По свидетельству летописей, литовцы появились «из болот и лесов» лишь в конце XII века, а первый договор между их вождями и волынскими князьями зафиксирован в 1219 году. Из этого следует, что Литва – конфедерация земель, во главе которой стояли пять старших князей. Через несколько десятилетий один из них – Миндовг – стал единоличным правителем. Он поступил весьма коварно: предложил племянникам пойти войной на Русь, чтобы, воспользовавшись их отсутствием, захватить земли и имущество. Так Миндовг стал полным властелином, но этого ему было недостаточно. Учитывая разрушения и сумятицу, возникшую в результате нашествия монголов, он занял Черную Русь – область правых притоков Немана с главным городом Новгородком, ставшим основным местом его пребывания. В Черной Руси он черпал немало сил для борьбы за единоличную власть – так государство изначально стало литовско-руським. В 1253 году Миндовг крестился и стал королем.

Коронация Миндовга. Гравюра из книги Леонарда Ходько «Полония», 1824 г.

Этот исторический период был непродолжительным: проявив непокорство, короля убили князья. Потом заговорщики, расталкивая друг друга, поспешили занять освободившийся трон. Власть в Литве захватил князь жмудский Тройнат. Он пригласил в Литву Товтилу Полоцкого, якобы разделить владения, а на самом деле с надеждой его устранить. Но и у того имелись аналогичные планы в отношении напарника. Сначала удалось ликвидировать Тройната, а вскоре и Товтила был умерщвлен конюхами Миндовга. Власть в стране взял сбросивший духовный сан сын Миндовга – Войшелк. И ему Черная Русь служила опорой, поэтому князь поселил тут пруссов, прибежавших лично к нему. Еще довольно долго на Руси литовские князья получали больше поддержки извне, чем среди соотечественников. В Литве было немало местных вождей-царьков, жаждущих захватить власть. Русь давала в их распоряжение военный люд, привыкший находиться в определенных и постоянных служебных взаимоотношениях с князем, а в боевой подготовке и храбрости не уступающий западному рыцарству. Симптоматично, но преемником Миндовга был его обрусевший сын – Войшелк, другим – родственник, князь Шварно Данилович (сын Даниила Галицкого).

Великий князь Литовский Войшелк. Гравюра XVI в.

Распоряжаться всей Литвой стал князь Тройден. В столкновениях с ливонскими немцами его воины не раз наносили им значительный урон. В Южной Литве Тройден продолжал поселять пруссов и бортов. Даже неугомонные ятвяги ему покорились, и он посылал их на поляков в составе большой рати под начальством своего брата Серпутия. Итак, княжество Миндовга оказалось прочным политическим объединением, ядром, вокруг которого складывалось обширное и мощное государство. Оно начало обрастать руськими землями, в первую очередь за счет полоцких владений. Потом наступило время и Витебского княжества. В начале XIV века Литва расширилась за счет Турово-Пинского Полесья и земли Берестейской, в западной части называемой Подляшьем.

Как происходило овладение Киевской Русью? Тут не подходят другие термины: захват, подчинение, присоединение. Именно овладение, так как литовские правители по всем статьям были лучше князей, служивших ханам Золотой Орды. Если в конце ХIХ века прорвавшиеся сквозь официальные рогатки историки стали говорить об относительной мягкости литовского правления, то советские ученые вообще замалчивали этот период. В учебниках по истории СССР Великое княжество Литовское не упоминалось. Была ли жизнь под Литвой в Украине легкой и беззаботной? Безусловно нет! И во время раннего средневековья в наших краях человеколюбие не было распространено. Византийские источники также не сообщают о миролюбии литовцев. Наоборот, говорят об «отважном, воинственном народе». Но, завоевав, вернее, отбив у Золотой Орды руськие земли, они не меняли установленный там еще при Киевской Руси строй, а кое-где даже переняли формы общественного и государственного порядка, вплоть до языка и вероисповедания. В 1349 году княгиня Иулиания, дочь тверского князя Александра Михайловича, стала супругой Ольгерда. Митрополит Евгений (Болховитинов) пишет, что Иулиания обратила литовского князя в православие, а после кончины его в 1392 году в Киеве постриглась в монахини. Тело ее погребено в Печерских Ближних пещерах.

C 1340 года в Галицко-Волынским княжестве правит сын Гедимина Любарт. Ольгерд, после победы над Золотой Ордой под Синими Водами, в 1361 году занял Киев и поставил правителем своего сына Владимира. В Чернигове правил другой его сын, Корибут, а на Подолии – дети Ольгердова брата – князя новгородского Кориата. Однако в течение всего XIV века в отдельных княжествах еще оставались монгольские баскаки. Гедимин и Ольгерд хоть и занимали часть руських земель, но все равно вынуждены были платить за нее дань Золотой Орде.

Литовские князья попали под духовное влияние более развитого народа. На то время потенциал собственного был невелик, поэтому принималось православие, язык, литература, зодчество и искусство южных соседей. А те, имея более тесные контакты с Византией, были духовно богаче, чем поляки, германцы, а тем более рыцари всевозможных западных орденов, предпочитающие меч гусиному перу. В Европе на то время грамотным было лишь духовенство, писавшее и проводившее церковные службы исключительно на латыни. Вот тут и понадобились правителям грамотные канцеляристы, да и церковную службу проводили православные священники.

Князь Любарт. Гравюра XIX в.

Когда по вопросам своей коллекционной деятельности я бывал в Литве, то подружился с несколькими Гедиминасами. Это имя там очень распространено. Поэтому хочу рассказать о замечательном князе, носившем это имя, о котором в Украине мало кто знает, хотя династия Гедиминовичей была не менее родовита, чем Рюриковичи.

Гедимина (1316–1341) называют новым «собирателем» Литовского княжества. Фактически он, а не его отец Лютувер, положил начало новой литовской династии, которая вошла в историю как Гедиминовичи. Придя к власти, он присоединил к Литве Жемайтское княжество и Черную Русь. С 1316 года начался второй этап движения Литвы на руськие земли, результатом которого стало создание из литовских и руських земель большого и сильного государства – Великого княжества Литовского. Гедимин был мудрым и отважным правителем, утверждают историки. Он, сразу же ощутив главную опасность для своего государства, исходившую от немецких рыцарей и Московского княжества, в первую очередь занялся укреплением территории.

Князь Гедимин. Гравюра из «Описания Европейской Сарматии», 1578 г.

Вслед за Жемайтией и Черной Русью он присоединяет новые руськие земли, забирает Минскую, а затем Турово-Пинскую, Берестейскую и Дорогочинскую земли, распространяет свою власть на северную Киевщину. Собирая земли в единое целое, к концу своего правления он создал крупное Литовско-Руськое государство, две трети которого составляли руськие земли. Он подчинил все западные и юго-западные земли Руси, и границами его государства на востоке стали Смоленское и Черниговское княжества, на юге – Волынское. Во владения короля (так именовал себя сам Гедимин) Литовского и Руського Гедимина добровольно вошли ряд княжеств Руси от Полоцка до Киева.

Гедимин перенес свою столицу из Новгородка в Вильно, который построил в долине между горами на берегу реки Вилии, притоке Немана, на холме Свентарозе – месте языческой литовской святыни. Здесь, в дубовой роще, горел неугасимый священный огонь «Знич», здесь обитал старейший жрец Литвы Криве-Кривейте, здесь кремировали знатных литовских правителей. Гедимин до конца своей жизни строго придерживался язычества, хотя к другим религиям относился терпимо. Поэтому в новой столице с капищем Перуна соседствовали православный и католический храмы. В окружении Гедимина было немало русов, которые занимали влиятельные должности и участвовали в управлении государством. Сам князь был женат на руськой, руськими были и его невестки. Для защиты Литовско-Руського государства от воинственных соседей он строил замки и крепости, хотя литовские дружины предпочитали и сами нападать, вооруженные современным оружием, захватывая вражеские города с применением осадных орудий.

Гедимин, как умный политик и дипломат, широко использовал династические и родственные связи. Имея от трех жен пять дочерей и семь сыновей, он отдавал их замуж и женил на детях правителей соседних королевств и княжеств. Старшая его дочь, Елизавета, была замужем за Ваньком, князем Мазовецким, следующая по старшинству – Альдона (Анна) – за польским королем Казимиром Локетком, третья Евфимия (Офка) – за Юрием Тройденовичем, князем галицким, четвертая – Аугуста (Анастасия) – за великим князем московским Семеном Ивановичем и пятая – Мария – за Дмитрием Михайловичем, тверским князем. Любимый его сын Ольгерд был женат на витебской княгине Марине Ярославне, а Люберт – на дочери Юрия II Галицкого – Ольге. И только Кейстут был женат на дочери жмудского Видимунта. Своей брачной политикой Гедимин похож на Ярослава Мудрого, хотя династические браки были широко распространены повсеместно.

В управлении своими обширными владениями Гедимин перенял многое от Киевской Руси, поделив свое государство между братом и семью сыновьями. Брату по имени Война достался Полоцк; старшему сыну Монвиду (Миндовгу) – удел в Черной Руси, севернее Волыни; Наримунту – Турово-Пинское княжество; Корнату – Новгородок (Новогрудек); Ольгерду – Витебское княжество, доставшееся ему как приданое вместе с витебской княжной, и удел в Литве с городом Крев и с землями до Березины; Кейстуту досталась Жмудь; Любарту – Волынское и Луцкое княжества. Такое разделение, принятое и в Киевской Руси, позднее чуть не окончилось развалом государства.

Явнут, самый младший сын, не получил удела по причине молодости при жизни отца, зато после его смерти получил Вильно с прилегающими к нему землями и титул великого князя литовского.

Погиб Гедимин в 1341 году во время осады замка Баербург – он был смертельно ранен пушечным выстрелом. Несмотря на смерть великого князя, замок был взят его войсками.

При сравнительно легкой экспансии Литвы на восток и юго-восток Гедимину приходилось сдерживать нарастающий напор с Запада со стороны Тевтонского и Ливонского рыцарских орденов. В 1345 году над Литовско-Руським государством нависла огромная опасность, когда ряд европейских государств начали собирать против Литвы военную коалицию. В Пруссию съехались их правители и заключили союз с целью организации крестового похода на Литву. В союз вошли: Иван, король Чешский; Людовик, король Венгерский, герцог Бургундский и герцог Бурбон; графы Голландский, Нюрнбернский, Шварцбургский; из Моравии прибыл также герцог Карл Люксембургский, ставший позже императором Карлом IV. В это тревожное время умирает вдова Гедимина. Вильно остается за великим князем, младшим из Гедиминовичей Явнутом, который не способен был организовать сопротивление опасному врагу. Видя это, два его брата – Ольгерд и Кейстут – изгоняют «никчемного» Явнута из Вильно и объявляют Ольгерда великим князем. Пришлось Явнуту с немногочисленной свитой бежать в Москву.

В отличие от Рюриковичей, Гедиминовичи ощутили необходимость в единстве действий и общем руководстве, поэтому восстановили власть великого князя, которому все были обязаны подчиняться. Это осознали и осуществили два самых одаренных и могущественных сына Гедимина – Ольгерд и Кейстут. Как писал первый историограф Великого княжества Литовского Матей Стрыйковский, «братья превосходили других воспитанием, правом, статностью, прирожденным рыцарским мужеством и многими другими знатными качествами, и потому они более других братьев любили друг друга». Оба отличались политическим здравомыслием, военными талантами, а главное, дружили между собой, хотя и имели совсем разные характеры. Кейстут «волею своей» правил в Трокском княжестве, а это Городенская, Берестейская, половина Новогородской земли, Подляшье (современное Белостокское воеводство в Польше) и Жемойтия (северо-западная часть современной Литвы).

Князь Кейстут. Худ. А. Пеньковский

Если Ольгерд отдавал первенство политике объединения восточно-славянских земель, то на долю Кейстута выпала нелегкая миссия сдерживать наступление крестоносцев Тевтонского ордена.

Орденские хроники рассказывают много о героизме и мужестве князя Кейстута, признавая его рыцарское благородство. Как свидетельствует орденский хронист, Кейстут был «муж воинственный и правдивый. Когда он задумывал набег на Пруссию, то всегда заранее извещал об этом маршала Ордена и после обязательно являлся. Если он заключал мир с магистром, то соблюдал его крепко. Если он считал кого-либо из братии нашей человеком храбрым и мужественным, то оказывал ему много любви и чести».

Польский хронист Ян Длугош также отмечает честность и благородство князя: «Кейстут, хотя и язычник, был муж доблестный: среди всех сыновей Гедимина он отличался благоразумием и находчивостью, и, что более всего делает ему честь, он был образован, человеколюбив и правдив в словах». Так что и в те жестокие времена Кейстут показывал примеры благородства и гуманности.

В молодости Кейстут встретил в Паланге девушку неземной красоты. Легенда рассказывает, что, пораженный ее прекрасным обликом, он соскочил с коня, подошел к ней, взял за руку и сказал: «Не знаю, кто ты – богиня ли с неба или девушка. Если ты – земное создание, будь моей женой. Я – жемойтский князь, но с этого времени буду вернейшим тебе мужем и слугой». Девушка гордо ответила: «Даже если б я и хотела, то не могу исполнить твою волю, князь. Я – жрица и дала обет богам не иметь мужа». Но страсть ослепила Кейстута. Нарушив религиозный запрет, он силой увез жрицу в Трокский замок и женился на ней. Княгиня Бирута родила Кейстуту шестерых сыновей: Витовта, Патирга, Бутовта, Войдата, Товтивила и Жигимонта, а также четырех дочерей. Но лишь одному из многочисленного потомства Кейстута довелось славными деяниями вписать свое имя в историю – Витовту, которого назвали великим.

Первый поход Ольгерда на Русь состоялся в 1341 году. Он подошел к Можайску, сжег посад, но взять город не смог. Через 8 лет Ольгерд послал своего брата Кориата к ордынскому хану Чанибеку просить у него помощи против Симеона Гордого. Московский князь, узнав об этом, послал сообщение хану: «Ольгерд опустошил твои улусы (юго-западные руськие волости) и вывел их в плен. Теперь то же хочет сделать и с нами, с твоим верным улусом, после чего, разбогатевши, вооружится и на тебя самого». Хан понял справедливость слов Симеона, велел схватить Кориата и выдать его московскому князю. На Ольгерда это подействовало, и он отправил в Москву послов с богатыми дарами, челобитной и просьбой освободить брата. В конце концов Симеон согласился.

Особую роль во внешней политике Литвы в XIV веке играло Великое княжество Тверское, с которым Литва имела почти стокилометровую границу. Ржева (Ржев), Зубцов и Холм были тверскими пограничными городами. Зимой 1320/21 года великий князь Тверской Дмитрий Михайлович Грозные Очи женился на дочери Гедимина Марте (Марии), а в начале 1351 года великий князь литовский Ольгерд попросил руки Ульяны Холмской, дочери великого князя Александра Михайловича, племянника Дмитрия Грозные Очи. Холмской ее прозвали, поскольку она жила при дворе своего брата Всеволода Александровича, удельного князя Холмского, вассала великого князя Тверского.

Тем не менее мира между Литвой и Тверским княжеством достичь не удалось. В 1356 году литовцы захватили городок Ржеву. В том же году умер Василий Александрович Брянский, смоленский князь. Брянск тогда входил в состав Смоленского княжества, а кроме того, князь Василий Александрович имел на Брянск ярлык от татарского хана Ианнибека. Но Ольгерд, воспользовавшись смертью князя, внезапно напал на город и взял его. Иван, сын Василия Александровича, был взят в плен и увезен в Литву, где и умер (или был убит). Забегая вперед скажу, что отбить Брянск у литовцев удалось лишь через почти полстолетия Ивану III. Только через два года объединенное тверское и можайское войско (замечу, что можайский князь был вассалом Москвы), отбило Ржеву у литовцев. Но в следующем году сын Ольгерда Андрей вновь захватил город, управление которым приезжал контролировать его отец.

А теперь от Северо-Западной Руси мы обратим взоры на юг, к Киеву. Письменных источников, как уже упоминалось, рассказывающих о Киевской земле в XIV столетии, почти нет. Есть только краткие упоминания в отечественных летописях, что в 1331 году в Киеве правил князь Федор и там сидел татарский баскак. Литовские хроники молчат о Киеве, в подробном списке земель, разделенных в 1345 году сыновьями Гедимина, ни Киев, ни окрестные города не фигурируют. Из этого можно сделать однозначный вывод, что в 1330—40-х годах Киев Литве не принадлежал.

В составе Великого княжества Литовского было много областей с руським православным населением, да и многие литовцы, особенно в городах, приняли православие. Ольгерд, несмотря на свои связи с Западом, не собирался менять православную веру на католическую. Как писал академик Р. Г. Скрынников, «когда к Ольгерду в Вильнюс явились послы с Запада и предложили ему принять католичество, они услышали насмешливый ответ: „Литва готова принять католичество при условии освобождения всех старых литовских земель, захваченных крестоносцами”. Ордену предложили переселиться на земли татарской Орды с тем, чтобы обратить в католичество татар, а заодно и руських». При Ольгерде около половины жителей Вильно были православными. Надо ли говорить, что он не желал иметь православное духовенство, подчиненное Москве, исправно платящей дань Золотой Орде.

Но вот весной 1353 года в Москве почти одновременно умерли от чумы князь Симеон Гордый и митрополит Феогност. Новый московский князь Иван II Красный решил поставить митрополитом племянника Феогноста Алексия родом из бояр Бяконтов, верно служивших Москве. Алексий, согласно обычаю, отправился в Царьград на утверждение к Константинопольскому патриарху. Но мудрый Ольгерд, как всегда, оказался проворнее и отправил туда своего кандидата Романа. По одной из версий, до пострига он был тверским боярином. Роман прибыл к патриарху первым и был поставлен на Руськую митрополию. Причиной этого стали как дары литовцев, так и сведения, дошедшие в Царьград о том, что на Руси после смерти Симеона начались усобицы. Но вот приехал из Москвы Алексий, и греческое духовенство оказалось в затруднительном положении. Московские дары были богаче литовских, да и ссориться с Москвой явно не входило в планы патриарха. Поэтому он, недолго думая, поставил митрополитом и Алексия. «Сотворился мятеж во святительстве, чего прежде никогда не бывало на Руси. От обоих митрополитов начали являться послы к областным владыкам, и была везде тяжесть большая священническому чину», – говорит летописец.

Когда Алексий прибыл в Москву, Роман отправился в Литовскую и Волынскую земли, но Алексий, посвященный в митрополиты Киевские и всея Руси, не мог отказаться от Киева и в 1358 году поехал туда. Когда же через год Алексий вернулся в Москву, Роман приехал в Тверь. Тамошний владыка (архиепископ) Федор не захотел даже видеть Романа, а князья и бояре, напротив, приняли его с почестями. Особенно привечал Романа холмский князь Всеволод Александрович.

В конце концов Алексий отправил послов в Царьград с жалобой патриарху на Романа. В июле 1361 года Святейший собор подтвердил права Алексия на Киев и отправил туда послов. Неожиданно Роман умер, и на этом церковные манипуляции Ольгерда прекратились.

Летописец в Густинском своде сделал запись за 1362 год: «В лето 6870. Ольгерд победил трех царьков татарских и с ордами их, си есть Котлубаха, Качзея (Качбея), Дмитра, и оттоли от Подоли изгнал власть татарскую. Сей Ольгерд и иные Руськие державы в свою власть принял, и Киев под Федором князем взял, и посадил в нем Владимира сына своего, и начал на сими владеть, им же отцы его дань давали». Из этого текста явствует, что в 1362 году под урочищем Синие Воды рать Ольгерда разбила войска трех местных татарских князьков. Правда, тут возникают большие сомнения насчет третьего князька, Дмитра. Судя по имени, он был руським и скорее всего командовал не татарами, а киевской дружиной.

Замечу, что Ольгерд очень удачно выбрал время похода на Киев. Со смертью хана Бирдинбека в 1359 году в Золотой Орде началась «большая замятия», как выразился летописец. Все двадцать последующих лет шла непрерывная междоусобная война, в которой участвовало не менее двадцати претендентов на ханский престол. Победа у Синих Вод позволила Ольгерду захватить Киев и посадить там своего сына Владимира. При этом Владимир Ольгердович сохранял вассальную зависимость от татар. Неопровержимым доказательством этого является татарская тамга на киевских монетах. На дошедших до нас монетах этого периода можно установить три или четыре различных типа тамги, что указывает на достаточно продолжительное время зависимости Киева от ханов, поскольку тамга могла изменяться только со сменой ханов. Когда Киев избавился от татарской зависимости, точно неизвестно, но крайним сроком можно считать время нападения хана Тохтамыша (1395). Любопытна грамота крымского хана Менгли-Гирея (1466–1513), где говорилось: «…великие цари, дяды наши, и великий царь Ачжи-Кгирей [Хаджи-Девлет-Гирей], отец наш, пожаловали Киевом, в головах, и многие места дали великому князю Витовту».

О взятии Ольгердом Киева и присоединении его к Великому княжеству Литовскому в советских учебниках по истории (как школьных, так и университетских) говорилось коротко и невнятно. Мол, «польско-литовские феодалы захватили русские земли, пользуясь раздробленностью северо-западных русских княжеств, находившихся под татаро-монгольским игом».

Между тем нельзя путать литовских князей XIV века с польскими панами XVII века. В XIV веке не было фанатичных ксендзов и их жестоких расправ над православными, поэтому население как в Киеве, так и в Брянске и Ржеве относилось к литовским воинам достаточно спокойно. Ну вошел в Киев православный князь Ольгерд-Александр с дружиной, которая более чем наполовину состояла из православных, а остальные были язычниками. Разбоя в городе не было. Владимир Ольгердович с дружиной охранял город, брал умеренную дань и особенно не вмешивался ни в хозяйские, ни в церковные дела жителей города.

Заметим, что родной брат Владимира, Андрей Ольгердович, отправился в Псков и стал там князем. Конечно, статусы псковского и киевского князей различны, но данный факт показывает доброжелательное отношение руських к литовским правителям.

Киевское правление, где всё шло размеренно и спокойно, не очень отвлекало князя Ольгерда от дел тверских. В 1367 году великий князь Московский Дмитрий Иванович (пока еще не Донской) начал притеснять великого князя Тверского Михаила Александровича, который не имел достаточных сил для борьбы и отправился к своему зятю Ольгерду за помощью. Отъездом князя воспользовались его вассалы – дядя, кашинский князь Василий Михайлович, и двородный брат, князь дорогобужский Еремей (Иремия) Константинович. Князь Василий с сыном Михаилом, князем Еремеем и «со всею силою кашинскою и с полками московскими» подступили к Твери и осадили ее. Взять город не удалось, но окрестности Твери на правом берегу Волги были основательно разграблены. Московская рать ушла, а через несколько дней явился князь Михаил Александрович «с полками литвы». Он разгромил Дорогобужский уезд, сами князья бежали, а Михаилу удалось захватить в плен их жен, бояр и слуг. После чего тверской князь отправился со своей и литовской дружинами к Кашину. Но по дороге, в селе Андреевском, его ждали послы дяди от тверского епископа Василия. Бог, по словам летописца, утешил ярость Михаила, и он помирился с дядей, а потом и с двоюродным братом Еремеем и московским князем Дмитрием Ивановичем. Но в том же году Еремей сложил с себя крестное целование Михаилу Александровичу и уехал в Москву.

В 1368 году великий князь московский Дмитрий и митрополит Алексий зазвали к себе князя Михаила якобы в гости, а на самом деле устроили над ним третейский суд. После чего вместе с боярами схватили и посадили под замок. Однако, получив неожиданное известие о приезде трех ордынских князей, Дмитрий и митрополит на всякий случай отпустили Михаила, хотя и заставили отказаться от Городка и части удела Семена Константиновича (брата дорогобужского князя Еремея), где великий князь московский Дмитрий посадил своего наместника вместе с князем Еремеем. Обиженный Михаил опять отправился жаловаться зятю. И осенью того же года Ольгерд с большим войском двинулся на Москву. По словам летописца, у Ольгерда Гедиминовича была привычка действовать скрытно, чтобы никто не догадался, когда и на кого поход, зачем собирает большое войско, «этою-то хитростию он и забрал города и земли и попленил многие страны, воевал он не столько силою, сколько мудростию».

Обычно Ольгерд наступал на Москву с северо-запада, из района Ржевы, чтобы иметь в тылу союзницу Тверь. Теперь же он напал с юго-запада.

21 ноября 1368 года на реке Троена (приток Рузы) Ольгерд встретил московский сторожевой полк и разбил его; князья, бояре и воеводы – все погибли. Князь Дмитрий заперся в Москве. Ольгерд направился к столице княжества. Дмитрий велел поджечь посады, а сам с митрополитом, двоюродным братом Владимиром Андреевичем, со всеми боярами и людьми заперся в новом каменном Кремле. Три дня Ольгерд стоял под стенами, но взять Кремль не смог, зато опустошил все окрестности, угнал много людей и весь скот. Таким образом, князь Михаил Тверской был отомщен, Дмитрий вынужден был вернуть ему Городок и отобранную часть удела Семена Константиновича.

Князья Михаил Александрович и Ольгерд под стенами Москвы. Худ. Н. И. Белов

Мир Москвы с Тверью и Литвой продержался совсем недолго. Через пару лет большое войско, состоявшее из литвы, жмуди, руси и татар под предводительством Ольгерда, Кейстута и их сыновей Ягайло и Витовта вторглось в Пруссию, где великий магистр встретил его под замком Рудавою и наголову разбил. Московский князь был несказанно рад поражению Ольгерда и в августе 1370 года двинулся с ратью на Тверь. Князь Михаил Александрович как обычно бежал в Литву, а московский князь Дмитрий Иванович вторгся в Тверское княжество, покорил и сжег города Зубцов и Микулин и разорил села, взял большой полон и угнал весь скот. Ольгерд сумел собрать рать для отпора Москве лишь к концу года. В Рождественский пост он двинулся к Москве с братом Кейстутом, князьями Михаилом Тверским и Святославом Смоленским. Они подошли к Волоку Ламскому (Волоколамску) и сходу начали штурм кремля. В ходе боя воин-литовец смертельно ранил копьем князя Василия Березуйского. Через час тот скончался, но атака была отбита. Три дня литовцы грабили окрестности, а затем двинулись к Москве. Осада началась 6 декабря. Великий князь Дмитрий Иванович остался в Кремле, а двоюродный брат его Владимир Андреевич начал сбор войска в Перемышле (северном). К нему присоединились пронский князь Владимир Дмитриевич и полки рязанского князя Олега Ивановича.

Дмитрий Донской перед войском. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Вскоре Ольгерд предложил Дмитрию Ивановичу мир, желая скрепить его браком своей дочери и князя Владимира Андреевича. Но удалось договориться только на перемирие до Петрова дня. Тверской князь Михаил возвратился в Тверь, и вскоре князья помирились.

В следующем, 1372 году великий князь тверской Михаил Александрович сумел взять город Кистму, воеводы которого были схвачены и привезены в Тверь. Сразу после этого кашинский князь Михаил Васильевич отправил посла в Москву, заключил мир с князем Дмитрием и сложил крестное целование князю Михаилу Тверскому. Михаил Александрович не остановился на Кистме, а пошел к Дмитрову, взял с города откуп, посады и окрестные села сжег, бояр и многих людей взял в плен. В то же время он тайно отправил на Переяславль литовскую рать Кейстута и его сына Витовта, Андрея Олеговича Полоцкого и Дмитрия Друцкого. Как и с Дмитрова взял с Переяславля откуп, а окрестности пожег. Затем тверской князь повел литовскую рать на Кашин, который разделил участь Дмитрова и Переяславля. Оба города были вынуждены покориться литовскому войску и выплатить большую дань, а кашинский князь вновь целовал крест Михаилу. От Кашина союзники пошли к Торжку, взяли его, и Михаил Александрович посадил там своих наместников. Неожиданно в Петров пост к Торжку подошли давние союзники – новгородцы, и наместники Михаила со своим небольшим отрядом бежали из города. Тогда новгородцы отыгрались на тверских купцах. Узнав об этом, князь Михаил 31 мая вернулся к Торжку. Навстречу ему вышло новгородское войско. В этом бою новгородцы были наголову разбиты, а их воевода Александр Абакумович убит. Разгневанный Михаил сжег Торжок и двинулся к Любутску, где стояла рать Ольгерда.

В конце концов стороны заключили перемирие «от Спожина заговенья до Дмитриева дня» (с 31 июля по 26 октября). Договор был заключен от имени Ольгерда, Кейстута и великого князя Смоленского Святослава Ивановича. В него были также включены тверской князь Михаил, брянский князь Дмитрий и те князья, «которые будут в имени Ольгерда и Святослава Смоленского». Трое рязанских князей (Олег, Роман и Владимир Пронский) были на стороне Дмитрия Московского. Ольгерд поручился, что Михаил Тверской вернет все награбленное им в московских землях и отзовет оттуда своих наместников.

Союз Твери с Литвой не только не был разорван, но и укрепился вследствие бракосочетания дочери Ольгердова брата Кейстута Марии и сына великого князя Михаила Александровича Ивана.

В следующем году Дмитрий Иванович послал своего двоюродного брата Владимира Андреевича с войском в Ржеву. Рать три дня простояла под стенами, город не взяла и отошла, предварительно разграбив и предав огню посад. Но ожидаемого в Москве ответного похода литовцев не было, так как в 1377 году скончался князь Ольгерд. Замечу, что перед смертью Ольгерд принял монашеский сан и поменял мирское православное имя Александр на монашеское Алексий. А участь Москвы и Твери по-прежнему решал золотоордынский хан. Пришлось тверскому правителю Михаилу Александровичу признать московского князя «старшим братом».

* * *

Объединение руських земель вокруг Литвы было, в сущности, восстановлением разрушенного единства Киевской Руси. Только оно случилось на реке Вилии, а не на Днепре, как было в конце IХ века, но тогда защитой Киева служили высокие кручи. Как территориальное образование ВКЛ почти на столетие опередило Московское княжество. Причем в отличие от него западноруськие земли сохраняли свою особенность и самобытность, свой внутренний строй, не сливались воедино с основным государственным ядром. Это различие прослеживается и в наши дни. На территории древнего Великого княжества Литовского в наше время почти три десятилетия существуют и развиваются семь независимых государств. Отмечу, что ВКЛ просуществовало относительно недолго, каких-то пару столетий. Но нельзя забывать, что оно было окружено со всех сторон агрессивными претендентами на его земли. А вот Московское княжество, сбросив с себя ордынское иго, начало собирать (присоединять, захватывать, занимать) земли; «освобождать» (покорять, уничтожать) народы, дойдя в своих устремлениях до Японского моря, да что там говорить, до Калифорнии, пока не остановилось перед притязаниями такого же воинственного агрессора – Соединенных Штатов. А ВКЛ все-таки было потеснено Московщиной, а впоследствии поглощено Польшей, которая через два столетия также была занята всё разраставшейся Российской империей.

Великий князь рассматривал региональных правителей не как владетельных особ, а скорее как помощников по управлению государством. Поэтому государственный совет в Великокняжестве Литовском появился значительно раньше, чем Дума в Московском царстве. Все важные государственные дела ВКЛ решались коллегиально. А Литва и Русь была единым государством, как ранее Киевская земля при Ярославе.

Великокняжеская власть оказалась в критическом положении сразу после смерти Гедимина в 1341 году, посадившего в Вильнюсе своего любимого сына Явнута. Как мы помним, братья Ольгерд и Кейстут сговорились его сместить и совместным договором оформили свои отношения. Так авторитарная власть сохранилась благодаря дуумвирату князей. Союз этот продолжался до смерти Ольгерда в 1377 году и признавался всеми князьями. Дело в том, что братья понимали, что в борьбе за власть они потеряют всё, поэтому Кейстут признал главенство Ольгерда, при этом подчинив своей воли других, более мелких правителей. Я повторю, это один из важнейших исторических моментов – единство братьев. Как жаль, что в истории это если и случалось, то очень редко! По договоренности, после смерти их места будут занимать сыновья, место Ольгерда – Ягайло, Кейстута – Витовт. Так как раньше умер Ольгерд, то великим князем стал Ягайло, несмотря на то, что Кейстут был старше его и пользовался авторитетом и уважением. Для поддержания престижа племянника и согласно данному старшему брату слову, Кейстут подавал пример послушания, даже сам приезжал к Ягайло «по старым думам», что поддерживало престиж государства, не позволяя никому даже думать о сепаратизме. Продолжалось это недолго, опять-таки нашлись «советчики», надоумившие Кейстута нарушить данное им слово. Но как только он согнал племянника с трона великого князя и сам стал единоличным правителем, ему тут же перестал подчиняться новгород-северский князь Корибут при явной поддержке Ягайло. Даже Вильно отказался повиноваться. Так Кейстут пал жертвой своих амбиций. А победившего Ягайло не признали даже его братья Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский и Витольд. Ягайло взял себе в помощники брата Скиргайло, получившего за это Троцкое княжение. Их отношения были такими же, как между его отцом и братом. Ягайло удержался за власть благодаря Скиргайло, ставшего его правой рукой.

С детства Витовта воспитывали как воина. Таковы были рыцарские обычаи. Одним из его учителей был орденский рыцарь Гано фон Винденгейм, попавший в плен к Кейстуту и ставший другом князя. Гано научил Витовта немецкому языку и владению оружием, показал военные приемы крестоносцев, воспитал в нем мужество, стойкость и боевую выдержку. С тринадцати лет юный князь, как было принято, участвовал в боевых походах отца. В этих походах закалился характер, проявилось его военное дарование. Вскоре Кейстут уже доверил сыну действовать самостоятельно. Вот как пишет о первом самостоятельном походе Витовта «Хроника Литовская и Жемойтская»: «Витовт, сын Кейстутов, молодец удалый, сердца смелого, до войны охочего, отправившись впервые на войну, самостоятельно пошел в Пруссию. Евстерборгский замок и волости его разорил, а отряды распустил аж до Тарнова, сильно опустошил их огнем и мечом и с добычею великою, без утраты войска своего, к отцу вернулся».

Нелегким был путь юноши к великокняжеской короне. В 1376 году князь Кейстут передал ему Городенское княжество с городами Берестье, Каменец, Дорогичин на Буге. Несколько раз Витовт во главе городенской дружины отбивал атаки Ордена крестоносцев. Так, в 1377 году он прогнал врага из-под стен Трок, а через пару лет защитил Дорогичин. Именно Витовту Кейстут хотел передать в правление и все Трокское княжество. Но великий князь Ягайло – сын Ольгерда и двоюродный брат Витовта – вынашивал иные планы. Он решил захватить Трокское княжество и сделать его правителем своего брата Скиргайло. Чтобы осуществить свой замысел, Ягайло вошел в сговор с крестоносцами и договорился с ними о помощи в войне против Кейстута. Но мудрый и опытный трокский князь заподозрил неладное.

В 1381 году он, не дожидаясь открытого выступления заговорщиков, вошел со своим войском в город Вильно и взял князя Ягайло в плен. В канцелярии были найдены письменные доказательства измены – договоры с Орденом. Ягайло был отстранен от власти. Тем не менее, Кейстут помиловал племянника и вернул ему отцовский удел – Кревское и Витебское княжества. Однако тот не успокоился. Пока Кейстут вместе с Витовтом сражались с крестоносцами в Пруссии, он через Скиргайло возобновил переговоры с Орденом и получил поддержку в обмен на Жемойтию. Вступил в союз с Ягайло и его брат – новгород-северский князь Корибут-Дмитрий, не признавший власть нового великого князя.

В следующем году Кейстут с войском двинулся в Новгород-Северскую землю. Этого-то и ждал опальный князь Ягайло. Он незамедлительно выступил со своей дружиной из Крева и захватил Вильно. На помощь ему подоспели крестоносцы, и Троки был взят. Витовт в это время находился в Городно. Он собирал войско и ожидал возвращения отца. Объединившись, Кейстут с сыном в августе подошли к Трокам. И тогда Ягайло прибег к обману. Он обратился к Витовту, уповая на его благородство, и попросил помирить его с князем Кейстутом. Тот поверил двоюродному брату, ведь они с детства были товарищами, вместе охотились и участвовали в сражениях. Витовт, не веривший в заговор Ягайло против князя Кейстута, и на этот раз не заподозрил двоюродного брата в коварстве. Он уговорил отца помириться с Ягайло. Пригласив Кейстута и Витовта на мирные переговоры в город Вильно, Ягайло приказал схватить их и бросить в темницу. Князя Кейстута отвезли в подземелье Кревского замка, где задушили на пятые сутки.

Владислав Ягайло. Худ. Марчелло Бачиарелли

Подобная участь ожидала и Витовта, томящегося в подземелье. Его спасли жена Анна со своей служанкой Аленой. Получив разрешение навестить князя в темнице, Алена обратилась к Витовту: «Тебе нужно как можно скорее бежать. Ягайло погубит тебя, как убил князя Кейстута. Надень мою одежду и уходи с княгиней, а я останусь здесь. Уже темно, и никто ничего не заметит…» Витовт запротестовал: «Что ты говоришь? Ты знаешь, что ждет тебя?» – «Знаю. Но моей смерти никто и не заметит, а твоя гибель станет несчастьем для страны. Беги, князь! Я желаю послужить Родине – мне приятно будет умереть за неё. Ты, освободившись, столько добра сделаешь ей, позволь и мне принять в этом участие. Если любишь Литву, то должен послушаться меня».

Выйдя из темницы, Витовт по веревке спустился с замковой стены и был таков. Он отправился в Мазовию (княжество, находившееся на северо-востоке территории современной Польши) к князю Янушу, женатому на его сестре Дануте. Позже к Витовту приехала княгиня Анна.

В этом эпизоде немало литературной выдумки, но даже в XXI веке, когда немногочисленные читатели сплошь – романтики, хочется вставить этот эпизод. Тем более что взаимоотношения Витовта с Анной действительно считались возвышенными. «Жена имеет на него большое влияние, но какая же это женщина! Редкость – и великая редкость между дочерями Евы», – писал орденский сановник граф Кибург.

Великая княгиня Анна (?-1418) была дочерью смоленского князя Святослава Ивановича и второй женой Витовта. Первая, Мария Лукомльская, умерла при родах дочери Софии в 1376 году. В 1378-м Витовт женился на Анне, и княгиня стала ему верной спутницей в жизни, разделив с ним все тяготы и лишения. После ее смерти в 1418 году Витовт женился на княгине Ульяне Ольшанской. Но похоронить себя завещал возле могилы Анны.

