предупредит отца. Хочу с ним повидаться.

Мазуренка согласно кивает головой, в свою очередь просит:

— Возьмешь у меня письмо. К жене. Бросишь в Москве. Я, брат, даже сына своего не видел.

Весть о том, что начальник штаба улетает в тыл, распространилась мгновенно. Письма пишут многие — Большаков, командир роты Петров, даже Гервась, у которого брат в Архангельске.

Странное настроение у Бондаря.

Предчувствие, что завершен один этап жизни и начинается новый, впрочем, не подвело. Только он не думал, что новая жизненная полоса начнется на такой высокой волне. Но он прилетит в Москву не с пустыми руками.

Недавние сомнения, заботы, которые еще вчера бередили душу, куда-то уплывают, уступив место тихой грусти расставания. На события личной и окружающей жизни он смотрит теперь по-новому, и из того, что видит, отметается мелкое, мизерное, не стоящее внимания. Народ борется — вот главное, чем живут сейчас деревни, города, окрестные леса, болота, все без исключения районы, и об этом он расскажет в Москве.

Еще в молодые годы Бондаря про обычную в крестьянской повседневности работу, такую, как пахота, сев, уборка урожая, стали говорить высокими, вдохновенными словами — борьба, битва за хлеб. Но еще более соответствуют такие слова теперешним делам, когда на войну поднялся стар и млад, когда деревенская женщина, накормившая партизан, рискует жизнью.

Волаху Бондарь желает добра. Вчера Дорошка, поддавшись слухам, наплел ерунды — следственной комиссии нет. Было заседание обкома, Волах требовал судить Михновца. Расстреляли же заместителя начальника полиции из Батькович, который прибежал к партизанам на исходе зимы.

Михновцу везет: командиры заступились. Наказали тем, что сняли с бригады. По всему ясно: Волах ищет опоры, ему не легко. Привык, как и Лавринович, к армии, а тут другие законы. Пускай поживет в землянках, поест несоленой картошки, попьет ржавой воды — кое-чему научится…

Штабы — на Дубровицких выселках. Поселочек стародавний, похожий на усадьбы староверов-хуторян: под одной крышей хаты и хлева, дворы огорожены дубовыми частоколами, на огородах — прясла.

Несмотря на суету, которая предшествует каждому бою, горбылевцы выкроили часок, чтоб попрощаться с Бондарем. За столом собрались все, кто зачинал отряд. Торопливо произносят тосты, чокаются стаканами, стараются казаться веселыми. Бондарь расчувствовался до слез. Понимает: рвется дорогое, незабываемое, такое, что, может быть, никогда больше не повторится в жизни. С Хмелевским, Гервасем, Василькевичем, Большаковым, Надей Омельченко, Соней, Топорковым и другими сроднился душой. Знает о них все, а они — о нем.

На прощание песню затянули — «Синий платочек»…

В этот момент Мазуренка приводит в хату женщину, которую Бондарь сначала не узнает. Высокая, полнотелая, с круглым, миловидным лицом, она смотрит на него и улыбается. Есть в ее глазах, улыбке что-то до боли знакомое, давнее, и Бондарь вдруг встрепенулся. Перед ним — Надя, та самая местечковая Надя, с которой в молодости он просиживал вечера.

— Как ты сюда попала? — взволнованно спрашивает Бондарь, уже догадываясь, зачем Мазуренка привел его знакомую.

— Замужем тут. Скоро семь лет.

Застолье между тем шумит. Бондарь с Надей выходят на подворье.

Женщина показывает на новую пятистенку.

— Вон моя хата. Ты тут третий раз, а не зашел.

Ему становится весело. Ощущение такое, будто с Надей расстался недавно и не было Горбылей, военной службы, войны — всего того, что пролегло между ними за долгие беспокойные годы. Своим появлением она все это вычеркивает, оставляя чувство приязни к ней и его мужской власти над нею.

Удивительно — Надя будто стоит перед началом его нового жизненного круга. Десять лет назад, когда, окончив лесную школу, он уезжал в военное училище, она плакала, предчувствуя, что к ней он не вернется. Теперь улыбается, плакать о нем у нее нет оснований, она — чужая жена.

— Я зашел бы, — переходя на шутливый тон, говорит Бондарь. — Мужика твоего боюсь.

Она смотрит ему в глаза, и лицо ее озаряет мгновенная, едва уловимая вспышка радости.

— Не выдумывай. Ты даже не знал, что я тут. А я все о тебе знаю. Мне Максимчук рассказывает. Тот, что на курсах с тобой учился.

Сдерживая в себе желание прикоснуться к женщине рукой, прижать к себе, Бондарь спрашивает:

— В местечке бываешь?

— Хожу иногда. К твоим заглядываю. После того как села сожгли, не была. Дед Язэп еще в прошлом году умер.

Усадьба старого Язэпа находилась недалеко от их двора, ближе к болоту. Летним утром она тонула в тумане. Хотя старик был грамотен, при царе сидел в волости писарем, но фабричной одежды не признавал. Неизменно одевался в домотканые штаны, рубашки. Был белый как лебедь. Доброе было сердце у деда Язэпа. До революции прятал демократов-забастовщиков, которые порой наезжали из Гомеля, Речицы. После коллективизации в Язэповом гумне складывали снопы те из местечковцев, кто втайне от сельсоветского ока засевал лесные полянки.

— Хочу отца повидать, — говорит Бондарь. — Забирают меня отсюда.

На лице женщины мелькает тень тревоги.

— Куда забирают?

— Туда, — Бондарь показывает рукой на восток. — Наши наступают, скоро будут тут. Поеду на курсы.

— Неужели не хватило тебе курсов? Седеть стал, а все учишься. Жить когда?

— Кончится война, приеду сюда. — Бондарь смотрит Наде в глаза. — Я. Надя, женат. Только не знаю, где жена.

Ее лицо пунцовеет, и она опускает взор.

— Так я пойду. Что сказать отцу?

— Пускай подойдет в ольшаник. Завтра в полночь. Только осторожно. Боюсь за тебя. За отцовой хатой следит полицай.

— Не бойся. Твой помощник не первый раз меня посылает.

Она ушла. Он смотрел ей вслед, пока ее дородная, красивая, полная женственности фигура не скрылась за частоколом двора.

Вечером Надя возвращается.

— Передала все, — говорит она. — Отец был в поле, пришлось ждать.

Покраснев, потупила глаза, пригласила.

— Приходи, когда стемнеет. Не хочу, чтобы языками плели.

Пятистенка у Нади новая. Ухоженный дворик, накрытый соломой хлевушок. Вечер звездный, тихий — такие вечера бывают на склоне теплого лета. Улица в сером полумраке.

Хозяйка завешивает окна, зажигает каганец. По выбеленным стенам скачут тени. Обстановка в хате небогатая. В правом углу — деревянная кровать, в левом — стол, два табурета.

— Только стали обживаться, а тут война, — рассказывает, как бы извиняясь, хозяйка. — Федя лесником был.

— Он в армии?

— Не знаю. Тех, что с ним были, захватили под Брянском. Некоторые вернулись, но про моего ни слуху ни духу. Может, голову сложил или погиб с голоду.

Надя заметно меняется. Встретив Бондаря, она к нему рванулась, старалась привлечь, понравиться. Теперь — будто стыдится его, чувствует себя неловко.

— Вот так и живу. Ни вдова, ни солдатка. Сама пашу, сама кошу. Свекруха помогает. Мальчик есть — шесть лет. Нам с ним много не надо.

Разговаривая, Надя расставляет на столе тарелки, миски, принося из другой комнаты.

Приглашает к столу. Бондарю наливает полный стакан, себе — на донышке.

— Давай выпьем, Павел. Чтоб скорее кончилась война.

— Самое страшное позади, — говорит Бондарь. — Наши немцев скоро выгонят.

Хозяйка вздыхает:

— Пока взойдет то солнце…

— Взойдет. Главное, чтоб фронт тут не остановился.

— Хватает горя без фронта. Ты начальник, потому всего и не знаешь.

— Что я должен знать?

— Пораспускались немного ваши. Придет который ночью, стучит. Пустишь в хату, жбан простокваши поставишь на стол, так нос воротит. Сала давай, самогонки. Еще угрожают некоторые. Ты, мол, дома сидишь, зад греешь, а он страдает.

Бондарь хмурится:

— Заявлять надо. Ты же знаешь, кому заявлять.

Хозяйка смеется:

— Не назаявляешься. Теперь и в партизанах хватает шантрапы. Полицаев понабирали, всякого сброда. Хотя ты и начальник, а ничем не поможешь.

Вот так Надя! Должно быть, одна она и могла ему такое рассказать.

— Скоро вам станет легче. Отберем у немцев коров, хлеб, раздадим погорельцам. И немцы на вас меньше будут нажимать.

— Разве что так, — наливая стакан, хозяйка весело блестит глазами. — Забрали коров в Литвинове, заберете и в Росице. Только боятся некоторые, что немцы село спалят. Узлы посвязали.

— Не спалят. Кишка тонка. Эсэсовцев нет, а немцы, которые в местечке, нос боятся высунуть.

— Вот это хорошо. Давай выпьем за тебя, Павел Антонович. Может, и лучше, что уезжаешь. Голова будет целее, и отцу спокойнее. Его таки, правда, прижимают. Немцы даже допрашивали. Сам мне говорил. Прослышали о тебе.

Из Надиной хаты Бондарь выходит в полночь. Звездное, ясное висит над землей небо. Деревня спит. В темноте сереют прясла, суслоны. У ворот шевелится неясная фигура и сразу же исчезает. Большаков, очевидно, ставил часового.

Из ольшаника Бондарь смотрит на местечко. Разрослось оно, расширилось — темной улицы, которая тянется до отцовского двора, при Бондаре не было. Она образовалась из усадеб хуторян, которые переселились из разных мест.

Центр местечка — за железной дорогой. Огней не видно. Тускло светится глаз семафора, блестят в полумраке стрелки.

Бондаря сопровождают Топорков и двое партизан. Они залегли за пнями. Отец запаздывает. Третий раз за войну приходит Бондарь к отцу, но так и не видел местечка. Он знает, что ничего особенного в нем нет. Нет друзей-товарищей, с которыми вместе учился. Окончив школу, они разлетелись по белу свету. Местечко заводов не построило, но инженеров, техников, таких, как Бондарь, капитанов дало немало.