Великий князь Ягайло велит схватить Витовта и Кейстута. Худ. Войцех Герсон

Как-то так получилось, что читатели больше знают про рыцарские ордена, чем про историю Литвы. Их напугали фильмами о «псах-рыцарях». Особенно о Тевтонском ордене, который был основан немецкими воинами в 1197 году в Палестине как рыцарско-монашеская организация для борьбы с мусульманами. Каждый, кто вступил в Орден, давал обеты посвящения своей жизни борьбе за веру, подчинения начальству, занятию благотворительностью, при этом проживая в бедности. Во главе Ордена стоял великий магистр, имевший неограниченную власть. Строгая дисциплина, военная выучка, тактические приемы делали войско Ордена сильнейшим в Европе. В 1234 году Орден создал в Пруссии рыцарское государство со столицей в городе Мариенбурге (поляки и белорусы называют его Мальборг). До 1283 года рыцари покорили Пруссию и начали войну против Великого княжества Литовского, совершив около двухсот захватнических походов и набегов на литовские и белорусские земли. До Киева они не доходили. Скорее всего, из-за его бедности. А откуда пошло выражение «псы-рыцари»? В одной из работ Карл Маркс назвал тевтонцев «Reitershunde», то есть конным сбродом. Слово было неточно переведено как «псы-рыцари», и этот термин, особенно после его появления в фильме «Александр Невский», закрепился за воинами Тевтонского и Ливонского орденов, хотя никаких собачьих атрибутов в их облике и амуниции не было.

Поддержку в борьбе с Ягайло Витовт нашел у давних врагов литвинов – крестоносцев. Он приехал в столицу Пруссии, город Мальборг, и встретился с великим магистром Тевтонского ордена Конрадом Цолльнером. «Почему не искал, князь, союза с Орденом в то время, когда имел в своих руках Вильно?» – с усмешкой спросил магистр. Витовт промолчал. Заключив соглашение с тевтонцами, князь тем самым разорвал союз своего двоюродного брата с Орденом.

Два года Витовт при поддержке крестоносцев сражался против Ягайло. Ему пришлось принять католичество под именем Виганд и признать себя вассалом Ордена. Удары союзников были настолько ощутимы, что Ягайло с матерью – княгиней Ульяной Тверской даже вынуждены были укрыться в Витебске. Вместо себя сдерживать атаки Витовта великий князь оставил Скиргайло. Поход крестоносцев осенью 1383 года на Вильно не принес желаемого результата. Столицу не взяли, хотя при штурме ее применялись бомбарды[1]. Пришлось вернуться назад в Пруссию.

Поход, состоявшийся через год, закончился строительством на месте разрушенного города Ковно мощного замка Мариенвердер. «С помощью таких крепостей уничтожим Литву безо всякого труда!» – ликовал магистр.

После возвращения из Пруссии в 1384 году Витовт принял православие и был наречен Александром. Позже византийский император Эммануил II Палеолог в честь его крещения прислал икону Божией Матери. Сегодня она находится в вильнюсском кафедральном соборе Св. Станислава.

Ягайло и Скиргайло оценили опасность, грозящую им от действий Витовта, и решили пойти на мировую. Ягайло послал к Витовту тайного гонца с предложением о примирении и с обещанием вернуть Трокское княжество. И снова Витовт поверил двоюродному брату.

Примирение с Ягайло, к сожалению, не принесло Витовту ни власти, ни покоя. Он оказался в почти бесправном положении. Ягайло не только не исполнил своего обещания, но и всячески стремился ограничить его свободу и права, полностью подчинить себе. По требованию своего двоюродного брата Витовт участвовал в походе на крепость Мариенвердер. Осада длилась с конца сентября до 25 октября 1384 года. День и ночь литвинские артиллеристы – «люди, показавшие большое мастерство в этом деле», как охарактеризовал их великий магистр, – обстреливали замок из бомбард, пока не пробили в стене проем». Штурм завершил дело. Замок был взят. Крестоносцы понесли большие потери. Только рыцарей погибло 55 человек, не считая прочих воинов. Планы магистра завоевать Великое княжество Литовское с помощью таких крепостей, как Мариенвердер, провалились, чему немало поспособствовал переход Витовта на сторону великого князя. С этого времени Ягайло триумфально пойдет по предназначенному историей пути. А Витовта снова ждет нелегкий путь испытаний, поражений, побед, великих достижений и разочарований.

14 августа 1385 года в городе Крево князь Ягайло заключил с польскими магнатами унию, по которой обязался выполнить ряд условий. Главные из них – соединение Великого княжества Литовского с Польшей «на вечные времена» и переход его в католичество, а также возвращение захваченных соседними государствами польских земель. Желание заполучить польскую корону вынудило Ягайло согласиться. Вместе с ним под Кревской унией поставили подписи и его братья: Скиргайло, Корибут, Лигвений, а также Витовт. Этих щедрых заверений хватило Ягайло, чтобы жениться на юной польской королеве Ядвиге и стать королем Польши. Мы должны учесть, что в то время, как и в последующие столетия, в Польше короля избирали!

На избирательном сейме в Люблине звучало и имя Витовта, как наиболее достойного претендента на польскую корону: магнаты переговаривались: «Известно, что Ягайло человек малого ума, простой, не похож на короля. Куда более достоин короны Витовт, сын мужественного Кейстута. Лучше ему отдать Ядвигу и скипетр». Однако решающим для польской шляхты, которой было значительно больше, оказался довод: «Что касается недостаточно умного Ягайло, то всем, правда, об этом известно. Но именно благодаря недалекому уму он будет более пригодным королем, чем Витовт, и легко пойдет на расширение льгот и прав шляхты».

Итак, 18 февраля 1386 года в столице Польши, на то время Кракове, Ягайло обвенчался с королевой Ядвигой, а 4 марта того же года был коронован под именем Владислава.

Ягайло вернул Витовту Трокское княжество, однако вскоре снова отобрал его и передал Скиргайло. Витовт по-прежнему оставался только городенским князем. Правда, новоявленный король, чтобы умерить его недовольство, передал ему в правление Луцкую землю. Но за это надо было платить преданностью и послушанием. В 1387 году Витовт участвовал в войне со смоленским князем Святославом Ивановичем, осаждавшим Мстиславль. Затем вместе со Скиргайло подавлял восстание Андрея Полоцкого и брал штурмом город Лукомль, где отсиживался мятежный князь.

В этот период князь Витовт выступает в роли послушного исполнителя воли своего двоюродного брата. И надо признать, Ягайло высоко оценил эту роль. Так, в его грамоте от 20 февраля 1387 года о даровании привилегий феодалам за переход в католическую веру имя Витовта среди прочих знатных князей стоит вторым после Скиргайло, которого король назначил своим наместником в Великом княжестве. Этот пост мог бы получить и Витовт, но Ягайло боялся его и всеми силами старался лишить свободы действий. За каждым шагом князя следили. Вот как писал Витовт о своем положении: «Даже дитя мое, мою дочь не позволено мне было отдать замуж, за кого я желал, боялись, чтобы я таким образом не нашел друзей и единомышленников. Хотя многие соседние князья просили ее руки. Одним словом, я был как невольник во власти Ягайло, а брат его, Скиргайло, правитель моих родных Трок, совершал покушение на мою жизнь».

Витовту ничего не оставалось, как попытаться оказать вооруженное сопротивление. Но для этого нужны были союзники. Многие князья и бояре поддержали его. Среди них был и сын московского князя Дмитрия Донского Василий, убежавший из ордынского плена. По дороге в Москву Василий заехал к князю Витовту в Луцк и посватался к его дочери Софии. Понимая важность такого союза, Витовт согласился на этот брак.

Князь Корибут-Дмитрий (1352?—1404?) – сын Ольгерда и его второй жены, тверской княгини Ульяны, новгород-северский князь, один из самых активных сподвижников Ягайло. Поддержал его, когда тот лишился великокняжеского стола, поднял восстание против Кейстута, подписал акт Кревской унии, участвовал в штурме Городно с войсками Ягайло. Он отказался признать Витовта великим князем и в 1393 году восстал против него, но был разбит и взят в плен в Новогородке. Освобожден Ягайло за поручительством своего тестя, рязанского князя Олега. Получил от Витовта во владение города Збараж, Брацлав и Винницу на Подолье. Участвовал в походе 1404 году на Смоленск. От жены Анастасии Рязанской имел сыновей Ивана, Жигимонта (наместника Витовта в Чехии), Федора и дочерей Елену (жену ратборского князя Яна) и Марию (жену князя Федора Воротынского).

Эти события в Луцке встревожили Ягайло и вынудили ослабить влияние Витовта и его соратников. Великий князь отнял у Витовта города Луцк и Владимир, у его союзника – князя Ивана Ольшанского – Ольшаны, брат Витовта, князь Товтивил, лишился Новогородка. Ждать больше не было смысла, ибо стало ясно, что Ягайло не даст князьям жить спокойно.

В середине 1389 года Витовт собрал в своем замке в Городно недовольных Ягайло князей и бояр и заявил, что чужаки овладели Великим княжеством, а в Вильно правит польский староста. Князья и бояре предложили захватить Вильно и возвести на великокняжеский престол Витовта. Отважный князь вновь решил воспользоваться ситуацией. Когда через пару месяцев Скиргайло выехал из Вильно в Полоцк утихомирить недовольных горожан, Витовт снарядил в Вильно обоз с дровами, под которыми спрятались его воины. Таким образом планировалось захватить столицу Литвы и после этого объявить Витовта великим князем. Кто знает, как развивалась бы история в случае успешного осуществления этого плана. Ведь за Витовта стояли многие православные князья и такие крупные города, как Полоцк и Витебск. Но, как это часто бывает, помешала случайность.

Князь Корибут, оставшийся вместо Скиргайло в столице, узнал о заговоре и успел принять меры. Как только обоз подошел к Вильно, его окружило войско. Заговорщики вынуждены были сдаться. А Витовт, оставив в Городно[2] и Берестье сильные гарнизоны, вместе с семьей и близкими снова бежал в Пруссию под защиту Ордена. Великий магистр простил князю измену и оказал помощь – слишком большим искушением для крестоносцев было вновь использовать Витовта в борьбе с Ягайло.

* * *

Большинство руських и литовских шляхтичей видели в непокорном городенском князе борца за независимость Великого княжества Литовского против Польши и поддержали его. Полоцк признал Витовта своим князем. Теперь тот был куда сильнее, чем прежде. А значит, более опасен для Ягайло, хотя тот и захватил города Берестье, Каменец и Городно.

Позиции Витовта особенно укрепились, когда в 1391 году его дочь София[3] вышла замуж за московского князя Василия Дмитриевича.

Походы князя Витовта становились все более опасными для Ягайло. Как уже упоминалось, на границе с Великим княжеством крестоносцы возвели для него замок Ритесвердер, откуда он совершал набеги на Литву. Керновский князь Виганд-Александр, брат Ягайло, попробовал штурмом взять замок, но неудачно. А вскоре он умер при загадочных обстоятельствах. Подозревали, что Виганда отравили сообщники Витовта. Ягайло лишился человека, на которого возлагал большие надежды и которого назначил своим наместником в Великом княжестве вместо горячего Скиргайло.

Тем временем Витовт завладел Городно и укрепился там. Теперь Ягайло приходилось все труднее и труднее. В Великом княжестве он не пользовался популярностью, а польские феодалы использовали его исключительно в своих корыстных интересах. Зять Витовта – московский князь Василий – получил от хана Золотой Орды ярлык на Великое княжество Владимирское. И это тоже не способствовало укреплению позиций Ягайло. Выход из создавшегося положения был один – помириться с Витовтом. «И увидели король и князь великий Скиргайло, что уже не могут удержать земли Литовское перед великим князем Витовтом», – отмечает «Летописец великих князей литовских».

Через своего посла, мазовецкого князя Генриха, который приехал в Пруссию якобы сообщить крестоносцам о желании поляков заключить мир, Ягайло передал Витовту свою просьбу не опустошать больше литовские земли, пойти на мир с ним и принять великое княжение.

Решение Ягайло помириться с Витовтом хронист Длугош объясняет так: «Владислав, король Польский, заботясь прежде всего о благосостоянии и спокойствии родной Литовской земли, с которой его связывала великая любовь, а затем и о безопасности остальных своих братьев… задумал примириться с князем Витовтом… ибо Владислав, король польский, по прежнему и давнему товариществу с князем Витовтом в юности знал, что князь Витовт был мужем большого и гибкого ума и что не найти иного, более способного править Литвой и восстановить ее разрушения и опустошения, причиненные прошлыми войнами; вследствие этого он и поставил Витовта правителем Литовской земли, минуя четырех оставшихся еще у него братьев, а именно: Скиргайло, Корибута… и Свидригайло. И король Владислав не обманулся в своих надеждах. Ибо в скором времени заботой и стараниями князя Витовта наступило заметное восстановление Литвы…».

Князю Витовту было нелегко решиться дать согласие Ягайло. В орденских замках находились в заложниках его родные и близкие: жена – княгиня Анна, сыновья Юрий и Иван, брат Жигимонт. Как мог он обрекать их на смерть? Чтобы усыпить бдительность крестоносцев, Витовт принял участие в походе английских рыцарей во главе с графом Нортумберлендским под Лиду. Князь Корибут не стал защищать замок, а вышел оттуда. Так же, без боя, Витовт взял и замок Медники.

Но когда пришло время возвращаться, Витовт уже не колебался. Он пленил немецкий гарнизон в Ритесвердере и разрушил замок. Потом выгнал из Городно своих недавних союзников – орденских рыцарей. А затем захватил и разрушил еще две орденские крепости – Метембург и Нейгартен (Новый Городно), находящиеся на границе Великого княжества. Еще не став великим князем, Витовт уже думал о безопасности своей державы.

5 августа 1392 года в деревне Остров возле Ошмян между Витовтом и Ягайло был заключен договор, по которому великим князем литовским становился Витовт. Под его власть переходило и Трокское княжество. Скиргайло получал Киевское княжество и титул великого князя Руського. Витовт дал клятву «никогда не бросать королей и Королевство Польское, ни в счастливых, ни в несчастных обстоятельствах».

Вскоре в Виленском кафедральном костеле Витовт торжественно вступил на великое княжение. Виленский епископ Андрей Басило надел на его голову великокняжескую шапку, а маршалок передал ему знаки власти: меч, скипетр и государственную печать. Так Витовт стал великим князем Литовским и Руським. «И рада ему вся земля Литовская и Русь», – было написано в летописи о его вокняжении. Себя же Ягайло стал титуловать верховным князем Литвы и Руси, подчеркнув этим свою высшую власть в Великом княжестве.

* * *

Дорого стоила Витовту корона великого князя. В сражении за Вильно погиб его брат Товтивил. Другой брат – Жигимонт – был закован крестоносцами в кандалы и брошен в подземелье. А сыновей Витовта отравил рыцарь Андрей Саненберг, называвший себя другом князя. Он приехал из замка Юборга в Кролевец (так поляки, руськие и литвины называли город Кенигсберг), чтобы выкрасть княжичей, но был разоблачен. И тогда, якобы с целью предотвратить возвращение Юрия и Ивана в язычество и спасти их души, коварный рыцарь дал им выпить чашу с ядом. Сами крестоносцы, отрекаясь от этого позорного преступления, оправдывались, что сыновей Витовта погубила измена их отца.

Одновременно вспыхнули мятежи удельных князей против Витовта. Братья Ягайло не признали его и вступили в борьбу. Однако, став великим князем, Витовт быстро сломал сопротивление недовольных, творя себе «пановане самовладное», как сказано в летописи.

Иной путь борьбы с Витовтом выбрал Скиргайло. Он подталкивал к мятежу против Витовта феодалов. Ссоры между двумя князьями дошли до того, что вот-вот могла вспыхнуть междоусобная война. Ягайло вынужден был вмешаться и помирить их. Чтобы успокоить Скиргайло, он передал ему города Каменец-Подольский, Стародуб и Старые Троки.

Подольская земля вновь вошла в состав Великого княжества Литовского в 1392 году, после похода Витовта на Подолье и его победы над князем Федором Кориатовичем[4]. Князь укрылся в Каменец-Подольском замке и просил помощи у Скиргайло. Тем временем Витовт брал один город за другим и овладел всей Подольской землей. Потеряв всякую надежду защититься, Федор Кориатович сдался на милость Витовта. Несколько лет князь находился под стражей в Вильно, пока не получил свободу, смирившись с утратой своего удела.

Затем Витовт лишил киевского князя Владимира Ольгердовича[5] Киева и передал его Скиргайло. А в 1394 году Скиргайло, самый опасный враг Витовта, был отравлен недругами в Киеве. После его смерти великий князь ликвидировал удельные Полоцкое и Киевское, а также Витебское, Кревское, Новогородское, Новгород-Северское и Подольское княжества. Там он посадил своих наместников, тем самым покончив с могуществом удельных князей, и стал проводить централизацию государства. Витовту удалось совершить то, чего не смогли сделать в своих странах ни французский, ни английский король, ни император Священной Римской империи. Он покончил с феодальной раздробленностью в Великом княжестве Литовском и Руськом.

Получив помощь из Польши, сначала двинулся на Друцк. Местные князья принесли Витовту клятву о вассальной покорности. За это он оставил за ними все прежние владения, но уже как пожалованные великим князем. Затем он заставил капитулировать Оршу после двухдневной осады, поставив в ней своего наместника, пополнил армию отрядами из Друцка и Орши и осадил Витебск, в котором находился Свидригайло. На помощь Витовту пришел Юрий Святославич Смоленский. Четыре недели длилась осада Нижнего замка в Витебске, пока ядра бомбард не разрушили его. Заняв его, начали готовиться к штурму Верхнего замка, но витебцы сдались, так как у них закончилось продовольствие. Витовт приказал снять крышу с Благовещенской церкви, поднять наверх орудия и продолжить оттуда обстрел Верхнего замка. Орденская хроника так повествует об осаде Витебска: «Хотели также новым рвом отвести воду от стен замка и начали копать его, но много пруссаков было ранено. Поэтому кинули работу, оставив рвы, как были раньше. Выбили пролом в стене, через который, как ласточки, литвины вылетали и возвращались с копьями и мечами, убивая христиан. Литвины вновь поправляли пробитую стену, придумывали разные хитрости, которыми дразнили войско. Бежали до шанцев, будто бы хотели их поджечь, уже установили пушки для стрельбы по христианам. От камней и стрел много христиан потерпело, а войско было вынуждено отступить». Так окончательно было ликвидировано Витебское княжество.

В конце концов Свидригайло был заключён под стражу и в кандалах отправлен в Краков, ко двору Ягайло. Тот помиловал своего мятежного брата и освободил из тюрьмы. Несколько лет Свидригайло проживал в почётном плену в Кракове. А в 1394 году уехал в Силезию, а оттуда в Венгрию, рассчитывая на помощь Сигизмунда Люксембургского, враждовавшего с Ягайло. Не получив таковой, Свидригайло направился в прусские владения тевтонских рыцарей, а потом и в Ливонию. Поход крестоносцев в поддержку князя Свидригайло был для них весьма неудачным и принес ощутимые потери. Князь Витовт смог не только дать отпор неприятелю и защитить столицу своего государства, но и пустился в погоню за крестоносцами. «На обратном пути магистр от частых нападений князя Витовта и его людей потерял большое число рыцарей в болотистых и неудобных местах, ибо литвины нападали на врага и ночью и многих убивали», – писал Ян Длугош. Но в следующем году крестоносцы дошли до Новогородка и Лиды, пленив немало народа. Разгневанный великий князь ворвался в Пруссию и опустошил ее огнем и мечом. Нашествие литвинов напугало крестоносцев, ведь даже магистр Ульрих фон Юнгинген едва избежал плена.

В 1396 году князь Свидригайло с отрядом ливонских крестоносцев, пройдя через псковские земли, повторно захватил Витебск. Жители города, сохранившие симпатию к нему, открыли замковые ворота и признали своим князем. Витовт предпринял новый поход на Витебск. Горожане отчаянно оборонялись. После тридцатидневной осады был взят штурмом Нижний замок, затем Верхний. Многие сторонники Свидригайло были казнены, сам князь был отправлен в кандалах в Краков. Ягайло в очередной раз помиловал младшего брата…

В 1400 году Свидригайло получил в удельное владение Подолье и Жидачевскую землю, принеся вассальную присягу на верность Витовту, но уже через пару лет бежал в Пруссию. В обмен на военную помощь князь пообещал Ордену Жемайтию и Полоцкую землю. И летом почти сорокатысячная армия под командованием великого магистра вторглась в литовские земли и подошла к Вильно. Вместе с немецкими рыцарями был и Свидригайло. Он рассчитывал на своих тайных сторонников в литовской столице. Но Витовт их выявил и казнил. Магистр Конрад фон Юнгинген, не желая тратить свои силы на осаду города, обошёл Вильно и опустошил близлежащие волости. По окончании похода Свидригайло получил во владение от великого магистра пограничный замок Бислак.

Однако зимой 1403 года покинул прусские владения Тевтонского ордена и возвратился на родину, где вновь примирился с Ягайло и Витовтом. Он вынужден был принести вассальную присягу на верность братьям, а взамен получил в наследственное владение обширное удельное княжество (Чернигово-Северскую землю вместе с городами Чернигов, Новгород-Северский, Трубчевск, Стародуб и Брянск) и принял участие в походе Витовта на Смоленск. Но, получив от братьев Черниговское княжество, не отказался от претензий на литовский великокняжеский престол. Он по-прежнему поддерживал тайные сношения с тевтонскими и ливонскими рыцарями-крестоносцами, намеревавшимися завоевать литовские земли, и выступал за полную независимость Великого княжества Литовского от Польского королевства.

В июле 1408 года Свидригайло вместе с группой верховских князей выехал из Брянска в Москву к Василию I Дмитриевичу. Его сопровождали черниговский православный епископ Исакий, князья Федор Александрович Путивльский, братья Патрикей и Александр Федоровичи Звенигородские, Михаил Иванович Хотетовский, Семен Иванович Перемышльский и Урустай Минский со своими дружинами, а также черниговские, северские, брянские, стародубские, любутские и рославские бояре. Итогом поездки стала передача ряда городов в кормление: Владимир, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польский, Волок Ламский и Ржева, а также половина Коломны.

Свидригайло рассчитывал при поддержке Москвы свергнуть Витовта и захватить литовский престол. Он доверительно рассказал Василию о своих тайных связях с некоторыми знатными русько-литовскими вельможами, поделился планами с помощью московского войска захватить все Великое княжество Литовское и пообещал уступить Москве Чернигово-Северские земли. Ему удалось убедить Василия Дмитриевича возобновить военные действия против великого князя литовского Витовта. В сентябре 1408 года московская рать под командованием великого князя вторглась в пограничные литовские владения. Свидригайло с отборной литовской дружиной участвовал в этом походе. Московские и литовские войска встретились на берегах Угры. Однако православные князья остались верны вассальной присяге на верность Витовту. Вскоре великий князь литовский и великий князь московский вступили в мирные переговоры. 14 сентября между Василием Дмитриевичем и Витовтом был заключен так называемый договор о вечном мире. В том же году во время нападения на московские земли татарских войск под командованием мурзы Едигея Свидригайло проявил полную бездарность, оставил Владимир и вместе с литовской дружиной спрятался в лесах. В начале следующего года, вместе со своими соратниками русько-литовскими князьями и боярами, он покинул московские владения и вернулся в Великое княжество Литовское. По пути Свидригайло с литовской дружиной разорил московский город Серпухов, захватив большую добычу.

Мятежник, вернувшись на родину, смог вновь примириться с Витовтом, однако продолжал лелеять надежды на литовский престол: продолжались тайные переговоры со всеми врагами двоюродного брата, особенно с крестоносцами. Поэтому осенью того же года Свидригайло был арестован по приказу Витовта и заключен в Кременецкий замок, где находился в течение девяти лет. Двое князей, друзья Свидригайло, были схвачены и казнены. Однако на свободе остались его многочисленные единомышленники и соратники. Несмотря на заключение в кременецкой тюрьме он по-прежнему оставался общепризнанным лидером так называемой «руськой» православной партии. Его приверженцы решили силой освободить своего вождя из тюремного заключения.

Вначале Даниил (Дашко) Острожский отправил в Кременец двух верных ему людей, которые добились расположения кременецкого воеводы Конрада и поступили к нему на службу. В назначенное время лазутчики открыли ворота Кременца и впустили в город сподвижников Свидригайло. Даниил Острожский ночью с большой дружиной тайно подошёл к Кременцу и захватил город. Кременецкий воевода Конрад Фракенберг был схвачен и ликвидирован, литовские и польские приставы, охранявшие Свидригайло, перебиты. Так в марте 1418 года князьям Даниилу Федоровичу Острожскому и Александру Ивановичу Пинскому удалось освободить узника. Вместе они захватили Луцк, но узнав о приближении великокняжеского войска, беглец скрылся в Венгрии. В том же году, благодаря посредничеству германского императора Сигизмунда, Свидригайло опять помирился с Ягайло и вернулся в Польшу. Однако Витовт отказывался от любых контактов. Тогда Ягайло выступил посредником в переговорах. Немаловажную роль сыграли и польские вельможи, которые послали свою делегацию в Вильно и поручились перед великим князем Литовским за его двоюродного брата. Только тогда Витовт согласился примириться с Свидригайло и вернуть ему прежний удел. Летом 1420 года Свидригайло, сопровождаемый многочисленной делегацией польских сановников, вернулся на родину. Он получил во владение Чернигово-Северское княжество, где спокойно проживал в течение десяти лет, вплоть до смерти Витовта 24 октября 1430 года в Троках.

И сразу же в Великом княжестве Литовском началась ожесточенная и кровопролитная гражданская война за великокняжеский престол между Свидригайло со стороны руських православных, и Сигизмундом Кейстутовичем, лидером литовских католиков.

По одной версии, после смерти Витовта великокняжеский престол должен был перейти к Ягайло, который мог бы присоединить Литву к польской короне или назначить нового великого князя Литовского. Но тот в силу особых симпатий уступил Свидригайло право называться великим князем Литовским, против чего выступали сами литовские вельможи. По другим сведениям, Свидригайло Ольгердович силой захватил литовский престол, взял под стражу и заключил в темницу Ягайло, вынудив его подтвердить свое избрание. А согласно данным орденской хроники, «литовские паны, как только скончался их прежний владетель – великий князь, собрались вместе с русскими панами, с одобрения и согласия польского короля Ягайло, который находился в Литве, избрали великим князем Болеслава-Свидригайло, родного брата короля».

Польские магнаты и шляхта, надеявшиеся после смерти бездетного Витовта включить земли Великого княжества Литовского в состав королевства, отказались признать избрание Свидригайло и стали готовиться к войне. Польское правительство немедленно заявило о претензиях на Подольскую, Волынскую и Луцкую земли, издавна входившие в состав Великого княжества Литовского. В хронике Быховца написано: «После смерти великого князя Витовта король Ягайло просил князей и панов литовских, чтобы они взяли к себе брата родного, Свидригайло, и князья и паны литовские во время пребывания короля посадили на великом княжестве Литовском и Русском князя великого Свидригайло». Незамедлительно проявился крутой нрав новоназначенного: он окружил себя православными сановниками и чувствовал себя самодержцем, хотя еще не короновался. А когда Ягайло приехал в Вильно, грозно ему напомнил: «Ты меня, король, с князем Витовтом пленили, связали и девять лет держали связанного в тяжёлых кандалах. Теперь пришло время, когда с Божьей воли ты попал в мои руки. Теперь я могу отдать тебе полностью то самое и отомстить на твоей голове мои обиды». Польский король прекрасно знал неукротимый характер брата и пытался его остудить: «Останови гнев, дорогой брате, благодаря Божьей доброте и моему великодушию получил ты столицу, то забудь про всякие давние обиды». Однако избранный князь ничего не забывал. В литовской столице Ягайло проживал под строгим надзором и в полной изоляции, Свидригайло задерживал польских послов, отбирал у них грамоты, предназначенные брату.

4 декабря 1430 года в виленском костеле Св. Станислава в присутствии Владислава Ягайло Свидригайло короновался великим князем Литовским. С его приходом к власти православные сановники получили все самые важные государственные должности, чины и звания, оттеснив на второй план литовских магнатов-католиков. Краковский епископ Збигнев Олесницкий жаловался римскому престолу, что Свидригайло во всем слушается «руських схизматиков», раздавая им все важнейшие должности и замки. Такая политика вызывала недовольство польского правительства. К тому же сразу после коронации новоявленный великий князь заявил Ягайло, что он разрывает унию с Польшей, не собирается клясться в верности и подчиняться польской короне. Свидригайло объявил собственным подданным: «Я не с его ласки, но с Божьей и по праву природного моего великий князь; имею теперь время отомстить ему за давние обиды, пускай будет благодарен, что я до этого почитаю и уважаю его просто, как старшего брата и короля польского».

Практически сразу начался конфликт между ним и польской знатью, недовольной политикой великого князя, направленной на ослабление влияния на литовские дела Королевства Польского. Осенью 1430 года на границе между Польским Королевством и Великим княжеством Литовским вспыхнули военные действия. Польские магнаты Михаил и Фридрих Бучацкие, узнав о коронации Свидригайло, собрали польско-шляхетское ополчение в Червонной Руси и двинулись на Каменец. Епископ каменецкий Павел подготовил замок к сдаче полякам. Каменецкий наместник и начальник литовского гарнизона Довгирд, не знавший о смерти Витовта, был выманен из города и захвачен в плен поляками. Каменец был занят без труда. Затем братья Бучацкие заняли Смотрич, Червоноград, Скалу, Бакоту и все остальные подольские крепости, литовские наместники были изгнаны. Поляки также попытались взять города Луцк и Владимир-Волынский, но безрезультатно.

Свидригайло, узнав о захвате поляками подольских городов, разозлился, стал угрожать Ягайло пленом, если польские паны не возвратят захваченные подольские замки Литве. Тогда польские советники Ягайло решили убить великого князя, запереться в Вильно и ждать прибытия коронного войска. Однако Ягайло не согласился на убийство брата и решил возвратить ему Подолию. 7 ноября 1430 года в Троках между Ягайло и Свидригайло был заключён договор, в котором первый обязался возвратить Литве Подольскую землю. Польско-литовский договор предусматривал, что в августе 1432 года должен состояться общий съезд, на котором представители Ягайло и Свидригайло обсудят все пограничные споры и претензии. Король написал грамоту польским старостам в Каменец, велев им возвратить подольские города и замки литовским наместникам. Но те, недовольные передачей Подолии Великому княжеству Литовскому, захотели помешать решению короля и тайком призвали каменецкого наместника Михаила Бучацкого не отдавать подольские замки. Вскоре Ягайло и Свидригайло отправили своих представителей Тарло Щекаревича и князя Михаила Бабу в Каменец зачитать королевский указ. Однако Михаил Бучацкий наотрез отказался передать захваченные подольские города. По его приказу посланников схватили и заключили в тюрьму. Тогда сам великий князь Литовский Свидригайло с большим войском отправился в Подолию и удержал за собой лишь северо-восточные подольские земли. В конце года сторонники Свидригайло осадили Смотрич, занятый поляками, но вскоре были отбиты польской шляхтой, прибывшей на помощь из Каменца. В подольских, волынских и галицких землях вспыхнули вооружённые столкновения между русько-литовскими и польскими отрядами. Поляки вторглись в литовские владения и захватили пограничные волынские замки Збараж, Кременец и Олесько. А русько-литовские магнаты отобрали у поляков захваченные ими волынские города и осуществили разорительные набеги на теребовльские, львовские и бельзские земли, входившие в состав польской короны. Так между Польшей и Великим княжеством Литовским началась открытая война.

Находившийся в Вильно Ягайло в начале 1431 года был отпущен в Польшу только после того, как дал обещание вернуть захваченные замки. Свидригайло активно вел дипломатические переговоры: он заключил антипольский военный союз с Тевтонским и Ливонским орденами, чешскими таборитами и Великим Новгородом. Согласно условиям договора, тевтонские рыцари начали войну с Королевством Польским, а на Подолье и Волыни продолжились боевые действия.

Так между Польшей и Литвой началась Луцкая война 1431 года. 25 июня Ягайло с польско-шляхетской армии выступил из Перемышля в поход на волынские земли и вскоре расположился на берегу Буга, на то время служившей границей между Литвой и Польшей. Свидригайло не был готов к началу войны с Польшей. Узнав о вторжении на Волынь, он призвал своих союзников, немецких рыцарей-крестоносцев, напасть на польские земли, а сам с русько-литовским войском двинулся к Бугу. При приближении противника литовские отряды оставили и сожгли Збараж и Владимир-Волынский. Ягайло не разделял воинственности поляков и поэтому не спешил с вторжением в глубь литовской территории. Король призвал Свидригайло к заключению мира и вассальной покорности, но получил отказ. Тогда Ягайло во главе польской армии двинулся из Городно на Владимир, брошенный и сожженный литовцами, занял город и пожаловал Владимиро-Волынское княжество своему двоюродному брату Федору Любартовичу, а его четырём сыновьям назначил уделы.

31 июля на реке Стырь, в окрестностях Луцка, произошло сражение. Поляки легко разбили и оттеснили небольшие русько-литовские отряды, охранявшие переправы через реку. Тогда Свидригайло с главными силами армии отступил из Луцка за реку Горынь, а оборонять город оставил четырёхтысячный гарнизон под руководством талантливого полководца Юрши. Польские войска под командованием Ягайло взяли Луцк в осаду. Защитники подожгли город и укрылись с местными жителями в Верхнем замке. Поляки обстреляли его из пушек, а 13 августа предприняли первый штурм, который закончился неудачей. Луцкий воевода вступил в переговоры с королём Ягайло и добился перемирия, во время которого восстановил городские укрепления. Безуспешная осада Луцка затянулась.

Между тем боевые стычки проходили и в соседних с Волынью землях. Русько-литовские отряды вторглись в бельзскую землю, где захватили и сожгли Бужск. Шеститысячное польское войско, выступившее из Владимира, рассеяло и изгнало литовцев из коронных земель. Затем польское войско осадило пограничную крепость Олесько. Обороной крепости руководил галицкий магнат Богдан Рогатинский, перешедший на службу к Свидригайло. По приказу короля все поместья Рогатинского были конфискованы. Поляки, потерпев неудачу во время осады, попытались войти в переговоры с Богданом, который согласился сдать крепость, если сдастся Луцк. Русько-литовские дружины разоряли холмскую землю, взяли и сожгли город Ратно, который сдали сами горожане, но их приструнил польский гарнизон из Холма. Князь Михаил Семёнович Ольшанский, воевода кременецкий, отбил польские хоругви у города Кременца. По просьбе Свидригайло в войну против Польши вступил молдавский господарь Александр Добрый (1400–1432), напав на южные польские владения и разорив Подолию, Покутье и Галицкую землю. Ягайло отправил против Александра коронное войско под предводительством братьев Михаила и Фридриха Бучацких, которые разбили Александра в битве около Каменца.

26 августа король Ягайло в лагере польской армии под Луцком подписал с великим князем перемирие на два года: Свидригайло сохранил в составе Великого княжества Литовского Восточную Подолию (города Брацлав и Винницу) и Волынь. Польский король сохранил Западную Подолию вместе с городами Каменец, Смотрич, Бакота, Скала и Червоноград и прилегающими к ним округами. В итоге польское правительство вынуждено было согласиться с фактической независимостью Великого княжества Литовского.

В 1432 году Свидригайло был свергнут с трона Сигизмундом Кейстутовичем. Однако получив поддержку части православных князей, в Полоцке он был посажен на «великое княжение руськое». Началась гражданская война. В решающей битве у г. Святой (около Вилькомира) в 1435 году Свидригайло потерпел поражение. По историческому значению современники сравнивали эту битву с Грюнвальдской. Войска Свидригайло были наголову разбиты, самому князю пришлось спасаться бегством. Как следствие, православные сановники резко потеряли свои позиции. Украинские замки заняли польские гарнизоны, магнаты-католики получили за службу земли побежденных, усилился отток людей к Дикому Полю и так далее. Все это дает основания утверждать, что именно эта битва почти через два века привела к выступлению Богдана Хмельницкого. Такими же неудачными для Свидригайло оказались военные столкновения 1437-го и 1440 годов. Это ослабило его силы, но на некоторое время он сохранил власть на руських землях Великого княжества Литовского с титулом великого князя Руського. С 1438 года у него сохранилась только Волынь, Восточное Подолье и Киевское княжество. В 1440-м от рук заговорщиков, возглавляемых волынскими князьями Иваном и Александром Чарторыйскими погиб князь Сигизмунд, а великокняжеский престол занял Казимир, младший сын Ягайло. Свидригайло, владея Волынью, умер в Луцке в 1452 году.

Силу Витовта признали и на Московии. Зять Витовта, московский князь Василий, держал с ним мир. Тверской князь Борис Александрович «взял любовь такову со своим господином великим князем Витовтом Литовским и многих русских земель господарем», как написано в присяжной грамоте.

Военные победы и государственные успехи Витовта прославили его. Так, на пиру в честь венгерского короля Сигизмунда польский пан Крапидло сказал: «Ни ты (Сигизмунд. – В.К.), ни король Ягайло не получите славы с вашего правления. Только великий князь Витольд заслуживает быть королем! Ягайло, и ты не заслужил носить скипетр! Тот с головой отдался своей охоте, а ты готов лишиться чести ради женской юбки… Поэтому не хвались королевскими достоинствами! Если б дано было сеять королей, я б никогда не сеял Сигизмундов, никогда Ягайло, но всегда одних только Витольдов!»

С этими словами солидарен и хронист Длугош, который жалеет, что поляки не выбрали королем Витовта – «мужа совершенного ума и величия подвигов, подобного Александру Македонскому».

Однако порой причудлив и непредсказуем ход истории! Сигизмунд станет императором Священной Римской империи, Ягайло уже стал королем, а вот Витовт не поднимется выше великого князя, но его назовут за деяния великим.

Витовт не признавал себя вассалом Ягайло. На требование королевы Ядвиги платить дань приближенные великого князя отвечали: «Мы не подданные Польши ни под каким видом; мы всегда были вольными…» В 1398 году литовская и руськая шляхта на встрече с крестоносцами на берегах озера Салин провозгласили Витовта «королем Литвы и Руси». Крестоносцы поддержали их и пожелали Витовту навсегда сохранить этот высокий титул. Но его еще надо было добиться!