Впереди маячит неуклюжая тень, слышится шарканье, топот. Бондарь вздрагивает. Ему кажется, что идет несколько человек. Наконец видит — отец ведет на поводу коня. Стреноживает его на опушке, сам же, озираясь, направляется в ольшаник.

Бондарь обнимает отца. За последний год он еще больше похудел, высох. На продолговатом лице торчит узкая, клином, бородка, на голове — знакомая, николаевских времен шапка со сломанным козырьком. Но старик еще шустрый.

— Живешь, значит? — спрашивает отец, как только проходит суетливая неловкость первой встречи.

— Надо жить. Может, знаешь, немцев гонят во все лопатки.

Старик довольно хмыкает:

— Знаю. Почему нет? Только зачем тебя отсюда забирают? Надя говорила. И намекала, что имеешь большой чин. Как будто полковник. Разве и у вас дают полковников?

— Дают. — Бондарь улыбается. — Погоны есть. Командиров в армии, как и прежде, офицерами называют. Но я, наверно, отвоевался. На курсы еду. Как прогонят немцев, буду работать где-нибудь здесь.

— И то хорошо, — голос у отца веселый. — К вам, слышно, самолеты прилетают. Когда будешь в Москве или где-нибудь там, поищи братьев. Петро, если жив, наверняка уже генерал. До войны корпусом командовал. Степан, должно быть, тоже в армии. Учителей на войну берут. Вот разве только одного Андрея не взяли. Найди хоть кого-нибудь и напиши, что мы живы и здоровы. Может, они между собой переписываются, будут о нас знать…

У Бондаря нарастает в горле соленый комок. Беспокоится отец за сыновей.

— Ты себя береги, отец. Я за тебя боялся. Немцы, сам знаешь, что делают с партизанскими семьями..

— Ничего они мне не сделают. Жандармы раз допрашивали, так я прямо отрезал, что мои сыновья в армии. Карточки показал. Тебя в местечке никто не видел, и я от них отобьюсь. Себя береги. Полицаи вас силой взять не могут, так идут на хитрость. Засады устраивают. Иногда ночью где-то тут близко располагаются. Только я не выследил где. Похоже, в сосняке под Кавеньками.

С левой стороны от Росицы вдруг летят в небо осветительные ракеты, гремят взрывы, густо трещат выстрелы.

Старик встрепенулся:

— Что это?

— Не бойся, отец. Партизаны на совхоз наступают. Хотим забрать коров, раздать погорельцам.

— Ну, тогда мне негоже тут стоять. — Старик торопливо обнимает сына за шею, целует в губы. — Я давно тебе хотел сказать… Жену разыщи. Баб всяких может быть много, а жена одна. Приезжай к нам с ней. Мы ее еще не видели. Прощай, сын…

Старик торопливо подбегает к коню, распутывает его, ведет к усадьбе. Около Росицы гремят взрывы, пулеметная пальба. На станции гаснет несколько огней.

Бондарь, чтоб лучше все видеть, выбирается на прогалину. Подходит Топорков с охранниками.

— Дают прикурить, Павел Антонович, — говорит Топорков. — Немцы в местечке хвост поджали. Ни звуку. Боятся, гады.

По всему видно, бой разгорается в нашу пользу. Стрельба слабеет, зато там, где совхоз, вздымаются над лесом багровые отблески. Партизаны, наверно, жгут хлева. Впервые за свою лесную жизнь Бондарь наблюдает бой издали, как посторонний человек, и от этого на душе тоска, тревога.

— Пошли, хлопцы. Пока дойдем до Дубровицы, пригонят коров.

По пням, напрямую группа идет в Кавеньки. Перед деревней партизанский заслон. Если немцы не ринутся наперерез, заслон отойдет к Дубровице. Времени мало, скоро начнет светать.

Купы сосенок у дороги стоило бы обойти. Но Бондарь спешит.

Пулеметная очередь резанула, когда группа подбиралась к самому леску. Партизан, шедший впереди, падает, как подрубленное дерево. Бондарь ощущает сильный, будто железным молотом, удар в грудь, падая и уже теряя сознание, успевает подумать: «Тот самый сосняк. Отец предупреждал…»

По сосняку палят с двух сторон — кавеньковский заслон и Топорков с уцелевшим партизаном. Ручной пулемет скоро затихает — видимо, полицаи удрали. Дрожа от возбуждения, Топорков склоняется над Бондарем.

— Жив. Поедет не учиться, а лечиться. Носилки нужны.

Спустя три дня после сожжения овчарни — новый пожар. Партизаны налетели на Росицу, разогнали гарнизон, забрали скот. Карту Шкирман составлял не зря.

Вечером к Мите прибегает встревоженный Андреюк.

— В Росице немцы схватили партизана. Раненого. Фамилия Ключник. Медсестры его узнали. Уже лечился в больнице.

Не успел развязаться один узел, завязывается другой. Впрочем, все равно. Местечко надо оставлять. Успеть бы только с Михайловым.

— Немцы знают, что Ключник раньше тут лечился?

— Трудно сказать. Положили в отдельную палату. Часовой сидит. Не полицай, немец. Но рана у партизана тяжелая — в живот.

— Вылечат?

Андреюк кидает на Митю вопрошающий взгляд:

— Кто знает? Нужна операция.

На следующий день Микола идет в Громы. Он должен срочно принести указания насчет Ключника, хотя заранее известно, что скажут. Партизан в плен не берут, жизнь им так просто не дарят. Это только в книгах, которые когда-то Митя читал, писалось об отважных налетах повстанцев на застенки и тюрьмы. На местечко даже Ковпак не отважился напасть.

Миколы все еще нет. Состояние раненого тяжкое. Он только два раза раскрыл глаза: попросил пить, сказал, что жить хочет…

Микола приходит на третий день. Отводит взгляд, хмурится.

— Сказали — действовать в зависимости от обстоятельств.

Обстоятельства известны. С операцией запоздали, у Ключника началось заражение крови…

Солдат железнодорожной роты выводят из местечка затемно. По двое, по трое они забегают в Лобикову хату. Хлопцы приготовили им немного еды: дают по буханке хлеба, куску сала. За Лобиковым огородом — осушенное болото. Там беглецов ждут проводники — Сергей и Гриша Найденик. Проведут их за Дубровицу, на условленное место.

С Михайловым Митя целуется, дает в руки бумагу, адресованную партизанам.

Планировалось перевести в лес всю роту, идет — двадцать семь человек. Но ждать дальше нельзя.

С фронта эшелонов не меньше, чем на фронт. На открытых платформах изуродованная техника — пушки, тягачи, военные фуры. Немцы отводят войска. Но не 11 И. Науменко только войска. На отдельных платформах убогий крестьянский скарб — телеги, бороны, плуги. Из полуоткрытых вагонов высовываются морды коров, низкорослых лошадок. Там же сидят, укутав платками головы, бабы, замурзанные дети. Эвакуируются полицейские семьи из орловских, брянских мест.

На станции разгружается эшелон власовцев. Здоровенные, мурластые солдаты в немецких мундирах сразу начинают торговлю: продают костюмы, сорочки, ботинки, часы. Лишней платы не требуют, сбывают вещи за две-три бутылки самогона. Где они все это берут?

Скоро становится ясно, откуда вещи. Власовский полк идет той же дорогой, что и эсэсовцы. И сразу в северо-западном направлении вздымаются над лесом два неподвижных облака дыма. Не дожгли эсэсовцы деревни, кончают власовцы. Но как могут люди, которых считали своими, с которыми вместе жили, работали, творить такие дела? Могут, оказывается. Как и полицаи. Но те поджали хвосты — с фронта вести не сладкие. Знают же, конечно, про Орел, Харьков и власовцы. На что надеются?..

Две остальные диверсии — неудачные. Василь Шара-мет подложил магнитную мину под столб, на который возле военной почты выходит из земли толстый телеграфный кабель, но она не взорвалась. Он все правильно сделал: вставил один карандашик химического взрывателя в другой, вынул чеку.

Завернув фосфорные шарики в смоченную керосином тряпку, Плоткин намеревался сжечь торговую контору. Ждал конца рабочего дня. Когда фосфор загорелся в кармане, он не крикнул, не побежал. Вышел во двор, втоптал огненную смесь в песок.

Девчата, с которыми Плоткин работает, конечно, не поверили, что, забыв, он положил в карман зажженную сигарету. Но молодцы девушки, молчат. Лишь бы не дошло до немцев.

Теперь на его ногу страшно смотреть. Живое горелое мясо.

«Заготскот» тем временем не дремлет.

Почти три сотни коров переданы в партизанские руки. Стадо перегнали за железную дорогу. Там их встретил Драгун. Пришел с Батьковичским отрядом.

Если прибавить то, что взято партизанами в Росице, — результат получается отличный. Захваченный эсэсовцами скот вернулся обратно в деревни.

Связь с Драгуном держал Шкирман, — Чтоб отвлечь внимание от остальных, ночью подался в лес вместе с женой. Теперь он партизан.

Андреюк собирается туда же. Откладывать нельзя — под окнами больницы начал сновать подозрительный тип.

Что же, все правильно. Что могли, они, подпольщики, сделали. Время подумать о себе, о семьях.

Настали нервные, тревожные дни. Митя ночует у соседки. На службу только забегает. Микола не приходит. Может, что случилось с ним? Надо поехать в Громы.

В Громах — лесничество, пропуск Мите Лагута выписал. На станции — товарный состав. Обычный, как и другие теперь: на платформах — с пробитыми кузовами грузовики, искромсанные осколками пушки, разное военное барахло.

Солдату, который похаживает возле состава, Митя дает несколько марок, лезет на тормозную площадку. Странный этот солдат. Еще молодой, рыжеватый, с густым засевом веснушек на лице. На Митю поглядывает доброжелательно.

Как только состав выбирается на станцию, солдат срывает с головы пилотку, размахивает ею, кричит женщинам, которые попадаются на пролетах:

— До свидания, матка! Больше не увидимся!..