Великий князь Витовт, возможно, и достиг бы своей заветной мечты превратить Великое княжество в королевство, если бы не трагическое поражение на реке Ворскле.

Бывший хан Золотой Орды Тохтамыш[6], проигравший войну за ханский престол Темир-Кутлую, ставленнику Тамерлана, правителю Средней Азии, заключил союз с Витовтом. Он «сослался с Витовтом и бежал из Орды с царицами да два сына с ним», отрицал подчиненность руських земель Золотой Орде, но хотел вернуть с помощью Витовта ханский престол. Витовт согласился помочь. «Я обеспечил навсегда мир и независимость Литвы от меченосцев, теперь я должен освободить и остальных христиан от гнета иных угнетателей», – объяснял Витовт цель своего союза с ханом Тохтамышем – покорителем Москвы. Витовт получил от Тохтамыша ярлык, по которому тот отрекся от верховного права на руськие земли, входившие в состав Великого княжества Литовского, в том числе и Киевщину. Таким образом, в 1397 году ликвидировался режим литовско-татарского кондоминиума и прекратилась выплата дани в Орду.

Осенью 1398 года Витовт идет с войском в Крым и захватывает Каффу (современную Феодосию). Этот был первый поход в Причерноморье, имевший разведывательный характер. Во время похода князь достиг Черного моря и, по преданию, проехал по мелководью на коне, показав этим, что берет море под свою власть. По преданиям, тогда он и основал Одессу. В низовьях Дона и в Крыму литовское войско нанесло урон противнику и вернуло власть Тохтамышу. Домой литовцы вернулись с множеством пленных, половину из которых полководец подарил Ягайло, а оставшихся поселил в своем княжестве. Считается, что после этого в Троках возле Вильнюса образовалась караимская община.

Важным итогом этого похода стало возведение в устье Днепра крепости Св. Иоанна, сооруженной за месяц из природного камня и глины. Она стала базой и южным форпостом Литвы. До этого подобную военную функцию выполнял Киев. Он всегда был объектом особого внимания Витовта, заботившегося о ремонте его укреплений и усилении гарнизона. Теперь Киев стал важной базой для осуществления экспансии на южные степи.

Портрет Витовта из брестского августинского монастыря. Неизвестный художник XVII в.

Однако последствия этого рейда на южные земли оказались неутешительными. В Крыму литовский князь посадил править хана Тохтамыша, но тот недолго продержался, Темир-Кутлуй (Тимур-Кутлуг) прогнал его, и Тохтамыш опять обратился за помощью к князю.

А весной 1399 года к Витовту обратился хан Тимур-Кутлуг: «Выдай мне царя беглого Тохтамыша, враг бо мне есть и не могу терпети, слыша его жива суща и у тебя живуща; применяет бо ся житие сие: днесь царь, а утре беглец; днесь богат, а утре нищ; днесь имеет други, а утре враги; я же боюся и своих, не токмо чужих». Витовт заявил: «Я Тохтамыша не выдам, а с царем Темир-Кутлуем хочу сам видеться». В Московском летописном своде узнаем о совещании Витовта с Тохтамышем: «Аз тя посажу в Орде на царстве, а ты меня посади на Москве, на великом княженье на всей Руськой земле». Мало кто сегодня вспоминает об этих планах, при выполнении которых вполне резонно возникает вопрос: по каким путям могла развиваться отечественная история?! И каких высот она бы достигла?

Для войны с татарами Витовт собрал практически всю мощь своего государства. Историки называют цифру в 70 тысяч человек против 200 тысяч воинов Золотой Орды. Хотя эти цифры явно завышены, но все равно битва на реке Ворскле была крупнейшей на то время.

Четвертого мая 1399 года Папа Римский Бонифаций IX издал буллу, которой предписывал католикам Польши и Великого княжества поддержать крестовый поход против татар. Но Ягайло выступил против намерения Витовта, и в итоге к нему пришел лишь небольшой отряд поляков в 400 человек.

Сборным пунктом для литовской армии стал Киев. Под знаменами Витовта тут объединились подвластные ему князья, несколько тысяч пошедших за Тохтамышем татар, отряды поляков и волохов, а также крестоносцы под командованием Маркварта фон Зальцбаха, то есть по словам летописца: «бысть сила ратных велика зело».

В поход в Дикое поле – так назывались в то время украинские степи – Витовт выступил из Киева 18 мая. Переправившись вблизи города на левый берег Днепра, войско направилось вдоль него вниз. Шли медленно. Часто останавливались, принимая постоянно подходящие отряды. Время выбрали неудачное – самое жаркое в году. 5 августа достигли реки Ворсклы и возле впадения ее в Днепр остановились. Встреча противников произошла «в поле чистом, на реке на Ворскле, в земле Татарской». За рекой в степи уже расположились лагерем воины хана Темир-Кутлуга. Хан ждал на подмогу войско крымского правителя эмира Едигея и потому, чтобы выиграть время, вступил с Витовтом в переговоры. Витовт был уверен в своей победе и потребовал от хана полного подчинения ему: «Бог покорил мне все земли, покорись и ты мне, и будь мне сын, я тебе отец, и давай мне на всякое лето дань и оброки; если мне не хочешь такое, да будешь мне раб, а я Орду твою всю мечу предам».

Хан попросил три дня на раздумье. А чтобы воины Витовта из-за недостатка еды не стали требовать от него начать битву, прислал в лагерь князя отары овец, стада волов и иной провиант. Витовт не сумел разгадать хитрость хана.

Тем временем подошел с крымскими татарами Едигей. Услышав о требовании Витовта, воскликнул: «О царь, лучше нам смерть принять, чем этому быть!»

На переговорах с Витовтом Едигей выдвинул свои условия: «Справедливо взял ты вольного нашего царя Великой Орды в сыны себе, потому что ты стар, а вольный наш царь Великой Орды Темир-Кутлуй молод; но надо тебе разуметь, что я стар перед тобой, а ты молод предо мною, и подобает мне над тобой отцом быть, а тебе у меня – сыном, и дань и оброки на всякое лето мне брать со всего твоего княжения, и во всем твоем княжении на твоих деньгах литовских моему ордынскому знамени быть».

На военном совете было решено сражаться с татарами. Как рассказывает польский хронист Бернард Воповский, Витовт потребовал от Едигея отступить за Дон. Взамен он готов был заключить мир с Тамерланом и верно его хранить. Едигей не согласился: «Тамерлан, король королей, великий царь Азии, покоривший в кровавых битвах персов, турок, египтян, постановил также Европу к державам своим присоединить, а когда Польша и Литва подчинятся Тамерлану и прилежно будут платить дань и заложников поставят, отведу свое войско за Дон».

Началась битва 12 августа за два часа перед заходом солнца. Легкая татарская конница переправилась через Ворсклу и вихрем налетела на литвинов, которые встретили врага огнем орудий, тучей стрел из луков и арбалетов. А вскоре сошлись в яростной сече. Татары не выдержали натиска литвинов и шаг за шагом начали отступать к Ворскле. Витовт появлялся то в одном, то в другом месте и поддерживал боевой дух своих воинов. Они уже верили в близкую победу. Но оказалось, что их противником было лишь войско Едигея. А в это время воины Темир-Кутлуя переправились через Ворсклу возле лагеря Витовта. Тохтамыш, охранявший лагерь, предпочел его ограбить и трусливо бежать. Из-за этого Темир-Кутлуй сумел зайти в тыл сил Витовта и ударить ему в спину. Литвины были окружены. Началось их избиение. Спастись удалось немногим. В битве на Ворскле участвовал и отряд из Московского княжества, который возглавлял князь Дмитрий Боброк. Татары гнали литвинов много верст, «пролиша кровь, аки воду». Погибло 74 князя, среди них Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский, Глеб Смоленский, Михаил Заславский, Андрей Друцкий, смоленский наместник Ямонт Тулунтович, Дмитрий Кориатович, властелин Подолии, Спитько и «иных воевод и бояр великих, и христиан, и литвы, и руси, ляхов, немцев… многое множество». Погиб некий Иван Борисович Киевский. В «Хронике Литовской и Жемойтской» так описывается битва на Ворскле: «…А затем все татарское войско ринулось на наших с великим криком, труб слышны хрипатые голоса, бубны выдают голоса, кони ржут, «ала, ала» татары кричат, а наши христиане и литва, саблями и стрельбой из ручниц бьючи их, восклицают: «Господи помогай». Татары из луков безостановочно также стреляют. Дмитрий-Корибут в середину татар со своими вскочил и там секся долго, с коней татар валячи, аж его великий отряд окружил. Крик, гул отовсюду сражающихся, как волны морские под ветрами в бурю, пули, стрелы, как дождь, свистя, летят с обоих сторон в полях, как рой пчелиный; кричат, сабли, мечи гремят, доспехи от копий трещат. И в сече наших окружили татары, и начали наши слабеть от великости их войска. Видя это, Витовт в малой дружине вместе со Свидригайло счастливым способом убежал, а татары бьют, секут, но и самих татар несколько десятков тысяч погибло».

Битва на Ворскле. Миниатюра XVI в. из Лицевого летописного свода

Сам Витовт едва спасся с небольшим отрядом. Трое суток блуждал он по степи, пока не обратился с мольбой к своему проводнику – князю Ивану Глинскому, потомку Мамая: «Пусть только выведут меня твои воины к моим городам или волостям, и я тебя теми городами и волостями пожалую». Проводник вывел Витовта к городку Хоробля и получил его в дар.

Несмотря на жестокое поражение, великий князь не потерял присутствия духа. Он успел подготовить Киев к защите, а сам с запасными хоругвями поспешил к острову Тавань на Днепре, чтобы там не дать переправиться Едигею. Воины рвались в бой смыть кровью позор поражения. Ягайло прислал письмо с обещанием помощи, но Витовт ответил: «Этого не требуется. Если не только Едигей, но и сам Тамерлан со всеми войсками отважится на переправу через Днепр, я смогу задержать его».

Героизм воинов не спас литовскую армию, которую татары преследовали до самого Киева, «пролияша кровь, аки воду. Царь Темир-Кутлуй, пришед сам, стал под градом Киевом, а силу свою распустил воевати землю литовскую; и ходиша рать татарская, воююще, даже и до Великого Луческа (то есть Луцка), и много городов поплениша». Осада Киева длилась недолго: Тимур-Кутлуг взял «откупа 3 тысячи рублев, а с Печерского монастыря 50 рублев» и возвратился в Орду, оставив за собой «скорбь и сетование, и плач много, и людей оскудение великое».

Благодаря мужеству воинов Витовта Золотая Орда понесла значительные потери. Хан Темир-Кутлуй и его покровитель Тамерлан не только не смогли осуществить нападение на Европу, у них даже не получилось вернуть под свою власть украинские земли, Причерноморье и Нижнее Поднепровье. Вскоре раненый в битве на Ворскле Темир-Кутлуй умер. В Золотой Орде в очередной раз начались междоусобицы, и татарам не удалось воспользоваться плодами своей победы.

Неудачей Витовта на Ворскле незамедлительно воспользовались его противники. Бывший смоленский князь Юрий Святославич в августе 1401 года угрозами заставил смолян вернуть ему Смоленск. Взяв город, он казнил сторонников Витовта, в том числе и его наместника – князя Романа Брянского. В это же время рязанский князь Олег напал на полоцкие волости. Как говорит Никоновская летопись, «…и была тогда скорбь великая и пустота людей в Литве».

Витовту пришлось пойти на уступки Ягайло и возобновить акт унии. Это было сделано 18 января 1401 года в Вильно и подтверждено 11 марта в Радоме. Польское Королевство и Великое княжество обязались действовать вместе против общих врагов. Польские магнаты должны были выбирать короля с согласия шляхты Великого княжества Литовского, и, наоборот, при выборе великого князя в Литве должны прислушиваться к мнению польских шляхтичей.

Витовт признавался самостоятельным правителем. Впрочем, он и не считал себя вассалом Ягайло, заявляя, что не назначен, а выбран на великокняжеский престол.

Крестоносцы возобновили свои нападения и вторглись в земли Литвы. Однако князь Витовт повел себя осторожно, если не сказать пассивно, что было абсолютно не свойственно ему. Ян Длугош пишет: «Великий князь Литовский Александр-Витовт не решался оказать сопротивление, зная, что его силы слабее, а его подданные неустойчивы и ненадежны». Вассалы Витовта были недовольны его новой унией с Польшей. Но великий князь не был бы самим собой, если б смирился с поражением или признал свою слабость. Вот и тогда он нашел выход. Дав ливонским рыцарям пограбить вволю, он дождался помощи от Ягайло и пустился за ними в погоню. А когда, отягащенные добычей, рыцари разъехались, Витовт стремительно ворвался в Ливонию, захватил и разрушил Динабургский замок.

И тут ливонские рыцари нашли себе союзника – князя Свидригайло. Описывая поход крестоносцев на Литву ему в помощь, Ян Длугош снова отмечает: «Уступая врагам по силе и не уверенный в преданности своих людей, князь Витовт больше наблюдал из Виленского замка и терпел вторжение, чем противодействовал ему». Но все же Витовт и на этот раз отомстил Ордену – напал на Ливонию и сжег восстановленный Динабургский замок. Орден убедился, что Великое княжество не покорить. Пришлось враждующим сторонам пойти на мирные переговоры. Великий князь уступил Ордену территориально близкую ему Жемойтию, чтобы развязать себе руки для деятельности на руських землях.

23 мая 1404 года в Рацёнже был заключен мирный договор между Орденом и Польшей вместе с Великим княжеством Литовским. И уже 26 июня Витовт овладел Смоленском. Смоленские бояре, опасаясь гнева князя, сами сдали ему город. В следующем году Витовт напал на Псковскую землю, захватил город Коложу и увел в плен 11 тысяч человек, которых поселил в пригороде Городно. Наступление на Новгородскую землю вызвало недовольство московского князя Василия Дмитриевича. Интересы тестя и зятя столкнулись. Этим умело воспользовался крымский правитель Едигей, который в свое время сражался на Ворскле. Он посылал князю Василию помощь, и при этом клялся Витовту в дружбе. В результате хан Едигей добился своего – окончательно поссорил тестя с зятем.

В сентябре 1406 года Витовт выступил в поход на Москву. Но тут выяснилось, что не все князья готовы поддержать его. Пришлось ограничиться военной демонстрацией. Когда оба войска встретились на реке Плаве возле города Тулы, то дело до битвы не дошло, и, скрепя сердце, родственники заключили перемирие.

Нашествие Едигея. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Затем Витовт нарушил мир в феврале 1407 года, захватив Одоев. В ответ князь Василий сжег Дмитровец. Последовал новый договор о перемирии, который наконец-то принес Витовту желаемый результат. Во-первых, за ним остался Одоев. Во-вторых, московский протеже в Новгороде – бывший смоленский князь Юрий Святославич – лишился своего наместничества. Новгород принял нового правителя – мстиславского князя Лигвения-Семена, ставленника Витовта.

Витовт мог бы считать себя удовлетворенным, но его планы вновь нарушил мятежный Свидригайло, направившийся в Москву за помощью для захвата власти. Витовт не стал ждать, когда Василий начнет против него войну, и первым пошел на московского князя. Итогом этого похода стало очередное перемирие с Василием, заключенное 1 сентября на реке Угра. Граница с Московским княжеством пролегла по Угре, но выдать мятежника Свидригайло Василий отказался. Тогда Витовт применил иной способ воздействия на зятя. В 1409 году он инициировал нападение крымского правителя Едигея на Москву, так как тот предлагал Витовту: «Ты мне будь другом, и я тебе буду друг». Едигей разорил владения Свидригайло – города Переяславль, Юрьев, Волоколамск, Кострому. Одним из условий перемирия князя Василия с Едигеем был разрыв союза со Свидригайло. Последний вынужден был вернуться с повинной в Великое княжество Литовское. Но Витовт не стал прощать его и заключил под стражу, о чем сказано выше. Накануне войны с Орденом ему нужно было обеспечить спокойствие в стране.

Исторические источники указывают на значительную заслугу Витовта в победе и его личное мужество. Ян Длугош писал: «Во все время битвы князь действовал среди польских отрядов и клиньев, посылая взамен усталых и измученных воинов новых и свежих и тщательно следя за успехами той и другой стороны». Другой польский хронист Бернард Воповский отмечал: «Витольд, везде поспевая, сердце своим придавал, разорванные ряды свежими отрядами заменял».

Белорусская «Хроника Быховца» также свидетельствует о главной роли князя Витовта в победе. Пока король Ягайло слушал имшу (католическая церковная служба) в своем шатре, Витовт сражался на поле брани. Когда большая часть его войска полегла, он прискакал к Ягайло за помощью. Тот послал резерв на подмогу литвинам. Витовт перешел в наступление, и «немцев наголову поразили, и самого магистра (Ульриха фон Юнгингена. – В.К.), и всех командоров его до смерти побили, и бесчисленное множество немцев поймали и побили, а иные войска польские ничего им не помогали, только на то смотрели». Но это не соответствует истине. В тот день каждый воин был героем. Мужественно сражались и польские хоругви и среди них были киевляне. Ягайло сорвал голос, командуя войском. Но лавры победителя достались Витовту.

Сила Ордена и его лучшие рыцари остались на Грюнвальдском поле. В битве погибло около 18 тысяч крестоносцев, в том числе 203 орденских рыцаря, великий магистр Ульрих фон Юнгинген и Великий маршал Фридрих Валенрод. Так было остановлено наступление немецких феодалов на польские, литовские, руськие земли, поэтому битва стала одним из важнейших событий европейской истории.

Центристская политика Витовта помогла объединенным славянским народам добиться победы в грандиозной Грюнвальдской битве 15 июня 1410, в которой приняли участие представители многих народов. О битве известно довольно много, но не в наших странах, хотя участвовали киевский, волынский и смоленские полки. Дело в том, что в то время это были земли ВКЛ. Со стороны Тевтонского ордена были не только германцы, но и отряды наемников и «гостей» – рыцарей из Франции, Австрии – приехавших на подмогу и в надежде поживиться. Польша и ВКЛ выставили не только свои, но и молдавские и венгерские отряды. Особо отметим воинов из Чехии, которыми командовал прославившийся в дальнейшем Ян Жижка. Приехал на помощь и хан Золотой Орды Джелал ад-Дин, сын Тохтамыша. Так что впору говорить о Грюнвальде, как о битве народов. Как и следовало ожидать, историки норовят приписать успех битвы каждый своим представителям.

Поляки утверждают, что литовцы вначале дрогнули и побежали… Белорусы напоминают, что полков с их земель было более всего: «на битву шли полочане, витебчане, гродненцы, могилевчане, а с битвы – белорусы». Литовцы горды аукштайтом Витовтом и тем, что другая литовская народность, жемойты, в результате поражения тевтонов избежала участи исчезнувших пруссов. Они считают Грюнвальд величайшей вехой в истории и зовут по-своему: Жальгирис, что в переводе означает «зеленый лес».

Грюнвальдская битва. Гравюра из «Хроники всего света» Мартина Бельского, XVI в.

Летом 1983 года я сидел в теплой компании в клубе Союза писателей на ул. Герцена в Москве. Нас было трое: В. А. Чивилихин, О. А. Горчаков и я. Так как я был «не маститым», и тогда ещё даже не писателем, то за водкой приходилось бегать мне. Писателей в СССР уважали, поэтому в подвальном клубе она была без наценки, что особо помогало в творчестве литературной элите. На третьем моем «забеге» классики схлестнулись на Грюнвальдской битве. От выпитого накал их беседы стал не меньшим, чем в «зеленом лесу», так по-немецки звучит Грюнвальд. Говорили о смоленских полках, которые держали центр обороны и не отступили, хотя многие полегли под мечами рыцарей. «Зеленый змий» сделал свое дело, и Овидий Александрович, который неубедительно дал оценку стойкости «смоленцев», был громко на все кафе отправлен на «три буквы» Владимиром Алексеевичем. С тех пор Горчакова я больше не видел. Мы остались вдвоём с Чивилихиным, добавили… и противоречий в оценке Грюнвальда больше не возникало.

* * *

Но в полной мере воспользоваться своей победой под Грюнвальдом Ягайло и Витовт не смогли. Союзники двинулись к столице Ордена Мальборгу. Большинство городов уже сдались на милость победителей. Осталась только столица. С ее падением пал бы окончательно и Тевтонский орден. Крестоносцы во главе с комтуром Генрихом фон Плауэном тщательно подготовились к обороне. Мощные оборонительные укрепления орденской столицы были не по силам даже каменным ядрам бомбард, из которых вели обстрел Мальборгского замка.

Витовт не был заинтересован в разгроме Ордена, так как возвысилась бы Польша. Он вступил в сепаратный договор с ливонским магистром. Видимо, тот пообещал уступить Витовту Жемойтию – великий князь потребовал от Ягайло снять осаду, но получил отказ. Тогда, несмотря на мольбы короля, он увел свое войско в Литву. Ягайло, простояв возле Мальборга еще полтора месяца, вынужден был снять осаду. Так Орден избежал полного разгрома.

Мир от имени Королевства Польского 11 февраля 1411 года в Торуни заключал Витовт, который, как всегда, прежде всего думал о государстве. Его целью было не дать Польше воспользоваться плодами победы, а также не допустить окончательного ослабления Ордена как возможного союзника. Поэтому Витовт не особенно отстаивал польские интересы и согласился на возвращение Ордену занятых городов, а это половина Пруссии. Как говорится, равновесие сил было восстановлено, а Витовт одержал блестящую дипломатическую победу, заключив договор, выгодный для Литвы, но постыдный для Польши. Поэтому Длугош прискорбно отметил, что «Грюнвальдская победа сошла на нет, и обратилась почти что в насмешку; ведь она не принесла никакой выгоды Королевству Польскому, но больше пользы Великому княжеству Литовскому». Великое княжество Литовское вернуло Жемойтию, а Польша – Добжинскую землю.

* * *

Используя победу над Орденом, Витовт стремится избавиться от унизительной Кревской унии, по которой Великое княжество считалось польской провинцией. А Ягайло, согласно новому договору, заключенному 2 октября 1413 года в местечке Городля над Бутом, должен был не только подтвердить союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, но и вновь признать великим князем Витовта. В Городле 47 польских панов приняли в гербовое братство 47 литовских панов-католиков, передав им свои гербы. Литвины возмутились таким подарком: «Мы, литвины, старая шляхта римская, когда-то наши предки прибыли с гербами на эту землю, заслуженными в битвах, поэтому эти знаки и до этого используем. Не нужно нам гербов новых, если имеем дедовские от наших предков». На что поляки ответили, что дело не в гербах, а в братском союзе между двумя народами, чтобы между ними «на века» было согласие и приязнь. С принятием польских гербов литвины сделали еще один шаг к ополячиванию.

Произошла и административная реформа. Великое княжество Литовское по примеру Королевства Польского было разделено на воеводства: Виленское и Трокское. Вводились должности воеводы и его наместника – каштеляна, которые могли занимать только католики. В остальных землях Великого княжества Литовского правили великокняжеские наместники, которые управляли на основании уставных грамот («Мы старины не рушим и нового не вводим»).

Некоторые Гедиминовичи сохранили свои удельные княжества: Олельковичи – Слуцкое, Сангушки – Кобринское, Явнутовичи – Заславское, Лигвеновичи – Мстиславское, брат Витовта Жигимонт – Стародубское. Но они уже не влияли, как раньше, на политическую жизнь в государстве. Витовт стал опираться не на магнатов, а на шляхту. Молодое дворянство с энтузиазмом помогало ему в управлении государством.

После подписания Городельской унии Витовт и Ягайло отправились в Жемойтию, чтобы крестить ее и установить там великокняжеское правление. Несмотря на уговоры, подарки, подкуп старейшин, жемойты упорно держались язычества. Тогда Витовт силой начал насаждать христианство. Вырубались священные дубравы, уничтожались капища. В огне горели идолы языческих богов. Жемойты вынуждены были подчиниться. «Мы узнали, яснейший король Ягайло и светлейший великий князь Витовт, государь наш, что наши боги не сильные и ослабевшие, от вашего Бога сброшены, покидаем их и к Богу вашему, как сильнейшему, пристаем». Жемойтов крестили, как в свое время Ягайло литвинов. Сгоняли толпы народа, разделяли его на мужчин и женщин и окропляли святой водой. Каждой группе давали одно на всех крестное имя. При таком крещении «христианин» оставался в душе язычником и по-прежнему поклонялся идолам, но только теперь не слишком демонстративно. Были построены костелы на месте капищ. Папа Римский Мартин V учредил Жемойтское епископство.

В «Хронике Быховца» пишется о крещении Витовтом Жемойтии: «Окрестил он всю землю Завельскую и костелов много поставил; поэтому и назвали Витовта вторым апостолом Божиим, что он из упорного язычества обратил те земли в веру христианскую».

Глобальные изменения произошли во время княжения Витовта, которого величают великим. Он перестал платить дань татарам, сосредоточил власть в своих руках, введя правление в подчиненных княжествах. При нем произошла окончательная феодализация Литвы, где земли полностью были распределены между крестьянами и рыцарями. В 1387 году литовцы приняли католичество, что ощутимо уменьшило влияние православных, всё еще получавших духовную поддержку из Византии. Но все равно проблема конфессионного дуализма была сильная, как ни в одной другой стране Европы. Православных, как среди крестьян, так и среди служивых, было значительно больше. Поэтому Витовт, интенсивно формируя католические институции, укрепляет отечественное православие.

Новую фазу в отношениях Литвы и Польши, как уже упоминалось, знаменует ставший необходимым договор унии, заключенный в 1413 году на Городельском польско-литовском сейме. Литве был гарантирован статус свободного государства с правом иметь своих правителей. ВКЛ успело оправиться после поражения при Ворскле, восстановило военный престиж среди татар, и Витовт, блюдя собственные интересы, опять вмешивается в ордынскую междоусобицу. Смоленская земля вновь вернулась под власть князя. Витовт ведет себя корректно по отношению к Ягайло, но, тем не менее, его поведение вселяло в поляков тревогу, поэтому они пошли на некоторые уступки.

Энергичный и властный, слушающий только короля, Витовт понимал, что мелкие князья, бояре и шляхта, представляющие вместе мощную силу, не имеют особого желания покоряться. Поэтому настойчиво стал требовать у них полного подчинения, чем вызвал мятеж новгород-северского князя Димитрия-Корибута. Последний посмел вторгнуться с войском в Литву, но потерпел поражение и бежал в Новогородок, где был пленен с женой и детьми. Витольд отослал пленника к Ягайло. Но вслед за этим киевский князь Владимир Ольгердович отказался идти в поход против подольского князя Федора Кориатовича, отдавшегося в подданство венгерскому королю. Однако когда Витовт взял Житомир и Овруч, Владимир прибыл к великому князю с извинениями. Тот отобрал у него Киев и дал Копыль. А вот Федор Кориатович был посажен в темницу, а его Подолию присоединили к ВКЛ. В этих выступлениях замечено было активное участие православных, то есть схизматиков, которых по новым правилам не допускали к высшим должностям. Православная шляхта, более всех проливавшая кровь при защите отечества, была лишена избирательного права. Воинствующий католицизм породил вражду между всеми слоями населения, особенно высшего и среднего. Народ, как и во все времена, даже не подозревал о каких-то различиях в вероисповеданиях. В 1387 году новообращенный Ягайло издал указ, предписывающий всем знатным литовцам принимать католичество. Запрещались браки со «схизматами», а они были нередки в именитых родах. Это вызвало вполне обоснованную обиду.

Еще при Гедимине и Ольгерде были попытки православных отмежеваться от Москвы, особенно в этом направлении заметны решительные действия Витовта, в 1415 году в Новогрудке созвавшего съезд православных епископов своего княжества, недовольных действиями митрополита Фотия, постоянно живущего в Москве. Витовт обратился к православным с посланием: «Митрополия Киевская не строится, а скудеет. Колико было митрополитов за нашу память! Но церкви они не строили, как было издавна, имея церковные доходы, иконы золотом окованные, и многое ценное – все выносили из Киевской митрополии, а здесь только грабя и пусто чиня…». Была создана православная митрополия ВКЛ, где митрополитом стал один из самых образованных теологов того времени Григалий (Григорий) Цамблак. Так церковь официально отошла от Москвы. Резиденция «митрополита Киевского и всея Руси» находилась в Вильнюсе, где был построен кафедральный собор. Важно, что делегация православных иерархов во главе с Цамблаком присутствовала на Соборе католической церкви в Констанце, где выдвинула идею всемирной (общей) унии церквей, которую реализовали позднее – в 1439 году во Флоренции. В начале XVI века в Киеве была учреждена постоянная Латинская епископия, позже – построена армянская церковь. А Казимир IV повелел не только не строить православных церквей, но и не чинить старые.

* * *

В величии и славе увидел Витовта французский путешественник Гильбер де Лануа, который в 1422 году побывал в Великом княжестве Литовском: «Через Русь я отправился к герцогу Витольду, великому князю и королю Литовскому, которого я застал в Каменце (Каменец-Подольском. – В.К.) на Руси вместе с женой и свитой татарского князя и многих других князей, княгинь и рыцарей. Поэтому герцогу Витольду я передал мирные грамоты от двух королей (французского короля Карла VI и английского короля Генриха V. – В.К.) и передал ему дары от английского короля. Властитель оказал мне большой почет и дал мне три обеда, и садил меня за свой стол вместе с женой, герцогиней, и сарацинским князем Татарии, поэтому я видел и в пятницу на столе мясо и рыбу. И был там татарин с бородою ниже колен, укутанной в наголовник. И за торжественным обедом, данным им послам великого Новгорода и королевства Псковского, они, целуя землю перед столом, поднесли ему меховые шапки, моржовую кость, золото, серебро – до шестидесяти подарков. Он принял подарки Новгорода Великого, псковские же отвергнул и даже не захотел их видеть из-за ненависти. Этот герцог вручил мне при моем отъезде письма, нужные, чтобы при его содействии проехать по Турции, написаны они были по-татарски, по-руськи и по-латински».

* * *

С этого времени начинается расцвет политического могущества Витовта. Он умело использует напряженное политическое положение в Европе, поддерживает восстание в Чехии и тем самым заставляет императора Сигизмунда I договариваться с ним. В Золотой Орде Витовт противопоставляет одних ханов другим, не давая никому из них возвыситься. Видимо поэтому в Европе Витовта воспринимают как «короля сарацинов». Его дружбы ищут многие европейские монархи. Император Священной Римской империи обещает ему королевскую корону. А восставшие против империи чехи в 1422 году выбирают Витовта своим королем.

Витовт, хоть и был католиком, но заботился и о православной церкви. На соборе в Новогородке в 1414 году он заявил православным епископам: «Иные люди со стороны говорят: „Господарь не в той вере, поэтому церковь и обеднела…”, – чтобы такого слова от людей на нас не было». Как мы помним, именно по его просьбе епископы, без благословения Константинопольского патриарха, выбрали митрополитом Литовским Григория Цамблака. Во время правления Витовта возводились православные церкви в Браславе, Берестье, Витебске, Клецке, Креве, Маломожейкове, Мозыре, Новогородке, Слуцке, Сынковичах и других городах. Сам князь основал Малецкую церковь и походную церковь для православных воинов своего войска. Крестоносцы обвиняли Витовта в том, что он больше привержен к православным, чем к католикам. Видимо поэтому в 1427 году Папа Римский Мартин V противился коронации Витовта королем Литвы.

Верность и послушание Витовту выказывали и московские князья. Летом 1427 года Витовт объехал и принял их княжества под свою власть. Вот как он описывает свое путешествие в письме магистру Ордена Павлу фон Русдорфу: «Нас встречали великие герцоги с руських земель, которые тут называются великими князьями, рязанский, переяславский, пронский, новосильский, одоевский, воротынский… и обещали нам верность и послушание. Принимали нас везде с великим почетом и дарили золото, серебро, коней, сабли… Как мы сообщали, наша дочка, великая княгиня Московская, сама недавно посетила нас и вместе со своим сыном, землями и людьми передалась под нашу корону». Таким образом, власть Витовта признала большая часть восточно-славянских земель, «вся Руськая земля», которую он избавил от ордынского ярма.

И Витовт не преувеличивал, когда говорил об оказанном ему особенном почете. Орденский агент и соглядатай, придворный шут Гейне доносил великому магистру: «Знайте еще, что у великого князя были и посольства из Великого Новгорода, Москвы, Смоленска, и постоянно все приезжают к нему послы: от татарского хана, от турецкого султана и от многих других христианских и нехристианских князей. Приезжают они с богатыми подарками – трудно было бы их всех описать, расскажу о том устно, когда возвращусь».

Со своей стороны, великий князь обязался защищать своих подданных и друзей от врагов и честно держал клятву. Когда в 1424 году татарский князь Кундат пришел ратью к Одоеву, Витовт срочно выслал на помощь дружины шести князей во главе с братьями Иваном и Путятой Друцкими. Они вместе с Юрием Романовичем, как сообщает летопись, «царя Кундата прогониша и силу его побиша». По этому поводу Витовт писал великому магистру Павлу Русдорфу: «Нас очень обрадовало, что милостивый Бог даровал нам и нашим людям такое счастье, что они одержали такую блестящую победу, которой еще никогда не было, хоть и часто происходили подобные битвы».

Московские князья искали надежной защиты от татарских набегов и находили ее под властью Великого княжества Литовского. Но Псков и Новгород отказались платить Витовту дань. Тогда он послал туда свое посольство передать требования: «Дань даете зятю моему, князю московскому Василию, моему вассалу, а мне, прирожденному господарю, не хотите давать». Новгородцы снова отказались. Тогда в 1426 году псковские городки Опочка и Воронеч были осаждены Витовтом. Хотя взять их не удалось, он получил от Пскова большой выкуп и заключил с ним мирный договор. В Пскове сел его наместник, пинский князь Юрий Нос. А в 1428 году, узнав, что новгородцы на вече назвали его изменником и бражником, отомстил им походом на Вышгородок и Порхов. Новгородцы надеялись отсидеться за дремучими лесами и непроходимыми болотами, которые не раз защищали их. Но Витовт с войском и артиллерией прошел через дебри большого Черного леса. Впереди войска десять тысяч человек устилали дорогу срубленными деревьями, строили мосты и гати. 20 июля войско подошло к Порхову, окруженному высокой каменной стеной. Витовт решил проверить мощь огромнейшей бомбарды, названной им Галкой. При первом же залпе бомбарду разорвало на части. Погиб немец-мастер и несколько человек прислуги. Ядро, пролетев через крепостную стену, взорвалось и убило полоцкого наместника.

Неудача с бомбардой не помешала продолжить осаду Порхова. Посланники новгородцев молили князя о милосердии. Мир с великим князем обошелся Новгороду в 6000 рублей откупных. Новгородцы приняли наместником ставленника Витовта – князя Семена Ольшанского.

Витовт принимал в Луцке своих знаменитых гостей, не скупясь на расходы, чем поразил даже императора Сигизмунда. Вот что пишет об этом «Хроника Быховца»: «…и давал князь великий Витовт гостям своим содержание большое. Выходило на них затрат каждый день: меду сычоного по семьсот бочек, кроме мускателю (муската), мальмазии (виноградное вино) да иных напитков и вин разных; овец, баранов, вепрей также по семьсот, зубров по шестьдесят, лосей по сто, кроме иных разных зверей, многих мясных да иных домашних блюд. И принимал великий князь Витовт у себя тех гостей семь недель. Цезарь, видя, что Витовт им такой великий почет оказал и так гостеприимно их принимал и к тому же видя богатство его великое, сам сказал ему: „Княже великий Витовте, видим, что ты князь богатый и великий, а к тому же и новый христианин, а достойно б тебе быть правителем коронованным и между нами, королями христианскими, быть братом”».

Витовт ощущал свою силу и открыто заявлял о ней. Когда жемойтские представители пожаловались, что император Сигизмунд присудил Жемойтию Ордену, он гневно сказал: «Этого Бог не позволит, чтобы император мог раздавать мой край и моих подданных, пока я жив». Витовт готов был сразиться с самим императором Священной Римской империи. Он и крестоносцам, пугавшим его войной с Римом, дал понять, что не боится их угроз: «Я ни на кого не оглядываюсь, ибо никто не сможет меня победить».

Против Священной Римской империи, которая поддерживала Орден, великий князь Витовт нашел сильное оружие в лице восставших против императора чехов-гуситов. Он в 1422 году посылает им в помощь пятитысячное войско во главе с князем Жигимонтом Корибутовичем[8]. «Желая отомстить за обиду моему врагу, королю Сигизмунду, послал в Чехию моего братанка (племянника) Жигимонта Корибутовича, чтобы мой враг Сигизмунд наконец понял, кого затронул, знал, что и у нас есть сила и отвага, и перестал в конце концов надоедать своими преступными поступками», – объясняет Витовт свое решение.

* * *

В конце жизни Витовт оказался на пике величия и славы, ему не хватало лишь королевской короны. О своем желании короноваться Витовт заявил в 1429 году в Луцке на встрече императора Сигизмунда, польского короля Ягайло, тверского и рязанского князей, молдавского господаря, посольств Дании, Византии, Папы Римского. Ягайло пообещал дать свое согласие, но только в том случае, если на это согласятся и польские сановники: «Признаю его за достойного не только королевской, но даже и цезарьской короны и готов уступить ему Королевство Польское и отдать корону. Но нельзя мне согласиться на такое важное дело без согласия прелатов и моих панов». А польские магнаты, в свою очередь, возмущенно выступили против отделения от Польши таких богатых владений, как Великое княжество Литовское, и предложили Витовту быть польским королем. Он не принял этого предложения, покинул съезд, заявив: «…Я все же сделаю по-своему». Коронацию князь Витовт перенес на следующий год. Все это время Ягайло и его окружение отговаривали его от этого намерения, возводили на него клевету императору и Папе Римскому. Вновь отношения между Ягайло и Витовтом накалились, и они стали собирать войска. Витовта поддерживали князья и бояре Великого княжества Литовского, которые желали „сбросить с себя стыд и ярмо неволи, которыми хочет ограничить нас и земли наши король Польский”. И вновь литвины заявили, что „они испокон были свободными людьми, своим государем почитают великого князя и его имеют государем, а полякам никаким их земля не принадлежала, и они при своей независимости могут остаться и дальше и никогда ничего от неё не уступят.”»