И так всю дорогу до Громов. Столько чистой радости в голосе немца, столько восторга. Видно, потому радуется, что живым покидает чужую страну. Митя видел, какими уверенными, спесивыми были немцы, когда шли сюда, и ему от наплыва чувств аж плакать хочется…

В Громах — тишина. По железнодорожному полотну не спеша похаживают пожилые солдаты-охранники, возле домиков станционного поселка — они стоят под самыми соснами — сушится на веревках белье.

Заглянув на короткое время в лесничество, Митя отправляется потом в деревню — она тоже возле железной дороги, ближе к местечку.

Вот и хата, где квартирует Микола. В огородике копается хозяйка, собирает в подол огурцы. Хозяин, пожилой уже человек, сидит на хлеву, латает соломой дыру в стрехе. Признаков, что с Миколой случилось что-нибудь недоброе, не видно. Митя с облегчением вздыхает.

В чистой половине квартиранту отгорожена боковушка. Микола лежит на постели, лицо заросшее, небритое, но глаза веселые.

— Я так и думал, что ты придешь, — говорит он. — Попробуй хоть раз. Я вот год хожу.

— Бери выше. Я приехал. На поезде. Ничего страшного.

— Страшное есть. Я потому больным прикинулся. Аксамит теперь тут. Ходит, вынюхивает. Хочу проведать, что он задумал. Это теперь главное.

Митя машет рукой:

— Черт с ним. Главное — надо менять пластинку. Тебе, мне, всем. На старом коне больше не поедешь.

Митя излагает свой план. Хотя у немцев переполох, действовать по-прежнему нельзя. Шкирман, Андреюк в лесу. Надо уходить из местечка остальным, кто больше всех примелькался. Мите, Лобику, возможно, Сергею Столярову. Полицаев из Росицы выкурили, семьи переберутся туда.

Миколе тоже надо притаиться. За сводками для Мазуренки будут приходить Митя с Лобиком. На железной дороге останется Гриша Найденик, для другой работы есть Вера, Плоткин, Примак, Василь Шарамет. Со временем можно еще кого-нибудь привлечь. Пусть Микола предупредит Мазуренку, чтоб встретил местечковцев.

Договариваются, что хлопцы пойдут в лес через пять дней.

Микола веселеет.

— Идите под хутор Скорошилов. Он в трех километрах от Малкович. Там слева березняк, кто-нибудь встретит.

Уходить приходится раньше, чем договорились.

На другой день вечером Митя приходит к Плоткину, Саша лежит в своей боковушке, мать лечит его домашним способом. Прикладывает к обожженной ноге смоченные растительным маслом тряпки. На стене — знакомая географическая карта. Два года определяли по ней хлопцы линию фронта. Теперь фронт не так и далеко.

Когда Митя выходит от Плоткина, к нему от своего крыльца темной тенью бросается Марья Ивановна:

— Птах, сейчас же выбирайтесь из местечка!.. Мне Красовский намекнул. Прямо не сказал, прямо он никогда не говорит. Ясно и так. В Сиволобах — лагерь. Составляют списки, кого забрать.

— Спасибо, Марья Ивановна. Вы не только учили нас, но и спасаете от опасности. По-своему, по-женски, но разве от этого что-либо меняется? В прошлом году предупредили, что записан в Германию, теперь — о лагере. Большое вам спасибо…

Митя бежит к Лобику. Уйдут завтра ночью, пускай Иван собирается. Хлопцы советуются, размышляют. Время не подходящее: вчера разгрузился новый эшелон. Власовцев полно в местечке, в Кавеньках. Но выбирать нс приходится…

Ночует Митя на Залинейной улице. Там, у дальних родственников, пустив слух, что поссорилась с теткой, мать живет уже несколько дней. Даже корову туда перевела. Ночью, лежа на сеновале, Митя слышит неприятный разговор:

— Постреляют нас из-за Птаховых. Самого сослали, и сын носится.

Разговаривают материна кума с золовкой. Может, не стоит их обвинять? Родня до полдня, надо самим думать о спасении.

Ночью железная дорога гудит от непонятных взрывов.

На рассвете, нагрузившись узлами, семья выбирается в Росицу. Мать грустная, невесел и Адам — понимают, что означает переселение. Татьянке и Гэле — море по колено. Подпрыгивают, смеются. Весь последний год живут Птахи по-цыгански, ютятся по чужим углам, но младшим детям — горе нипочем.

Уже солнце поднялось, пока дошли до усадьбы двоюродного брата матери. Хата его — первая от дороги, стоит у опушки леса. Ближе к местечку, на песчаном пригорке, еще одна хата, вернее, хуторок — старинная, обомшелая усадьба, огороженная плотным дубовым частоколом. От этой усадьбы, наверно, и начался совхозный поселок, новый, построенный лет за десять до войны.

Аврам — так зовут брата матери — черноволосый, широкоскулый, приземистый. В совхозе работал кузнецом. И родня не близкая — забегал раза два, когда жили Птахи в будке, и угощали его не очень, но принял семью так, что лучше не надо.

— Проживем, сестра, не горюй. Места хватит. Есть шалашик в лесу, можно там укрыться. До зимы тряска кончится, вот увидите.

Отведя Митю в сторону, подмигнув, Аврам сообщает:

— Я, брат, партизанам, когда ночью налетали, немного подсобил. Вышел со двора, вижу, бежит один, я остановил, шепнул ему, где немцы масло прячут. Очистили тот погребок.

Спасибо, дядька Аврам!.. У Мити будто гора с плеч свалилась. Теперь он свободен, а свободному ничто не страшно. До полудня Митя сидит у дядьки, даже чарку с ним выпивает. На прощанье целует мать, братьев, сестер. Мать, перекрестив Митю на дорогу, плачет:

— Отца нет, и ты уходишь. Хоть наведывайся когда-нибудь.

— Приду, мама. Не бойся.

Митя идет в местечко. Там еще дела есть. Он забегает к тетке, предупреждает ее и, перескочив улицу, просит у соседки Марьи позволения переждать в ее хате до вечера. Та все понимает, хотя виду не подает:

— Живи хоть месяц. Разве мало места?

На теткином дворе тихо. Никто за ними не приходит.

Вечером Митя пошел в лесхоз. Он знает, где лежит ключ, отпирает дверь, заходит в комнату кассы. Неожиданно ушла в лес Нина Грушевская — она вместе с Плоткиным работала в торговой конторе. Была, как Митя, кассиршей, забрала деньги, в сейфе оставила лист бумаги с нарисованной на ней дулей. Дулю Митя рисовать не будет, а марки возьмет. Понадобятся и в лесу. Хотя он и кассир, но давно не знает, сколько в кассе денег, — брал марки не считая. На них Микола покупал мыло, сахарин. На случай ревизии Митя расписывался в ведомостях за людей, которые зимой валили возле железной дороги лес, а за деньгами так и не пришли.

Набив карманы марками, оставив карбованцы, ключ Митя из сейфа не вынимает. Пускай делают ревизию. Будет Кащею хоть какая-нибудь работа…

Сбор — у Иванова деда. Мундир, добытый Михайловым, великоват. Но когда, надев его, Митя подпоясывается широким воинским ремнем, который подарил при расставании Василь Шарамет, надевает пилотку, одолженную Примаком, вид у него не такой уж плохой. Только с ботинками неважно. Разбитые, с. задранными носами, с подошвой, которая уже теперь отстает, они долго в лесу не прослужат.

Бабка, хотя и не родная, несет Лобику кожушок. Теперь-то тепло, а как придет осень, зима? Бери, Иванка, плохим словом бабку не помянешь. Кожушок без воротника, женского покроя, Лобик похож в нем на деревенского пастуха, но выбирать не приходится.

Винтовки, обрез, которые хлопцы вытащили из тайника, восторга тоже не вызывают. От сырости приклады покрылись плесенью, стволы заржавели. Митя с Лобиком тем и занимаются, что чистят, смазывают затворы, протирают, намотав кудель на шомпол, стволы. Винтовку, добытую Миколой, возьмет Митя, обрез — Сергей, длинную французскую железяку, к которой так и не нашлось патронов, — Лобик.

Сергей между тем запаздывает. Уже полночь, а его нет. Наконец он приходит, и не один. Жена, Гришина сестра Маня, держит на руках завернутое в одеяло дитя, на пороге, шмыгая носом, стоит еще один кандидат в партизаны — Рудик, бездомный парень лет четырнадцати, который самопасом живет на Вокзальной улице. Где Сергей его подобрал, зачем, — теперь не спросишь. Да и не прогонишь Рудика, так как все видел, знает.

Дед предлагает посторожить, пока беглецы поспят. Хлопцы идут в хлев, на сено, Маню с ребенком оставляют в хате. Добрый у Лобика дед. Уход к партизанам внука и его товарищей принял как должное. А недавно, допрашивая о сыне, его самого немцы трясли.

Два или три часа сна пролетают мгновенно. Хлопцы вскакивают, вскидывают на плечи винтовки, по очереди целуются с дедом, с бабкой. Она напаковала Ивану полную торбу.

— Мы будем приходить, — говорит Лобик — Ночью…

Дед согласно кивает головой.

Темная, удивительно теплая ночь. До рассвета еще далеко. Три дуба на дедовом огороде возвышаются во мраке, как огромные башни.

Беглецы пересекают дорогу на Кавеньки, где теперь стоят власовцы, по просеке направляются в сторону Малкович. Прощай, местечко! К партизанам Митя с Лобиком собирались давно, были готовы махнуть туда еще прошлым летом, но так все сложилось, что задержались надолго. Славы в партизанах они уже не добудут. Если что ими сделано, то тут, в местечке…

Неподвластная его воле сила клонит Митю ко сну. Как только добрались до кустов, он просит остановиться, передохнуть. Ложится под куст и сразу проваливается в сон. Трава кажется мягкой, ласковой, земля — теплой. Лобик расталкивает Митю, когда уже начинает светать. Далеко они не отошли, сбились с направления даже тут, в окрестностях местечка. В какой-нибудь полуверсте от кустов дубняка, где сделали привал, — Пта-хов переезд.

В зыбком полумраке рассвета сосна, будка кажутся незнакомыми. На душе у Мити тихая тоска. Прощай, сосна! Ты была как живая, как друг, столько с тобой всего связано. Стой, как стояла, жди моего возвращения. Уже близко то, о чем шумели ветры в твоих задумчивых ветвях…

Надо быстрее вырываться из местечка, и беглецы прибавляют шагу. Снова идут вырубками, потом углубляются в лес. Дубы стоят вперемежку с березами, ольхами, густой папоротник выше колен. Лес только просыпается, там и сям в низковатых лощинках между деревьями висят космы тумана. Пахнет грибами. Начинают подавать голос первые птицы.

Но вот кончаются последние полянки, на которых местечковцы что-нибудь сеют. Грядой сосняка беглецы направляются на запад, не теряя из виду дороги, которая ведет на Озерки. Пройдя километра четыре, Митя снова просит сделать остановку. Никак не может преодолеть всевластной тяги ко сну. Хлопцы недоуменно пожимают плечами, но соглашаются. Садятся на землю, достают из торб запасы продуктов. Митя есть не хочет, кладет мешок под голову, сквозь приятную полудрему, несколько минут еще слышит голоса хлопцев, их смех, но вскоре все это исчезает — расплывается, он пребыла* ет во власти беспробудного сна. Спит долго, часа три или четыре, а когда просыпается, солнце уже висит над вершинами сосен.

Маня, отвернувшись, расстегнув кофточку, кормит грудью ребенка. Хлопцы, лежа на животах, играют в карты. Видимо, Сергей прихватил из дома.

Митя не хочет признаваться, но он еще не выспался. Откуда это неодолимое желание отдыха, забытья, которое висит над Митей как наваждение? Может, в поспешном сне, в забытьи, которых жаждут душа и тело, выходят тревоги, волнения, какими было заполнено Митино существование в местечке? Скорее всего, именно так, ибо он никогда много не спал, чувствовал себя бодро даже тогда, когда всю ночь читал книгу.

Снова медленно двигаются на запад. Спешить не надо, встреча с Мазуренкой назначена на послезавтра, в запасе еще целый день.

Хутор Скорошилов находится между Озерками и Малковичами. Где он, хлопцы точно не знают. Дорога на Озерки — в завалах. Ее перегораживают с обеих сторон подпиленные, сваленные на дорогу сосны. Это, конечно, работа партизан. Таким способом партизаны хотели уберечь Озерки и остальные деревни от уничтожения.

Но Озерки недавно сожгли власовцы. Как они туда добрались? Картина вскоре становится ясной. В полуверсте от насыпного большака петляет в лесу старая, заброшенная дорога. Молодые деревца, которые успели вырасти на ней, колесами повозок помяты, пригнуты к земле. От множества ног, прошедших по дороге, и оттого, что по ней тащили что-то волоком, высокая трава вытерта начисто, порыжела, высохла.

Эту дорогу мог знать только местный человек. В местечке ходили слухи о сотском из Кавенек, которого власовцы, забратав, как лошадь, заставили показывать эту дорогу.

Лес стоит в тихой, предосенней задумчивости. На березе изредка пробивается желтый лист, кое-где яркий багрянец опалил верхушки стройных осин, а в остальном лес по-летнему зеленый, богатый. Пригнувшись, можно насобирать горсть переспелой сладкой черники, на приболотье густой ягодник осыпан беловато-синей голубикой, гроздьями ежевики. До ломоты в висках пахнет багульник. Грибы на каждом шагу — твердые, как копыта, зеленые и багрово-темные сыроежки, подосиновики, изредка попадаются боровики.

Птицы свое отпели. Попискивают, прыгая по веткам, поползни, зяблики, неугомонно долбит по стволу трухлявого дерева дятел, но чаще всего подают голос синицы. Они — предвестники осени.

Мите грустно. За последние два года только в ту осень, когда через местечко проехали немцы, ходил в лес, собирал грибы. В первую весну, живя в будке, вместе с Лобиком блуждал по сосняку, выискивая припрятанные с осени гранаты и патроны. А так лесной красоты, щебета птиц, травы, цветов он не замечал, даже не думал об этом. Все его существо властно заполняло другое — война.

Остановку беглецы делают возле криницы: надо поесть. Источник, выбиваясь из глубины, сбегает тоненьким, живым ручейком к болотцу.

Криницу кто-то огородил, поставил небольшой срубчик. Доски от времени подгнили, покрылись зеленым мохом. Но люди тут бывают. На сучке сосны висит берестяная кружка с длинной ручкой.

Беглецы со смаком пьют студеную — даже зубы ломит — воду. Перекусывают. Мальчик, которого Маня держит на руках, просто золото. За весь день ни разу не заплакал. Спит, часто пошевеливая пухлыми губками. Видимо, нравится ему лес и чистый лесной воздух.

Между тем надо подумать о ночлеге. Солнечные лучи играют уже в самых вершинах, на землю от деревьев ложатся тени. Печальным и даже тревожным кажется в вечернее время лес. Он затихает и как бы окутывается завесой загадочности. Дышит в лицо легкий ветерок, лопочут листья осины. Хлопцы напрямик продираются в чащу. Нашли окруженную соснами полянку, натаскали хворосту, сухостоя. Когда на небе блеснули первые звезды, разожгли большой костер.

Ложатся немного поодаль от него, кружком. Спят крепко, нисколько не тревожась об опасности. Кто в такую чащобу полезет?

Проснулись беглецы поздно и от того, что увидели, замерли от страха. Метрах в пятидесяти от поляны — наезженная дорога, на ней свежие лошадиные следы, помет. Следов много, утром проскакало по дороге не меньше взвода. Что это за лесные гости тут были? Скорее всего, власовцы, так как дорога ведет из Кавенек на Малковичи…

Дальше хлопцы идут с большой осторожностью. Дорогу из виду не теряют, но держатся в отдалении от нее. В полдень примечают женщину. Прячась за кустами, она что-то несет в лубяной корзине. Хлопцы притаились, и женщина выходит прямо на них. Увидев вооруженных людей, она заметалась, намереваясь снова уйти в кусты.

— Постой, тетка! — кричит Митя. — Не бойся, мы свои.

Хлопцы спрашивают, где Озерки, Малковичи, как пройти на хутор Скорошилов, но женщина молчит. Только часто бросает испуганный взгляд на Митин мундир.

— Да не немцы мы, — как можно ласковей объясняет Митя. — И не власовцы. Идем в партизаны…

— Никаких партизан не знаю.

— Мы о них не спрашиваем. Расскажите, как выйти на Озерки.

Женщина машет рукой, показывает в ту сторону, откуда только что вышла сама. В корзине у нее — картошка.

— Знаем, где Африка, Австралия, а где Озерки — спрашиваем, — неизвестно над кем подшучивает Лобик. — Хорошо, что костер потух. А то бы привели в местечко на веревке.

— Кого привели? — переспрашивает Митя.

— Нас. Партизаны, называется.

У Лобика скверная привычка, когда что-нибудь не клеится, искать виновного. Сергей кривит губы в усмешке, уставший Рудик недовольно хмыкает. Митю это выводит из себя.

— Так вы же в армии были! — кричит он на Сергея и Лобика. — Почему не додумались охрану поставить? ВОЯКИ;..

Он вырывается вперед, идет один. Через несколько минут хлопцы его догоняют.

— Вот что, — голос у Лобика серьезный. — Нас большинство, и мы требуем, чтоб ты снял мундир. Разве не видишь — от нас люди убегают.

Это уже чересчур: не для форсу натянул Митя немецкую форму. Оскорбленный в лучших своих чувствах, он кричит на весь лес:

— Какое большинство? Рудика на улице подобрали. На кой черт он тут? Нет, кроме него, кого партизанам кормить?

Лобик первый хохочет над собственным предложением. На короткое время согласие между ними восстанавливается.

Выбравшись на открытое место, они увидели Озерки. Ни одна хата не уцелела. Торчат закопченные трубы, колодезные журавли, кое-где на огородах купки груш-дичков. Пусто, глухо на пожарище. Ни человека, ни коня, ни собаки.

Краем поляны хлопцы обходят деревню. Вид разрушения, пустоты особых ощущений у них не вызывает. Может, потому, что с поля все собрано, картошку жители, очевидно, убирают на рассвете, а на отдельных полосках даже пробивается зеленая щетина молодой озими.

Под вечер, когда беглецы делают привал, произошла еще одна встреча. Из густого лозняка, что возле болотца, вышел человек в зимнем ватном пальто, но, увидев незнакомых, хотел снова нырнуть в кусты. Митя с Лобиком выскочили, клацая затворами, подозвали человека к себе. Он неохотно подошел, и Митя узнал заведующего Малковичской школой Веселовского. Он в местечке бывал часто, и Митя его немного знает.

Веселовский — чернявый, солидный — несет за плечами мешок. Держится настороженно. Оно и понятно — учитель партизанит. Ушел в лес еще прошлой осенью, побив ночью в школе окна, развалив печь. Об этом рассказывал Микола.

— Почему вы без винтовки? — спрашивает Митя. — Если бы на нашем месте были немцы, тогда что?

Веселовский беспомощно хлопает глазами.

Митя приглашает учителя перекурить, угощает сигаретой, и тот наконец успокаивается. Рассказывает, как дойти до Скорошилова, советует переночевать в малковичских куренях, которые отсюда совсем недалеко. Половина Малкович сожжена, и те, у кого нет хат, назад в деревню идти боятся.

Курени стоят в густом орешнике. Их много. Дымят костры, в горшках, котлах варится картошка, по вытоптанным дорожкам бегают замурзанные дети. Где-то поблизости мычат коровы, даже свиньи хрюкают. Будто цыганский табор.

Беглецов погорельцы принимают за партизан. Никто ничего не спрашивает — даже на Митин мундир никто не обращает внимания. Видимо, немецкую одежду партизаны носят.

Ночуют беглецы на мятой соломе, в шалаше. Хозяйка, молчаливая женщина, сварила на ужин чугунок картошки. Мане и Рудику наливает по большой кружке молока. Хлопцы удивляются: картошка совсем не соленая.

Когда утром, прощаясь, Митя отсыпает хозяйке две горсти соли, она смотрит на него, как на избавителя, и даже вытирает уголком платка слезу.