В Вильно отговаривать Витовта от коронации приезжал епископ Збигнев Олесницкий, но тщетно. А князь в очередной раз удостоверился в двуличности брата. В письме к императору Сигизмунду I Витовт писал: «Правда, мой брат король Польский часто делал мне гадости и обиды, в самом деле он никогда не оказывал достойных моему положению чести и почета, но я всегда терпеливо без пререкания это переносил, не желая между собой и братом и его королевством сеять зерно несогласия и недоразумения. И даже никогда не жаловался Вашей милости в тех делах малого веса. Не только мне король Ягайло нанес унижение, но и княжатам и боярам моих земель, как бы с намерением набрасывает на них ярмо неволи и делает их данниками своей короны, что они очень близко приняли себе на сердце, как люди вольные, не бывшие данниками».

Отрицательно отнесся к идее коронации Витовта и Папа Римский Мартин V, которому не нравилось покровительство Витовта в своем государстве православной церкви, и он в 1427 году запретил коронацию.

Император, напротив, поддержал Витовта и прислал ему проекты коронационного акта и акта возведения Великого княжества Литовского и Руського в королевство: «Литовские короли будут самостоятельными и независимыми, не вассалами, ни нашими, ни Священной империи, ни чьими иными, служа щитом христианства на этой границе, помогая против языческих нападений». Сигизмунд I обещал, что королевскую корону привезут в Вильно 8 сентября 1430 года.

На коронацию Витовта в Вильно собрались многочисленные гости: московский князь Василий Васильевич (внук Витовта), митрополит Фотий, тверской, рязанский, одоевский, мазовецкий князья, перекопский хан, молдавский господарь, ливонский магистр, послы византийского императора. Но послы Сигизмунда не приехали и не привезли корону. Узнав о польских заставах на границе, они повернули назад. Вместо этой короны поляки предложили Витовту польскую корону, которую готовы были сорвать с головы Ягайло. Витовт отказался: «Взять себе корону польскую, принадлежащую моему брату, это дело оскорбительное и нестоящее. Это было бы, в моем понимании, наибольшим уроном моей славы».

Князь Витовт понимал, что приняв польскую корону, он будет лишь ее хранителем, а не настоящим королем, так как после его смерти корона перейдет сыну Ягайло. А Витовту нужно было превратить Великое княжество в королевство, что стало бы достойным венцом его жизни.

Сообщение о том, что послов Сигизмунда с короной задержали во Франкфурте и её не привезут в Вильно, огорчило Витовта. Обиженный князь обратился к Ягайло: «Не из-за власти ищу я короны, но весь свет знает о моём желании, теперь я не могу отказаться, считая себя опозоренным. Поэтому дай мне это утешение в последние дни моей жизни». Ягайло промолчал. «В таком случае, дай мне корону на три дня, на день, на час, клянусь, что сразу же ее сложу». Молчаливое вероломство Ягайло стало настоящей мукой для израненной души Витовта. Каждый день теперь отнимал у князя силы и надежду. И это привело его к болезни. 27 октября 1430 года он умер в Троках. Перед самой смертью, осмысливая прожитое, Витовт понял важную для каждого христианина истину: «Раньше, веря в другие догмы, эту считал я для верования тяжелой, но теперь не только уже верой, но и умом охватываю, что каждый человек воскреснет после смерти и за свои дела получит соответствующую плату». Скорее всего, это прозрение было для Витовта дороже королевской короны.

«Все оплакивали его смерть как отца отчизны», – пишет Ян Длугош. Он признавал достоинства Витовта, и прежде всего усердное трудолюбие великого князя, не тратившего ни мгновения впустую. Когда требовали дела, он не откладывал их на потом, решал и за обеденным столом, и в дороге, чем заслужил почет у своих подданных. Не любил пировать и пропадать на охотах, считая, что так делает глупый правитель, забросивший державные дела. Был суровым к своим подданным и не оставлял никакое преступление без наказания. За поборы и грабежи подданных карал своих урядников, отбирая у них имения. Так Витовт правил. «Среди людей нашего времени было общее широкое и принятое мнение, что никакого современного правителя нельзя сравнить с Витовтом, что ни один не превосходит его ни великодушием, ни умением действовать. Он первый славой свершенных дел и популярностью своих свершений вынес на свет и вывел из тени бедную и убогую свою Отчизну, которая при последующих правителях уже не тешилась таким величием».

Жители Великого княжества желали жить так, «как было за великого князя Витовта». И при возведении на великокняжеский престол каждый великий князь присягал править «по правдивому… Витовтовому обычаю». «Когда бы возможно было изведать высоту небесную и глубину морскую, то можно было бы рассказать о силе и о храбрости этого славного господаря…», – писалось в «Похвале Витовту», вошедшей в летописный свод 1446 года.

В памяти народа Витовт остался «королем-богатырем», былинным героем, который в тяжелые времена поднимется из могилы со словами: «Я встану и помогу вам».

Тщательное изучение существующих материалов позволили предположить, что Остей был родом из Белоцерковщины. Предыстория военного конфликта, сделавшего имя молодого князя знаменитым, такова. Разгром войска Мамая в Куликовской битве, его бегство в Кафу (ныне Феодосия), а затем смерть в 1381 году позволили энергичному хану Золотой Орды Тохтамышу, законному наследнику престола, потомку хана Джучи, покончить с властью темников в Орде и вновь объединить ее в единое государство. Тохтамыш страстно желал взять реванш за фиаско на Куликовом поле. Хоть на Дону и Непрядве московиты разбили «узурпатора» Мамая, это поражение сильно пошатнуло престиж Золотой Орды как великого государства. Несмотря на то, что большинство удельных князей признало его верховную «царскую» власть, отправив к нему посольства с дарами и изъявлением покорности, Тохтамыш счел необходимым «поиграть мускулами». Для начала хан велел ограбить московских купцов и отобрать их суда. Затем в 1382 году во главе большого войска двинулся на Московию. Суздальский князь Дмитрий, тесть Дмитрия Донского, узнал о походе Тохтамыша и, желая спасти свою землю от разорения, послал к нему в заложники своих сыновей Василия Кирдяпу и Семёна. Князь Олег Рязанский, руководствуясь теми же мотивами, указал ему броды на реке Оке, а также не известил московского князя о подходе татарской рати. Когда Тохтамыш подошел к границе Московского государства у Коломны, принимать меры по обороне Москвы было уже поздно. Известие о подходе рати вызвало бы в этой обстановке только панику в городе. Дмитрий Иванович, уверенный в том, что недавно выстроенный (1367) московский Кремль выдержит осаду, спешно выехал сначала в Переяславль, а затем в Кострому для сбора ополчения, а Владимир Андреевич Серпуховский, основной полководец, выехал в Волок Ламский с той же целью. В Москве не осталось авторитетного заместителя князя, а его жена, великая княгиня Евдокия, и только недавно прибывший из Византии митрополит Киприан (серб по национальности), оказались настолько перепуганными отъездом военачальников, что поспешили бежать из Москвы. Это противоречило обычаям Московского государства на случай войны, согласно которым в осажденном городе, а тем более в столице, обязаны были оставаться глава великокняжеской администрации или его близкие (сын-наследник, жена), а также митрополит как глава правящей церкви. Вопиющее нарушение этой традиции вызвало бунт в Москве как раз в то время, когда рать Тохтамыша спешно двигалась к столице в кровавом мареве пылающих городов и весей. «Повесть» сообщает: «А в Москве было замешательство великое и сильное волнение. Были люди в смятении, подобно овцам, не имеющим пастуха, горожане пришли в волнение и неистовствовали, словно пьяные. Одни хотели остаться, затворившись в городе, а другие бежать помышляли. И вспыхнула между теми и другими распря великая: одни с пожитками в город устремлялись, а другие из города бежали, ограбленные. И созвали вече – позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев. И всем угрожали, встав на всех вратах градских, сверху камнями швыряли, а внизу на земле с рогатинами, и с сулицами, и с обнаженным оружием стояли, не давая выйти тем из города, и, лишь насилу упрошенные, позже выпустили их, да и то ограбив. Город же все также охвачен был смятением и мятежом, подобно морю, волнующемуся в бурю великую, и ниоткуда утешения не получал, но еще больших и сильнейших бед ожидал». В городе воцарились анархия, грабежи, погромы, мародерство и убийства. Вероятно, не обошлось без пятой колонны – возможно, воду мутили и упоминаемые в повести «сурожане» – генуэзские купцы, традиционные союзники золотоордынских ханов.

Именно в это время в Москве объявился молодой Гедиминович. Причина его появления в Москве также не вполне ясна. По одной версии его призвало народное вече для организации обороны. В таком случае, несмотря на свою молодость, князь Остей видимо успел прославиться воинским мастерством и достижениями в государственной деятельности. Немало было на Руси знаменитых князей, а выбор пал именно на него! Но более правдоподобно, что Остей направился в охваченную беспорядками и осажденную Москву по собственному почину, по собственной воле, руководствуясь девизом героев всех времен и народов «Если не я, то кто же?». Шел фактически на верную смерть – либо от рук разъяренных бунтарей, либо от татарской стрелы или сабли. И «ободрил людей…», усмирил княжеским словом «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Восстановил в городе порядок, организовав неуправляемую толпу в боеспособное ополчение, встретившее татарву во всеоружии. Остей объявил город на осадном положении, запретил покидать его дезертирам из числа бояр, а у тех, кто бежал, провел конфискацию имущества, разрешив вскрыть погреба и раздать «мед» для ублажения возмущенного люда. Возможно, повелел наказать наиболее активных крикунов и паникеров по законам военного времени. «И затворился… в осажденном граде с множеством народа, с теми горожанами, которые остались, и с беженцами, собравшимися кто из волостей, кто из других городов и земель. Оказались здесь в то время бояре, сурожане, суконщики и прочие купцы, архимандриты и игумены, протопопы, священники, дьяконы, чернецы и люди всех возрастов – мужчины, и женщины, и дети». Остей лично назначал начальников отрядов, началось обучение войск, каждому горожанину отвели место на крепостной стене, готовилась смола, вода для тушения пожаров, взято на учет продовольствие, создан резерв. На стенах Москвы появилось даже новейшее вооружение того времени – первые пушки «тюфяки», стрелявшие камнями, а также самострелы и пороки, то есть, катапульты. Неизвестно, были ли эти «тюфяки» местного производства или их привезли литовские дружинники, пришедшие вместе с князем. Тохтамыш подступил со своей ордой к городским стенам 23 августа. Сначала появился передовой татарский отряд, посланный для разведки местности. Первым делом его воины осведомились у защитников, в городе ли князь Дмитрий. Получив отрицательный ответ, они стали проводить рекогносцировку, осыпаемые оскорблениями и насмешками москвичей, подумавших было, что немногочисленные басурманские всадники – это и есть всё татарское воинство. Однако, когда подошли основные силы, горожанам было уже не до смеху…

Начался штурм. Возглавляемые молодым князем Остеем москвичи и литовские дружинники, пришедшие вместе с князем, три дня мужественно отбивали яростные атаки татар. Ордынцев, карабкавшихся на стены, поливали горящей смолой и кипятком, по ним били из «тюфяков», катапульт и самострелов. Защитники же города несли большие потери от стрел искусных татарских лучников. Но и у русских были меткие стрелки.

Оборона Москвы от хана Тохтамыша. Худ. A. M. Васнецов

Потеряв за время трехдневного штурма множество воинов, Тохтамыш так и не взял город. Крепость высилась перед ним неприступной твердыней. И тогда, не сумев одолеть защитников города силой оружия, хан решился на хитрость. В этом ему помогли предатели – суздальские княжичи Василий и Семён, а также нижегородские князья, бывшие в татарском войске. Изменники, подойдя к стенам города, стали кричать оборонявшимся: «Царь вам, своим людям, хочет оказать милость, потому что неповинны вы и не заслуживаете смерти, ибо не на вас он войной пришел, но на Дмитрия, враждуя, ополчился. Вы же достойны помилования. Ничего иного от вас царь не требует, только выйдите нему навстречу с почестями и дарами, вместе со своим князем, так как хочет он увидеть город этот, и в него войти, и в нем побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите».

Москвичи и князь Остей поверили негодяям. Как-никак Василий и Семен были родными братьями княгини Евдокии, супруги Дмитрия Донского. А может, сказалась озлобленность на великого князя Дмитрия Ивановича, бросившего Москву на произвол судьбы. И поплатились за свою доверчивость: «И отворили ворота городские, и вышли со своим князем и с дарами многими к царю, также и архимандриты, игумены и попы с крестами, и за ними бояре и лучшие мужи, и потом народ и черные люди». Князь Остей шел впереди процессии. Возможно, он предчувствовал свою гибель, но надеялся своей собственной смертью отвратить беду от людей. Внезапно татары набросились на безоружных москвичей и стали их рубить саблями. Князь Остей был убит первым. Стоит обратить внимание, что Остея убили, а не взяли в плен, хотя за литовского князя можно было получить большой выкуп. Видимо, так велика была ненависть хана Тохтамыша к юному герою, посмевшему оказать сопротивление! Татары ворвались в город и устроили страшную резню, сполна отплатив московитам за унижение, испытанное ими на Куликовом поле. В ходе резни погибло 24 тысячи человек. Когда великий князь Дмитрий вернулся в Москву, то увидел «дым, пепел, землю окровавленную, трупы и пустые обгорелые церкви». Московия впала в уныние и печаль. Через два года после победы на Куликовом поле московские обозы вновь потянулись в Орду с данью. Любопытно, как развивались бы события, если бы Остей отстоял Москву?

Для любителей исторических романов яркой и драматической фигурой в этой истории выглядит королева Ядвига. 15-летняя властительница Польши считалась на тот момент скорее замужней дамой, чем невестой. Дело в том, что отец Ядвиги Людовик Венгерский и Леопольд Австрийский в 1378 году устроили свадьбу своих 7-летних детей Ядвиги и Вильгельма. Затем молодоженов разлучили до достижения ими 12-летнего возраста, считавшегося порогом совершеннолетия. Но к моменту смерти Людовика через четыре года этот брак так и не вступил в силу. Смерть отца Ядвиги спровоцировала династический кризис на обширной части европейского континента. Владения Людовика простирались от Адриатики до Черного моря, от Балканских гор до Мазурских болот. А наследника у короля не было. Польский и венгерский престол он завещал своим дочерям. Поскольку польский обычай не предполагал, что страной может править королева, Ядвига была коронована не как королева, а как… король. Впрочем, это не освобождало ее от обязанности выйти замуж за будущего короля Польши. Далеко не все желали видеть в этой роли обрученного с ней в детстве Вильгельма Австрийского. Вокруг престола сформировалась влиятельная партия, предлагавшая ответить согласием на сватовство одного из 12 сыновей Ольгерда – Ягайло. Его соправитель Витовт был заинтересован в этой женитьбе. И хотя Кревскую унию подписали несколькими днями раньше, решающие события произошли в Кракове. Жениха Ядвиги, формально супруга, не пустили в королевский замок. Невеста встретилась с Вильгельмом в городе и даже проявила желание отдать ему руку и сердце, но воспротивилась знать. Жених вернулся в Вену, а невеста во время свадебной церемонии была вынуждена произнести слова отречения от своего «детского» брака.

Кревский замок – место подписания унии. Рис. XIX в.

Ягайло, крещеный как Владислав, женился на польской королеве Ядвиге, а в Креве 14 августа 1385 года обязался стать католиком и привести к этой вере всех родственников и подданных «от мала до велика», отдать свою казну в собственность королевства, заплатить бывшему жениху Ядвиги неустойку в 200 тысяч флоринов, навсегда присоединить все свои земли к Польской короне. Это ему посоветовали мать Ульяна, братья Скиргайло, Корибут, Лингвень и другие. Так состоялась Кревская уния, объединившая Литву и Польшу благодаря бракосочетанию их монархов. Но одно дело – намерения, а другое – их выполнение. Литовские князья и бояре не очень стремились под польское крыло, не желая расставаться с самостоятельностью. А кто-то не желал менять веру предков, и началась борьба, в которой как всегда участвовали немцы. Возглавил это движение обделенный властью Витовт. Посовещавшись со Скиргайло, Ягайло решил помириться с Витовтом и сделать его великим князем Литвы. На Острове 5 августа 1392 года в присутствии королевы Ядвиги это было официально подтверждено. Так Витовт стал законным соправителем государства, единолично владея Литвой и руськими землями пожизненно.

Кревская уния. Документ, который был подписан в замке Крево в 1385 г.

После его кончины эти земли отошли во власть короны, кроме тех, которыми будет владеть его брат Сигизмунд, обязанный повиноваться и служить королю. Благодаря Ягайло Польша не разорвала отношений с Литвой, а на встречах между кузенами было отмечено полное взаимопонимание. Но тут, напомним, против очередного дуумвирата выступил Свидригайло, которого активно поддерживали руськие земли. Витовт потерпел сокрушительное поражение от татар на Ворскле. Все это вынудило его искать сближения с Ягайло и поляками. В 1399 году умерла Ядвига, что сделало власть литовца весьма сомнительной. Поэтому через два года и был составлен Виленский акт, подтверждающий слияние Польши и Литвы. Некоторые исследователи считают, что Владислав-Ягайло стал королем Польши лишь после смерти Ядвиги, а наследниками обзавелся только в преклонном возрасте, от четвертой по счету жены. Именно этот брак положил начало династии Ягеллонов. Ядвигу погребли со знаками монаршей власти – скипетром и державой в руках. Но эти предметы, найденные после эксгумации гробницы королевы, оказались… деревянными. И тут ничего удивительного – незадолго до смерти она продала все, причитающееся ей, и отдала деньги Краковскому университету.

Только в 1370-х годах из среды правителей Золотой Орды выдвинулся крымский хан Мамай, захвативший власть. Там вспомнили и о Киевской земле, поэтому Владимир Ольгердович вынужден был платить дань. Наличие на монетах тамги, или по летописи, «ордынского знамения», наглядно показывают ограниченность власти Литвы над Киевом в последней трети ХIV века. Кроме этой татарской «плетенки» существуют несколько изображений на оборотной стороне киевских монет: на аверсе они имеют так называемый княжеский знак, аналогичный изображению, вырезанному на печатках сынов Владимира Ольгердовича. Это дает возможность предположить, что этот знак был гербом киевского князя. А если объяснять его как схематическое изображение храма, то это может подтвердить значение Киева как религиозного центра Руси. Выпуск монет Владимиром Ольгердовичем отражает экономические возможности Киевского княжества и при этом политические амбиции его «Божьей милостью» властелина.

Монета Владимира Ольгердовича

На основе немногочисленных свидетельств постараемся представить облик города в описываемое время. В разные исторические периоды центр Киева перемещался. При литовском правлении был построен замок, где жили Олельковичи. Замок в 1482 году был взят штурмом и сожжен Менгли-Гиреем, а живший там воевода Иван Ходкевич был уведен в плен, где вскоре и скончался. Новый был незамедлительно построен на месте старого «добродеревцами з верху» – жителями Киевского Полесья, слывшими хорошими плотниками. Замок занимал всю вершину горы Кисилевки, стены были его срублены из прочного дерева и укреплены столбами. Разделялся он на 133 участка, или «городни», которую соорудили земляне или жители волостей. Каждая волость или отдельное лицо, строящее городню, имели право на ее внутренней стороне примкнуть постройку для хранения своих пожитков и для собственного помещения во время осады. Над стенами возвышались 15 шестиугольных башен. Они имели три этажа и на каждом бойницы. В двух башнях находились въездные ворота, северные против Щекавицы назывались «Воеводина брама», а противоположные – «Драбская брама». Площадка перед этими воротами имела лобное место, где «каралы на горло» – так называли усекновение головы. На одной из башен помещались большие часы, которыми гордились горожане. За наблюдение за ними и за починку было назначено довольно большое жалование – 15 коп грошей и 5 локтей французского сукна. Его получал один из замковых пушкарей, умеющий обращаться с механизмом. Во внутреннем дворе замка теснились многочисленные постройки: здесь был дом воеводы, ротмистра, командовавшего гарнизоном, 30 казарм, «шпихлер», где хранили порох, ядра, пули, свинец… Главное место занимала «шопа» – место хранения крепостной артиллерии, состоявшей (в 1545 году) из 17 пушек и 100 гаковниц. В замке было 3 церкви, в том числе Св. Николая и католическая часовня. Особо знатные лица могли иметь свое жилище.

Под горой простирался Подол с тесными, крутыми улицами, на которых кипела жизнь. Все дома были деревянными, невзрачными и бедными. Относительной опрятностью отличался армянский квартал со своей церковью и генуэзский торговый двор. Подол неоднократно захватывался, сжигался татарами, да и внутренних причин для пожаров было достаточно. Известен указ, запрещающий зажигать ночью свечки. К тому же они были большой роскошью, как правило, использовали лучину. Этот запрет лег в основу пьесы И. Кочерги «Свіччине весілля». Еще в конце XVI века киевский воевода К. Острожский вкопал около Св. Софии «на горе, межи валы» столб и зазывал на слободу «на оное место, здавна пустое, людей вшелякого стану веры христианской». Но этот призыв не встретил особой поддержки, и заселяться стал этот участок спустя столетие.

Достоверные данные о литовском правлении дают церковные документы, так как на то время Киев был больше духовным, религиозным центром, чем экономическим и военным. По актам Константинопольской патриархии родственник и ставленник Ольгерда митрополит Роман, посвященный в Византии одновременно с общеруським митрополитом Алексием, напрасно пытался закрепиться в Киеве. В летописи читаем: «прийде из Литвы Роман чернец на митрополию и выиде, не приняша его кияне». Однако в конце 1350-х он смог добиться своего как «настоящий архиерей», хотя это вызвало «смуту» и «заставило властелина Литвы стать против христиан и принести им немало беды и кровопролития».

Киево-Печерский монастырь. Гравюра XVII в.

Амбициям Владимира Ольгердовича был нанесен удар после Островского и Белзского договора 1392 года, когда к Витовту перешли все отцовские владения. Тогда у брата Ягайло, Иоанна-Скиргайло был отобран Трокский удел, утрату которого Витовт обещал равноценно компенсировать. Таким возмещением стала Кременецкая волость и Киевская земля, которую новый «владелец» дал слово отобрать у Владимира Ольгердовича. В этом решении проявились личные счеты с киевским князем, оказывавшем помощь Ягайло в его борьбе с Витовтом. Летописец, прислуживавший двору, винит в конфликте князя Владимира, «не желающего покориться князю Витовту». Поэтому тот, наказав Владимира, отобрал вначале Житомир и Овруч, а потом и остаток Киевской земли (1394). Киевский князь напрасно рассчитывал на помощь московского, и как писал тот же автор, «бегал на Москву и тем пробегал отчизну свою Киев». Поэтому Ольгердович закончил свою жизнь в 1398 году в захолустном Копыльском уделе. Местом вечного упокоения князя стал Успенский собор Киево-Печерского монастыря. Об этом свидетельствует его сын Андрей Владимирович, который в 1446 году «приездил в Киев со своей женой и своими детками, и были есмо в Дому Пречистыя (Богородицы) и поклонился есмы пресвятому образу ея, и преподобным отцам Антонию и Феодосию, и прочим преподобным и богоносным отцам печерским, и поклонихомся отца своего гробу, князя Владимира Ольгердовича, и дядь своих гробом, и всех святых старцев гробом в печере. И размыслих на своем сердце: «Колико то гробов, а все тые жили на сем свете, а пошли все к Богу». И помыслил есмь: «Помале и нам томо пойти, где отцы и братия наша». На этой преамбуле к завещанию, написанной в прекрасном литературном стиле, в свое время остановился Михайло Грушевский: «Це простота не грубої невправної руки, а тонкого пера, що передало прості й нескладні міркування князя в прозорій формі, де жодне недоречно слово, жодна зайва подробиця не порушує меланхолійних роздумувань княжої родини під тінню печери». Это подтверждение того, что в Успенском соборе были похоронены и другие Ольгердовичи. Из литературы известно, что среди них был и сводный брат Скиргайло, киевское правление которого оборвалось 24 декабря 1394. Летописец, полагаясь на слухи, «аз того не сведом, заньже был тогда млад, но некии глаголют», связывает смерть Скиргайло с наместником митрополита, монахом Фомой Изуфовым, по предположению иконописцем, давшим князю «зелие отравное пити», когда тот по дороге на охоту заехал к нему. «И князь Скиргайло, того не ведуючи, с того пиру поехал на ловы за Днепр и там в ловах разболелся на канун Крещения, в четверг, и до Киева приехал немочен, болел 7 дней и умер в среду. И кияне понесли его на головах, священники поющие отходные песни, со свечами, из города Киева до Святое Богородицы Печерское; и положен князь Скиргайло, чудный и добрый, подле гроба святого Феодосия Печерского», то есть в том же Успенском соборе. Скиргайло, крещеный по православному обряду именем Иоанн, записан в помяннике Печерского монастыря рядом с Владимиром Киевским, хотя не исключено, что последний приложил руку к смерти своего младшего брата, использовав монастырского наместника. Нужно учесть, что Владимир Ольгердович был очень активным в церковных делах. Во время так называемого «мятежа в митрополии» Владимир, уверенный, что от его решения зависит вакансия престола, заключил в темницу только что утвержденного в Константинополе митрополита Дионисия. Он де «пошел на митрополию в Царьград без нашего повеления». Заточение продлилось до смерти в 1385 году, покоится Дионисий в Антоньевой (Ближней) пещере. В благодарность за злодеяние «отравитель Фома» стал наместником в Св. Софии, в то время как митрополит был во Владимире. Такая ситуация сложилась в начале XIV века, когда митрополит Максим «оставя митрополию и збежа из Киева» во Владимир-на-Клязьме. В результате этого, с разрешения Константинополя, возле Киева – «престола и первым седалищем архиерейским» – возникло место пребывания митрополитов – Владимирское епископство, хотя митрополиты именовались «Киевскими и всея Руси». Стоит обратить внимание на одну деталь описания похорон Скиргайло: «из города Киева до Святое Богородицы Печерское», подтверждающее, что вся жизнь Киева проходила на территории современного Подола.

Нужно отметить, что Киево-Печерский монастырь на то время возобновил свою духовно-просветительскую деятельность. В 1397 году в окружении митрополита Киприана протодьякон Спиридоний переписал Киевскую псалтырь. Рукопись крупного формата, на 228 листах пергамента, ее поля украшали 293 миниатюры. Рисунки отличаются богатым цветовым решением: сюжеты их не только канонические (заимствованные из тогдашней иконописи), но и бытовые, анималистические, батальные, исторические, пейзажные и аллегорические, в них всесторонне отражены жизнь и мировоззрение общества того времени. Миниатюры Киевской псалтыри – высшее достижение искусства XIV века, сохранявшего традиции Киевской Руси. В них нашли отражение также отголоски византийского, а через них и античного искусства, произведения которого получили в Киевской псалтыри самобытную интерпретацию. В ней переписчик приписал: «В лето 6905 списана бысть книга сия Давида царя повеленьем смиренного владыки Михаила рукою многогрешного раба Спиридония протодякона. А писана в граде Киеве». Киевская псалтырь хранится в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург).

Немного позже, через десятилетие, по инициативе тверского епископа Арсения была составлена новая редакция Киево-Печерского патерика.

В русле своей объединительной политики Константинополь стремился к сохранению единой Руськой митрополии, сделав ставку на более верную Москву. Главной опасностью, угрожающей единству митрополии, было соперничество литовского и московского государств за право объединения под своим началом всех руських земель, часть которых принадлежала также Польше, Венгрии, Молдавии. Это противостояние отражалось на состоянии обширнейшей Киевской митрополии, оказавшейся фактически разделенной по границе этих государств. Положение усугублялось тем, что митрополит всея Руси Алексий был по существу главой Московского государства. В результате он потерял возможность посещать свои западные епархии, а великий князь литовский Ольгерд требовал водворения Алексия в титульном городе митрополии Киеве, находившемся под его контролем. Другим вариантом, приемлемым для Литвы, было создание отдельной Литовской митрополии. О «своей» митрополии задумывались и в Москве. Константинополь вначале последовательно вел промосковскую политику, но это привело к недовольству Ольгерда, который писал жалобы на митрополита и угрожал переходом в «латинство». Эту идею поддерживали и союзники Ольгерда, тверские князья. На этом пути сохранить единство Руськой митрополии и всего православного мира было весьма затруднительно. Требовалась коррекция слишком промосковской политики. Для начала Константинопольский патриарх отправил в Литву доверенного человека, который смог бы примирить Ольгерда и митрополита Алексия. Им и стал Киприан. Около 1373 года он был послан в Литву и на Русь для примирения литовских, смоленских и тверских князей с митрополитом всея Руси Алексием. Во время поездки через литовские земли ему удалось найти поддержку у местных князей. В будущем его обвинят в Москве именно за «литовство», но задачи у Киприана были явно более широкие, чем подыгрывать одной из противоборствующих сторон.

В результате усилий патриаршего посла зимой 1373 года тверской князь Михаил отказался от претензий на Владимирское великое княжение, и митрополит Алексий снял с него наложенное ранее отлучение. В Тверь на пустующую кафедру был поставлен новый владыка Евфимий (Вислень). Киприан участвует в этом поставлении. В конце зимы Алексий ставит епископом Суздальским и Нижегородским печерского архимандрита и друга Киприана Дионисия, еще одно яркое лицо церковной истории православия. Литва принимает активное участие в антитатарском движении: «Ходила Литва на татарове, на Темря, и быша межи их бой». Складывается мощная православная коалиция. Основу ее составляли, кроме Москвы, великие княжества Нижегородское и Тверское, Великое княжество Литовское.

Разумеется, возникла необходимость в едином владыке. 1 октября 1389 года Киприан покинул Константинополь и через Киев 6 марта 1390 года прибыл в Москву. Единство митрополии наконец восстановилось и начался, пожалуй, самый плодотворный период его деятельности. Вне реальной юрисдикции Киприана оставалась Галицкая епархия, которая находилась в составе Польши, кроме того фактически независимым оставался новгородский архиепископ, который еще в середине XIV века получил право обращаться непосредственно к Константинопольскому патриарху. Одной из проблем, доставшихся Киприану со времен церковной смуты, была утрата митрополичьего апелляционного суда в Новгороде Великом. Новгородцы с 1385 году, пользуясь слабостью власти первоиерарха при Пимене, перестали принимать митрополита в делах суда, отдав эти прерогативы своему архиепископу. Высокий сан архиепископа делал новгородского владыку практически непосредственно подчиненным патриарху, а выборность его новгородцами устраняла возможность митрополита влиять на церковную политику этого важного региона. Независимость Новгорода, граничащая с автономией, разрушала единство митрополии. Ни усилия патриарха, который в своих посланиях назвал новгородского владыку просто «епископом», ни отлучение, наложенное митрополитом на новгородцев, не возымели действия. Лучше первосвятительского гнева подействовало московское войско, которое в 1393 году вторглось в новгородские земли. Новгородцы митрополита признали, но когда в 1395 году Киприан вместе с патриаршим послом прибыл в Новгород, в праве апелляционного суда было вновь отказано. На этот раз санкций со стороны митрополита не последовало.

Еще хуже обстояло дело с Галичем. Трудно что-либо сказать о судьбе Галицкого митрополита Антония. Его самоотверженная борьба против деятельности Римской церкви не была успешной: фактор силы был не на стороне православного иерарха. Однако благодаря дипломатическим действиям Киприана к концу 1390-х годов ситуация в галицких землях временно стабилизировалась.

В 1395 году, когда армия Тимура (Темир-Аксака) вступила в Московию, по инициативе Киприана из Владимира в Москву была перенесена Владимирская икона Божией Матери, в свое время вывезенная Андреем Боголюбским из Киева. На месте встречи святыни вскоре был основан Сретенский монастырь.

Владимирская икона Божией Матери

Одной из важнейших забот митрополита стало заключение унии с Римской церковью. Киприан в этом в опросе действовал в соответствии с политикой своей византийской партии. Они, в отличие от своих противников, допускавших непосредственное подчинение власти римского первосвященника, придерживались мнения, что соединение церквей возможно, но только после Собора, на котором обсудят догматические расхождения. Необходимость военной помощи «франков» в условиях надвигающейся исламской угрозы делала идею унии условием для выживания остатков некогда Великой империи ромеев. В конце шестидесятых годов экс-император и монах Иоасаф Кантакузин и патриарх Филофей вели переговоры об этом с папским легатом. «Мы согласились с папскими послами, что, если наше учение на соборе окажется не хуже любого латинского, они придут к нам и примут нашу веру; перед Богом осмеливаемся мы сказать, что это действительно произойдет», – писал в 1367 году патриарх Филофей по этому поводу архиепископу Охридскому.

У православных не было сомнения, что византийское богословие, основанное на учении святых отцов, одержит безусловную победу над схоластическим богословием Запада. Так или иначе, но идея собора нашла много сторонников и в западной церкви. Однако попытки ревизии латинского богословия вряд ли могли устроить римских первосвященников. В 1396–1397 годах Киприан находился в Литве, неоднократно вел переговоры с великим литовским князем Витовтом и польским королем Владиславом II Ягайло по этому вопросу. В рамках этой политики митрополит и выдвинул идею проведения собора в Литве, идея унии была нужна и для защиты православия в землях Польской короны. В 1397 году он обратился с этим предложением в Константинополь, но патриарх проведение собора счел не своевременным: Константинополь с 1395 года осаждали войска Баязида. А армия венгерского короля Сигизмунда, поспешившая на помощь осажденным, потерпела тяжелое поражение под Никополем. Патриарх выдвинул условие: руський митрополит, используя свое влияние на польского короля, уговорит его вместе с Сигизмундом Венгерским вновь выступить против осман, и только после этого можно будет говорить о соборе. Не устраивало патриарха и место проведения.

Результатом деятельности Киприана в это время стало распространение власти Киевского митрополита на Галицию и Молдовлахию. По его совету руськие князья в 1398 году послали Византии, находящейся в весьма бедственном положении, 20 тысяч рублей.

25 ноября 1402 года по благословению митрополита был заключен договор великого князя Василия и князей Владимира Андреевича и Юрия Андреевича, Андрея и Петра Дмитриевичей с великим князем рязанским Федором Ольговичем о дружбе, согласии и общей политике в отношении Золотой Орды и Литвы. Активно проводя политику объединения христиан перед лицом угрозы османского завоевания, митрополит Киприан за время своей деятельности (1390–1406) однако ни разу не был ни в Орде, ни в Константинополе, но дважды на длительные сроки (с 1395 по 1397 и с 1404 по 1405 годы) оставался в «землях королевства Польского», то есть в Киеве. В Москве полагали, что основной заботой Киприана «явно было сохранение там православия».

В январе 1406 года он вернулся в Москву, где жил в подмосковном селе Голенищево. За четыре дня до смерти Киприан продиктовал Духовную грамоту, которую велел прочесть во время своего погребения. Почил 16 сентября 1406 года. Тело его было предано земле в Успенском соборе Кремля.

С Киприаном в исторической науке связывают одно из известных приложений к летописям и сборникам XV–XVII веков «Список русских городов дальних и ближних». Протограф «Списка» не сохранился, и судить о нем можно лишь по более поздним редакциям. Самая ранняя из известных, новгородская, написана в середине XV века и находится среди приложений к Комиссионному списку Новгородской I летописи младшего извода. Приложение со списком городов озаглавлено: «А СЕ ИМЕНА ВСЂМ ГРАДОМ РУСКЫМ, ДАЛНИМ И БЛИЖНИМ». Термином РУСКЫИ в XIV веке обозначали принадлежность к Руськой митрополии, традиционно находившейся в подчинении Константинопольскому патриархату. Перечисленные в «Списке» города представляли собой совокупность церковных пунктов, сгруппированных не по этническим или государственно-территориальным признакам, а по принадлежности к той или иной епископии Руськой церкви.

Также следует отметить, что Руськая митрополия не была единой, а с конца XIII века из ее состава периодически выделялись митрополии, получавшие отдельные или комбинированные названия – Литовской, Галицкой, Малой Руси, Киевской, всея Руси. Связь этих митрополий с Константинопольским патриархатом не всегда была прочной. В середине XIV века митрополиты Феодорит и Роман, управлявшие большей частью руських епархий, получали поставление не в Константинополе, а от Тырновских патриархов Болгарской церкви. Периодически обострявшиеся споры о подчиненности епархий епископатам относительно независимой «литовской» и зависимой от Орды «московской» партий перерастали в вооруженные конфликты, наиболее острые из которых решались с привлечением княжеских дружин. Эти проблемы предполагалось разрешить с помощью иеромонаха Киприана. Историки, особенно Б. А. Рыбаков, связывали «Список» с Киприаном, работа над его составлением началась в 1373 году, когда посланник Константинополя иеромонах Киприан ехал на решение территориально-административных споров в митрополию всея Руси. Несмотря на широкую известность «Списка», посвященных ему исследований и связанных с ним публикаций, причина, обстоятельства, время и место создания этого документа остаются неясными. В силу уникальности содержащейся в нем информации «Список» является ценным источником в исследованиях по исторической географии, церковной истории, истории межгосударственных отношений.

Возможным автором Летописи за 1254–1425 годы считают митрополита Мисаила (Пеструча) – митрополита Киевского, Галицкого и всея Руси (1475–1480). Происходил он из рода князей Пестручей. В 1445–1474 годах был архиепископом Смоленским и обращался к московскому великому князю Василию Васильевичу за чудотворной иконой Божией Матери Смоленской. В Москву ее увез в 1404 году смоленский князь Юрий Святославич, восставший против Витовта. Просьбу, переданную через Мисаила, исполнили, и смоленская икона была «отпущена из плена». Когда из Рима в Литву прибыл Григорий, епископ Мисаил был одним из тех архиереев, которые вначале его не приняли. Он писал об этом митрополиту Ионе в Москву, за что заслужил похвалу. Но вскоре православные епископы приняли формально унию, а затем вновь стали православными. После смерти Григория Казимир IV, очевидно, под давлением Польши и Рима, целых два года не утверждал намеченных в преемники Григорию новых иерархов Руськой церкви. В конце концов его выбор состоялся.

Мисаил, став митрополитом, 12 марта 1475, обращается с новым письмом к Папе Сиксту IV. Письмо также подписали киевский князь Михаил Олелькович, князь Дмитрий Бельский, князь Вяземский, Иосиф Солтан, Иван Ходкевич, и другие видные деятели того времени. На это письмо Папа ответил буллой, в которой признал восточный обряд равноправным латыни. Однако польские власти и священники продолжали притеснять православных.