С каждым днем Митя с Лобиком все глубже входят в партизанскую жизнь, становятся своими в шумном и суетливом водовороте многолюдья. За солью сходили еще раз, суп, мясо на кухне теперь солят, и это заметно поднимает авторитет хлопцев в глазах партизан.

По пути Митя и к дядьке Авраму завернул. Мать с малышами живет в шалаше. Шалаш — в лесочке, недалеко от дядькиного огорода. Мать ночует в хате, готовит еду в печи и только на день уходит в лес.

У Батьковичского отряда особых забот сейчас нет. Полицейские гарнизоны разогнаны, немецкие обозы поблизости не проезжают. Суетливое движение, которое Митя заметил с первого дня, объясняется просто: семьи большинства партизан ютятся по лесам, в шалашах, и бойцы, отпросившись у командиров, ходят их проведать.

Ночью в Рогалях выставляются посты, днем сидят в скрытых местах дозоры.

Есть в отряде люди, которые вызывают у Мити острый интерес. Это разведчики. Они все как на подбор молодые, подтянутые, в военных гимнастерках, брюках галифе. Разведчики всегда уезжают и приезжают на лошадях.

Уходя в лес, Митя рассчитывал стать разведчиком. И он, и Лобик, наблюдая в местечке за немцами, кое-чему научились. Но отрядные разведчики к себе их даже близко не подпускают. Один раз Митя сделал попытку завязать знакомство с хлопцем, лицо которого показалось более приветливым. Но тот, буркнув два слова, демонстративно отвернулся от него.

Разведчики — словно боги в отряде. У тех, кто к ним попал, по году и больше партизанского стажа. Митя с Лобиком в партизанах считанные дни, и задача у них — добывать отряду соль.

Ореолом таинственности окружены и подрывники. Только однажды Митя видел, как они выходят на задание. Молчаливые, замкнутые, обвешанные ящиками и проволокой. Двое в пятнистых немецких маскхалатах несут на плечах противотанковое ружье. Впереди всех Лубан, бывший заместитель бургомистра. Его круглое лицо густо заросло щетиной, осунулось.

О Лубане в отряде рассказывают легенды. Мстя немцам, он не знает покоя ни днем, ни ночью. Лубан железнодорожник, он знает все ходы и выходы и с железной дороги не слезает, приходит в отряд только за толом. Он подорвал больше двадцати эшелонов, из противотанкового ружья пробил несчетное число паровозных котлов.

Новые партизаны принимают присягу. За последний месяц много народу привалило в отряд. Рядом с Митей и Лобиком стоял в шеренге долговязый, черный как грач Кузьма Гиль и еще двое местечковцев. Теперь ясно, кто взорвал электростанцию.

В местечке действовала еще одна группа, которая была связана с Гомельским отрядом. Руководил ею, оказывается, Гиль. С Кузьмой Митя учился в восьмом классе. Когда прошлой осенью он уволился из финансового отдела, его должность занял Кузьма. Маскировался так же, как Митя.

Текст присяги читает Якубовский. Разноголосый хор громко повторяет высокие, торжественные слова.

— Я слышал, ты в местечко ходишь? — спрашивает Кузьма у Мити, когда посвящение в партизаны закончилось. — Говорят, за солью.

— Хожу. — Кузьма свой парень, и таиться от него не стоит.

— Всю соль не отдавай. Припрячь немного. У всех родня, семьи, а мы ходим как проклятые. Хоть бы собраться, чарку выпить. Я одного деда знаю, достану за соль что хочешь.

Гиль говорит правду. Попав в отряд, они, местечковцы, сразу разъединились. Митя не бывает теперь ни у Андреюка, ни у Шкирмана, даже с Драгуном как следует поговорить не пришлось.

Кузьма, наверно, приходится дальней родней Нупрею Гилю, который погиб еще в сорок первом году. А может, и-нет. Таких фамилий в местечке много, есть они и в Кавеньках, и в Дубровице.

Товарищ Гиля — Митин однофамилец. Толстоватый, старше остальных, Андрей Птах до войны учился в институте, ходил под руку с девчатами, на такую мелюзгу, как Митя, посматривал свысока. Трудно было подумать, что он подпольщик. Но, как теперь Митя припоминает, Андрей знался с Ключником, вел с ним дела еще в прошлогоднюю весну.

— Соберемся, — обещает Митя. — Соли принесу.

На другой день узнали новость: батьковичских партизан делят на три отряда. Теперь это уже бригада. Называется бригада именем Пономаренко — в честь начальника Центрального штаба партизанского движения.

Командир Митиного отряда — Гайчук, комиссар — Лисавенка. За столом, когда нет Якубовского, теперь сидят они, вызывают к себе ротных, взводных командиров, решают дела.

Посыльный Вася зовет Митю в штаб.

— Что знаешь о Столярове? — спрашивает Гайчук.

Этого вопроса надо было ожидать. На Сергея в отряде посматривают косо. Не посылают на задания, он даже присяги не принимал.

— Задания нашей группы Столяров выполнял честно, — говорит Митя. — В группе он с весны, но еще в прошлом году помогал. Ходил на связь в Горбыли к сестре Сергея Омельченки…

Гайчук и Лисавенка переглядываются.

— Того, второго Сергея, немцы расстреляли?

— Расстреляли.

— Почему этого выпустили?

Вот оно что!.. В отряде отец и младший брат Сергея Омельченки. Ясно — они наклепали.

Сидели сложа руки, пальцем боялись пошевелить, а тут патриотами себя выставляют. Митю разбирает злость.

— Сергей был на примете с самого начала. Вернулся из истребительного батальона, сдал немцам оружие. Так вышло. Потом связался с Босняком. Босняк теперь в СД служит.

— Что скажешь об отце Омельченки?

— Хапуга. До войны в магазине торговал. Наживал добро. Хотел, чтоб и Сергей был таким, как он. Если б не сын, не дочери, он бы и не подумал стать партизаном. В лес поневоле пришел.

Ночью Митя стоит на посту. Командир первой роты Ткач сообщил пароли. На полу караульного помещения вповалку лежат партизаны, назначенные на ночное дежурство. Через каждые два часа постовых разводит туго подпоясанный унылый парень. Он из числа тех, кому Митя помог выбраться из железнодорожной роты, однако не знает об этом. Покрикивает на Митю, как на всех остальных. Не успеешь закрыть глаза, как уже снова слышен его пронзительный голос.

Ночь длинная, темная. Митин пост возле дубняка, по которому Катя привела местечковцев в отряд. Дороги тут нет. За дубняком — Медведка и болото. Пост все же ставят.

Вглядываясь в черную как деготь темень, прислушиваясь к лесным шорохам, Митя думает, что жизнь более сложна, запутанна, чем представлялась. Живя в местечке, он даже мысли допустить не мог, что среди партизан найдутся люди, готовые выкопать яму другому. Именно таким кажется теперь старый Омельченка. Зачем оболгал Столярова?

Встречая мать Сергея, Митя всегда чувствовал себя виноватым. Ее сын и дочь погибли, а он живет. От бессонной печали у женщины глубоко запали глаза, сделались неподвижными. Глядит этими страшными глазами мать и словно ждет ответа. Только что ей скажешь? Какие найдешь слова?

В темноте слышны осторожные шаги. Митя клацает затвором, громко спрашивает:

— Кто идет? Пароль?

— Курск.

— Калуга, — отвечает Митя, узнав по голосу Ткача. Ткач подходит, закуривает.

— Не замерз?

— Нет. Спать только хочется.

— Поспи днем. Хорошенько выспись. Ночью пойдем на концерт.

— На какой концерт?

— Завтра увидишь.

Выспаться не удалось. На другой день с утра, построившись в колонну, отряд выходит из Рогалей. Впереди вместе с Якубовским и Анкудовичем командир подрывников Лубан.

Митя идет рядом с Лобиком и Столяровым. У Сергея по-прежнему короткий обрез, который он несет под мышкой.

В дубняке колонна растягивается в цепь. Идут в сторону Малкович тем же путем, каким местечковцы добирались в Рогали. Осень чувствуется сильнее. На деревьях прибавилось желтой листвы, в воздухе царят легкие, прозрачные краски.

— Идем тетеревов глушить, — говорит кому-то Евтушик.

Ноги у Мити точно резиновые, тело утомлено, и он ни о чем не хочет думать. Голоса, разговор доносятся как сквозь сон.

Часа через три отряд выходит на широкое, почти голое болото, и только тут Митя встрепенулся. Болото на всем протяжении полосуют длинные колонны. Через небольшие промежутки они выходят из леса, тянутся к окутанным легкой синевой кустам впереди, заполняют собой все видимое пространство. Какое множество людей! Впервые видит Митя таинственную, разбросанную по разным урочищам, уголкам лесную армию, которая теперь показалась на свет. Может, десять или больше бригад…

Митя проникается торжественностью момента. Не напрасно поднялись тысячи людей. Впереди предстоит что-то важное, необычайное, чего он еще не знает.

Батьковичский отряд останавливается в лозняке. Большинство колонн отправляется дальше, отклоняясь вправо, в сторону Горбылей. Партизаны несут на плечах ручные пулеметы, у некоторых болтаются повешенные на шею автоматы, другие крест-накрест перепоясаны патронными лентами. Красные партизанские ленты на шапках словаков, поляков-тодтовцев, даже мадьярских солдат…

В лозняке ждет повозка, нагруженная мешками. Сперва Митя подумал, что в мешках картошка. Но вот партизаны, взявшись за уголки, приволокли один такой куль, распороли по шву ножом, и в нем оказалось совсем другое добро. Тол. Сотни желтоватых, аккуратно выточенных брусков с отверстиями для запалов.

Митя, как и все, получает толовую шашку, кусок бикфордова шнура с алюминиевым патрончиком взрывателя. Вдобавок — пять спичек и щепочку, смазанную серой. Чтоб было чем поджечь шнур.

Инструктаж перед строем дает Якубовский:

— На полотно выходить строго по команде. Не опаздывать ни на секунду. Шашку — под рельс, шнур поджечь. И сразу же отходить. Все как в прошлый раз. Новичкам покажут командиры рот. Под их ответственность…

В ту ночь, когда Митя ночевал на Залинейной улице, собираясь убежать из местечка, железная дорога просто гремела от непрестанных взрывов.

Теперь будет то же самое.