Константинопольский патриарх в 1476 году прислал своего митрополита Спиридона, монаха Афонского монастыря. Однако его арестовали польские власти и не допустили к управлению церковью. Мисаил управлял Киевской митрополией до 1480 года.

Мы уже вспоминали еще об одном киевлянин – Григории Цамблаке (Цамвлах, Семивлах; ок. 1364—ок.1420), писателе и книжнике, представителе Тырновской книжной школы, митрополите Киевском (имел титул «митрополит Литовский и всея Руси»), избранном для православных епархий Великого княжества Литовского.

Григорий, как уже упоминалось, родился в Тырнове, происходил из знатного рода, был предположительно племянником митрополита Киприана. Образование получил в Тырнове и Константинополе. Потом был игуменом монастыря Дечани в Сербии и служил в Сучаве «пресвитером великой церкви Молдавской». Под влиянием Витовта, стремившегося к открытию в своих владениях особой православной митрополии, отдельной от московской, Григорий был избран Собором руських епископов в митрополиты и отправился для посвящения в Константинополь, но там получил отказ. Когда и повторная попытка посольства Витовта в Константинополь оказалась безуспешной, Собор епископов 15 ноября 1415 года рукоположил в Новгородке-Литовском Григория в митрополита Киевского и Литовского. В Москве это разделение митрополии сочли отступничеством Григория; его обвинили в том, что он вступил в единение с Папой; имя его было включено в статью проклятия, провозглашавшегося в Москве в неделю Православия. В 1418 году он отправился с посольством на Констанцский собор, и заявил там, что прибыл единственно по повелению своего князя, подчиняться же Папе не желает. На литургии, которую Цамблак служил в Констанце, присутствовали византийские послы. Это свидетельствует о том, что сан митрополита Григория уже был признан Константинопольским патриархом. Возвратившись в Литву, Григорий основал свою кафедру в Вильно, при Богородицкой церкви. Опасаясь гонений со стороны великого князя литовского и зная отношение к себе некоторых православных епископов, не желающих отделяться от митрополита Московского, Григорий удалился в Сербию, где стал игуменом монастыря Дечан. Согласно летописным известиям умер в Киеве зимой 1420 года.

Сочинения Цамблака пользовались большим уважением и в Московской Руси. Уже в XV веке некоторые его проповеди вносились в сборники церковных поучений наряду с проповедями Иоанна Златоуста и других святых отцов, хотя и без указания автора, а в XVI веке упоминались под чужими именами. Московский митрополит Макарий внес сочинения Григория в свою Четью-Минею, поместив их под разными числами и потом соединив большую их часть в конце июльской книги под заглавием «Книга Г. Самвлака». Как проповедник, Григорий слишком подражал византийским образцам и иногда доходил до такой степени напыщенности, что его сочинения становились маловразумительными. Всего известно около 26 сочинений Григория. Это почти исключительно слова-выступления на различных праздниках или по особым случаям. Большой интерес представляет его «Слово о мучениях Иоанна Нового» в Белграде (ныне Аккерман), имеющее важное значение для исторической этнографии и для истории торговли на южном берегу Черного моря. «Слово» это приложено к сочинению румынского епископа Мельхиседека, написавшего биографию Григория под заглавием: «Viéta si scrierile lui Grigorie Samblacu».

Читатель, возможно, устал от вереницы жизнеописаний этих духовных пастырей… Но позвольте мне хотя бы напомнить об их существовании! Тем более что все они носили титул митрополитов Киевских и всея Руси! О них почти не писали в царское время, так как они были греками, болгарами или бог знает кем. В СССР их не вспоминали – зачем советским гражданам знать о каких-то «необразованных попах», а на Украине как-то не пришло время о них сообщать. Но они-то были! И сыграли немалую роль в становлении духовности и гражданского сознания. Так что терпите! Бог терпел и вам велел! Или пропустите эти страницы.

С 22 апреля 1410 года заботы Фотия были обращены на паству, почти четыре года остававшуюся без митрополита. Он был в ужасе: видя лишения и страдания людей, всюду рассылал послания, писал проповеди. Его 20-летняя служба совпала с трудным временем для второго отечества: не прекратившаяся усобица князей, набеги ордынцев, непогода, засухи и лесные пожары, неурожаи, идущие за этим, голод, болезни были нередким явлением и преподносились как предзнаменование грядущего конца света. Природные бедствия способствовали развитию страданий духовных, распространению разврата и пороков среди мирян и духовенства, церковных неустройств, ересей и прочего…

В борьбе с этим злом прошла деятельность Фотия. Он был образованный пастырь, хорошо знакомый со Священным Писанием, правилами церкви и творениями святых отцов. Найдя свою митрополию разоренной, а имущество после смерти Киприана расхищенным, он начал требовать его возврата, что скоро восстановило против него знать, к рукам которой «прилипли» церковные сокровища. Мало того, старания Фотия раздражали и самого великого князя, в казну которого поступало кое-что с бывших церковных и митрополичьих имений. Хотя вскоре разногласия с князем прекратились, и между митрополитом и Василием Дмитриевичем произошло даже некоторое сближение. Сказались начавшиеся переговоры великого князя с византийским императором Мануилом о браке Анны, дочери Василия, с наследником престола. Через год после приезда в Москву влияние Фотия уже настолько возросло, что многим его недоброжелателям пришлось бежать за пределы Московского княжества. Но при улаживании дел Фотия в Москве неприятности начались в литовских землях его митрополии. В результате политики, проводимой королем Владиславом, начались притеснения православных на Киевщине и Подолии, соединенных с Польшей в 1412 году. Вскоре ущемления православных, в связи с предоставлением исключительных прав католикам, начались и в Литве. Поэтому и началось очередное движение за отделение от Москвы литовской части Киевской митрополии. После того как неоднократные просьбы Витовта перед Константинопольским патриархом об учреждении самостоятельной митрополичьей кафедры для Литовского княжества отказались уважить, собор литовско-руських епископов, по указанию Витовта, избрал своего независимого митрополита (1415). Попытка Фотия помешать избранию окончилась для него плачевно: он был ограблен во время путешествия в Литву, наместники его изгнаны, а их места заняли княжеские управители.

В это время была составлена опись городов и селений, долженствующих войти в состав Литовской митрополии. Разделение Киевской митрополии, находящейся в Москве, было вполне обосновано вследствие политических устремлений Витовта и ускорено просчетами Фотия: его пристрастие к монашеству и к уединенной жизни, предпочтение Москвы Киеву, где он почти не бывал, нерадение о литовских областях, где был лишь дважды за все годы, управление ими через наместника вполне оправдывают Витовта. Но существование Литовской митрополии было непродолжительным, избранный в 1415 году литовский митрополит Григорий Цамблак через четыре года скончался, а нового митрополита Витовт не назначил, и Фотий с его соизволения вступил в управление литовскими парафиями.

Став приближенным к московскому князю, митрополит принял живое участие в сложной политике княжества, к которому привык, хотя после 1419 года стал чаще посещать свою паству на западе. Неоценимую услугу он оказал новому великому князю московскому – 13-летнему сыну Василия Дмитриевича (†1425), впоследствии ослепленному и получившему прозвище Темного. Фотию удалось помирить князя с его дядей, Юрием Дмитриевичем, благодаря стечению обстоятельств: отъезд из Галича, куда митрополит явился в качестве посла к Юрию, совпал с началом эпидемии в городе… Расценив это как дурной знак, испуганный Юрий бросился за Фотием, вернул его в город и поклялся примириться с племянником. А между тем мор пошел на убыль, и это в очередной раз продемонстрировало чудесные силы митрополита.

Фотий скончался 2 июля 1431 года и был погребен в Московском Успенском соборе. В 1472-м, по случаю перестройки собора, гроб его был извлечен вместе с гробами святителей Ионы, Феогноста и Киприана и затем вновь похоронен там же; здесь он находится и поныне. 27 мая 1472 года считается днем обретения мощей четырех упомянутых святителей и их канонизации, которая празднуется и в настоящее время.

Рассказ об этих болгарах, приглашенных из Византии, свидетельствует о том, что в трудные исторические моменты Киева и Руси власти отнюдь не гнушались приглашением «варягов», и иногда это помогало.

Жизнь в господских имениях сельских жителей и вольных людей особо рассматривать не будем – они мало связаны с городской жизнью. А вот образ жизни купцов и вообще торгового люда будет весьма любопытен, так как от них зависело развитие городов, в том числе и Киева. В Литве и Западной Руси селения, в которых происходили торги и ярмарки, имелись гостиные дворы, лавки, винные, пивные и медовые корчмы, назывались местами (мистами). Они располагались вблизи замков или военных острогов, либо вокруг центральных господских дворов. Существовало немного крупных городов (мист), обыватели (мещане) которых занимались торговлей или ремеслами. Такими были Вильнюс, Ковно, Луцк, Киев… Были и торговые села, где продажа товаров совмещалась с земледелием, но они тоже выходят за круг наших интересов. Мещане крупных торговых «мист» платили общий «плат» за освобождение от всяких тягловых повинностей и за предоставление им самоуправления по Магдебургскому праву, которое им пожаловали с конца XIV века. Кроме того, они выплачивали налог за усадебные места (подымщина), прутовое и промысловые налоги – их много и они разные. Например, куничное с домов, где пиво и мед варят и продают, корчемные пенязи или капщину с домов, где шинкуют алкоголем… Также мещане облагались военной повинностью, то есть выставляли столько ратников с каждого места, сколько было договорено. Но главное, они обладали правом вольного выхода из своего города, то есть считались свободными людьми.

Совершенно иное, исключительное положение в городах и местечках занимали расселившиеся в них евреи, прибывшие из Польши и других стран Западной Европы. Их права подтверждались грамотами Витовта, пролонгируемыми и его преемниками. В общем, евреям даны были не только личное и имущественное обеспечение, но и значительные преимущества перед мещанами-старожилами. За убийство еврея полагалась смертная казнь и конфискация имущества, за нанесение побоев – штраф в пользу великого князя и вознаграждение пострадавшему в том же размере, какое полагалось шляхтичу. К ним нельзя было обращаться в субботу и праздничные дни. Так как евреи хоронили своих покойников в определенных местах, нельзя было чинить им препятствия в этом щекотливом вопросе. Запрещалось, согласно декрету, обвинять евреев в употреблении христианской крови. В большинстве своем они занимались ростовщичеством, поэтому существовало множество мер по защите этого промысла. Все внутренние дела они решали сами, только по иску христианина их судил господарь или его наместник, как в Киеве. Некоторые еврейские общины, например Трокская, получили Магдебургское право, обособлявшее их от остального поселения-места.

Пользуясь такой защитой, евреи расселились по всему Великому княжеству Литовскому и особенно массово на руських землях, что вызвало в конце XV века ответную реакцию. В 1495 году великий князь Александр приказал «жидову з земли вон выбити». Изгнание коснулось всех общин ВКЛ, в том числе и Киева. Ссуды, данные евреями под залог недвижимости, велено было должникам вносить в скарб, а ссуды на движимость погашались. Только принятие ими христианства спасало от этих репрессий. Хоть мотив изгнания был религиозный, но возник он, несомненно, на экономической почве. Гонения продолжалось недолго – всего восемь лет. Торговля затихла, так как непредприимчивые литовско-руськие купцы, не имея конкуренции, стали повышать цены, а то и вообще ленились искать рынки сбыта. Поэтому Александр, посоветовавшись с радой, вернул евреям все права. Экономическое засилье евреев очень возмущало литовско-руськое общество. Михалон Литвин писал: «В эту страну собрался отовсюду самый дурной из всех народов – иудейский… народ вероломный, хитрый, вредный. Он портит наши товары, подделывает деньги, печати, на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы». Еще резче писал Себастьян Клёнович в своей поэме «Roxolania»: «Ты спросишь, что делает жид в этом главном городе? А то же, что делает волк, попавший в полную овчарню. Посредством долгов к нему попадают в заклад целые города; он утесняет их процентами и сеет нищету. Червь медленно точит дерево и понемногу съедает дуб. От моли погибают ткани, от ржавчины портится железо. Так жид-тунеядец съедает частное имущество, истощает общественные богатства».

Приведенные отрывки из литературных произведений были не единичны. Преуспевание евреев в Литовском княжестве было обусловлено теми же причинами, что и в других землях: они отличались необыкновенной живостью и изворотливостью, знаниями, энергией и умением собирать капиталы и пускать их в оборот. Коренное христианское мещанство не отличалось такой коммерческой жилкой. Например, в те же века отсутствие евреев в Московском царстве тормозило экономику и его развитие. Богатые мещане Вильнюса, Полоцка или Киева не прочь были торговать и промышлять, но непременно дома, не отрываясь от жены и домашнего очага, не так, как их конкуренты-иудеи, стремившиеся поспевать всюду, где присутствовала хоть малейшая возможность прибыли.

Способностью ссужать большие деньги евреи снискали себе покровительство и у аристократов, и у правителей. Именно поэтому у Витовта евреи получили первые серьезные привилегии. Князь и его придворные начали жить на широкую ногу в счет будущих поступлений, прибегая к кредиту у евреев. Одалживая у них деньги, Витовт представлял широкую возможность их возмещения с разных доходных статей. Наследники его также сдавали на откуп или «в аренду» мыта и корчмы. Местные старожилы не желали браться за это хлопотное дело, тем более в стороне, на большой торговой дороге, в «гостинце» или на постоялом дворе. Так же было и с мытом, для которого надо было всегда уезжать на границу, держать сторожей – в общем, тоскливое и непривычное дело. Поэтому литовские правители, вне зависимости от ранга, предпочитали иудея – корчмаря и мытника – всякому другому. Принимая на откуп казенные доходы, евреи обычно давали значительные суммы наперед, даже на годы. Такие откупщики стали положительно необходимостью для Литовско-Руського государства, которое в силу исторических обстоятельств было вынуждено жить в счет будущих доходов. Необходимость жить в долг обессиливает государство, ведет его к гибели. Как жаль, что это не понимают в Украине и в XXI веке. Но и литовская государственная казна помогала иудеям обогащаться. Безусловно, это не касалось всего еврейского населения, где социальное неравенство было выражено значительно сильнее, чем у христиан. Не нужно забывать, что евреи создали банки и акционерные предприятия, в которых, часто нелегально, принимали участие и представители аристократии, не гнушаясь лишним заработком. Особо не афишируя, они покровительствовали евреям и поддерживали их гешефты законодательством. Один из оборотистых финансовых дельцов Авраам Юзефович смог стать при великом князе Александре земским подскарбием, то есть министром финансов.

Расскажу о нем подробнее. Авраам брал на откуп таможенные доходы, арендовал монетный двор, так как был подскарбием. Обладая большим богатством, он дал в долг великому князю огромную по тем временам сумму – 10000 червонцев – под залог города Коана и дворца в нем. Человек энергичный и одаренный, Авраам Юзефович сделал очень много для улучшения финансового положения Литвы и, как писали о нем, был «заметной величиной среди служилой шляхты». Крестившись, Авраам получил дворянство и герб с приставкой к фамилии «Ястржембец». Его потомство дало род Абрамовичей, к которым и перешел этот герб. Михель Юзефович, брат Авраама, был одним из крупнейших откупщиков своего времени. В его ведении были города Брест, Могилев, Витебск, Гродно, Луцк, Владимир… Это был человек выдающейся предприимчивости и редкой деловитости, благодаря чему и нажил громадное состояние. В 1514 году король Сигизмунд особым указом назначил Михеля старшиной над всеми литовскими евреями. А в виду его больших заслуг перед королем он получил дворянство без перемены вероисповедания, и в отличие от Авраама оставаясь иудеем. Единственный случай в истории Польши! И это случилось в 1525 году.

Еще одна забавная история, как один еврей стал королем Польши… Правда, на одну ночь! В XVI веке некий Шауль Валь из Падуи приехал в Брест-Литовский, разбогател и стал откупщиком. Король Стефан Баторий выдал ему привилегии на добычу соли и продажу ее по всей Литве. Этим он и стал известен.

В 1587 году в Польше было междуцарствие. Незадолго до этого умер король Стефан Баторий, и магнаты со шляхтой собрались в Варшаве для избрания нового короля. Сразу же возникли разногласия. Одни хотели избрать эрцгерцога Максимилиана Австрийского, другие – шведского принца Сигизмунда, третья партия стояла за Федора, сына Ивана Грозного. В сейме ожесточенно спорили, кричали, ругались. И тогда – гласит предание – встал с места Николай Радзивилл и сказал: «Успокойтесь, господа, перестаньте спорить! Изберем королем Шауля». Вероятно это была попытка успокоить делегатов, и паны согласились разойтись по домам, избрав до утра – на одну только ночь – королем Польши Шауля Валя.

В другом варианте этой легенды сказано, что у собравшихся не было выбора: по закону они обязаны были в тот же день выбрать нового короля, вот они и избрали Шауля Валя на одну ночь, чтобы наутро продолжить свои споры. Как бы там ни было, но, став королем, Валь тут же велел занести в книги разные льготы евреям. На другое утро он пришел в сейм и уговорил всех избрать истинным королем принца шведского. Тот был избран и благополучно царствовал сорок шесть лет под именем Сигизмунда III.

Признав за боярской знатью их высокое политическое значение, великокняжеская власть оказалась зависима от нее. Совместное правление сделалось своего рода основным законом Великого княжества Литовского, выведя его за рамки абсолютизма. Нет, не уния с Польшей создала могущественный и влиятельный класс литовского панства. Генезис его прослеживается еще в самом начале формировании княжества. Также зародыш сеймов виден в совещаниях великого князя с боярами в важнейших политических моментах уже в XIV веке. Не все военно-служилые землевладельцы княжества смогли утвердить во всей полноте право собственности по отношению к своим имениям (plenum jus et dominium). Это удалось только крупным и влиятельным, получившим имя в латинских документах barones, proceros, а в руських – старших, лучших бояр, а затем панов. Эти представители становились шляхетным сословием, так называемыми земянами или боярами-шляхтичами.

Юридическое обоснование шляхетскому сословию положил Городельский привилей 1413 года, предоставивший права польской шляхты лишь католикам Литвы и Руси. Ягайло в 1432 году и Сигизмунд через два года даровали руським князьям, панам и боярам те же шляхетные права и вольности, независимо от вероисповедания. На них, обитавших в пограничье, выпадало значительно больше тяжких военных обязанностей. Круг шляхты ВКЛ благодаря этим привилеям значительно расширился, а их признаком стала не только принадлежность к тому или иному гербу, но и простая боярская служба без герба. Это вызвало некоторую путаницу, где простой земледелец, а где шляхетный… Лишь в 1522 году данное положение нашло законодательную формулировку: шляхтич мог доказать свою принадлежность с помощью двух шляхтичей, которые под присягой должны доказать, что он одного рода с ними от прадеда и деда и их брат по крови. Если же он не мог предоставить двух, а только одного шляхтича, то должен был сам лично подтверждать свои показания под присягой. Это для тех, у кого отсутствовали старинные листы властелинов, подтверждавших это давнее право.

В шляхетство могли возвести и представителей других национальностей. Так на торжественном праздненстве в 1525 году король Сигизмунд возвел в шляхетное достоинство своего мытника еврея Михеля Езефовича, учитывая заслуги его покойного брата Авраама. Помимо всех прав Михель Езефович пользовался гербом «Лелива», перстнем, цепью и другими «рыцарскими» знаками. Принимали в это сословие и татар, поселившихся в западных частях Литвы и активно участвовавших в походах. Многие из них были «казаки», «што людей не мают», а некоторые даже сидели на огородах, не имея пашен. Татары делились на стяги, которыми командовали хоружие из татар, а казаки ставились под начальство хоружих со своими атаманами. В тех местах, где население татар было рассеяно, они ходили в походы вместе со шляхтой. Это свидетельствует о том, что тот, кто шел на войну со своим снаряжением и конем под руководством князя, пусть и самого незначительного и низкородного, становился шляхтичем. Поэтому во время Богдана Хмельницкого крестьяне, повоевавшие под его знаменами, с полным основанием считали себя казаками. В ВКЛ такое положение существовало издавна.

Бояре-шляхта, земяне и татары держали под господарем земельные имения на разных условиях. Главным была служба великому князю, который единолично решал все территориальные и имущественные вопросы. Каждый шляхтич с определенным количеством слуг, учитывая размеры имения, должен был становиться под поветовое знамя под началом местного хоружего. Имение, все равно какое по рангу, отбиралось у владельца, если он не являлся на военную службу или проходил ее неисправно. Вследствие этого шляхтич обязан был служить только своему господарю, дающему землю. Но великий князь мог передавать имения бояр-шляхты в составе других земель во владение другим князьям, у которых они должны были нести службу. Мелкие земледельцы выезжали в поход самолично, но на добром коне и в полном вооружении – «зброи», как полагалось; иные выезжали сам-друг, сам-третий и тому подобное с «почтом» слуг. С начала XVI века военная повинность уже регулировалась сеймовыми «ухвалами», то есть постановлениями, причем за основу принималось количество крестьянских служб в шляхетном имении. Кроме военной общей повинностью шляхетных имений были замковая, дорожная и мостовая, то есть обязанность выставлять работников для их строительства и ремонта. Некоторые князья, например Острожский, сами строили и чинили свои замки и собственные стратегические укрепления. Их к этому вынуждало пограничное расположение владений.

Похожее положение (с княжескими и господскими имениями) занимали церковные владения. Привилей Ягайло 1387 года освободил их от податей, но сбор возобновился во время напряженных военных действий с Москвой и татарами. Киево-Печерский монастырь выставлял со своих имений 10 человек «на конях и в зброе». Статут 1529 года утвердил общее правило: церковные имения обязал держать бояр и слуг, имевших участки земли и бывших военнообязанными.

Один из ключевых моментов истории Киева – это получение в 1497 году от ВКЛ Александра Казимировича Магдебургского права.

Магдебургское право возникло в немецком городе Магдебурге, а впоследствии распространилось в Европе и стало символом городского самоуправления.

Относительно завершенный вид Магдебургское право приобрело в XIII веке. Его получили вначале города Восточной Германии, а впоследствии – Восточной Пруссии, Силезии, Чехии, Венгрии, а далее Польши, Литвы и, как ее части – Украины.

У нас Магдебургское право распространилось в XIV–XV вв. Согласно ему все города Украины делились на три категории. К первой относились города, получившие Магдебургское право от литовских князей, польских и венгерских королей. Преимущественно это были города Правобережной Украины. Раньше других оно было предоставлено городам Закарпатской Украины, которая в то время входила в состав Венгрии. Уже с 1329 года оно действовало в Хусте, Вышково, Тячеве, а позже в Сянке, Львове, Каменец-Подольском, Луцке, Кременце, Житомире, Мукачево, Киеве. Во вторую категорию входили города, получившие Магдебургское право от их владельцев. Так, князья Вишневецкие в XVI веке подарили его Лохвице, Лубнам, Пирятину, Прилукам. К третьей категории относились города, которым Магдебургское право было предоставлено грамотами гетманов после присоединения Украины к Московскому государству. В 1752 году Магдебургское право было даровано гетманом Разумовским Полтаве, 1758 – Новгород-Северскому. К концу XVIII века его получили почти все города Левобережной Украины. Грамоты гетманов в основном подтверждали права городов Украины на самоуправление, которое они получили еще под литовским и польским господством.

По уровню управления города Украины были магистратские и ратушные. Магистратское самоуправления считалось более самостоятельным. Ратушу, как орган городского самоуправления, в конце XVIII века имели почти все города Левобережной Украины.

Мещанство получило свои органы самоуправления. В крупных городах это был городской совет (магистрат), как правило состоявший из войта, его помощников (бурмистров) и двух коллегий – совета (райцы, ратманы, советники) и лавы (лавники, заседатели), которых избирало мещанское население.

Жители городов, имевших Магдебургское право, были юридически свободными. Они выполняли как общегосударственные повинности, так и те, которые определяла городская власть. Такая система местного самоуправления освобождала город не только от судебной, но и от административной власти собственника, на земле которого город находился. Мещане освобождались от всех повинностей в пользу собственника. Из общегосударственных повинностей основной была военная, а также ремонт и содержание фортификационных укреплений.

По убеждению великих литовских князей, Магдебургское право содействовало преуспеванию городов и умножению в них населения. Из прежних повинностей у горожан оставались военная (выставлять ратников), серебщина и ордынщина, которые мещане обязаны были платить «безо всякой вымовы» всегда, когда этот налог налагался господарем на военные нужды. Для «полепшенья» мест и их «оправы» им жаловались разные доходные статьи. Мещане имели право выстроить ратушу, а в нижних помещениях иметь «крамницу», хлебные «ятки» (закрома), «камору пострыгальную» для стрижки сукон, «бочку мерную» для сыпучих и «медницу мерную» для жидких продуктов. Там, где приезжало много купцов-гостей, миста получали право построить гостиные дворы. Давалось право держать трактиры или харчевни.

Что касалось винных корчм, то великий князь либо сдавал их в откуп, либо предоставлял право держать их отдельным мещанам, которые вносили обычную плату. Иногда и мисто брало корчмы в аренду, сдавая их своим горожанам. Безусловно, эти, как и другие «хлебные» места, доставались в первую очередь приближенным бургомистра или войта. Он стоял во главе города, первоначально назначаемый, а со временем избираемый. Должность войта была доходной: он обычно получал третий грош с «вин» и вообще с судебных доходов, одну-две корчмы вольных и тому подобное, но за это был обязан нести военную службу. Войт с посполитыми избирал райцев, советников в количестве 6, 12 и даже 24, как, например, в Вильнюсе. Выбирали из своих бургомистров.

Войт, райцы, бургомистр разбирали гражданские и уголовные дела: кражи, проливание крови, избиение и другие злодейства. Только дела о гвалте (нападении на дом), поджоге, разбое, насилии над женщиной могли судить исключительно присылаемые урядники. В ряде городов суд состоял из рады (бургомистр и райцы) и лавы (войт и лавники, то есть присяжные). Но рада была больше административным, нежели судебным учреждением. Евреи составляли исключение, группируясь в самоуправляемые общины. Они выбирали старших, которые под председательством доктора (раввина) составляли коллегию, налагавшую различные наказания на провинившихся, а также разбирала гражданские дела. В ведении раввина и старших находились кантор, школьник и резник, состоящие на иждивении общины. По уголовным делам евреи были подсудны или киевскому князю, или воеводе. Еще во время правления Витовта много внимания уделявшего пограничным местам, евреи Киева пользовались большой благосклонностью, особенно как сборщики податей и пошлин. Помимо предприимчивости они отличались от остального населения еще и грамотностью. Даже искушенный читатель забыл, что среди христиан хорошо писать, а тем более считать, умело лишь духовенство. Увы, с тех далеких времен сохранилась неприязнь к «дюже грамотным» – шляхта получать образования считала ниже своего достоинства.

В XV веке даже возникла поговорка: «Учение исходит из Киева», так как иудейская община насчитывала здесь немало ученых. Особенно известен Моисей бен Яков Ашкенази га-Голе (1449–1529). Он считается старейшим еврейским литератором Восточной Европы, поэтому расскажу о нем более подробно. Моисей, человек слабого здоровья, всю жизнь провел в лишениях. Отсюда его прозвище – га-Голе (Изгнанник). До 30 лет овладевал науками в Константинополе, где и женился на дочери своего учителя Авраама Царфати. С ней га-Голе перебрался в Киев, где вскоре основал свою школу и начал писать книги. Лишь небольшая часть из них дошла до наших дней. Он всегда напряженно работал – даже во времена странствий – и создал много сочинений в период «бедствий для несчастных овец Израилевых». Во время набега Менгли-Гирея дети га-Голе были вывезены. Уважая его ученость, деньги на выкуп детей собирали все общины Литвы, и вскоре семья воссоединилась. Но счастье было недолгим. В 1495 году, по указу князя Александра, как мы уже упоминали, все евреи были изгнаны из литовских городов. Так Моисей оказался в Крыму, где был встречен с большим почетом местной общиной Кафы, которая избрала его своим духовным отцом. В этом городе тогда ютились евреи – выходцы из многих стран. Они молились по разным ритуалам, из-за чего часто возникали споры и разногласия. Моше Изгнанник примирил всех, написал устав общинного устройства, которому все подчинились, и составил общий «молитвенник ритуала Кафы» для всей общины. Позднее об этом писали: «Ритуал этот основан на авторитете всестороннего ученого, выдающегося судьи… и раввина по имени Моше Изгнанник блаженной памяти, из изгнанников города Киева, про который недаром говорится: «Из Киева идет свет и учение»». Там в Кафе он и закончил свои дни.

XVI век – век расцвета талмудических школ. Наиболее известными раввинами-талмудистами были Шалом Шахна, Моисей Иссерлис, Соломон Лурия. Последний занимал пост раввина в Остроге и написал комментарии ко многим книгам Талмуда под заглавием «Соломоново море». Также известным толкователем Закона был раввин Давид Галеви из Львова.

Но вернемся к более раннему периоду. В середине IХ века знаменитый создатель славянского алфавита Кирилл обнаружил в Херсонесе (сейчас в районе Севастополя) еврейскую общину, в состав которой входили хазары, принявшие иудаизм. Кирилл даже выучил в Херсонесе иврит и начал на нем писать и читать книги. Евреи селились в Согдии (Судаке), Солхате (Старом Крыму), Алусе (Алуште), Алубике (Алупке), Грузиве (Гурзуфе) и в Кафе (Феодосии), где построили в 909 году большое здание синагоги. На мраморной доске внутри было написано: «Мудростью строится дом и разумом утверждается. Да пошлет Всевышний избавителя для собирания Израиля». До Х века хазары владели обширными районами Северного и Центрального Крыма. Государственной религией в Хазарии был иудаизм, и в хазарскую часть Крыма от насильственного крещения бежали евреи из Византии. В 1016 году византийцы разгромили там последние хазарские укрепления, а исповедовавшие иудаизм хазары, очевидно, растворились среди еврейского населения, которое продолжало жить в Крыму. В 1239 году в Крым вторглись монголы, завладели большей частью полуострова, и крымский улус вошел в Золотую Орду. После ее распада образовалось независимое Крымское ханство со столицей в городе Солхат, который имел и другое название – Кырым. Отсюда и сегодняшнее наименование полуострова – Крым. В Солхате была еврейская община, и жил там в XIV веке ученый Авраам Кирими: его комментарий к Торе – «Язык истины» – является самым ранним из дошедших до наших дней оригинальных произведений евреев Крыма. В городе была синагога, и из нее сохранился свиток Торы, на котором впечатляет дата – 1300 год.

В то время через Кафу шел торговый путь из Италии на Кавказ. В городе была большая еврейская община, и путешественник XV века насчитал там две синагоги и много еврейских домов. В 1473 году великий князь московский Иван III решил сблизиться с крымским ханом Менгли-Гиреем, чтобы не допустить его союза с Литвой. Для этого он попросил богатого и влиятельного еврея Хозе Кокоса из Кафы передать «челобитную грамоту» хану и уговорить его на союз с Московией. В ответном письме на иврите Кокос сообщил Ивану III, что дела продвигаются успешно, и к Менгли-Гирею отправилось специальное посольство из Москвы. По дороге послы заехали в Кафу и попросили Кокоса от имени великого князя продолжить свое посредничество, за что пообещали княжеское «жалование». Послы передали также просьбу Ивана III, чтобы Кокос ему «жидовским письмом грамот бы не писал, а писал бы грамоты руським письмом или бесерменским». Хозе Кокос помогал выкупать пленников-московитов, покупал для князя драгоценные камни, даже сватал его сына за дочь одного из крымских ханов, а Иван III благодарил его, извинялся за «легкие» подарки и передавал через своих послов «Кокосу жидовину»: «Как ты наперед того нам служил и добра нашего смотрел, и ты бы и ныне служил нам, а мы, аж Бог даст, хотим тебя жаловати».

В 1475 году турецкие войска взяли Кафу, и Крымское ханство стало вассалом Турции со столицей в Бахчисарае. Польские короли заключили договоры с крымскими ханами, и купцы из Польши и Литвы – в их числе и евреи – безо всяких ограничений привозили свои товары в Крым. В Крымском ханстве евреи возделывали сады и виноградники, торговали и занимались ремеслами, выделкой кож и огородничеством. В XVII веке путешественник отметил, что Мангуп, «неприступный город в Крымских горах, населен евреями».

В 1783 году Российская империи завоевала Крым, и все крымские евреи оказались ее подданными. Они делились на две группы: евреи-ашкеназы – выходцы из Польши и Литвы, сохранившие прежний образ жизни, и особая группа евреев, которых стали именовать «крымчаки». Это была смешанная еврейская группа сефардо-ашкеназского происхождения, в состав которой на протяжении веков вливались волны евреев-переселенцев из Вавилона, Византии, Хазарии, Италии, с Кавказа, из Турции, Персии, Польши, Литвы и Украины. Они называют себя «срэл балалары» или «бане исраэл» – «сыны Израиля», и многие фамилии крымчаков говорят о странах, откуда они пришли в Крым. Фамилии Анджело, Конфино, Ломброзо, Пиастре ведут свое происхождение из Италии и Испании; Гурджи – из Грузии (по-турецки «гурдам» – Грузия); Ашкенази – из Германии (евреи называли Германию – «Эрец Ашкеназ»); Ляхно – из Польши («лях» – поляк); фамилии Токатли, Ханбули, Измерли – из Малой Азии. Крымчаки переняли у крымских татар их обычаи, быт, одежду и язык. Они говорили в обиходе на особом диалекте крымско-татарского языка, но молились они на иврите, и вся их письменность тоже была на иврите.

Крымчаки занимались земледелием и садоводством, делали седла и шили шапки, торговали кожаными изделиями, хлебом, шерстью и фруктами. Исследователь быта крымчаков писал о них: «Крымчаки почти все высокого роста, смуглого цвета, статны и стройны. Во взгляде их и осанке выражается прямота. Они вежливы и ласковы. Образ жизни их до крайности прост и воздержен. Привязанность к семейному очагу чрезвычайно сильна, а чистота нравов – везде и повсюду примерная. Отец семейства пользуется неограниченной властью: жена и дети повинуются ему беспрекословно. Ссоры и споры между крымчаками разбираются старшими в семействе, а в особенно важных случаях – раввином. Вообще эта горсть евреев отличается своим поведением: ни места заключения, ни Сибирь не знают ни одного крымчака». Так как крымчаки одевались так же, как и крымские татары, отличить их можно было лишь по бороде и пейсам. Их жены появлялись на улице с ног до головы закутанные в белые покрывала; подобно татаркам, они подкрашивали брови в черный цвет, использовали белила и румяна, украшали себя кольцами, браслетами и ожерельями из серебряных и золотых монет. Свои дома крымчаки строили окнами во двор, а на улицу выходила глухая стена. Семейная жизнь у крымчаков отличалась чистотой и разводы случались очень редко. Перед свадьбой жених и невеста покупали места на кладбище, одно возле другого, чтобы и после смерти быть неразлучными, и вдовы не выходили замуж во второй раз. Крымчаки постоянно собирали деньги на благотворительные цели, нищих среди них не было. Перед каждой субботой бедные евреи получали немного денег, по несколько фунтов хлеба, муки и крупы, и такое количество дров, какое они могли унести с собой. На общественные деньги выдавали замуж девушек из бедных семей, хоронили неимущих, содержали вдов и сирот. В Карасубазаре было три синагоги крымчаков, и в них хранилось около двухсот свитков Торы. К своему раввину крымчаки относились с большим почтением и называли его «рабби», а после вечерней молитвы шли к нему в дом и учили там Талмуд.

По сей день на улице Ярославов Вал, что в Киеве, стоит Караимская кенасса, сооруженная по проекту Владислава Городецкого. О ней следует рассказать более подробно. Караимы называли евреев «раббанитами», то есть сторонниками раввинских авторитетов, но в татарских документах и тех, и других именовали одинаково – «иехудилер» – евреи. В разговорном языке крымские татары называли евреев-раббанитов «зюлюфлю чуфутлар» – «евреи с пейсами», а караимов они называли «зюлюфсюз чуфутлар» – «евреи без пейсов». Караимы – это представители иудейской секты, которая возникла среди евреев Багдада в VIII веке. В отличие от евреев-раббанитов караимы признают только законы, изложенные в Торе, то есть Письменный Закон, который Моисей получил в записи от Бога на горе Синай. Но караимы не признают Устный Закон, полученный Моисеем от Бога на словах, который передавался устно, из поколения в поколение и впоследствии был записан в Талмуде. Отсюда и возникло название – караимы, в буквальном переводе «читающие», то есть читающие Письменный Закон. Со временем караимы составили особый свод религиозных предписаний, и потому их образ жизни всегда отличался от традиционного образа жизни евреев-раббанитов.

В XII веке еврейский путешественник Птахия из Регенсбурга обнаружил караимов в степях Северного Причерноморья, в «земле кедаров» – половцев и печенегов. Караимы по субботам не выходили из своих домов и не резали хлеб, субботние вечера проводили в темноте. В ХIII веке многие караимы переселились в Крым из Византии, их центром стал город Чуфут-Кале – по-татарски «Еврейская крепость», который они называли «Сёла гаиегудим» – «Еврейская скала». В 1392 году великий князь литовский Витовт разбил крымских татар и угнал на север многих пленников, среди них были и караимы. Их поселили в Троках (теперешний Тракай возле Вильнюса), в Луцке, в Галиче, возле Львова, а позднее они расселились по другим городам Волыни, Подолии и Литвы. В переписи населения Луцка за 1552 год указаны «жидове, которые слывут караимове – Авраам Шмойлович, Богдан Мошеевич, Нисан Родкевич, Моисей Агронович, Иегуда Данков сын» и указаны «жидове-рабанове – Шмойло, Герцко, Мордуш, Ицка, Мошко, Песля вдова».

Отношения между караимами и евреями-раббанитами частенько становились напряженными. Караимы не заключали браков с раббанитами, по субботам не заходили в их дома. Еще в Киеве Моше Изгнанник написал критическую книгу о религиозном кодексе караимов, а те «пришли в содрогание и очень этим огорчились». Но, несмотря на ожесточенные споры, судьба караимов и их «соседей по вере» была поначалу одинаковой: и тех, и других изгнали из Литвы в 1495 году; и тех, и других убивали. При разных правителях караимы пользовались одинаковыми правами с прочими евреями, платили одинаковые налоги и страдали от одних и тех же ограничений. Но нужно отдать им должное – вера запрещала им обманывать, и вполне обоснованно считалось, что они отличались «примерной честностью, хорошим поведением и спокойным характером». Поэтому многие феодалы и правители держали при себе казначеями и финансистами представителей именно этого народа.