Батьковичская бригада направляется к местечку. Малковичские курени остаются в стороне. Молчаливые, задумчивые тянутся сосняки. Цветет вереск, разливаясь розовыми озерками по полям и редколесью. Под березами — желтая заметь опавших листьев. В сосняках, насаженных на пустых, бесплодных желтых песках, попадаются совсем голые полянки, поросшие ноздреватым мхом-сивцом.

Митя вдруг начинает узнавать окружающую местность, наполняется трепетным волнением. За тем вон сосняком пойдет молодой березняк, небольшие, празднично красивые три или четыре рощицы, за ними — широкая поляна, на которой шоферы лесной школы учились ездить на газогенераторных машинах. Поляна впритык прилегает к песчаной проезжей дороге из местечка, которая ведет в Громы. За ней — островки молодого сосняка и железная дорога.

Тут, в знакомых до боли местах, прошло Митино- детство. Не только детство. Когда подрос, возмужал, он еще охотнее бродил по лесу. Малыши собирали ягоды, а он с середины лета ходил за грибами, блуждая по лесу до поздней голой осени.

Мите сейчас восемнадцать. Значит, уже лет десять знает он этот лес. Жил в будке, в одиночестве. Друзей-грибников у него не было, и поэтому лес научил его думать и мечтать. Куда не залетали его мысли под шум высоченных, мохнатых сосен, на этих вот розовых вересковых просторах! О войне, о том, что придется ходить по родному лесу с винтовкой, он в те далекие безоблачные дни не думал. В жизни, наверное, так и бывает — приходится делать то, о чем совсем не думаешь.

Молодой березняк колонна оставляет справа. Бригаде, видимо, выделен участок между Птаховой и Дроздовой будками. Фактически под самым местечком. Скоро будет песчаный пригорок, где в первую осень немцы расстреливали евреев, за пригорком — заросшее осокой болотце с чахлыми сосенками. Дальше — как пойдут, если возьмут вправо, ближе к железной дороге, — встанет гряда смешанного, преимущественно лиственного леса; если левее, в обход болотца, — до самого поля будут сосны и вереск.

Между тем объявляется привал. Митя ложится на вереск. Лобик падает рядом. Он совсем изнемог. В бабкином кожушке взмок, вспотел, как птица в жару, ртом хватает воздух. Ничего удивительного — отмахали верст двадцать.

Солнце вот-вот зайдет. Тут, в лесу, свет его красноватый, непривычный, зловещий.

— Знаешь, куда пришли? — спрашивает Митя у Ивана.

— Знаю, — Лобик безразличен. — Могут всыпать по десятое число.

— Не всыплют. Видишь, сколько народу?

— Что тот народ? Десять патронов на винтовку. Не очень-то навоюешь.

Сергей лег поодаль, даже немного похрапывает. Слипаются глаза и у Ивана. Мите спать не хочется. Летом, когда только началась война, немецкие летчики долбили по этим соснякам бомбами. Думали, что тут стоят войска. Еще теперь попадаются заросшие травой воронки, вывороченные деревья. По песчаной дороге, которая отсюда не больше чем за версту, немцы пришли в местечко. Позднее, осенью, Митя собирал вдоль дороги обрывки газет, которые оставили после себя солдаты. Страшные то были газеты. Немцы захватили полмира, хвалились, что захватят весь. «Heute wir haben Deutschland, morgen — die ganze Welt…»[13] Митя еще тогда перевел эти слова и тогда же припрятал в ямах, в старых окопах найденные патроны и гранаты. Оружие должно когда-нибудь стрелять, и вот он, Митя, стал партизаном. Видимо, каждый партизан, которых Митя сегодня видел, пришел в лес таким же путем. Не мог смириться с тем, что несли фашисты. Неважно, что у партизан мало патронов. Главное — человек не стал на колени…

Не захватили немцы весь мир. Теперь бегут. Наши освободили Брянск, Чернигов, должно быть, подходят к Днепру. Что значили страшные слова в немецких газетах сорок первого года? Пустой звук, бахвальство…

Задумавшись, Митя с опозданием услышал продолжительное, грустное курлыканье, лившееся откуда-то с поднебесья. Повернувшись на спину, зорко вглядываясь, он на один только миг уловил взглядом чуть заметный в вечернем, уже темноватом небе треугольничек журавлиной стаи. Несмотря на близкую ночь, летят журавли на юг своим известным путем…

Усталость берет свое, Митя задремал и, может благодаря короткому сну на закате солнца, события ночи отражаются в его сознании странным, фантастическим зрелищем. Они идут лесом, перебираются через дорогу на Громы, а потом залегают среди пней. К пням Митя имел касательство, так как поступил на службу в лесхоз именно тогда, когда начали вырубать лес между железной дорогой и большаком. Немцы сгоняли валить деревья жителей местечка, окрестных деревень, позднее лесничие составляли ведомость на выплату денег подневольным лесорубам, но почти никто не пришел за этими деньгами. Ведомости — пачки разноцветных бумаг — лежали в железном сейфе, и, когда позднее понадобились марки на медикаменты, сигареты, сахарин, Митя брал их из кассы, расписываясь за неизвестных лесорубов…

Ткач подает команду, рота поднимается и идет дальше, минуя кусты, выбирается ближе к местечку, на поле. Отсюда неясно видны насыпь железной дороги, будка, в которой Митя жил, сосна на бугорке у дороги. По Птаховой будке, как и там, за пнями, по Дроздовой, строчат пулеметы, поднятая выстрелами партизанская цепь бежит к железнодорожному полотну.

Митя, выбрав из-под рельса балласт, закладывает шашку, озирается. Справа, слева над рельсами шевелятся темные фигуры. Звучит громкая команда, Митя чиркает спичкой, поджигает шнур. Брызнув искрами, он шипит, как змея. Двое или трое мужчин, ближайших Митиных соседей, приблизиться к рельсам не отваживаются, ложатся под насыпью. Швырнув на рельсы толовые шашки, будто гранаты, они со всех ног кидаются прочь…

Митя, отбежав метров сто, на землю не падает. Впервые за свою жизнь он чувствует: бой — это кипение крови, шальная, дикая радость. Железная дорога взрывается длинной огненной лавой, ослепительные столбы огня один за другим возникают на всем видимом протяжении, разлетаясь по лесу многоголосым эхом. Скоро все стихает. В непривычной затаенной тишине, которая на мгновение наступает, Мите вдруг кажется, что он слышит курлыканье журавлей…

2

На другой день через Рогали весь день валом валят партизаны. Возвращаются с железной дороги домачевские, горбылевские, октябрьские, даже дальние — стрешинские, парицкие — бригады и отряды. Ночная «рельсовая война» была успешной. Два или три дня немцы будут ставить заплаты, ремонтировать искореженную железную дорогу. Лесное войско тем временем отлежится, отоспится, чтоб снова налетать на нее, производить диверсии.

Молодые стройные хлопцы, мужчины размашисто шагают по рогалевской улице, критически поглядывая на босого Евтушика, который сидит на крыльце штабной хаты.

— Товарищ! Не ты ли лапти потерял? Висят на березе…

— Беги, брат, быстрей, а то кто-нибудь подберет…

— Летел с чугунки сломя голову. Видишь, хоть лапти потерял, но успел выспаться…

— На оккупированной территории он не жил. Жил в лесу, немцев не видал…

Евтушик огрызается:

— Куда размахался? Иди посидим. Мясом накормим. Вы же весной последнюю кобылу в Бобруйске продали…

На крыльцо неторопливо поднимается кряжистый, в кожаном пальто и запыленных сапогах человек. На боку болтается туго набитая командирская сумка.

За столом что-то пишет, слюнявя химический карандаш, Анкудович. После создания бригады он назначен начальником штаба. Подняв глаза на посетителя, Анкудович вздрагивает, густо краснеет и снова склоняется над бумагой. Человек нерешительно переминается с ноги на ногу.

— Не узнал, Анкудович?

— Узнал, товарищ Матвеев.

Не очень ласково встречаешь бывшего командира.

— Нет причины для поцелуев. Не обижайся…

Анкудович растерялся. Как далекий призрак, возникает в памяти сорок первый год, истребительный батальон, который, спешно перебравшись в лес, стал называться партизанским отрядом. В отряде, которым командовал начальник милиции Матвеев, царила затаенность, подозрительность. Днем сидели в землянках, ели сухари, консервы, ночью, как волки, выползали на разведку. Будто лес сплошь был заселен немцами.

— Трудное время было, Анкудович. — Матвеев садится на стул. — Мне, думаешь, легко пришлось?

— Распускать отряд ты не имел права.

— Это было не в моей власти. Не забывай, надо мной стоял Филимонов, председатель исполкома. Он отдал приказ.

— Не виляй хвостом. Ты был командиром.

— Но ведь ты ушел в Литвинове и не вернулся.

— Вернулся, Матвеев. А тем временем ты драпанул…

Что Матвеев не убит, подался с Филимоновым на восток, за линию фронта, они, незадачливые партизаны, знали, но молчали. Слух этот пустили полицаи, и из-за тех, кто оставался в местечке, не стоило его опровергать.

— Не у одних нас так получилось, — продолжает Матвеев. — Некоторые районные отряды тоже не удержались. Знаешь же, как было…

— На других не кивай. У нас склады разграбили, актив перебили. Наша бригада еще и теперь слабее остальных.

Матвеев вдруг взрывается. С треском — отлетают две пуговицы — распахивает кожанку, размашисто вышагивает по комнате.

— Ты что — белены объелся? Думаешь, без тебя прокуроров не было? Хватило на мою голову. Погляди — волосы повылезали. Ну, погибло двадцать, тридцать человек — что, я их немцам в пасть совал? Миллионы гибнут. Если хочешь знать, я собирался остаться. Тактика какая была — ждать, укрыться на зиму, чтобы снова собраться с силами весной. Ты же сам в селе жил. Вот и я так хотел. С Филимоновым не соглашался. Подался к одному, к другому. Возьми, спрячь. Всюду от ворот поворот. Кто хотел лезть в петлю из-за начальника милиции? Сам знаешь, какое тогда было настроение. Немцы трубили, что взяли Москву. Ну, я и пошел в эту взятую Москву. Не к немцам пошел — на фронт. Чтоб против них воевать. Ты же, сидя у жены на печке, ел блины со шкварками. Разводил тары-бары со Спаткаем, с Овчаром, чтоб тебя не тронули. А я семьсот верст на животе — голодный, холодный…

Анкудович смягчился.