Чтобы доказать полное отличие от евреев, караимский ученый Авраам Фиркович собрал большую коллекцию старинных еврейских рукописей в Крыму и на Кавказе. Многими подделками и приписками в этих рукописях, а также исправлением дат на могильных памятниках Фиркович пытался доказать, что караимы пришли в Крым за несколько столетий до новой эры, не имеют никакого отношения к Талмуду и заслуживают иного отношения, нежели евреи-раббаниты. Этот довод он изложил правительству, и в 1863 году караимы, не разделявшие «талмудических заблуждений» евреев и отличавшиеся от них «по образу жизни», получили равные права с прочими жителями Российской империи. С этого момента их стали именовать в документах не «евреи-караимы», а просто – «караимы». Их не трогали во время погромов, а это служило лучшим доказательством того, что «русский народ не считает караимов евреями и не признает их врагами человечества, как евреев».

Кроме большой общины евреев-раббанитов в Киеве жили и караимы. Документов того времени осталось очень мало, хочется привести некоторые из них. Вот грамота от 4 октября 1497 года: «Сам Александр, Божею милостью великий князь Литовский, Руский, Жимоитский и иных, воеводе Киевскому, князю Дмитрию Путятичу. Што есмо перво сего писали до тебе, абы если обыскав, где землицу пашенну и дал к монастырю в Киев к Святому Николе Пустыньскому, и ты к нам всказав, штож еси обыскал землю пашенку пустую жидовскую, на реце Борщовце, што держал жид Огронович, и дал еси к монастырю; и всказал еси к нам, чтож тая земля давно лежит пуста, а наследку того жида не остало никого. И присылали к нам старци того монастыря Святого Николы Пустынского, чолом бьючи, абыхмо им тую землю жидовскую дали. Ино, коли то земля не наша городская, а пустая жидовская, и мы тую землю пашенку жидовскую на Борщовке дали им, к монастырю Святого Николы Пустынському: нехай они тую землю держать к монастырю и пашут, со весим, по тому как тот жид Огронович держал и пахал». Эту грамоту подтвердил в 1517 году и король Сигизмунд I.

Король Сигизмунд Август дал право собирать мыто с киевлян еврею Шамаку Даниловичу и пожаловал иудеям участок для кладбища возле Жидовских ворот, возле их квартала жилищ на Кудрявце. Между купцами-иудеями и христианами постоянно существовало соперничество, нередко переходящее в открытую вражду. Они жаловались воеводе, князю Острожскому, что приезжие «между ними (киевскими купцами) на клетках сидети и на локоть, фунт и золотник продавать». Тогда воевода встал на сторону киевлян. Но нарушения продолжались, и в 1618 году Сигизмунд III на жалобу христианских купцов о том, что евреи, привозящие водку и другие товары, останавливаются не в специально для этого построенном «гостином дворе», а в частных домах, из-за чего город терпит убытки, издал приказ, чтобы евреи селились в «гостином дворе», иначе мещанам придется поступать с евреями в соответствии со своими законными правами. Год спустя горожане жаловались, что евреи ведут торговлю не с киевлянами, а с приезжими купцами и обогащаются во вред населению.

Историк Ю. Гессен приводит фрагмент из постановления Сигизмунда III. Он, желая «дабы место пограничное не жидами, но людьми украиными купецкими расширилось и множилось», приказал, «чтобы ни один жид в городе Киеве и в части сего города под правом местным не жил, дворов для жительства не покупал и оных не строил, и чтобы ни одного жида никто в городе Киеве к себе не принимал, грунту или двора для жительства отнюдь не продавал и квартирою стоять у себя жиду не позволял, и чтобы каждый жид откуда-либо в Киев приехавший имел квартирование в гостином городском доме, и, не проживая здесь больше одного дня, прочь из города выезжал». Указ был инициирован гетманом Конашевичем-Сагайдачным. Но это обидное для одной национальности постановление не мешало еврейским купцам, пользуясь покровительством киевских воевод, играть важную роль в торговле города. Кто, кроме иудеев, мог привозить городской верхушке, особенно их женам, заморские товары, без которых они не могли существовать? А женщинам всегда и без особых усилий удавалось уговорить своих мужей.

К тому времени Киев восстановил свое значение торгового центра, куда отправляются многочисленные караваны из Крымской Орды и Царьграда. За порогами товары перегружались на «комяги» и доставлялись в Киев. Цареградские отправлялись из Хаджибея, а после его разрушения Менгли-Гиреем в 1490 году – из генуэзского Монкастра (Аккермана) и, следуя по степи через мосты, построенные на Буге Витовтом, доставлялись в наш город. Таким же путем на юг шли товары из Киева: купцы везли меха бобров, лисиц, горностаев, куниц, белок, а также готовые шубы, «шлыки» и колпаки. Особенным спросом пользовались изделия киевских оружейников: луки, сагайдаки, седла… На востоке ценилась продукция местных «стрельников» – кованые наконечники стрел с древком из орлиных перьев. Михалон Литвин писал, что за 10 таких стрел татары давали обыкновенно в обмен воз соли. В городе производили предметы обихода в многочисленных цехах, состоящих под присудом магистрата. Вследствие богатой торговли и производительности цехов вскоре возникла потребность в денежных знаках. Уже в XV веке в Киеве существует монетный двор, и на монетах его чекана имена князей: Владимира Ольгердовича, Витовта и Казимира. Они изготовлялись по образцу генуэзских монет города Кафы. Их выпускали для облегчения торговли с Крымом. На них запечатлены и христианские, и татарские символы.

Самостоятельность, обеспеченность и зажиточность городской общины обеспечивали ее главенство в крае. С ней считались киевские воеводы и относились с уважением к ее правам и привилегиям, которые она получала из-за пограничного состояния и, безусловно, опасности торговли. Земяне окрестностей Киева тяготели к городу, покупали в нем дома, роднились с именитыми мещанскими семействами, переходили в мещанское сословие. Иногда мещане покупали земли и «службы» и становились в ряды земян. Такие фамилии, как Крикуновичи, Криницкие, Шавулы, Мелешкевичи, встречаются поочередно то среди земян, то в рядах киевских мещан. Когда в начале XVI века понятия об исключительности дворянского сословия проникло в среду киевских земян, они огорчились, так как не имели потомственных гербов, но, тем не менее, нашли выход, как и киевские мещане. Их фамильные клейма и печати стали основой для установления дворянской геральдики после Люблинской унии. Хотя земяне и представляли земледельческое сословие, в случае игнорирования службы они теряли свою землю. При этом земянин мог перейти в другое сословие – боярское или мещанское, в крайнем случае – уйти в казаки. В грамоте великого князя Александра киевскому воеводе князю Дмитрию Путятичу предписано, чтобы он не воспрещал магистрату зачислять в мещан всех тех людей «митрополичьих, воеводиных, панских и земянских», которые, проживая в Киеве или в поветах, занимаются торговлей или ремеслом. Таким образом, киевская городская община, вбирая в себя знатных земян и промышленников из крестьян, стала центром, в котором воедино слились все сословные категории.

В Великом княжестве Литовском Киеву подчинялись немалые территории: Овручское, Житомирское, Мозырское, Чернобыльское, Путивльское, Любечское, Остерское и Черкасское формирования, названные позже уделами или волостями. Более южные территории из-за частых набегов не имели постоянного населения и поэтому поселения там образовались позже северных или расположенных в лесистых зонах. Для населенных пунктов Киевщины характерны строения из легко воспламеняющегося дерева. Поэтому эффективной защиты от пожаров не существовало, даже Киев с мощными стенами и многочисленными оврагами не мог противостоять внезапным нападениям в 1416 году ногайцев Эдыгея, татарского хана Менгли-Гирея в 1482 году.

Менгли-Гирей (в центре) со своим сыном и наследником Мехмедом-Гиреем (слева) и османским султаном Баязидом II (справа). Турецкая миниатюра XVI в.

Наш регион был малолюдным, но с обилием дичи в лесах и рыбы в реках – даже осетровые водились. Это подтверждает ревизия 1552 года. В ней сообщалось, что из-за соседства с «Татарией» в южном Надднепровье остались лишь «копачи», разрывающие курганы в поисках сокровищ, и промысловики-«уходники», живущие сбором меда, добычей зверя, рыбалкой. Хронист Михалон Литвин сообщал, что на Киевщине, «счастливой и плодородной», они были единственным населением, всегда вооруженным на случай набега. Такие «ватаги» становились всё многочисленнее, постепенно приобретая боевые навыки. А вскоре они и сами стали нападать на татарские улусы. Эта активная и рискованная жизнь привлекала тех, кого гнали с насиженных мест тяжелые обстоятельства и несправедливые законы, а также молодежь, жаждущую приключений и стремительного обогащения. Так формировалось казачество, о котором упоминают в документах конца XV века. Не стоит забывать, что термин «казак» – тюркского происхождения, означающий «сторожевой». Казачество переняло много тюркских названиий, элементов быта, обычаев, что не мешает говорить о его преобладающем украинском этническом происхождении. В 1492 году, реагируя на жалобу Менгли-Гирея об ограблении его корабля в низовьях Днепра и о других «бесчинствах» киевлян и черкасцев, великий князь Александр пообещал выяснить это дело «межи казаки». Впоследствии подобных упоминаний о нападениях стало так много, что в 1519 году Махмед-Гирей объяснил свой поход на Украину нападением казаков на Очаков. А в перечне привилегий киевским мещанам 1499 году говорится о казаках, которые «ходят водою на низ, до Черкас и далей» и «рыбы привозят просоленные и вяленые». Их называют выходцами «с верху Днепра». В середине XVI века ревизоры Киевского и Черкасского замков записывали жителей Чернобыля, Мозыря, Речицы, Рогачева, Быхова и Могилева, при этом отожествляя их промысел с «отходом в козацтва на поле».

* * *

Князю Витовту удалось закрепиться на Волыни и он считал ее своей вотчиной. Даже знак «волынский крест» вместе с обозначением Вильнюса, Трокая и Смоленска ввел в свою владельческую печать. Луцк стал местом одного из важнейших событий на территории Украины: в 1429 году в нем собрались правители Центральной и Восточной Европы для обсуждения совместной борьбы против Османской империи, стремительно и угрожающе надвигавшейся на их территории. Таким образом, Литва еще при Витовте начала преобразовываться в «первоначальную империю» с реформами более радикальными и прогрессивными, чем в соседних западных странах. Но, безусловно, «земли» собирались не так интенсивно, как под властью грубого захватчика – Кремля.

Как мы уже упоминали, Витовт задумал получить королевскую корону, чтобы уравнять в правах Литву и Польшу, и пригласил на коронацию всю руськую знать, в большинстве своем православную. Но коронация не состоялась. Польские магнаты перехватили корону, которую везли послы императора Сигизмунда, и престарелый Витовт умер, так и не дождавшись ее. Собравшиеся вместо коронации стали выбирать князя. Знать, раздраженная Ягайло, его отвергла, избрав Свидригайло Ольгердовича. Этот беспокойный, неугомонный человек давным-давно пытался получить великое княжение. Свидригайло заискивал и дружил со всеми, кто был ему полезен. Все на Руси любили его за щедрость, гостеприимство и веротерпимость. Он был католиком, но никогда не ущемлял православных. Поэтому Русь, в большинстве, поддержала его, а литовцы, которые его гнали и преследовали, вынуждены были согласиться. Самым главным для них было то, что великим князем не был избран Ягайло.

Как было сказано выше, умевший быть благодарным, Свидригайло во всех своих действиях опирался на руських князей, бояр и шляхту. Он защищал суверенность Литвы, но, не владея политической гибкостью и мудростью Витовта, не сумел избежать войны с Польшей и вскоре утратил трон великого князя. Этот переворот расколол Великое княжество Литовское на два лагеря, воевавших между собой: Свидригайло поддерживали Руськие земли и Ливонский орден, а Сигизмунда Кейстутовича, занявшего трон великого князя после переворота, – этническая Литва и Польша. После двухлетних военных действий борьба закончилась поражением Свидригайло под Вилкомиром. Но князь не особенно переживал, его чтили на Руси, поэтому он закрепился в Луцке, и, по сути, возродил Волынское княжество. Оно было лояльно к Вильнюсу, особенно во время правления Казимира Ягайловича. Нельзя не отметить, что Свидригайло был самым отчаянным борцом с польскими претензиями. А 15 октября 1432 года от имени короля Ягайло и с согласия великого князя Сигизмунда выдали привилей, где всех подданных Литовской земли уравняли в правах с католиками.

Казалось, в ВКЛ надолго наступил внутренний мир, но в 1440 году, в вербную субботу, заговорщики, ворвавшись в Троцкий замок, где проживал Сигизмунд, убили его. Долго спорили – кого ставить: Свидригайло, короля Владислава III, Михаила Кейстутовича, Казимира Ягайловича… Последнего после продолжительных споров провозгласили великим князем литовским. Король Владислав III намеревался разделить княжество на части, чтобы легче править им. Но Литва и помимо этих идей короля раскалывалась и бурлила. Бунт сперва подняли в Смоленске, где «черные люди» изгнали наместника, бояр и поставили князя Юрия Лингвеньевича, который, «возгордясь», решил сделать Смоленское княжество великим. Луцкая земля взяла себе Свидригайло. И пошло-поехало. Все земли начали строить планы и ставить своих князей. Прости, читатель, даже «захудалая» Киевская… Когда бежавший в Москву Михаил Сигизмундович вернулся оттуда с войском и подступил к Киеву, то горожане легко сдались ему, радушно приняв его наместников и гарнизон. На счастье Казимира, между регионами единства, с которым они активно боролись при Свидригайло, не наблюдалось. Поэтому поддерживающая его знать во главе с Яном Гаштольдом сравнительно легко справилась с сепаратистами Смоленска и Жмуди. Без особых проблем покорился и Киев, когда к нему прибыло войско под предводительством Яна Гаштольда. Но Казимир прекрасно понимал, что с такой же легкостью киевляне сдадутся любому войску, подошедшему к стенам города. Вот и удовлетворил желание горожан иметь у себя князя. Город всегда считался княжим. Поэтому, когда в Вильнюс приехал из Копыля князь Олелько (Александр) Владимирович с сыновьями и большой свитой и просил возвращения его вотчины Киева, то он с пригородами был ему и отдан. Это сделал Казимир по совету рады. Но об этом ниже.

Киевский князь Александр (Олелько) Владимирович. Неизвестный художник XIX в.

Таким образом Казимир утвердился во всех областях княжества. Но тут в битве с турками под Варной погиб его брат, король Польши Владислав III, и поляки на Серадзьком сейме 1445 года избирают Казимира королем, что не понравилось литовцам, опасавшимся потерять независимость. Вальный съезд литовцев и руських не подтвердил это назначение. Это вам не Москва, где хан всё решает! В Литовско-Руськом княжестве чтили права граждан! Пришлось Казимиру идти на уступки и через пару лет выдать ряд новых прав и вольностей. Они были приняты с ликованием, и население ВКЛ признало Казимира своим королем. Так Литовско-Русьское государство получило важную поддержку в социально-политическом развитии, и в нем сложился строй, имеющий много общего с западноевропейским феодализмом, тем самым окончательно затруднив возможность развития абсолютной монархии. Вот почему в Украине, спустя столетия, сложились совсем иные отношения между дворянами, феодалами, гетманом, царем, императором, чем в соседней России.

Земли Полоцкая, Витебская и Смоленская получили новые привилеи, а вот Киевской привилей был выдан лишь после смерти Семена Олельковича в 1471 году. Дарование Киевской земле новых прав и вольностей явилось средством ее замирения, ибо киевляне в высшей степени были недовольны отменой у них княжения и приняли литовского воеводу Гаштольда, только уступив силе.

Во внутреннем строе Литовско-Русьского государства следует различать два периода. Первый совпадает с княжением Казимира и его сыновей. Тут заметно господство и компромисс двух сил – великокняжеской власти и литовско-руського панства. Третья сила – шляхта – пока только вспомогательная, еще не достигшая своего численного превосходства и влияния. А вот во второй период, во время правления Сигизмунда Августа, шляхта вступает в парламентскую борьбу с государской властью и панством, добиваясь существенных уступок в свою пользу, тем самым приближаясь к польскому образцу.

* * *

Вернемся немного назад. Гибель Скиргайло, казалось, открывала Владимиру Ольгердовичу возможность возвращения в стольный град. Но не тут-то было. Витовт поспешил направить в Киев своего преданного соратника – князя Ивана Ольшанского (Иоанна Ольгимонтовича). Потомки его хозяйничали в Киеве до середины 1430-х годов. Фактически в этот период власть стала наследственной и сформировалась киевская династия, литовская по происхождению, руськая по духу. На дочке Андрея Ивановича Ольшанского женился младший брат Олелька – Иван Владимирович. Возможно это проложило дорожку к киевскому княжению. По крайней мере, в летописных сообщениях о Вилькомирской битве (1435) сообщается, что среди сторонников Свидригайло в руки великого князя Литовского Сигизмунда попал князь Иван Владимирович Киевский. В это же время был полонен и Олелько с семьей: женой Анастасией (дочь великого князя Московского Василия I Дмитриевича, прозвана «московкою», на которой он женился в 1417 году) и сынами Семеном и Михайлом. Олелька держали в Кернове, а его родных – в Утяне. Заключение продолжалось до убийства Сигизмунда Кейстутовича (1440), когда великокняжеский стол занял юный Казимир Ягеллончик. Ему и бил челом Олелько «об отчизну свою, о Киев», которую при поддержке советников получил «со всеми пригородки киевскими». Правление Олелька Владимировича длилось почти 15 лет (с 1440 года). К сожалению, отсутствие необходимых источников становится препятствием для выяснения характера его внутренней политики. Большинство ученых склонялись к мнению, что при правлении наследников Владимира Ольгердовича Киевское княжество пользовалась автономией, которая граничила с экстерриториальностью.

Противоположную позицию в этом вопросе занял Михаил Грушевский, утверждая: «дотеперішній погляд на київських князів Володимировичів як на вповні самостійних володарів – хибний: самостійними володарями вони не були, у внутрішніх справах своєї землі вони підлягали великому князеві і його влада обмежувала дуже значно їх власть». В подтверждение своего мнения он напечатал два акта Казимира касательно боярина Ивашки Юршича, отец которого Юрша выслужил у Свидригайло имение на Киевщине. По невыясненным причинам Олелько забрал эти земли у Ивашка. В 1453 году по жалобе боярина вмешался Казимир, вначале на словах указав киевскому князю возвратить земли их законному наследнику, а затем отправив ему письмо и подтвердив это приобретение привилеями, согласно которым Ивашко получил свою «отчину у Киевском повете, што по нашему (Казимира. – В.К.) приказанию князь Александр Володимерович вернул». По мнению Грушевского, «цей категоричний, нецеремонний наказ великого князя київському князеві в місцевих київських справах і королівське надання маєтностей у Київщині з поминенням київського князя» выразительно указывают на ограниченность прерогатив последнего. Высказанный ученым взгляд практически не получил поддержки специалистов в первую очередь потому, что это был разовый случай. И по сей день исследователи забывают об опубликованном более столетия тому декрете Сигизмунда III (1613). Там упоминаются два «письма» Казимира: первое, «писаное до князя Александра Володимировича, абы земли у воеводстве Киевском над рекою Ушею лежачие Гриню Пашиничу и Макару Волковичу привернул» (передал. – В.К.), и второе, с подтверждением этой собственности. Характерно, что даты написания этих «писем» (19 мая и 24 сентября 1453 года) и документов по делу Ивашка Юршича(19 мая и 21 сентября 1453 года) практически совпадают. Получается, есть основание говорить о коллективном обращении к Казимиру нескольких киевских бояр, обиженных Олельком. Организация такой «депутации» свидетельствует о том, что вмешательство великого князя Литовского в киевские дела не носило регулярного характера. К тому же, Олелько лишь со второго раза послушался Казимира; вот и получается, что на территории своего княжества он ощущал себя полностью самостоятельным правителем.

Заметным событием первых лет правления Олелька стал приезд в Киев митрополита Исидора. До приезда он участвовал в работе Флорентийского собора (1439), на котором была заключена уния православной и католической церквей. Это произошло по пути владыки из Италии в Москву. В Киеве князь Олелько, не особенно вникая, на каких основаниях «сталось одиначество с латиною», в феврале 1441 года подтвердил «господину и отцу своему Сидору» права, которыми пользовались на территории митрополичьей епархии его предшественники. «Государь отчич киевский», вместе со своими «князьми и с паны, и со всею полною своею радою», декларируя принцип неприкасаемости митрополичьих имений, передал Исидору то, что еще во времена его «великих прародителей, благоверных и благородных князей и княгинь» принадлежало митрополии. Он также подтвердил пожалования частных лиц – те, что «великие господья бояре и боярыни, и все именитые народы… давали… у поминок себе и за спасение своей души и своему роду всему: села и волости с данями и со всеми доходы, также земли, и воды, з бортямы и со всеми пошлинами, с людми и с озеры». Княжеским воеводам и тиунам запрещалось «вступати» в «церковные земли и воды, и в люди, и во все доходы, и во все пошлины», что собирались в пользу митрополита; к последнему Олелько добавил «мыто коньское» (денежный сбор с продажи коней). В отсутствие Исидора, коли «отъедет далее в свою митрополию, оправляя церковь Божию», имения и доходы митрополичьей кафедры переходили под контроль его наместника. Высказаны соображения, касающиеся митрополичьих людей: они были обязаны помогать при строительстве городских укреплений; при этом им «по старине» помогали подводами. Если меж ними и подданными князя возникали конфликты, они подлежали компетенции «смесного» суда, и его процедура также описана в Олельковой грамоте.

Митрополит Исидор

Митрополиту была положена и половина «осмьничего»: под этим нужно понимать половину всех денежных сборов княжеского «осмьника» (урядника, который ведал сбором рыбного налога, разбирал как мелкие кражи, драки, так и преступления против морали). На последнее предположение наталкивает норма, зафиксированная в уставной грамоте великого князя Александра киевским мещанам (1499): «Коли которого христианина купца або мещанина, або казака застанет осмьник непочестные речи делаючи с белыми головами (женщинами. – В.К.), тогда на том наместнику митрополичему хоживала урочная вина (разновидность штрафа. – В.К.)». Факт выдачи данной грамоты митрополиту Исидору убедительно свидетельствует о тенденциозности более позднего летописного сообщения о том, что «Исидор, митрополит киевский, пришел во одежде кардинальской в Киев, но оттуду изгнаша его». Ведь почти еще полстолетия имя Исидора фигурировало в помяннике Киево-Печерского монастыря – и лишь потом эта запись исчезла. Это понятно, так как на украинской земле не особенно интересовались церковными догматами, вплоть до Брестской унии. И без этого хватало житейских забот!

Теперь подробно об этой замечательной и неординарной исторической личности.

Исидор Киевский (1380/1390?-1463) – митрополит Киевский и всея Руси (ок. 1436—апрель 1458), местоблюститель апостольского престола патриарха Антиохийского Дорофея (1439), папский легат Евгения IV для Польши, Литвы и Ливонии (с 16 сентября 1439), кардинал-пресвитер (с 1439), легат Николая V в Константинополе (1452), архиепископ Никосии (1456–1463), титулярный патриарх Константинопольский (1458–1463), декан Священной Коллегии кардиналов (1461–1463), гуманист, богослов, активный сторонник унии с Римской католической церковью. За всю историю Киева не было личности, отмеченной званиями более, чем митрополит Исидор! А его действия, направленные на утверждение Флорентийской унии, стали одной из основных причин фактического провозглашения в 1448 году автокефалии Московской митрополии.

Исидор был по происхождению греком. Учился в Константинополе, переписывал книги и делал выписки из сочинений античных авторов, интересовался различными сторонами гуманитарных и естественных наук: трудами античных философов и историков, риториками, пособиями по древнегреческому языку и грамматике, сочинениями по астрономии, прикладной химии и медицине. Письменно благодарил императора Мануила II Палеолога за его возвращение из поездки по Европе, за возобновление деятельности школ, закрытых во время первой осады Константинополя турками (1396–1402), сообщал о нехватке преподавателей.

Около 1410 года уехал из Константинополя в Монемвасию, где принял монашество. Переписывался со многими, в том числе и с митрополитом Фотием Киевским. В 1430-м переехал в Константинополь, стал одним из придворных политиков, считался одним из наиболее ученых представителей столичного духовенства.

В 1433 году делегирован дипломатом Иоанна VIII Палеолога на Базельский собор, куда отправился через Валахию и Венгрию. Путешествие длилось почти год. В Ульме Исидор передал императору Священной Римской империи Сигизмунду два письма от византийского императора и произнес приветственную речь, в которой призвал его приложить все силы для объединения христиан против мусульманской агрессии. На Базельском соборе 24 июля выступил с речью, в которой коснулся ряда проблем в отношениях между церквями, напомнил о единстве «священного Тела Церкви. После возвращения с Базельского собора и известия о смерти митрополита Герасима (1435) был рукоположен в епископский сан и поставлен на Киевский престол для руководства епископами Черниговской, Полоцкой, Владимирской, Турово-Пинской, Смоленской, Галицкой, Перемышльской, Холмской, Луцкой и Брянской епархий (в Польше и Литве), Новгородской, Тверской и Рязанской епархий (в Новгородской республике, Великом княжестве Тверском и Великом княжестве Рязанском), Ростовской, Владимиро-Суздальской, Коломенской, Пермской епархий (в великом княжестве Московском). Теперь, читатель понимает, какую власть имел Киевский митрополичий престол, хоть и находился в Москве. 2 апреля 1437 года с ближайшим помощниками и свитой Исидор прибыл в Москву.

Причиной поспешного поставления Исидора была необходимость обеспечить поддержку Киевской митрополии и московского князя в проведении Флорентийского собора. В Москве его неприязненно встретил великий князь московский Василий II Тёмный, так как поставлен Исидор был против его воли. Однако, будучи опытным дипломатом, за два месяца Исидор сумел убедить великого князя в необходимости созыва нового Вселенского собора, на котором православные должны были убедить католиков (латинян) отказаться от догматических нововведений, что послужило бы спасению Византии и Греческой церкви.

Получив от Василия II деньги и 100 человек свиты, Исидор отправился в Западную Европу на Собор. В Твери был встречен с почестями князем Борисом Александровичем и епископом Илиёй, через месяц в Новгороде – архиепископом Евфимием и посадниками. Затем почти два месяца в Пскове служил обедню в Троицком соборе, затем в Юрьеве, где наряду с католическими храмами было две православных церкви, и 4 февраля 1438 года прибыл в Ригу. Подробно описываю путь Исидора, чтобы читатель осознал, какую территорию заселял православный люд. 7 мая на корабле митрополит отплыл в Любек вместе с епископом Суздальским Авраамием, тверским послом Фомой Матвеевичем, архимандритом Вассианом и с неизвестным автором текста «Хождение на Флорентийский собор». Греческая делегация 20 дней находилась в Венеции и в конце февраля приняла решение о проведении Вселенского собора не в Базеле(500 км от Венеции), а в Ферраре (100 км от Венеции). 18 августа, по прибытии в Феррару, вручил Папе Евгению IV саккос со сценами из византийской иконографии (хранится в сокровищнице Святого Петра в Ватикане).

5 июля 1439 года Исидор поставил свою подпись митрополита Киевского и всея Руси и местоблюстителя апостольского престола святейшего патриарха Антиохийского под Соборным определением после автократора ромеев Иоанна Палеолога и двух представителей патриарха Александрийского.

Греческое духовенство признавало главенство Папы Римского и основные латинские догматы, император и духовенство надеялись получить от Запада право на автономное самоуправление и проведение богослужений по византийскому обряду. Митрополит Исидор был одним из главных участников собора и сторонником унии, оказавшейся впоследствии малорезультативной: простой народ и духовенство не приняли ее. В Византии сторонниками унии по политическим мотивам оставались только двор императора и назначенный им патриарх.

Еще одной причиной провала унии называют ее провозглашение Флорентийским собором под руководством Папы Евгения IV, власть которого не признавали многие государи Европы, а также Речь Посполитая (в ее входила западная часть Киевской митрополии).

6 сентября 1439 года Исидор во главе руськой делегации покинул Флоренцию, 15 сентября прибыл в Венециию, где за заслуги в деле унии был возведен в сан кардинала Римской церкви с титулом святых Марцеллина и Пьетро с присвоением звания легата для провинций Литвы, Ливонии, Всея Руси и Польши (Галиции). С охранной грамотой Евгения IV отплыл из Венеции в Полу. Оттуда через Хорватию прибыл в Буду, где 5 марта написал христианам Польши, Литвы и Ливонии окружное послание, сообщив в нем о восстановлении единства Церкви и равноправии католического и православного обрядов. В Кракове встретился с сыновьями Софьи Ольшанской – польским королем Владиславом III и его братом Казимиром (после этой встречи 12-летний Казимир 29 июня был объявлен великим князем Литовским, а 15-летний Владислав 17 июля стал венгерским королем). Митрополита любезно принял епископ Збигнев Олесницкий, также приветствовавший заключенный с греками союз.

19 марта 1441 года Исидор приехал в Москву к Василию II с посланием, содержавшим просьбу помогать митрополиту в воссоединении Католической и Руськой церквей. Во время архиерейского богослужения в Успенском храме Исидор прочел с амвона «Определение Ферраро-Флорентийского собора», а через три дня был взят под стражу и по указанию великого князя заключен в Чудов монастырь. Вскоре, очевидно, с ведома Василия II, бежал в независимую Тверь, потом в Литву, к 22 марта 1443 перебрался в Буду, где молодой король Польши и Венгрии Владислав III Варненьчик издал привилей с подтверждением равенства прав и свобод православных и католиков.

В течение всего 1450 года Исидор находился в Риме, управляя всей собственностью, сборами, средствами и доходами Священной Коллегии Кардиналов, участвовал в тайной консистории. Как легат Папы Николая V отбыл в Константинополь и во главе отряда в 200 солдат в ноябре 1452 года пробрался в окруженный турками город. 12 декабря в соборе Святой Софии напомнил о союзе Римско-католической и Православной церквей. В мае 1453 года участвовал в обороне Константинополя, был пленен, но избежал смерти, так как султану предъявили останки чужого трупа в кардинальском облачении. Неузнанного, Исидора отправляют в Малую Азию с другими плененными. Он смог бежать, достиг Пелопоннеса, в ноябре 1454-го прибыл в Венецию, затем в Рим. В 1455 году участвовал в выборах Папы Римского. В мае 1456-го стал архиепископом Никосии на Кипре. 20 апреля 1458-го получил титулярный сан патриарха Константинопольского. В августе 1458 года снова участвовал в выборах Папы Римского, а в октябре передал власть над митрополией Киевской и всея Руси своему ученику Григорию (Болгарину), впоследствии отрекшемуся от унии и вернувшемуся в подчинение Константинопольскому патриарху. 8 октября 1461-го стал деканом Священной Коллегии кардиналов. Умер в Риме 27 апреля 1463 года, похоронен в базилике Святого Петра.

Вернемся с небес на землю, то есть от разговора о духовных владыках к мирянам, пусть и княжеского звания, и поговорим о князе Олельке. Он остался в памяти народной как добрый и богобоязненный. Митрополит Иона писал ему: «От многих про тебя, про великого человека, слышу, яко же еси… заступник всему православному христианству и тоя державы, Литовской земли, всем христианам тутошним и похвала, и поможение… во всяко время ты еси начальник всему добру». На склоне лет Олелько постригся в монахи под именем Алексий и закончил жизнь в Киево-Печерском монастыре, где и был погребен. Трудно судить, насколько соответствует действительности эпитафия на его надгробии. В «Тератургине» Афанасия Кальнофойского (1638) сообщается, что Олелько сознательно отрекся от киевской власти, разглядев человеческую несправедливость, «когда увидел, как бьется народ с народом, королевство с королевством, сходят со сцены цезари, падают тираны».

Существенные экономические преобразования начались после восхождения на киевский престол сына Олелька Семена. Тогда ему было 35 лет, был окрещен в 1420 году митрополитом Фотием. Окружение Семена считало, что престол перешел по наследству, но иного мнения были в Вильнюсе. Из летописи: «Преставился князь Александр Владимирович Киевский, прорекомый Олелько, и заставил по себе двух сынов князя Семена и князя Михаила. И король по смерти отца их не дал в дел межи них Киева, але даст от себе держати князю Семену, а князь Михайло сел на отчизне своей, на Копыли». Из-за «беготни в Москву» в 1394 году их деда Владимира Ольгердовича, великий князь Литовский и король польский Казимир не признал наследственных прав детей Олелька на Киев, хоть подчинение ему киевской земли было чисто формальным. Поэтому Семен Олелькович считал себя «князем великого княжества Киевского», а его сосед, молдавский воевода Стефан III, который в 1464 году женился на сестре Семена Евдокии, называл его «Киевским царем», что отражено в местных летописях. У Семена для этого были все основания. Владения киевского князя простирались от Мозыря на севере до Черноморского побережья. Свиридов – черкасский наместник князя Семена южную границу очертил следующим образом: речкой Мурафой до Днестра, вдоль Тягини (современные Бендеры), оттуда до устья Днепра. Там до Таваня – перевоз на Нижнем Днепре – бывшего совместного владения крымского хана и литовского князя. А далее граница с Крымом шла по рекам Самаре и Северному Донцу. Выгодное расположение Киевского княжества позволило Семену Олельковичу контролировать значительную часть торговых путей Восточной Европы в Крым и страны Востока. Он увеличил сборы за проезд по своей территории, но при этом давал гарантии безопасности. Так Киев стал региональным центром экономических связей. Знатный венецианец Амброджио Контарини писал тогда: «Сюда съезжаются немало купцов с мехами из Верхней Руси». Но более всего запомнился Семен Олелькович, который восстановил Успенскую церковь Киево-Печерского монастыря, «разоренную и в запустении бывшую нашествия злочестивого Батыя»; одарил ее «златом, серебром, и сосуды церковные» и «в ней же и сам бысть в гробнице, юже сам созда». И как сказано в его эпитафии, сама Главная церковь стала величественным надгробием последнему киевскому князю Семену, после смерти которого в 1470 году правили уже воеводы. Так произошло по воле Казимира, вместо наследника приславшего воеводу Мартина Гаштольда, брата жены покойного князя. Но киевляне его не приняли, так как рассчитывали на правление сына Семена – Василия или, в крайнем случае, его брата Михаила, наместника в Новогородке. Гаштольд был некняжеского происхождения, однако принадлежал к важному и влиятельному боярскому роду коренной Литвы. Его отец Ян (Иван) – государственный деятель и лидер оппозиции, выступавшей против пропольской политики лидеров государства.

Успенский собор Киево-Печерской лавры 1073–1078 гг. (реконструкция)

Мартин Гаштольд (Гоштовт; ум. 1484) был представителем рода Гаштольдов, сыном Яна, старостой новогрудским (1464–1471), первым воеводой киевским (1471–1475), маршалком земским (1477–1483), воеводой трокским (1481–1483). В отличие от отца был сторонником великого князя Казимира.

Польский историк Ян Длугош сообщает, что киевляне дважды не впускали воеводу в город, заявляя, что «они все до одного головы положат или другого князя себе добудут, если не греческой, то латинской веры». Это свидетельствовало о том, что жители, не забыв силу народного вече, воспряли от 200-летней немощи и смогли заявить о своих правах великому князю Литовскому. Беспрерывное длительное княжеское правление в Киеве окончательно завершилось на следующий год, когда жители почувствовали, что их непокорство просто грубо сомнут военной силой. И хотя Казимир добился своего, но в общественном сознании Киев остался «столицей славного когда-то княжества Киевского». Так даже через столетие охарактеризовал его бискуп Иосиф Верещинский. Летом 1474 года Гаштольд смог организовать защиту Киевщины от крымских татар. Он был воеводой до 1480 года, затем переведен из Киева в воеводство Трокское (Трокайское). Князь Казимир, сменив статус города, не очень ущемлял права его обитателей. А на смертном одре литовский владыка, разделяя государство между сыновьями Александром и Яном-Альбрехтом, все-таки подумывал отдать «Киев и иные города» обделенному наследством брату Сигизмунду, но тот предпочел денежную компенсацию, поэтому триумвирата правления государством не получилось.

Такое развитие событий не могло удовлетворить наследников Владимира Ольгердовича, убежденных в своих правах на Киев и насильно отстраненных. Олелько Владимирович, как и его сын Семен, неоднократно выдвигались на великокняжеский престол. Они происходили из старшей линии Ольгердовичей и формально имели больше прав на него, чем наследники Ягайло, сына Ольгерда от второго брака. Предусмотрительный Семен Ольгердович обеспечил свою воинскую дружину «киевскими пригородками и волостями», что было невозможно в случае отсутствия его права как хозяина своей земли. Поэтому не соответствует действительности версия Длугоша, по которой в последние дни жизни князь Семен послал в дар Казимиру белого коня и лук, как бы напоминая о борьбе с татарами, и отдал под великокняжескую опеку свою родню. Ведь спустя 30 лет его племянник Семен Михайлович удивлялся «которым обычаем Киев, удел князя твоего после смерти от него отошел» и почему «король его милость граничную землю Киев на себе взял».