— Со Спаткаем и другими мы сначала вели работу. Не верили, что они по-настоящему продались.

— Так вот, Анкудович, я тоже веду работу. Всю войну. Чтобы меньше было таких сволочей, как Спаткай. И потому прошу передать мне местечковых связных. Наверное, знаешь, чем я занимаюсь?

Начальник штаба удивленно взглянул на Матвеева:

— Ты что, Матвеев, не знаешь порядка? Есть штаб соединения, обком. Обращайся туда. Я начальник небольшой. Могу по секрету сказать: в прошлом году в район прилетела спецгруппа из Москвы, связные из Батькович подчинены ей…

3

Фронт уже на Днепре. После двух лет лихолетья, неопределенности, невероятных слухов, которые неизвестно из каких источников столько раз выплывали раньше, в это трудно поверить. Но теперь это не слухи. В партизанской редакции есть приемник, возле него в три руки записывают сводки Информбюро. Районная газета успела напечатать: Красная Армия вышла на Днепр от Кременчуга до Лоева.

Дни тревожно-приподнятые, полные хмельной радости. По-прежнему стоит погожая осень, дубы в роще возле Медведки, клены, рябина пылают, как огромные костры. Вечера звездные, тихие. Где-то в полночь слышно в небе гудение моторов. Эскадрильи советских бомбардировщиков летят на запад.

Откуда взялось все — рывок на Днепр, танки, самолеты?

Звенит в Митиной душе мотив, возникший в тот день, когда он только шел в отряд:

Пейте, пойте в юности, Бейте в жизнь без промаха, Все равно, любимая, Отцветет черемуха…

Два года Митя только и думал о фронте, о войне, точно помнил все даты советского наступления. Даже если б его разбудили ночью, он без запинки ответил бы, в какой день выбиты фашисты из каждого, даже самого маленького города Советского Союза. Сюзанну он вспоминал мало, встреч с ней не искал. Кончится война, тогда придет все, думал он. Большая жизнь с любовью, личными заботами, переживаниями лежала для него за тем заслоном, который могло снять только изгнание немцев.

Немцев еще не изгнали, но он уже втягивается в другой мир. Чувствует себя радостно-возбужденным, когда встречается с Ниной Грушевской, с Женей, с другими девушками. Тут, в партизанской среде, есть женщины, девушки, которые не таясь ждут кавалеров с заданий, ходят с ними ночевать на сеновалы, стирают им белье. Молодые ребята похваляются победами над деревенскими красавицами.

В глубине души Митя иной раз обижается на Сюзанну. Нити, связывающие их, непрочные, тонкие, натяни потуже — порвутся. Он уже чувствует, что в любви есть самоотверженность, страдание, боль за близкого человека, ловит себя на мысли, что ничего этого у них с Сюзанной не было. С его стороны, может, и было, особенно в ту пору, когда он только увидел девушку и когда еще не было войны. А она все время словно прислушивается к самой себе, разгадывает какую-то загадку. Вряд ли думает она о Мите, о том, что ему угрожает опасность…

Приходя в местечко за солью, Митя уже два раза глядел смерти в глаза. Возле Кавеньковского моста хлопцы (теперь с ними Сергей) напоролись на власовскую засаду. Спасла ночь. Митя помнит разъяренный крик, огненные полосы трассирующих пуль, которые свистели возле самых ушей.

Второй раз, в Дубровице, было еще хуже. Они втроем носом к носу столкнулись с немцами, которые ходили но хатам и собирали яйца. Сергей не растерялся, ударил из обреза, заставил солдат залечь. Потом, как и в первом случае, спасли молодые ноги…

Выпал и сразу растаял первый снег. Снова стало тепло. Без конца тянется золотая осень. Митя не думает о страхе, который пришлось пережить, — жизнь в войну висит на тоненьком волоске.

Через неделю после стычки с немцами хлопцы заночевали в Дубровицком поселке. В большой, на две половины, хате живут мать с дочерью. Дочка — ладная, статная. Мать лезет на печь, Сергея девушка укладывает на кровать в передней комнате, Мите и Лобику стелет на лавках в чистой половине.

Всходит луна, комната тонет в светлом полумраке. Митина подушка почти касается изголовья кровати, на которой лежит девушка. По чистому, затаенному дыханию Митя слышит, что она не спит. Он тоже не спит. Мучительная бессонница тянется долго. Горланят петухи, луна уходит за хату, становится темнее. Утром Митя обязательно поговорит с девушкой. Скажет ей что-нибудь наедине.

Проснувшись, он не видит хозяйской дочки: ушла в поле…

Соли Митя немного припрятал. Надо же им, местечковым, собраться, отметить свое вступление в партизаны.

Встретив Кузьму, Митя отдает ему мешочек с солью:

— Бери. Тут бутылок на шесть.

Кузьма обрадовался. Дед, который покупает соль, живет близко, на озерковских хуторах, верстах в шести от Рогалей. Важнецкий дед, у него не только самогону— ветчины, меду можно достать.

Смеркается. Вернувшись из местечка, за день Митя отоспался, но идти за самогоном не хочется. Становится даже тоскливо от мысли, что сейчас он должен отправиться к незнакомому деду.

— Давай завтра, Кузьма. Или послезавтра.

— Телепень ты. Ладно, сбегаем с Андреем…

На следующий день в штабную хату, прихрамывая, входит Андрей. Голова и шея забинтованы, из-под марлевой повязки печально смотрят усталые, полные страдания глаза.

Кузьмы нет. Его даже нельзя похоронить. Перед эсэсовской блокадой мины ставили где попало. Эти мины не сняты и теперь. На одну из них наступил Кузьма. Андрей шел шагах в десяти сзади…

Второй близкий человек гибнет в партизанском отряде. В конце лета — Михайлов, теперь — Кузьма. Но как кровь на ране тотчас же свертывается, так и Митины мысли на трагических случаях долго не задерживаются. И в местечке так бывало. Как бы закрывается какой-то внутренний клапан, оберегая душу от отчаяния. Неужели душевные раны будут болеть и тогда, когда война кончится? Страшно подумать об этом…

В Рогали приходит Драгун. Отведя Митю с Лобиком в сторону, дает задание. Лобиков дед должен сходить к мельнику Забеле, попросить, чтоб тот явился в Дубровицу.

4

Мельник Забела собирался в Дубровицу с большой осторожностью. На железнодорожном переезде толкутся полицаи, в Кавеньках — власовцы, так, чтоб ни один черт не прицепился, он забросил на воз мешок ржи, борону, даже внука посадил — беленького, с облупленным носом сына младшей безмужней дочки, которая живет в местечке.

В Дубровице — старшая дочь, тоже солдатка, осыпанная, как горохом, детьми. К ней Забела заглядывал частенько, подкидывая то мешок ржи, то осьмину картошки, чтоб не пропали с голоду желторотые едоки. Все-таки родная кровь. Правда, с зимы в Дубровице он не был, побаивался партизан, которые если не стоят там на постое, так забредают часто.

Теперь Забела как раз едет на переговоры с партизанами, ибо кто такой Драгун, он знает. К немцам Забела не прилип, они ему не родня, а с лесными людьми придется жить, ведь, как только немцев прогонят, они вернутся в местечко и станут начальниками. Бросишь сзади, найдешь спереди. Еврейку спасал, с партизанами знался… Никто его не попрекнет.

Забела доволен, что тайное задание ему передал Антон Бондарь. Свидетель надежный, его сын, по слухам, в лесу большой начальник, хотя в местечке того командира никто за войну не видел. Может, потому и выжил старик, что сын его был осторожен.

Ни на переезде, ни в Кавеньках Забелу не задержали. Остановившись в Дубровице возле дочкиного двора, он немного поговорил с ней, отдал завязанные в платок три куска сала, высадил внука, а затем, отказавшись от помощи, поехал на ее картофельный участок. Он как раз в удобном месте — у самого леса. Если очень нужно, Драгун его найдет.

Так и получилось. Осенний день короток, но Забела успел стянуть с участка бороной ботву, посеять рожь и уже начал бороновать поле, как из лесу послышался свист.

Агроном стоял в кустах в каком-то рыжеватом пальтишке, за плечами — винтовка. Похудел, осунулся по сравнению с тем, как помнит его Забела по местечку, лицо обветренное. Поздоровался за руку.

— Думаете, взойдет? — спросил Драгун, показывая на засеянное поле.

— Взойдет, никуда не денется. Жито можно под самую зиму сеять. Лишь бы немного проклюнулось.

Забела не с голыми руками приехал. Метнувшись к возу, принес в кусты литровую, темного стекла бутылку, немного закуски. Выпили по стакану хлебной самогонки, порозовели, повеселели.

— Что в местечке слышно, Панас Денисович?

— То же, должно быть, что и у вас. Красные на Днепре. Да все еще может быть…

— Что, например?

— Плохое. Если фронт вдруг тут остановится. Я жизнь доживаю, знаю. При поляках снаряды через местечко швыряли, и когда Стрекопытов в Гомеле взбунтовался, было то же самое. Половину села как корова языком слизала. Нагорюется народ.

Драгун ничего на это не ответил.

— Что Крамер делает? — наконец спросил он.

Забела настороженно взглянул на агронома.

— Крамер — человек хороший. Вы же знаете. Сам теперь не рад, что связался с немцами. Должно быть, уедет с ними. Другой дороги ему нет.

— Всюду найдут. Наши в местечке не остановятся. Карать, я думаю, на всю катушку его не будут.

— Я тоже так думаю, товарищ агроном! — Забела произносит последние слова даже с радостью. — Не может быть, чтоб не вспомнили о нем по-доброму. Если бы какой ирод сидел бургомистром, в десять раз больше пролилось бы крови…

Дальше говорят о главном. Драгун вспоминает Шелега (Забела даже встрепенулся, услышав его фамилию), напоминает, что заведующий коммунхозом имел с ним, мельником, связь, не раз выручал его. Теперь надо отблагодарить и вообще помочь партизанам. Цену заламывает агроном немалую — сто пудов муки. Забела чешет затылок. Вырвать сто пудов из-под носа у немцев нелегко, но он постарается. Сделает все, что можно. Ему даже справки от партизан не надо. Свои люди.