Особенно болезненно переживали обиды дальние наследники Владимира Ольгердовича. Один из них, князь Иван Бельский, в 1567 году, в письме из Московии укорял короля Сигизмунда Августа, что он, как и его прадед, имеет все наследственные права на Киевское княжество, поэтому и были наследники настроены на активные действия. Особенно запомнился «заговор князей» 1481 года. Его организаторами были внуки Владимира Ольгердовича Михаил Олелькович и Федор Иванович Бельский, а также правнук Иван Юрьевич Ольшанский. Заговор раскрыли не без помощи киевского воеводы Ивана Ходкевича. Нужно понимать, что в данном случае это был не бунт киевлян, а борьба за передел власти между Гедиминовичами. Бельскому удалось бежать в Москву, а князьям Михаилу и Ивану отрубили головы. «Вина их Богу единому сведуща», – сдержано, но с симпатией к заговорщикам сообщает летописец. И сейчас на Замковой горе можно увидеть крест на том месте, где стояла плаха, на которой их «карали на голову». Это резонансное на то время событие как-то в последнее столетие не вспоминают. И не потому, что оно незначительное, наоборот, архиважное – не так часто Гедиминовичам отрубали головы. Но причины этой попытки взять власть настолько таинственные, что даже М. Грушевский терялся в догадках. Он предполагал, что князья задумали убить Казимира, когда он со своими сынами поедет на охоту, но это было своевременно раскрыто. Кое-что находим у В. Антоновича: «Князь Федор Бельский, празднуя свою свадьбу, пригласил на празднество Казимира; здесь во время пира, заговорщики должны были овладеть его особою. Случайно, за несколько дней до осуществления, заговор был открыт, слуги Бельского арестованы и под пыткою дали показания, компрометировавшие князей. Узнав об аресте своих слуг, князь Федор Бельский вскочил ночью с постели и, полуодетый бросился на коня и ускакал за московский рубеж. Менее счастливы были другие заговорщики: князья Ольшанский и Михаил Олелькович были арестованы и заключены в темницу в киевском замке; над ними произведен суд, вероятно в глубокой тайне, потому что ни одного документа, относящегося к процессу, не сохранилось ни в подлиннике, ни в копии. По приговору суда, утвержденного великим князем, оба подсудимых были приговорены к смертной казни, которая и приведена была в исполнение. В Киеве, на лобном месте, перед воротами киевского литовского замка, 30 августа 1482 года, киевляне увидели обезглавленный труп одного из представителей излюбленного ими княжеского рода, которого они призывали, как своего отчича, на княжеский стол своей земли».

У трех «князей-заговорщиков», скорее всего, не было никаких планов убийства правителя, а просто произошло радикальное пресечение Казимиром Ягеллончиком попытки привести Киев в состав Московского государства. Ведь через три года Литва отреклась и от своего верного союзника – великого княжества Тверского, в 1485 году присоединенного к Москве. Где же наш украинский Дюма? Какой сюжет пропадает!

* * *

Сохранением традиционного жизненного уклада обеспечил киевлян привилей Казимира, известный нам от его наследников. Этим документом великий князь литовский признал принцип нерушимости церковных владений и доходов, к которым он не имел права «вступатися». За киевской шляхтой закреплялись земли, заслуженные во времена Витовта: «с того их не рушаем и то все им потвержаем», а также право на их наследование «по животе (после смерти владельца. – В.К.) жоне и детем именья держати, а в кого детей не будет, ино Ближнему (родственнику. – В.К.)». Только при их отсутствии шляхетские земли переходили к великому князю Литовскому: «а будет пустый человек – ни детей, ни племени – ино на нас тое именье». По согласию великого князя жители Киевской земли свободно распоряжались своими имениями – могли их «к церкви по душе дати, заменити, продати и отдати».

Кроме признания имущественных прав, привилей содержал и определенные судебные гарантии. Властелин Литвы обязался «без права (тут: самоуправно. – В.К.) людей не казнить, ани губить, ани имений не отнимать» – обязательным был «явный суд хрестиянский»; наказание должно было соответствовать вине: «хто будет как заслужил, тот тое и стерпит». Как тяжелейшее преступление рассматривалась государственная измена, которая наказывалась смертью: «хто иметь (будет. – В.К.) на нас лихо мыслите або на землю нашу, того казнить шеею (то есть рубили голову. – В.К.)»; именно за это и были казнены Михайло Олелькович и Иван Ольшанский. При этом их родственники не ощутили преследований, что также подтверждается юридическими нормами, зафиксированными в Киевском привилее: «А который будет какую вину заслужил, ино того самого казнить по его вине, а жоны и детей в имении не рушати: проступит отец, ино отца казнить, проступит сын, ино сына казнить, а отца сыннею виною не казнить, а сына отцовою виною не казнить, только самого того казнить хто будет виноват»; исключение составляли только те случаи, когда родственники фактически становились соучастниками преступлений: «А тать што в кого украдет…, а к жоне будет носил, а жона будет ведала а поживала» (тут: пользовалась украденным. – В.К.) з детьми, ино и жона винна з детьми». Тут хочется вспомнить о «средневековье» XX века в СССР, когда так называемого «врага народа» казнили, его жену отправляли в долгую ссылку, а малолетних детей в специнтернаты.

В специальной литературе можно встретить упоминание, что в 1508 году киевский стол пытался занять Михаил Глинский – всесильный фаворит Александра Казимировича, несправедливо оскорбленный королем Сигизмундом. Источником является «Хроника» польского историка, поэта, писателя и дипломата, католического священника М. Стрыйковского, утверждающая, что брат Михаила Василий Глинский призывал жителей киевских «пригородов» присоединяться к повстанцам для выполнения плана перенесения столицы литовской державы в Русь и создания «Киевской монархии». Этим он привлек многих бояр, которые присягнули ему на верность. Его брат тем временем осадил Слуцк, чтобы заставить обвенчаться с ним Анастасию (вдову Семена Слуцкого – сына Михаила Олельковича). Таким образом, Михаил Глинский получил бы наследственные права на Киев. Но современные историки, анализируя эти события, пришли к выводу, что это не более чем фантазии Стрыйковского, навеянные рассказами магнатов Слуцких. Хотя дыма без огня не бывает!

Вполне реально крымский хан Менгли-Гирей призывал Глинских к себе на службу, обещая «посадить на Киеве и на всех пригородках киевских и беречь их от короля». Последней представительницей рода Олельковичей была дочь князя Юрия Юрьевича Слуцкого София (1585–1612). В 1600 году ее выдали замуж за Януша Радзвилла. Она умерла совсем молодой во время родов, прославившись своей благодетельностью, и была канонизирована православной церковью. Ее обширные поместья перешли в собственность и так очень богатой семьи Радзвиллов. Мощи св. Софии сначала находились в Киево-Печерском монастыре, затем были перевезены в Минск. В своем «Тератургиме» А. Кальнофойский упоминает памятник, который поставил князь Януш своей умершей супруге и дочке Екатерине, прожившей 16 часов.

Есть все основания более подробно остановиться на роду Глинских, тем более что один из них основал Глинск, пгт Роменского района Сумской области, откуда родом мой дедушка М. К. Борисенко. Основал этот поселок, как и Полтаву и Глинск Заньковецкого р-на, татарский мурза Мансур-Кията, который после Куликовской битвы поселился на Приднепровье. Наследником этих владений стал его сын Алексей, принявший христианство, и вместе со своим сыном Иваном служивший Витовту. Тот приумножил владения Глинских, выдав за Ивана, героя битвы под Ворсклой, дочь князя Данила Острожского. Дети от этого брака стали родоначальниками двух линий рода. Старший Борис – литовской, а младший Семен – черкасско-смоленской. Известнейшим представителем первой линии, прерванной в 1602 году, был Михаил, а черкасско-смоленской, дошедшей до наших дней, – Богдан Федорович, наместник Путивля в 1495 году, взятый в плен московскими войсками.

28 октября 1466 года (по другим версиям 1467-го или 1469-го) родился Эразм Роттердамский, выдающийся ученый-гуманист эпохи Северного Возрождения. Он подготовил первое греческое издание Нового Завета (с комментариями), положил начало критическому исследованию текстов Священных Писаний и способствовал возвращению античного литературного наследия в европейскую культуру. Являясь одним из самых авторитетных деятелей гуманитарных наук своего времени, он получил прозвище «князь гуманистов». Также Эразм был одним из ведущих литераторов своего времени. Его перу принадлежат замечательные сатирические произведения, высмеивающие непреходящую человеческую глупость и невежество, наиболее известным из которых является «Похвала глупости». Я подобрал из нее 7 цитат, которые актуальны для нашего времени. Хочется добавить – мудрость всегда актуальна:

– мудрость делает людей робкими, и потому на каждом шагу видишь мудрецов, живущих в бедности, в голоде, в грязи и в небрежении, повсюду встречающих лишь презрение и ненависть. К дуракам же плывут деньги, они держат в своих руках кормило государственного правления и вообще всячески процветают;

– самая низкопробная дрянь всегда приводит толпу в восхищение, ибо значительное большинство людей заражено глупостью;

– в человеческом обществе все полно глупости, все делается дураками и среди дураков;

– война, столь всеми прославляемая, ведется дармоедами, сводниками, ворами, убийцами, тупыми мужланами, нерасплатившимися должниками и тому подобными подонками общества, но отнюдь не просвещенными философами;

– воистину, два великих препятствия стоят на пути правильного понимания вещей: стыд, наполняющий душу, словно туман, и страх, который перед лицом опасности удерживает от смелых решений. Но глупость с удивительной легкостью гонит прочь и стыд и страх;

– потакать слабостям своих друзей, закрывать глаза на их недостатки, восхищаться их пороками, словно добродетелями – что может быть ближе к глупости;

– тем и отличен от дурня мудрец, что руководствуется разумом, а не чувствами.

Тут читатель вправе задать вопрос: в какие европейские дали в рассказе про Украину и Киев я забрался? Так хочу заметить, что наши земли были в составе Европы географически и духовно. И ниже приведенный материал свидетельствует об этом!

Будущий ученый родился в 1450 году в семье обедневшего шляхтича в старинном галицком городе Дрогобыче, название которого позже взял как фамилию. Начальное образование Юрий получил в Дрогобыче и Львове, а для продолжения обучения 19-летний юноша поехал в Краков. Первый сохранившийся документ о Юрии Дрогобыче – запись 1469 года в книге готовившихся сдавать экзамены на факультете свободных искусств. Еще до начала своего обучения в Краковском университете молодой украинец имел достойное образование. Поэтому в 1471 году он получает научную степень бакалавра, а через пару лет становится магистром. Это свидетельствует о его незаурядных способностях и большом упорстве в преодолении трудностей, ведь завершала курс обучения и получала научные звания лишь небольшая часть спудеев. Бакалаврами в 1470/1471 учебном году стали 66 студентов, а степень магистра получили в 1472/1473 учебном году только девять из них. Молодой украинец для продолжения учебы уехал в Италию, в знаменитый Болонский университет. Это учебное заведение слыло «матерью наук», поскольку было основано в 1119 году на базе Школы свободных искусств, которая существовала с 826 года. Здесь было хорошо поставлено изучение астрономии, математики, медицинских и юридических наук. Слава о Болонье как о городе со светским, «республиканским университетом» ширилась по всей Европе. Кстати, именно под влиянием гуманистических идей, распространявшихся в университете, в Болонье впервые на европейском континенте было отменено крепостничество.

Жизнь украинцев на чужбине не отличалась легкостью, 6 февраля 1478 года Юрий Дрогобыч писал в письме краковскому знакомому Николаю Чепелю: «Мне суждено быть бедным, постоянно в заботах и нищете. Небольшой ежедневный заработок достается ценой постоянного труда и огромных усилий… Много мог бы я постичь в науке, если бы не должен был беспокоиться о самом насущном». Но материальные препятствия не помешали украинцу заслужить европейскую славу. Ведь известно – если человек талантлив, ему не обязательно помогать – в отличие от бездарности он пробьется сам. Поэтому в 1476 году Юрий Дрогобыч получил степень доктора свободных искусств. В списках лекторов Болонского университета отмечается, что в течение пяти лет (1478—82) он читал здесь лекции по астрономии. О высокой оценке его квалификации свидетельствует двойная плата – двести лир вместо обычных ста. Одновременно с преподаванием астрономии украинец продолжал изучать медицину. Поэтому вскоре Юрий получил звание доктора медицины, став первым известным нам доктором медицины – украинцем.

Получив должность профессора Болонского университета, Юрий из Дрогобыча не мог остаться в стороне от научных течений, получивших всеобщее признание в этой высшей школе. Он поддерживал связи с наиболее выдающимися учеными – известными философами, медиками и астрономами Джироламо Манфредо и Джованни Гарцони, оказавшими на него большое влияние. Круг знакомств Юрия Дрогобыча значительно расширился, когда в 1481 году он занял должность ректора. Тогда ему исполнился только 31 год! Юрий следил за соблюдением университетских уставов, готовил с профессорами расписание лекций, заполнял вакансии, устанавливал порядок оплаты труда профессоров, контролировал их работу, распределял лектуры и организовывал диспуты. К тому же он имел гражданскую и уголовную юрисдикцию над всеми лицами, зависимыми от университета. В Болонском университете преподаватели астрологии и астрономии (тогда эти науки еще не различались) должны были ежегодно составлять прогностик и календарь-альманах о движении планет. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что в эпоху Возрождения интерес к астрологии значительно усилился. Это было вызвано тем, что ренессансная культура ориентировалась на абсолютизацию индивида с его сугубо личными переживаниями о собственной судьбе. Здесь и приходила на помощь астрология, претендовавшая на прогнозирование и осмысление всех перипетий человеческой жизни. Она ставила судьбу человека в зависимость от природных явлений больше, чем от Божьего промысла. Этим объясняется тот факт, что такие выдающиеся мыслители эпохи Возрождения и Нового времени, как Джордано Бруно, Джироламо Кардано, Френсис Бэкон, Иоганн Кеплер и другие интересовались этой наукой. Некоторое время она преподавалась и в Острожской академии. Время сохранило в парижских библиотеках копии двух астрологических трактатов Дрогобыча, а в Баварской государственной библиотеке (Мюнхен) – его прогноз на 1478 год. В этих трудах проявилось основательное знание Юрием античной и средневековой литературы. По всей вероятности, ученый подготовил больше трудов, но, к сожалению, они утрачены. Дрогобыч был весьма известен среди специалистов своими произведениями. Книги Юрия переписывали и использовали авторитетные европейские ученые того времени, в частности Гартман Шедель, автор знаменитой «Всемирной хроники» (1493), Иоганн Глогер и другие.

О высоком авторитете Юрия Дрогобыча как ученого говорит тот факт, что он долгое время служил частным астрологом маркиза Монтарату в городе Касале, а также находился в Фессаре при дворе герцога Эрколе д’Эсте. Следующие несколько лет по приглашению известных аристократических семей, в качестве одного из ведущих астрологов того времени, он побывал во многих городах Италии, а впоследствии переехал в Краков, где стал профессором медицины и астрономии Ягеллонского университета. Тут доктор Юрий Дрогобыч продолжает научную работу. Из-под его пера появляется трактат о затмениях Солнца и Луны, который хранится в Парижской Национальной библиотеке, одновременно ученый занимается медицинской практикой. В годы своего правления король Казимеж (Казимир) Ягеллончик назначил Юрия Дрогобыча своим лейб-медиком. Им он оставался и при дворе короля Яна Ольбрахта. Королевский врач читал лекции студентам Ягеллонского университета по астрологии и медицине. В 1492 году Юрий был избран деканом медицинского факультета этого университета. Дрогобыч проводил также так называемые ресумпции – оплачиваемые студентами занятия, на которых с целью подготовки к экзаменам повторялся и глубже изучался под руководством преподавателя пройденный на лекциях материал. Ресумпции проходили не в университете, а в студенческих общежитиях. Преподаватели-гуманисты пользовались этой формой обучения, чтобы, избежав контроля университетских властей, толковать античных авторов в вольном стиле.

В Кракове он знакомится с украинцами, преподававшими в университете. Особенно хорошие отношения были у Юрия с православным князем Андреем Свирским – доктором философии. Вообще украинская политическая элита в те годы славилась своей образованностью. К примеру, руководитель украинского освободительного движения конца XIV века, князь Михаил Глинский, в молодости уехал в Европу, где получил прекрасное военное образование, долго находился при дворе императора Максимилиана, потом служил при дворе саксонского курфюрста Альбрехта, с которым воевал во Фризии, побывал в Италии и Испании. А прославившийся походами на Московию украинский князь Христофор Збаражский закончил Падуанский университет.

Знаменательно, что среди студентов Юрия Дрогобыча был молодой Николай Коперник. Возможно, именно он заронил первое зерно идеи гелиоцентрического строения планетарной системы в душу будущего автора трактата «О вращении небесных сфер». Интересная историческая параллель – на Волыни и Галичине конца XVI – начала XVII века среди ученической молодежи бытовало выражение: «Поеду учиться туда, где вздержано Солнце, а пущена Земля». Эта сентенция является кратким, по-народному сформированным изложением гелиоцентрической системы Коперника. Раньше считали, что Солнце вращается вокруг Земли, а теперь его «остановили» и Землю пустили вокруг него. Считается, что эту систему у нас распространили и популяризировали наши земляки, которые в Падуанском университете слушали лекции самого Галилео Галилея. В то время там учились будущий ректор Острожской академии грек Кирилл Лукарис и тонкий знаток языков и переводчик Куприян из Острога, а также ученый – поборник православия Никифор.

Сохранились документы, в которых профессора Юрия Дрогобыча титулуют поро́хом села Холодная Вода вблизи Львова. Дело в том, что большинство профессоров Краковского университета получало вознаграждение в форме церковных бенефиций. Такие бенефиции сводились к праву на прибыли с различных церковных должностей, преимущественно каноников и поро́хов прибыльных приходов. Получив от совета профессоров участок земли, Юрий Дрогобыч построил дом, который после его смерти стал своеобразным общежитием для преподавателей медицины.

Постоянно проживая в Кракове, доктор довольно часто бывал во Львове. Есть косвенные свидетельства, что в последний период своей жизни он поддерживал связи с родным городом. Тогдашняя европейская культура, без сомнения, оказала большое влияние на его духовный рост, но формирование мировоззренческих концепций Юрия Дрогобыча нельзя полностью отрывать и от его родины. Здесь он родился, рос, здесь проявился интерес к знаниям и образованию, здесь были заложены основы тех его взглядов и предпочтений, которые впоследствии повлияли на выбор профессии – астронома и медика. Так, 30 мая 1491 года ученый выступал в качестве свидетеля в Львовском консисторском суде с членами совета города Дрогобыча.

Юрий был одним из инициаторов печати первых книг на руськом языке в типографии краковского мещанина Швайпольта (Святополка) Фиоля – «Триодь Посная», «Триодь Цветная», «Осьмогласник», «Часословец». Особенно интересна последняя книга, она, как уже упоминалось, написана на близком к украинскому языку. Исследователи староукраинской литературы утверждают, что корректорами и редакторами книг Фиоля были Юрий Дрогобыч и украинский латиноязычный поэт Павел Русин из Кросна – воспитатель целой плеяды польских поэтов, которого современники называли «украшением руських мужей и гордостью земель сурмацких».

7 февраля 1483 года из римской типографии Эухариуса Зильбера вышла в свет книга «Прогностическая оценка текущего 1483 года магистра Юрия Дрогобыча с Руси – доктора искусств и медицины Болонского университета». Само собой разумеется, этот труд написан на латыни – языке тогдашнего образования и науки. Это первая известная печатная книга автора родом с Украины, изданная, кстати, спустя всего несколько лет после изобретения печатного станка. Наряду с его рукописными произведениями этот трактат свидетельствует о контактах украинских земель с ведущими в то время центрами европейской науки и книжности. По содержанию и оформлению первая печатная книга, написанная нашим земляком, не уступает другим западноевропейским изданиям того времени.

Книга открывается стихотворным вступлением-посвящением Папе Сиксту IV, свидетельствующем о богатом литературном даровании Юрия. Стихотворение весьма интересно своей жанровой природой. Оно начинается обращением, которое должно было бы быть началом оды. Но на самом деле это медитация с научным содержанием. Автор говорит, что ум и талант способны отвратить удары судьбы, которые предвещают звезды. Юрий Дрогобыч отмечает, что «Богом называться достоин тот, кто власть над разумом имеет». И эти слова Юрий Дрогобыч осмелился сказать, обращаясь к Папе Римскому! Видение будущего должно служить людям – это одна из ведущих идей трактата. Каждая строка стихотворения имеет лаконичную, почти афористическую форму с четко выраженным содержанием. Афористическое, стихотворной формы предисловие представляет собой один из самых первых образцов латиноязычного стихосложения славянских авторов. Поэтому Юрий Дрогобыч вошел в историю не только как автор первой печатной книги, написанной украинцем, но и как первый латиноязычный поэт восточно-европейского славянства.

По форме и содержанию книга является астрологическим календарем, где на основе анализа взаимного расположения небесных светил и оценки различных небесных явлений сделаны предвидения. «Прогностик» является важным источником для характеристики круга интересов Дрогобыча. Кроме традиционных астрологических построений в трактате есть сведения из разных естественных наук. В частности, определено с точностью до часов и минут время двух предстоящих лунных затмений и фаз луны на протяжении всего года, представлены определенные указания о движении планет, приводятся также сведения из метеорологии (прогноз погоды на весь год).

Юрий сообщает об определенных им координатах таких городов, как Вильнюс (Вильно), Дрогобыч, Львов, ряда городов Италии и Германии, проявляя глубокие знания географии всей Европы, упоминая кроме этого Дамаск, Персию и Малую Азию. «Прогностик» в некоторой степени знакомил европейского читателя со странами Восточной Европы. В разделе «О положении Польши» он подчеркивает, что Львов и Дрогобыч принадлежат не Польше, а Руси, под которой понимает «Руськое Королевство» – бывшие владения галицко-волынского короля Данилы. Такая характеристика тогдашней политической карты Восточной Европы свидетельствует, что за границей Юрий стремился представлять именно Русь, под которой понимал, в первую очередь, Галичину. Трактат свидетельствует о знакомстве Дрогобыча с произведениями Аристотеля и Птолемея, но чаще всегов в нем встречаются ссылки на труды Аль-Бумазара – арабского астронома, жившего в 885–886 годах в Багдаде. Сегодня экземпляры этой книги хранятся в библиотеке знаменитой семьи Чарторыйских в Кракове и в библиотеке Мюнхенского университета.

Умер Юрий Дрогобыч 4 февраля 1494 года в Кракове, где с почестями и был похоронен. В Холмском рукописном сборнике, созданном в конце XVII века учеными Острожской академии, помещены фрагменты, переведенные с латиноязычных трудов Юрия Дрогобыча. Научное наследие выдающегося гуманиста пересекло границы и достигло родины, в известной степени поспособствовав ее духовному развитию.

Подробно рассказываю о Юрии Дрогобыче и других украинских ученых еще и потому, что, когда читаешь популярную литературу о периоде Литовско-Руського государства, создается обманчивое впечатление, что кроме «казаков-разбойников» и сельских дьячков замечательных личностей на Украине не было!

Правители Литвы и Польши охотно помогали киевлянам и другим жителям пограничных областей. Так как из-за постоянных набегов и грабежей нужно было иметь немалое мужество и упорство, чтобы продолжать на пограничной земле жить, пахать, строить, торговать, иметь семью… Вот поэтому такие люди и получали льготы, освобождение от воинской повинности, налогов… Хоть приласкаем, если не защищаем!

В 1517 году в «Трактате про две Сарматии» о Киеве пишет краковский каноник Матвей Меховский. Вскользь сообщил о Киеве посланник императора барон Сигизмунд Герберштейн. Он дважды посещал Московию, где находился продолжительное время в апреле-ноябре 1517-го и с мая по ноябрь 1526 года. Его «Записки о Московии» – один из интереснейших литературных памятников. В Киеве Герберштейн не был, но пишет такое: «От людей, достойных веры, слышал я, что девочки там редко сохраняют невинность после седьмого года. Я слышал различные объяснения этого факта, но не одно не удовлетворило меня». Так что «интернетовские» сведения «гуляли» и полтысячелетия тому назад.

Уроженец Гданьска Мартин Груневег был проездом в Киеве в 1584 году, впоследствии он описал его и даже зарисовал на полях рукописи. «Тут в Киеве идешь между двумя деревянными строениями и парканами, вроде в многолюдном поселке по крученным, не спланированным улицам. Каждый дом имеет собственный большой сад, огород и много построек для скота. Все это раскидано тут и там, словно гонится одно за другим. Каждый дом имеет свою баню… размером с малую комнату. Они топят их ежедневно. Заборы при домах хорошо сбиты из досок. Весь город, хоть и деревянный, добротно построен. Лишь изредка попадаются помещения с кахлевыми печами. Дома покрыты гонтами, что вдвое больше, чем в Польше – правильнее было назвать их досками».

У Груневега узнаем, что нижний город «лежит в глубокой долине», имеет форму треугольника и не окружен стенами – с двух боков он защищен горами, а с третьего, вдоль Днепра, «имеет вместо стен заборы огородов». В нижнем городе размещен рынок, магазины, гостиный двор для купцов, «на рынке стоит каменная церковь Богородицы, но не малая и старая, к тому же в нескольких местах поврежденная. Она покрыта гонтами и имеет посредине крышу из досок, по греческому образцу, ее колокольня также деревянная». Прожив почти год в Киеве, поляк все хорошо рассмотрел и запомнил. Бывал и на Старокиевской горе, где осматривал остатки храмов и подробно описал интерьер Софии: «По своей форме киевская подобна константинопольской, хотя не по размерам, красотой или оформлением… Теперь церква стоит на пустом месте, далеко от людей, и мы не знали, как туда войти. На мой взгляд, пощадили эту церковь во время войн не только христиане, а и татары, потому что она стоит еще целая и там их духовенство в полной мере проводит богослужение. Отовсюду туда протекает дождь. Там завалилось не что иное, как каменная вокруг церкви галерея, над которой идет еще одна галерея. Двери не имеют замков – только забиты невзрачными досками. К счастью, мы нашли дыру, где выпала часть кладки. Через нее мы вышли на верхнюю галерею, из которой там и тут стоят целые части, и из них можно представить, как выглядела церковь, когда она была целой. Константинопольская церковь не имеет такой внешней галереи, скорее всего ее разрушили турки. С этой галереи можно пройти в галерею церкви, которая оканчивается при алтаре таким же способом, как в Константинополе. Из внешней галереи до этой внутренней ведут с одной стороны трое дверей посредине. Они в церкви из четырех сторон выложены мрамором. Но больше этого камня не видно. В четырех углах церкви имеются круглые башни с винтовыми лестницами выложенные черными плитами. Но эти плиты люди тянут на кладбища для украшения могил. Внутренняя галерея мастерски выложена кирпичами старофранкскими узорами. Внешняя галерея в таком плохом состоянии, что прогибается наружу. Внизу она мастерски выложена разноцветными камушками. Четыре упомянутые винтовые лестницы, кажется мне, вели на непокрытую галерею или на плоскую крышу, которая была над внешней галереей. На ней прогуливались люди. В середине церковь не тронутая, повсюду богато раскрашена и щедро позолочена. Там, где высокий алтарь, на стене есть образ Марии, почти такой же высоты, как и вся церковь. Выглядит так свежо, словно сделан сегодня. Под образом алтарь с деревянным покрытием на четырех столпах, чтобы из галереи нельзя было свободно заглядывать. Из этого можно сделать вывод, что подобное было в константинопольской Софии. С алтаря уже забрали небесные врата для другой церкви, но оставили две большие прекрасные иконы. По греческому обычаю на одной показан Спас, на другой – Богородица. Из-за больших размеров их нельзя было забрать в другую церковь. Еще вызывает удивление наличие во всех склепениях кувшинчиков для усиления голоса. Они белые и твердые и установлены горловиной вниз. Купол в середине еще имеет крест и покрыт свинцом, но в других местах свинец забран и кровля сделана из досок». В отличие от детального описания Софийского собора о других храмах сказано достаточно скупо, а иногда и с фантазией. Но мы узнаем, что рядом с Софией находились остатки пяти церквей и Золотых ворот, которые, несмотря на разрушения, сохранили надвратную церковь.

Почти все документы связаны с культовыми сооружениями и монастырями, так как лишь обители могли обеспечивать сохранность этим грамотам и договорам. Они менее страдали от пожаров, грабежей и набегов. В монастырях берегли владетельные бумаги как зеницу ока, так как это были их права на собственность, которая постоянно вызывала споры. 12 марта 1523 года датируется грамота Сигизмунда I, восстанавливающая Межигорский монастырь, определяющая границы земель, ему принадлежащих, и обеспечивающая его права на самоуправление и независимость. В тот же день король соизволил дать разрешение и на восстановление Михайловского монастыря. Через 18 лет Сигизмунд предписал архимандриту Печерскому Софронию воздержаться от претензий к Выдубицкому монастырю.

Литераторы давних времен не меньше современных любили преувеличивать, а иногда просто врали. Не у них ли учились наши политики? Бывалый человек Михалон Литвин, комиссар Сейма, в 1544 году посетил Украину. У него читаем: «Реки до невероятности обильны всякого рода большой рыбой, восходящей вверх из моря в пресну воду. Некоторые из них называются золотыми. Особенно Припять в одном месте у Мозыря, близ устья реки Туры, при накоплении свежей воды из источников наполняется ежегодно около 1 марта таким количеством рыбы, что копье, брошенное в середину, останавливается твердо, как в земле: так густа рыба. Я не поверил бы этому, если бы сам не был свидетелем, как черпали там рыбу бесперебойно и наполняли в один день около тысячи телег, принадлежащих приезжим купцам, которые нарочно съезжаются к этому времени». Литвин не скрывает свою неприязнь к московитам, особенно к их правителю и пишет, что их князь «более всего желает завладеть этим городом, который ему нравится, утверждая, что он – наследник Владимира, киевского князя. Сильное недовольство проявляют и его люди, что не владеют древней столицей царей и ее святынями». Подобные чувства по отношению к Киеву выразил позже летописец Ивана Грозного, который написал: «Да видеть бы нам государя на Киеве, прославленного царя, великого князя всея Руси Ивана Васильевича!»

Эти описание дополняет произведение Иосифа Верещинского – «Способ осаждения Нового Киева» (1595). Подробно описывая Софию, он заявляет, что из-за безразличия киевских митрополитов это «чудо мира», храм, которому нет равных в Европе «богатством и изяществом оформления», приходит в упадок и становится пристанищем зверей. Верещинский принял близко к сердцу состояние Киева и выдвинул план возрождения жизни в древнем городе, который он считал замком Кия: «Необходимо организовать поселение на месте бывшего княжеского двора, на том роскошном холме, где киевский князь, прозванный Кием, имел свои пышные хоромы». Так же Верещинский считал, что следовало было основать город на горе Щекавица, где стоял замок Щека. Оба нагорных города должны были пользоваться теми же привилегиями, что и «Киево-Подол» и получить каждый свои герб.

Так как моя книга написана не только для того, чтобы читатель больше узнал, но и для его воспитания, не могу не остановиться на понятии чести, которая не ценится в последнее время. И чем дальше, тем больше…

Обязательным условием для досоветских элит являлась порядочность, которая ни при каких обстоятельствах не могла быть поставлена под сомнение. Смысл девиза дореволюционного офицерства: «Богу – душу, жизнь – Отечеству, сердце – женщине, честь – никому!» соблюдался при любых обстоятельствах. Дворяне, проигравшиеся в карты, пускали пулю в висок, не желая жить в нищете, но не оплатить проигрыш и жить в бесчестии – это было невозможно. Понятие дворянской, купеческой чести существовало в Российской империи, как бы впоследствии не обливали это грязью в советское время. А. Пушкин и М. Лермонтов погибли на дуэлях, защищая свое доброе имя, иначе поступить не могли. Под честное слово брали в долг и заключали многотысячные сделки. А. Герцен в мемуарах «Былое и думы» вспоминает, как в горящей, захваченной Наполеоном Москве его отца привели к французскому императору и тот спросил, сможет ли он доставить письмо от него русскому царю. «Не знаю, – ответил дворянин. – Путь долог…». – «Но вы мне можете дать слово, что сделаете всё, чтобы письмо доставить?» – повторил Наполеон. «Даю слово», – ответил отец Герцена. «Этого достаточно», – сказал Наполеон и вручил ему пакет.

Мы в советской и постсоветской истории знаем много красноречивых примеров полного отсутствия даже маломальской порядочности, о царившем в стране «советов» культе лжи и всеобщей продажности. Чего стоит призыв, обращенный к белым в захваченном красными Крыму, когда под честное слово большевиков офицерам в случае их сдачи гарантировались свобода и жизнь. Но плененных тут же связывали попарно проволокой и бросали в море для пущей радости новых «хозяев страны». Классовые критерии стали важнее порядочности. В стране, лишенной веры, воцарилась убийственная жлобократия, отбросившая прежние жизненные принципы, заменяющая их пустыми лозунгами и лживой идеологией.

Нельзя утверждать, что в большевистском перевороте не принимали участия идеалисты, верившие во всеобщую свободу, равенство и братство. Но они были в меньшинстве, и тон задавали не они. На простор вырвалась духовная мразь, взрывавшая сейфы в банках, грабившая квартиры, сжигающая усадьбы, сдиравшая драгоценные оклады с икон. Нельзя забывать, что наряду с грабежами шла борьба с культурой (вспомним лозунги вроде «Сбросим Пушкина с корабля современности»). «Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот хочет ВСЁ!» Люди, называвшие себя революционерами, утолявшие свой повстанческий пыл в погромах винных подвалов и выгребании товара из разбитых витрин ничего не боялись, формируя пресловутый «диктат среды», беззаконного массового насилия, при этом уходя от личной ответственности. Вот как возникла отдельная особь коллектива, «винтик», по образному определению Иосифа Сталина. Шпана, пришедшая к власти, при этом привычно звала людей жертвовать собой во имя Великой Утопии, но сразу же выстраивала для себя системы защиты от собственного народа в виде разных ЧК-НКВД-КГБ. Она зачислила общественное мнение, репутацию, доброе имя в «буржуазные предрассудки», исключив из жизни демократию, свободу слова, рыночную экономику с конкуренцией. Подкованная блоха стала идеалом для российских нанотехнологий: ничего не видно и никому не нужно. Власть настойчиво искореняла умение граждан самостоятельно оценивать ситуацию, что считалось важным качеством элит и только им принадлежало. Насаждалась холопская вера в мудрое всемогущество, неподсудную власть, систему, подкрепленную мощью ее репрессивного аппарата. Государственную мифологию охраняли силами армии, правительства, охранных ведомств и подчиненной им пропаганды. Так называемая народная советская власть не снисходила до мнения людей, внушая им, что думать будут те, которому партия поручит, а остальных принудят повиноваться. Уже много лет у нас демократия измеряется расстоянием, которое может пройти гражданин без предъявления удостоверения личности.

Извините за вышеприведенную, не соответствующую описываемому времени вставку – наболело… Теперь снова отправимся в прошлое!

Безусловно, возобновление и процветание древней столицы – Киева – не нравилось северному соседу. Прошел только год после казни промосковских заговорщиков, и в 1482 года произошло самое жестокое и опустошительное нападение на Киев, выполненное по указанию московского правителя Ивана III Васильевича. Приведем цитату из Никоновского списка летописи: «Сентября 1 день по слову великого князя всея Руси Ивана Васильевича прииде Менгли-Гирей царь Крымский перекопские орды со всею силою своею на королеву державу и град Киев взя, и огнем сожже; а воеводу Киевского, пана Ивашка Хоткевича, изымал и иного полону бесчисленно взя, а землю Киевскую учениша пусту». И вновь городу пришлось строить все заново, особенно замок и крепостные укрепления Подола. Это стало общегосударственным делом, в котором приняло участие около 60 тысяч человек, но киевский замок все же не был «добре зароблен и поставлен так, яко бы мало быть». А король Казимир писал хану, что он расценивает разорение Киева как Божий гнев и сообщает по этому поводу: «Хотя бы и ты, царь, к тому помощником не был, все одно было тому городу гореть и тым людям погинуть, когда на них Божий гнев пришел; а с Божьей ласки, у нас городов и волостей хватит».

В этом документе видно напускное безразличие короля Польши. Причиной этого «наезда» на Киев стала внешнеполитическая переориентация в Восточной Европе, сущность которой заключалась в оформлении в начале 1470-х годов московско-крымского союза, направленного против Польши, ВКЛ и Заволжской Орды. В память о своей победе крымский хан отправил в дар Ивану III золотой потир и дискос из испоганенной татарами Святой Софии. Нещадное ограбление Киева явилось очередным проявлением агрессивной политики Московского княжества, государей которого менее всего волновали общие православные идеалы и святыни. Разбой и захват чужих земель был всегда присущ кремлевским владыкам. Москва в 1478 году присоединила Новгородские земли, вырвав «язык из вечевого колокола», а через 7 лет покорила векового соперника – Великое княжество Тверское. Успехи внешнеполитической деятельности московского князя отразились в его титулатуре: с 1480-х он начинает называть себя «государем и великим князем всея Руси», высказывает территориальные претензии на восточно-славянские земли, находящиеся в составе Литовского и Польского государств. Использование в документе от января 1493 года титула «государя всея Руси» вызвало решительный протест в Вильнюсе. Разъяснения пришли через полгода: «Государь в своем письме… вставил: «чем его Бог порадовал, от деда и от прадеда, от начала, правый есть урожденный государь всея Руси».

Получалось, что претензии на руськие земли подкреплялись исторической традицией, все-таки Рюриковичи. Опираясь на непрерывную династическую связь между московскими и давними киевскими князьями, Иван III встал на путь воссоздания своей общеруськой отчины. Этого в Литве не поддерживали, поэтому военные конфликты непосредственно возникали то на одной, то на другой границе, что позволило называть это «Странной войной». Активность Москвы усилилась после смерти Казимира 7 июля 1492 года, а его сын Александр, не имея опыта ведения войны, постарался избежать конфликта, женившись на дочке Ивана III, 18-летней княжне Елене. Это было ошибкой, потому что породило ряд коренных противоречий, приведших с 1500 году к трехлетней войне между Вильнюсом и Москвой, прикрывавшейся «опасением окатоличивания», хотя основой конфликта были, как всегда, территориальные претензии.