Домой Забела возвращается затемно. План у него готов. Самое трудное — переправить муку за переезд. Придется для отвода глаз вывозить навоз на делянку у леса. Мешки под навозом прятать. Лишнее сеять он не собирался, так как большевики поле обобществят. Зерно, навоз пропадут. Но у других больше пропадает.

Пускай приходят большевики. Ему, Забеле, бояться нечего. В политику носа не совал, людей не оговаривал. Не то что дурни полицаи. Хотя теперешнему народу язык не завяжешь. Будут и его подъедать. Мол, два велосипеда купил, швейную машину, оделся, обулся. Давно пошел раздор меж людьми: за лишний коровий хвост готовы в острог посадить. Но и у него, Забелы, будут козыри. Спас еврейку, помогал лесным людям. Он даже Драгуну о местечковой гостье слова не сказал. Зачем излишне хвалиться? Та еврейка, если жива, сама скажет, кому надо…

5

Батьковичских отрядов три, но они пронумерованы как пятый, седьмой и девятый. Очевидно, сделано это для того, чтоб побольше пустить немцам пыли в глаза.

В девятом отряде ветврач Шкирман делает то, что Митя с Лобиком в пятом, — носит соль. В помощники к нему приставлен низкорослый, тщедушный полицайчик Микитка Зыль, недавно сбежавший из местечка.

Дело у Шкирмана поставлено лучше, чем у хлопцев. В Батьковичи он не заходит, соль из местечка его помощники приносят сами, пряча в копне слежавшегося сена возле Росицы.

Это, очевидно, и подвело.

Было утро. Миновав скрытые в густом орешнике курени, Шкирман с Микиткой выбрались на приболотье, прислушались, огляделись. Тихо, глухо. По торфянику ползет густой туман. Микитка — винтовки у него нет — вскинул на плечи мешок с солью, Шкирман не спеша рассовал по карманам пакетики с бинтами, медикаментами.

Обратно они направились другой дорогой, чтоб обойти совхозный поселок с правой стороны. Шкирман намеревается завернуть на Подляшский хутор, забрать у бывшего надсмотрщика кошар Базылюка комсоставскую форму, которую тот прячет с начала войны.

Из ольхового куста, как выстрел, раздается команда:

— Руки вверх! Ни с места!

Бросаться некуда дула винтовок, как пики, торчат перед глазами. Полицаи оскаляются:

— Попались, голубчики! Теперь вас на шомполах поджарим…

— Господин ветврач объявился! Сколько, интересно, тебе партизаны платят?

— Тебе, Микита, шомпол через рот до ж… просунем, ты — легкий, выдержишь…

Словно из тумана выплывает рыжее, небритое лицо волостного бургомистра Вайса. Обрусевший немец знает Шкирмана лучше, чем полицаи. Год назад, когда партизаны громили волость, Вайс, в чем был, драпанул из Лужинца, а позднее в местечке отирался возле «Заготскота».

Теперь Вайс держится как незнакомый. Грубо рвет у Шкирмана из-за плеча винтовку, шарит по карманам.

— Бандитов лечишь?.. Как перед господом богом расскажешь, кто тебе лекарства носит. Все расскажешь…

Под наставленными дулами винтовок Шкирман с Микитой бредут в совхоз. Сзади, хохоча, валят полицаи. Засада удачная, немецкие собаки радуются. Душа охвачена леденящей тоской. Смерти он не страшится, пускай бы тут, на месте, расстреляли. Но ведь будут бить, измываться, допрашивать. Проведут напоказ по местечку…

Шкирман, однако, идет спокойно.

В совхоз в это время приезжают немцы. Обычная интендантская команда, каких много таскается по околицам местечка. Полицаи, забрав соль, куда-то скрылись — искать, должно быть, самогонку. Шкирман с Микитой сидят на крыльце совхозной конторы. Держа винтовку наготове, их стережет Вайс. К крыльцу время от времени подходят толстые солдаты-обозники — посмотреть на живых партизан. Стоят, испуганно смотрят на них.

За конторой, на окутанном туманом торфянике, солдаты рубят капусту. Громко гогочут, носят кочаны на фуры. Немцев отсюда почти не видно. Тоскливо тянутся минуты. Полицаи как сквозь землю провалились. Шкирману становится веселее. Вспыхивает в душе искра надежды.

Он даже начинает разговор с Вайсом:

— Генрих, не усердствуй, будь человеком, мы не убежим. Ну, расстреляют нас. Так разве тебе будет легче?

Вайс молчит, отводит взгляд.

Будто вымерло все в поселке. На широкой песчаной улице ни одного человека. Тут, возле конторы, дома похожи на бараки. Это и есть бараки. Тесные, с дощатыми стенами. Когда осушали болота, сюда нагнали много людей. Жить было негде, на скорую руку настроили вот этих деревянных коробок. Так оно и осталось. Под одной крышей ютилось по нескольку семей. Росица собирала хороший урожай, хвалилась надоями, а люди жили как тараканы. На другом конце, правда, обычные хаты. Жители, очевидно, в куренях. Там, в орешнике. Боятся, что после того, как партизаны забрали коров, немцы сожгут поселок. Очевидно, полицаи туда ринулись. Трясти баб…

С болота выезжает первая фура, нагруженная капустой. Позади ковыляют трое солдат. Немцы все-таки работают расторопно. Вайс тревожно озирается. Полицаев нет, оставаться в поселке без немцев он не хочет.

— Пошли!

Винтовку Вайс закинул за плечи, в руке держит наган. Так, наверно, ему легче. От поселка отходят не больше чем на полверсты. Туман немного редеет. Лес скоро кончится, затем до самого местечка дорога пойдет по голому торфянику.

Немецкая фура между тем отстала. Остановилась, чтобы дождаться остальных.

— Вайс, — совершенно спокойно просит Шкирман, — дай закурить.

Вайс останавливается. Переложив в левую руку наган, правой лезет в карман. Каким-то звериным чутьем Шкирман вдруг постигает, что конвойный растерян, боится остаться один на один. В одно мгновение Шкирман бросается на немца, хватает его обеими руками за горло, душит, валит на землю. Микитка остолбенел. Стоит, не зная, что делать.

— Вырывай наган! — шипит Шкирман.

Микита наган вырвал, но стрелять из него не умеет. Наставил дуло в посиневшее лицо конвойного, который уже хрипит, задыхается под Шкирманом, водит туда-сюда защелкой, прикрепленной к барабану.

— Бей, просто бей! — чуть не кричит Шкирман.

Микита лупит немца наганом по лицу, по голове. Брызжет кровь…

Шкирман не выдерживает. Выхватывает у незадачливого помощника наган, трижды стреляет…

6

Днепр оседлан! Красные войска в Лоеве и уже за Лоев продвинулись километров на двадцать. Ясное дело — курс держат на Гомель.

В теплый октябрьский вечер до Рогалей долетает гул далекой канонады. Все, кто не на заданиях, выскакивают из хат, дворов на улицу, жадно, как музыку, ловят звуки пушечных выстрелов.

С небольшими перерывами гремит каждый день. Днем взрывы далекие, приглушенные, а вечером земля гудит беспрерывно, будто огромный великан бьет по ней мощным молотом.

С наступлением вечера в штабной хате ведутся продолжительные дискуссии. Что изменится, когда придут наши, что останется так, как было. Митя в дискуссиях не участвует. Главное — чтобы прогнали немцев. Даже не верится, что через неделю или две он увидит красноармейцев, вернется в местечко, будет ходить по земле свободным человеком.

Командир отряда Гайчук подкрутил в лампочке фитиль, вслух читает книжечку «Ночь перед боем», которую написал Александр Довженко. Маленькую, с ладонь, брошюрку он торжественно достает из командирской сумки, заскорузлыми пальцами осторожно перелистывает тоненькие страницы.

В чужие руки книжечку Гайчук не дает. Читает сам в который раз, находя в ней новый смысл, поднимая в наиболее сильных местах палец вверх.

Мите особенно нравится момент, где рассказывается, как двое старых украинцев — Платон и Савка — перевозят красноармейцев на левый берег Десны.

Гайчук в этом месте всегда повышает голос:

— «Сколько мы их учили, а они убегают. Чем дальше вы тикаете, тем больше крови прольется. Да не только вашей, солдатской, а и материнской, и дитячей крови…»

Так оно и получилось. Но армия возвращается. Теперь это самое главное.

На встречу к деду в хлев пришел Василь Шарамет. Новости — как горный обвал. Полиция, жандармерия, бургомистр из местечка уезжают, в Батьковичах устанавливается власть военных.

Вид у Василя невеселый. Получил от Мазуренки приказ — выезжать с полицией. И на новом месте будет делать то же, что делал в местечке. Освобождение для него наступит не скоро.

Кончается октябрь, а дни стоят теплые, погожие. Будто сам бог благоволит погорельцам, бездомникам, живущим в лесных шалашах. Деревья — в осенней позолоте: месяц желтых листьев.

Митя с Драгуном пробираются на луговину. Ложатся на землю, слушают гул далекой канонады, которая вечером усиливается, разговаривают. На противоположном конце деревни, несколько на отшибе, пылают костры. Партизаны теперь часто разжигают костры. Пекут в золе картошку, ведут возбужденные разговоры…

— Что будешь делать, когда придут наши? — спрашивает Драгун.

Митя не знает. Не думал об этом. Он боится одного — чтобы наступление не приостановилось.

— Пойдешь в армию. Меня, наверно, тут оставят. Агроном все-таки. А ты пойдешь. Война еще не кончается. Еще немало ляжет народу…

То, что говорит Драгун, — непривычно, и Митя смотрит на него с удивлением:

— Победа близка. Гитлера гонят на всех фронтах.

— Близка и далека. Думаешь, легко будет после войны? Ты молод, не понимаешь. Урожаи и раньше были не очень. Что будет теперь — не знаю. Людей, коней, тракторов — ничего нет.

В вечернем небе проклевываются первые звезды. С наступлением темноты вверху слышен гул моторов. Советские эскадрильи летят на запад.