Жизнь в приграничных территориях государств всегда зависела от соседей, а в средневековье добрососедство было в диковинку. Отношения Москвы с Вильнюсом были не менее натянутыми, чем с Краковом. Князь ВКЛ и впоследствии король Польши Сигизмунд Старый в начале своего правления (1506–1544) надумал вернуть отобранные у Литвы земли, пока Москва завязла в Казанском походе, но тот быстро закончился. В это время под власть московского князя переходит ряд литовско-руських князей со своими землями и населением, что объясняется централизацией Польско-Литовского государства, неуклонно подавляющей местнические устремления. Начало этому положил князь Семен Бельский, брат злосчастного Федора. Он послал человека в Москву с жалобами на принуждение православных к латинству и просьбой принять его с Бельским княжеством (на границе со Смоленском) в подданство. Сей религиозный повод был, скорее всего, спровоцирован Москвой. И этот сигнал давно ждали! Следом переходят князья Хотетовские, Мосальские, бояре Мценские с Мценском, серпейские с Серпейском. Их принимают с распростертыми объятиями: «Как не принять нашего брата в греческом законе!» Потомки московских эмигрантов князья Семен Можайский и Василий Шемячич по тем же религиозным мотивам заявили о переходе под Москву со своими землями, которые получили их отцы от Казимира: князь Семен отдал Чернигов, Стародуб, Гомель и Любич; князь Василий – Новгород-Северский, Рыльск; князья Трубецкие – город Трубчевск. Как ни крути, получалась вся Черниговщина. Это было по душе царю Ивану Васильевичу, который решил ковать железо, пока горячо, и со словами: «За христианство стоять, тогда Бог поможет!» – объявил войну Литве. Незамедлительно посланное войско захватило Брянск, Почеп, Радогощ, Путивль. Потом войско повернуло на Смоленщину, взяло Дорогобуж и разгромило литовское войско, возглавляемое православным гетманом-князем Константином Острожским.

Литовские правители запаниковали, чем воспользовался царь, решительно заявивший, что его титул – царь «Всея Руси», поэтому подобру-поздорову отдавайте и другие руськие земли, и особенно Киев. Было заключено перемирие на 6 лет (1503–1509) на основе status possidendi. Этот договор был заключен благодаря дочке московского царя Елене Ивановне.

Смерть литовского князя Александра (1506) поменяла воинственные планы Москвы, после царя Ивана III поставившей на престол его сына Василия, который незамедлительно засыпал сестру Елену посланиями. В них он клялся, что всегда уважал латинскую веру и будет ее чтить. Пусть только литовские вельможи возьмут его князем, и он им даст больше льгот, чем покойный Александр. Литовская знать ответила, что понимает желание царя, но ему не верит, потому что борьба за защиту православия в пограничных землях не более чем политическая конъюнктура. Жажда власти стала причиной восстания князя Михаила Глинского, собравшего войско под Борисовом. Его поддержали в 1512 году московские войска под командованием великого князя Василия, вошедшие в Литву и обложившие Смоленск. Вскоре взяли его, и не без помощи Глинского. Теперь более подробно расскажем об этих событиях.

Приближался полдень. Челядин решил начать атаку с левого фланга, бросив туда «полк правой руки» и пытаясь обойти литвинов. И тогда отряд Самполинского провел молниеносный рейд перед фронтом литовского полка и ударил в бок «праворучного» полка. Солдаты Самполинского глубоко вклинились в противника. Началась жестокая сеча, в бой вступили гусары Сверчковского и артиллерия. Московиты в панике бросились бежать.

Одновременно слышались и оглушительные залпы орудий на правом фланге королевской армии. В какой-то момент солдаты Острожского как бы «побежали». Челядин поверил этому татарскому трюку и бросил «на добитие врага» в самый центр боя большой царский полк. В то же время, «полк левой руки», преследовавший «убегавших» польско-литовских солдат, попал под шквальный огонь пехоты и артиллерии, спрятанных Острожским в лесу. «Леворучные» войска в панике отступили и… попали «под сапоги» собственных собратьев из «большого полка». В тот же момент Острожский ударил по полку слева, а Самполинский – справа. Челядин еще надеялся на чудо и бросил в атаку резервный «арьергардный полк», но его в пух и прах разгромили «крылатые» гусары Радзивилла, которые ожидали этого момента. Это было поражение. Челядин, 10 воевод, 17 командиров и более 5 тысяч солдат были взяты в плен. Значительную часть убегавших поглотили болота Днепра и Крапивной. Остальные перевели дух только возле Смоленска. Василий III, узнав о позорном поражении, срочно отвел остатки своих стрельцов в Москву, уничтожив по пути древний Дорогобуж. Города Дубровна и Мчислав сдались Острожскому без боя. Со Смоленском дело обстояло совершенно иначе.

Спустя четыре недели после оглушительной победы под Оршей Острожский прибыл с 16 тысячами солдат под Смоленск. На городских стенах он увидел несчетное множество распятых тел. Так Василий Шуйский поквитался с горожанами, кроме архиерея, которые «ждали приезда Его Милости Сигизмунда». Острожский, поразмыслив, отступил от стен города, объясняя свое решение «отсутствием артиллерии». Но, по правде, решение отступить было выполнено по просьбе солдат, которые устали от сражений и просились как можно скорее вернуться домой, а осада Смоленска могла затянуться не на один месяц.

Теперь о самом М. Л. Глинском. Молодые годы он провел при дворах европейских монархов, где получил образование, лоск и манеры. Это помогло ему при Александре Казимировиче стать маршалком двора и получать щедрые подарки и имения. Но после смерти своего покровителя Глинский не пришелся ко двору Сигизмунда I Старого, лишившего его всех должностей. Тогда Глинский стал искать поддержки у Василия III Ивановича, пообещавшего князю Михаилу передать все земли, которые тот отберет у Литвы. Но всё оказалось «пустыми хлопотами», потому что Глинскому удалось захватить лишь Мозырь. Но и этот незначительный успех придал князю Михаилу ореол защитника православия и интересов Руськой земли, хотя он был просто авантюристом. Дальнейшая его судьба стала тому подтверждением. В конце 1508 года он с братьями Иваном и Василием эмигрировал в Московию, за что получил Ярославец и Боровск – земли немалые и небедные. Хронисты сообщают, что Глинский был активным участником смоленских походов, но и тут проявил свою строптивость, впоследствии пытался удрать в Литву – попытка закончилась московской тюрьмой. Через 12 лет его освободили в связи с женитьбой Василия III на его племяннице Елене Глинской. Но постоянное недовольство Глинского не прекращалось, и за активное участие в придворных интригах князь Михаил был вторично отправлен в тюрьму до конца своих дней. Нужно заметить, что по родословным книгам князья Глинские ведут свой род от Мамая, так что Иван IV Грозный является потомком татарского хана по матери.

После заключения перемирия в 1522 году Смоленск остался под Москвой. Смерть великого князя Василия Ивановича и последующие неурядицы позволили ВКЛ отвоевать кое-какие земли на востоке, но их было немного, так как не прекращалась угроза набегов со стороны Турции и Крыма. Внешняя борьба Литовско-Руського государства требовала напряжения всех военных и материальных ресурсов. Поэтому все важные распоряжении издавали часто проводимые великие вальные сеймы. Получалось, что государство управлялось какой-то частью народа, а не единолично монархом.

Михаил Глинский перед судом. Худ. А. Езерский

В начале 1529 года на великом вальном сейме было постановлено, что ратник в полном вооружении выставлялся от 8 служивых людей. Но для этого нужен был учет, поэтому в господские имения были посланы переписчики из центра. Результатом этой переписи стал реестр князей, панов, земян и бояр-шляхты ВКЛ и тех «почтов», с которыми они должны были выезжать на войну. Этот важный реестр послужил делу консолидации шляхетного сословия, став дворянской книгой в Литовско-Руськом государстве. Подобными переписями руководствовались и гетманы, проводившие смотр собравшимся ратникам. Воеводы, князья, паны, старосты, то есть всё рыцарство и шляхта обязаны были слушать гетмана, как самого князя. Упрямых и непослушных он имел право карать «везеньем или шеею», а обо всех отличившихся докладывать для их поощрения великому князю. Однако ратников все-таки было мало, поэтому при Казимире и Александре уже набирали наемников.

Изнемогая под тяжестью лет и бременем государственных забот, Сигизмунд Старый 8 октября 1544 года, с согласия Берестейского сейма передал управление ВКЛ молодому королю Сигизмунду Августу, которому было необходимо позаботиться об упорядочении и усилении обороны своей страны. В 1541 году турецкий султан Сулейман, призванный на помощь против австрийцев вдовствующей венгерской королевой Изабеллой, занял Венгрию, провозгласил малолетнего Яна Сигизмунда королем и по всей стране поставил своих правителей и гарнизоны. Турки таким способом проникли в середину христианского мира и грозились продолжать экспансию в центре Европы.

Новый сейм принял решение оказать помощь пограничным землям и привести замки в порядок. Современные историки утверждают, что в то время шляхта на Подолии захватывала лучшие земли, но иначе не могло быть, она же защищала от многочисленных набегов. Так крепло значение и влияние шляхты.

Истекал срок перемирия с Москвой. А татарские ватаги, не подчинявшиеся крымскому хану Саип-Гирею, дружественному по отношению к Сигизмунду Августу, в 1549 году натворили бед на Волыни и увели много пленных. Через два года новый хан Девлет-Гирей коварно вторгся на земли княжества, сжег Браславский замок и перебил весь его гарнизон. Новый сейм строго наказал быть бдительными владельцам пограничных оборонных сооружений. На средства государства были восстановлены замки Чернобыльский, Остерский, Любечский, Мозырский, Киевский, Житомирский, Луцкий, Кременецкий, Черкасский, Каневский, Винницкий и Браславский. Зарегистрированы все повинности местного населения по этим замкам. Были завербованы служивые под началом ротмистров, их возглавил Василий Тышкович. Король распорядился также послать туда пушкарей, порох, свинец и железо для гаковниц.

В 1558 году московские войска опустошили Ливонию, взяли Нарву, Дерпт, другие города и грозили дальнейшими завоеваниями. Попытка литовцев перейти в наступление на московские владения с юго-запада потерпела неудачу: воевода Киевский Константин Острожский и староста Чернобыльский Филон Кмита, пытавшиеся взять Чернигов, были отбиты с большими потерями. Тяжесть борьбы за Ливонию для Литовско-Руського государства усложнилась выступлением шведов, которые в том же 1564 году начали завоевание Ливонии, отправляя войска из Ревеля.

Долгожданный «спольный» сейм открылся в Люблине в январе 1569 года, куда все съехались по призыву короля, разославшего листы, в которых настоятельно рекомендовал окончательно объединиться с Польшей. Но если шляхта, которая испытала всю тяжесть борьбы, безоговорочно стремилась к единению, то магнаты, не желавшие поступаться властью, стали чинить препятствия. Поляки предложили объединятся постепенно и начать с Подляшья и Волыни. Явившись в Люблин, литовские послы от рады просили не отторгать Подляшье, которое исстари было землей Литвы, а также исконную руськую землю – Волынь. Магнаты Подляшья и Волыни, как бы им этого не хотелось, начали прибывать в Люблин и приносить присягу на верность Польской короне. В первую очередь князья Чарторыйский, воевода Волынский; Василий Острожский, воевода Киевский; Богуш Корецкий, староста Луцкий и Браславский; Константин Вишневецкий, Збаражский и другие. 26 мая был издан указ о возвращении Волыни короне и об уравнении ее граждан в правах с остальными коронными обывателями. На заседании через два дня посольский маршалок Чарнковский потребовал, чтобы было возвращено также воеводство Киевское на основании старых, но явных привилеев, по которым киевские князья подчинялись Польше.

И Сигизмунд Август прислушался к мнению послов, признав целесообразным присоединение Киевской земли для широкого опоясывания Литвы польскими территориями. Так 5 июня 1569 года был подписан привилей на возвращение короне Киевской земли. В нем безо всякого обоснования было указано, что Руськая земля с главным городом Киевом издавна принадлежала Польше, и лишь Владислав-Ягайло присоединил ее к Литве без согласия коронных чинов, которые впоследствии неоднократно напоминали о ее польской принадлежности. Киевская земля вошла в корону на тех же условиях, что и Волынь.

В дальнейшей истории Киева и Украины немало случаев, когда без всякого на то обоснования заявлялось о принадлежности моего города и других территорий тому или иному государству, правительству, партии… Меня удивляло, когда в путеводителях по Закарпатью утверждали, что эта земля принадлежала нам (?!) еще во времена Ярослава Мудрого… В УССР Закарпатская область впервые вошла в 1945 году, и похожие обоснования имеются на владение Киевом… Монголией. Советские историки игнорировали сведения о проживающем там народе, это считалось вторичным, главное, кто владел. Сейчас в многонациональной Закарпатской области в большинстве живут украинцы.

Вернемся в XVI век, когда на второй день после присоединения Киева к короне явились в Люблин литовские радные и послы. Литовские магнаты пытались кое-что выторговать для себя и долго препирались, но в конце концов сдались. 1 июля соглашение подготовили и обе стороны подтвердили присягой акт унии. Он гласил, что ВКЛ и Корона Польская слились в единое государство Речь Посполитую, имеющую одного государя, избираемого радными и всеми станами Польши и Литвы, помазуемого и коронуемого в Кракове. Особое избрание государя в Литве прекращается. Но так как остается титул великого княжества и особые «уряды», то и общий государь после избрания провозглашается королем Польским, великим князем Литовским, Руським, Прусским, Мазовецким, Жмудским, Киевским, Волынским, Подляшским и Ливонским. Избрание короля будет впредь вольное, без ограничений, потому, что король отступился от своих династических прав на Литву в пользу короны Польской. Единственное, он выторговал, что его потомки, в случае неизбрания на престол, получат пристойное обеспечение. Избранный король при коронации будет подтверждать права и вольности обоих народов и приносить в соблюдении их присягу. Во всей стране рада и сейм будут общими. Паны радные и все станы обеих стран будут принимать решения во благо государства, стремясь приходить к согласию. Лица шляхетного звания и их подданные освобождаются от всяких пошлин.

Люблинская уния (фрагмент). Худ. Я. Матейко

Тут хочется прокомментировать события, произошедшие спустя столетия, то есть после Переяславской рады, когда боярин Бутурлин и московские дьяки стали объезжать территорию, представители которой принимали участие в подписании договора в Переяславе. Бывшие граждане Речи Посполитой, то есть мещане и казаки, никак не могли понять, почему они должны присягать московскому царю, а не он им. Согласно закону, подтвержденному в Люблине, присяга подразумевалась обоюдная. Это важное отличие им никто не объяснил, а когда послы-московиты узнали, что от них требовали, пришли в ужас. Московский самодержец мог только карать и миловать по своему разумению. Теперь, когда я слышу, что Мазепа – изменник, я утверждаю, что это полная чушь, так как воспитание будущего гетмана просходило при дворе польского короля, где уважались права, хоть и не всех поданных, но немалой их части.

После Люблинской унии 1569 года из-за захватнических действий алчных московских владык закончилось существование Литовско-Руського государства. Растущее Московское царство с невероятными территориальными амбициями в корне отличалось от Речи Посполитой, так как развивалось в направлении абсолютизма и вылилось в форму монархии, во главе которой стоял наследственный государь, неограниченный владыка и повелитель, безраздельно распоряжающийся жизнью и достоянием своих подданных, в отношении его имевших только обязанности и никаких прав: ни личных, ни сословных, ни корпоративных.

Литовско-Руськое государство считалось монархией конституционной, во главе которой стоял избираемый великий князь. Он не был самодержцем, как в соседней Московии. Этот государь с конца ХIV века связывал себя разными хартиями, выдаваемыми подданным. В них землевладельцы, в основном шляхетного, благородного сословия имели гарантии личной, имущественной свободы и неприкосновенности, разного рода сословные преимущества и политические права. Это имело место как раз в то время, когда грозный царь Иван IV Васильевич начал открыто проповедовать, что он волен жаловать и казнить своих холопов, что нуждается только в милости Божьей, а людского наставления ему не нужно, что «самодержавие владеет царством, а не бояре и вельможи».

Вот откуда склонность большинства населения нашей страны к демократии: в России – Дума, где только «думают», а у нас Рада, где, надо понимать, советуют…

Чем же объясняется разница исторического развития соседних государств? Прежде всего тем, что Литовско-Руськое княжество создавалось и развивалось на основе более устоявшегося и определившегося общественного сознания, чем Московское царство. Северо-Восточная Русь, послужившая материалом для формирования соседнего государства, как в удельную эпоху, так и в XVI веке, представляла страну, где население перетекало из края в край, расползалось вширь, захватывая все новые и новые пространства для оседлой жизни на севере, востоке и юге. Здесь не отличались прочностью ни образовавшиеся местные политические организации, ни сложившиеся социальные отношения. Очень многое московские цари взяли от монгольских ханов, с невероятной жестокостью, коварно, подло, клятвопреступно утверждая свою власть и властвуя над запуганным населением. Как это убедительно раскрыто в фильме Павла Лунгина «Царь», снятого в России в 2009 году, где отображены события войны Литвы и Московии!

Литва и Западная Русь существовали на собственных землях, ютясь на территории, замкнутой со всех сторон владениями сильных и агрессивных соседей. Большинство крестьян сидели испокон веку племенными гнездами на обжитых местах. Землевладельцы – князья, паны, бояре – были также исконными, давними обладателями своих вотчин, имевшие те же владения, что и их предки в ХIII—ХIV веках. Литовские и руськие феодалы скопили огромные фамильные капиталы, которыми ссужали государственную казну в то время, когда московские бояре жили лишь государевым жалованием, закладывая подчас платья своих жен, чтобы снарядиться в военный поход.

Вторая основная причина, сильно повлиявшая на ход внутреннего развития Литовско-Руського государства, это установившаяся связь с Польшей. Уже первая уния Ягайло и Витовта имела огромное значение. Она дала литовским землевладельцам многочисленные гарантии, ограничившие наследственную великокняжескую власть. Благодаря общению с Польшей социально-политический процесс сопровождался юридическим оформлением и закреплением его результатов, но это привело к потере Литвой и Западной Русью своей государственной независимости. Феодализм расслабил, разложил государство, воспрепятствовал развитию сильной центральной власти, лишил ее должных средств в критические минуты, когда требовалось приказывать и повелевать централизованно, заставлять литовско-руського господаря «сеймовать» со станами, а не приглашать добровольно жертвовать во благо отчизны. Тут и оказалось уместной твердая рука самодержца, казнящего воеводу за неудачу на поле брани. Такие примеры нам хорошо известны и во время Второй Мировой войны, когда за неудачу на фронте по приказу Сталина были расстреляны военачальники… А что сейчас, в XXI веке, мы не ощущаем разницу в менталитете не только литовцев, но и украинцев Востока и Запада, словно события XVI века были совсем недавно? Не пора ли нам делать выводы не только из недавнего, но и из далекого прошлого?

Иван, при всей своей любви к роскоши, отличался скупостью. Выросшая в совершенно другой обстановке, Софья Палеолог, напротив, стремилась блистать и проявлять щедрость. Этого требовало ее честолюбие византийской принцессы, племянницы последнего императора. К тому же щедрость позволяла приобрести друзей среди московской знати.

Главной задачей Софьи было подарить великому князю сыновей. Но, на радость недоброжелателям, у нее родились подряд три дочери – Елена (1474), Феодосия (1475) и опять Елена (1476). Лишь 26 марта 1479 года на свет появился мальчик, нареченный в честь деда Василием. Счастливые родители связали рождение сына с прошлогодним богомольем и усердной молитвой у гроба преподобного Сергия Радонежского в Троицком монастыре.

Но теперь возник вопрос о будущей участи Василия и его братьев. Наследником престола оставался сын Ивана III и Марии Борисовны Иван Молодой, у которого 10 октября 1483 года в браке с Еленой Волошанкой родился сын Дмитрий. В случае кончины Ивана III он не замедлил бы тем или иным способом избавиться от Софьи и ее семейства. Лучшее, на что они могли надеяться, ссылка или изгнание. При мысли об этом гречанку охватывали ярость и бессильное отчаяние.

Портрет Ивана III из «Титулярника» XVII в.

Брак продлился 30 лет, Софья родила мужу 12 детей, из которых пятеро сыновей и четыре дочери дожили до сознательного возраста.

Софья всегда вела себя как подобает племяннице императора: приемы послов у великого князя превратились в сложный и красочный церемониал, подобный византийскому. Благодаря ей византийский двуглавый орел перекочевал и в московскую геральдику, и великий князь Иван III начал именовать себя царем. При сыне и внуке Софьи Палеолог это наименование московского владыки станет официальным. Тут ей помогло честолюбие супруга.

Когда ордынский хан Ахмат готовил нашествие на Московию, а у князя обсуждали вопрос о размере дани, с помощью которой можно откупиться от несчастья, в дело вмешалась Софья. Заливаясь слезами, она стала упрекать мужа в том, что страна до сих пор вынуждена платить дань и что с этим пора заканчивать. Иван III не был человеком воинственным, но упреки жены задели его за живое. Он принял решение собрать войско и выступить навстречу Ахмату. При этом, опасаясь военной неудачи, жену с детьми великий князь отправил сначала в Дмитров, а потом на Белоозеро.

Но все закончилось благополучно: на реке Угре, где встретились войска Ахмата и Ивана III, сражения не произошло. После событий, известных в истории под названием «стояние на Угре», Ахмат ретировался без боя, а зависимость от Орды завершилась окончательно.

Второй брак великого князя Ивана III стал одним из источников напряженности при дворе. Сложилось две группировки придворной знати, одна из которых поддерживала наследника престола – Ивана Молодого, а вторая – Софью. В 1476 году венецианский дипломат А. Контарини отмечал, что наследник «в немилости у отца, так как нехорошо ведет себя с деспиной» (Софьей), однако уже с 1477 года Иван Иванович упоминается как соправитель отца; в 1480 году он сыграл важную роль в ходе столкновения с Ордой и «стояния на Угре».

В 1483 году Иван Молодой вступил в брак. Его женой стала дочь господаря Молдавии Стефана Великого, Елена. У них родился сын Дмитрий. После присоединения Твери в 1485 году Иван Молодой назначается отцом тверским князем. Таким образом, в течение всех 1480-х годов положение Ивана Ивановича как законного наследника было вполне прочным.

Однако к 1490 году наследник престола Иван Иванович заболел «камчюгою в ногах» (подагрой). Софья выписала из Венеции лекаря – «мистро Леона», который самонадеянно пообещал Ивану III вылечить наследника престола; тем не менее, все старания врача оказались бессильны, и Иван Молодой через пару месяцев скончался. Врач по московской традиции был казнен.

После смерти Ивана Молодого наследником престола стал его сын, внук Ивана III, Дмитрий. В течение нескольких последующих лет продолжалась борьба между его сторонниками и приверженцами Василия Ивановича. К 1497 году борьба серьезно обострилась. Этому способствовало решение великого князя короновать своего внука, присвоив ему титул великого князя и решив, таким образом, вопрос о престолонаследии. Разумеется, сторонников Василия действия Ивана III категорически не устраивали. В декабре 1497 года был раскрыт серьезный заговор, ставивший своей целью мятеж княжича Василия против своего отца. Стоит отметить, что заговор не нашел поддержки среди высшего боярства; заговорщики, хотя и происходили из довольно знатных семей, тем не менее, не входили в ближайшее окружение великого князя. Результатом заговора стала опала Софьи, которую, как выяснило следствие, посещали колдуньи и ворожеи; княжич Василий был посажен под домашний арест. Главные заговорщики из числа детей боярских, а также связанные с Софьей «бабы лихие» были казнены, некоторые заговорщики попали в тюрьму.

4 февраля 1498 года в Успенском соборе прошла коронация княжича Дмитрия. В присутствии митрополита и высших иерархов церкви, бояр и членов великокняжеской семьи (за исключением Софьи и Василия Ивановича, которых на церемонию не пригласили) Иван III «благословил и пожаловал» внука великим княжением. На Дмитрия были возложены бармы[14] и Шапка Мономаха, а после коронации в его честь был дан «пир великий». Коронация Дмитрия-внука оставила заметный след в церемониале московского двора и повлияла на чин венчания, разработанный в 1547 году для коронации Ивана IV.

При Иване Грозном начался созыв Земских соборов, составлен Судебник 1550 года. Проведены реформы военной службы, судебной системы и государственного управления, в том числе внедрены элементы самоуправления на местном уровне. Были покорены Казанское и Астраханское ханства, присоединены Западная Сибирь, область войска Донского, Башкирия, земли Ногайской Орды. Таким образом, при Иване IV прирост территории Московии составил почти 100 %, а к завершению его царствования Московское государство стало размером больше всей остальной Европы.

В 1560 году «Избранная рада» была упразднена, ее главные деятели попали в опалу, и началось полностью самостоятельное правление царя. Вторая половина правления Ивана Грозного была отмечена полосой неудач в Ливонской войне и учреждением опричнины, в ходе которой был нанесен удар старой родовой аристократии и укреплены позиции поместного дворянства. Формально Иван IV правил дольше любого из государей – 50 лет и 105 дней.

Напомним его историю. 2 октября 1552 года, после двухмесячной изнурительной осады и жестокого штурма, разрушив Арские ворота, московская рать ворвалась в горящую Казань. На всех городских улицах и площадях шли бои. Московиты встретили самое сильное сопротивление у стен мечети Кул-Шариф. Ученики медресе выдержали несколько штурмов, но вскоре защитники мусульманского центра Поволжья были разбиты, а Казань захвачена.

Проникнувшись ордынским духом, царь Иван IV, завоевав Казань, был очарован многим, в том числе и мечетью Кул-Шариф. Есть сведения, что он приказал зодчим Постнику и Барме построить возле Кремля церковь, похожую на эту мечеть. Она символизировала бы победу Ивана IV над мусульманами, открытие пути к Каспийскому морю и расширение Московского княжества.

Исламская культура на территории России не является для этих мест чуждой. Во времена существования Татарского ханства в Поволжье и Сибири ислам стал неотъемлемой реальностью в Московии. А что касается собора Василия Блаженного, то многие исследователи, сопоставляя этот памятник с многочисленными церквями, выделяют в нем отсутствие традиций православия и сообщают, что в строительстве этого храма использовались стили «всех времен и народов». Даже Наполеон Бонапарт, завоеватель Египта, знакомый со многими мечетями Востока, войдя в Москву в 1812 году, назвал церковь Покрова мечетью.

Есть также предположение, что собор Василия Блаженного должен был олицетворять Московское царство. Иван IV не скрывал своих захватнических интересов на юге, в Поволжье, планов о создании империи. Другими словами, он мечтал о создании имперской архитектуры. Лучшим воплощением этого стал собор Василия Блаженного, похожий на мечеть, над куполами которого вместо полумесяцев были установлены кресты.

Существует еще одна гипотеза, по которой царь Иван IV посчитал необходимым построить этот величественный памятник – чтобы завоевать статус «третьего Рима» для Москвы. С другой стороны, превращение константинопольской Ая-Софии, символа «второго Рима», в мечеть после захвата турками, подтолкнуло Ивана IV построить памятник-храм, который бы стал символом «третьего Рима». Теперь мечеть превратилась в православную церковь.

Сравнивая архитектуру собора Василия Блаженного с архитектурными памятниками исламского зодчества, сложно причислить эту церковь к русской архитектуре. В ней полно «арабизмов», «тюркизмов», «фарсизмов». Все они являются отражением арабских, тюркских, персидских особенностей зодчества булгар Поволжья. Московские зодчие XVI века не имели на то время возможности посетить страны Востока для изучения их архитектуры. Поэтому храм Василия Блаженного построен татарскими мастерами, попавшими в плен, под руководством человека (Постника Яковлева), хорошо знакомого с зодчеством Казани. Независимо от того, кем и под влиянием каких факторов построен этот памятник, он стал новшеством и впечатляет и сегодня.

Личность Ивана Грозного вызывала самые противоречивые суждения даже у современников: его считали как безумным деспотом и одним из самых зловещих тиранов так и мудрым и справедливым царем-реформатором, наделенным многочисленными талантами и радевшего о благе народном.

Историки много писали об эпохе Грозного и меньше о нем самом, как о личности. И все же в основных чертах облик этого человека вырисовывается достаточно четко: жестокий, мнительный садист, трус на поле брани и храбрец в застенке. Вместе с тем он был одним из самых образованных людей своей эпохи, обладал выдающимся даром слова и музыкальными талантами. Весьма небезосновательны предположения о психических отклонениях царя. Среди тем, которых не касалась традиционная историография, – сексуальная жизнь Ивана Грозного, сыгравшая громадную роль в его внешней и внутренней политике. Ее изучение раскрывает ряд моментов, важных для понимания политических событий той эпохи, и вызвано вовсе не досужим интересом. Как известно, Грозный считал себя образцом для подданных, учителем нравственности и истинного христианства. Разительный контраст между ролью, которую играл царь Иван, и его реальными делами – еще одна загадка в истории XVI века.

Как мы помним, Иван Грозный родился 25 августа 1530 года и был долгожданным первенцем великого князя Василия III (по тем меркам уже престарелого, ему был 51 год) и литовско-руськой княжны, красавицы Елены Глинской. Родился будущий царь спустя четыре года после свадьбы, что дало повод для сплетен о его незаконном происхождении. Будто бы отцом Грозного был не великий князь, а боярин Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Однако антропологическое исследование останков Грозного и его бабушки с отцовской стороны, Софьи Палеолог, убедительно доказало его законное происхождение. Спустя три года Елена родила и другого сына – Юрия, который был глухонемым.

В три года Иван Грозный лишился отца, а в семь лет – матери. Круглый сирота, он стал государем обширной державы, но за власть в стране боролись враждующие боярские группировки. Детство Ивана получило у историков различные оценки. Ключевский, опираясь на сочинения самого царя, образно описал его сиротство. Обиды и притеснения со стороны опекунов-бояр показаны в фильме Эйзенштейна. То обстоятельство, что Иван рос в атмосфере страха и озлобления, Ключевский считал основной причиной того, что в царе «образовалось то, что называется страхом с великими глазами». Отсюда – постоянная подозрительность и маниакальная жестокость. Но существует мнение, что опекуны просто не справлялись со своевольным государем-ребенком, не приучили его к дисциплине, а иногда и вовсе потакали ему в проявлениях самых грубых чувств. В любом случае последствия дурного воспитания сказались в Иване очень скоро. По словам Курбского, юный государь начал с того, что ради забавы бросал с высоких крыш теремов кошек и собак, а затем начал губить уже и людей. При такой безнаказанности можно предположить, что среди тех дел, о которых стыдился подробно сообщить Курбский, были и случаи сексуального насилия.

К концу 1540-х годов относится поучение благовещенского протопопа Сильвестра (будущего главы «Избранной Рады»), адресованное царю и направленное против «содомского греха», процветавшего в его окружении. Сильвестр гневно осуждал содомию при московском дворе, и требовал от царя исправиться: «Аще сотвориши се, искоренишизлое се беззаконие прелюбодеяние, содомский грех и любовник отлучиши, без труда спасешися и прежних грех свой оцистиши». Правда, слово «любовник» в XVI веке не имело столь прямого значения как сейчас, а означало «любимец», «приближенный», пояснение священника о «прежнем грехе» самодержца не оставляет сомнений – уже в юные годы Иван был гомосексуалистом и даже женитьба не исправила этой наклонности.

Помимо Сильвестра о половой распущенности царя писал, хотя и не столь прямо, другой выдающийся церковный деятель эпохи Максим Грек. Знаменитый философ доживал свой век в Троице-Сергиевом монастыре. По просьбе неких лиц, вероятно, намеревавшихся воздействовать на молодого монарха, книжник адресовал царю свое сочинение, в котором указывал, что тот, кто подчиняется «ярости и гневу напрасному и беззаконным плотским похотям», не человек, но «бессловесного естества человекообразно подобие».

Можно считать, что Курбский, как противник Грозного, возводит напраслину. Но вот свидетельство летописца: в тринадцать лет Иван вынес свой первый смертный приговор, приказав казнить главу боярской «партии» князя Андрея Шуйского, а спустя два года – вырезать язык одному из придворных «за невежливое слово».

Историки утверждают, что к совершеннолетию у Ивана смягчился нрав. Приписывают это благотворному влиянию митрополита Макария, а позднее руководителям «Избранной Рады» священнику Сильвестру и окольничему Алексею Адашеву. Иван якобы произнес проникновенную речь о том, что хочет принять царский титул, а затем и жениться. 16 января 1547 года в Успенском соборе Иван был торжественно «венчан на царство», а спустя месяц женился. Правда, готовясь к свадьбе, решил напоследок немного повеселиться: во время летнего похода к Коломне (1546) он устроил какие-то древние, еще языческие забавы, вроде «игры в покойника». Псевдомертвец лежит в избе, его отпевают самой отборной руганью, по окончании которой девок заставляют поцелуями прощаться с «покойником», которого изображал сам великий князь. Во время этого «похода» как-то невзначай были казнены три боярина.

Между тем уже началась подготовка к свадьбе. Последнее мероприятие проводилось согласно уже существующей практике «выбора невест». В «города» были отправлены служилые люди и дьяки, которым предстояло, согласно царскому указу, «смотрети у вас дочерей девок, нам невест». Однако дороги были дальними, и Иван, не дожидаясь всех итогов смотра, сыграл свадьбу с Анастасией Захарьиной-Юрьевой, дочерью покойного окольничего Романа Юрьевича, представителя московской боярской семьи.

О царице Анастасии с легкой руки Н. М. Карамзина господствовало мнение как о добром гении царя. Лишь она якобы могла обуздать бурную натуру царя и действовала на него благотворно. Но стоило царице умереть (1560), как Иван «преложи кротость на лютость» и из «доброго» покорителя Казани и Астрахани превратился в «злого» творца опричнины. Карамзин писал об Иване и Анастасии, опираясь на свидетельство англичанина Джерома Горсея, впервые побывавшего в Москве в 1573 году. Он общался с Грозным, но об Анастасии знал только понаслышке. Горсей пишет: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и внимательной, что ее почитали и любили и боялись все подчиненные. Он был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом, в результате он с помощью своих храбрых князей, священнослужителей и совета сбросил ярмо дани, тяготившей его предшественников под властью Скифского Царя Крыма, завоевал царство и царей Казани и Астрахани…» У Горсея хватает ошибок, это свойственно всем приезжим.

Более прав в оценке этого брака академик С. Б. Веселовский: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». В первом браке Ивана на долю Анастасии выпала роль трепетной лани. А Иван был конем, да еще каким: при жизни Анастасии он был плохо обузданным конем, а после ее смерти и вовсе разнуздался». Природные добродетели Анастасии вовсе не способствовали смягчению буйного нрава ее супруга. И доказательства этому мы находим в источниках. Не говоря уже о массовых пытках, которым подверг Иван псковичей-челобитчиков в июне 1547 года, есть достаточно других свидетельств проявления его необузданного характера. Правда, они косвенные, но вполне убедительные. Царь решил избавиться от жены и свалить вину на Сильвестра и Адашева, с которыми вступил в конфликт вскоре после начала Ливонской войны. Однако более правдоподобной представляется версия о том, что царица стала жертвой каких-то дворцовых, чисто «бабских» интриг. Именно так погибла и первая жена Ивана III – княгиня Мария Борисовна.

Согласно официальной летописи, царь на похоронах супруги горько плакал и переживал, так что его пришлось водить под руки. Однако поговаривали, что скорбь была недолгой: «Умершей убо царице Анастасии царь начат яр быти и прелюбодействен зело». Следующая свадьба царя состоялась через год. На Кавказе московские посланники сосватали Грозному дочь кабардинского князя-валия Темрюка Гошаней, которую и привезли в Москву. Царь «смотрел ее и полюбил». Кабардинку окрестили под именем Марии, а венчание состоялось 21 августа 1561 года, но она прожила недолго. Лишенная тепла и солнца родного Кавказа, она умерла через 8 лет. Вопреки некоторым сообщениям, утверждавшим, что царь отравил Марию, царица, как показывают исследования ученых, умерла своей смертью.

Этот брак пришелся на самую страшную эпоху правления Грозного – время опричнины (1565–1572). Широко известны жестокие нравы опричного монастыря в Александровой слободе, где многочасовые церковные службы перемежались столь же длительными пытками и разгульными пирами. Зная о гомосексуальных наклонностях царя, можно предполагать, что они проявлялись в этом сугубо мужском окружении. И действительно, в первом послании к Грозному Курбский обвинял ближайших советников государя в том, что они поощряют кровавую вакханалию террора, да еще к тому же царя «подвижут на Афродитския дела и детьми своими паче Кроновых жрецов действуют».

Касательно «афродитских дел» все понятно – речь шла о разврате. Упоминание о Кроносе (Хроносе) метило в одного из руководителей опричнины и ближайшего советника царя Алексея Даниловича Басманова. Известно, что его сын Федор был любовником Ивана Грозного. Курбский обвинял Басманова, что тот, подобно жрецам Кроноса, сжиравшего своих детей, пожертвовал сыном для удовлетворения царской похоти. Справедливость этого предположения подтверждают свидетельства иностранцев, бывавших в Московии в то время. Померанский шляхтич Альбрехт Шлихтинг, находившийся в московском плену, писал, что князь Дмитрий Овчинин «попрекнул его (Федора Басманова. – В. К.) нечестным деянием, которое тот обычно творил с тираном». Басманов нажаловался царю, и тот приказал казнить Овчинина. Об этом же свидетельствует и Штаден. Упоминая о казни Басмановых он пишет: «Алексей Басманов и его сын Федор, с которым великий князь обычно предавался разврату, были убиты».

Это, впрочем, не мешало царю предаваться и блуду традиционной ориентации. Свидетельств этому достаточно много. Курбский свидетельствует: «И девиц, глаголют, чистых четы собирающее, за соболю их подводами волочащее и нещадно чистоту их растлевающее, не удовлетворился своими пятьма или шестьма женами». Немецкий дворянин Альберт Шлихтинг писал: «У этого тирана есть много тайных доносчиков, которые доносят, если женщина худо говорит о великом князе тиране. Он тотчас велит всех хватать и приводить к себе даже из спальни мужей; приведенных, если понравятся, удерживает у себя, пока хочет; если же не понравится, то велит своим стрельцам насиловать ее у себя на глазах… Когда он опустошал владения воеводы Ивана Петровича, то в лагере у него были отборнейшие женщины выдающейся красоты, в количестве 50, которые передвигались на носилках… Этими женщинами он злоупотреблял для своей похоти. Которая ему нравилась, ту он удерживал, а которая переставала нравиться, ту приказывал бросить в реку».

О разврате в Александровой слободе повествует Пискаревский летописец в рассказе о свадьбе княжича Василия Владимировича Старицкого, племянника Грозного: «а свадьба была в Слободе с великим срамом и с поруганием. А выслал ее (невесту. – В.К.) за заставу в одной сорочке, и она ходила по деревням; нихто не смеет пустити и тако скончалася». Дьяк Иван Тимофеев в рассказе о погроме дворца князя Владимира Старицкого писал: «А всех рабов его дома, кроме доносчиков, предал различным мукам, всячески бесстыдно надругавшись над женским полом. Так как это благочестивым царям творить несвойственно, то и здесь говорить нельзя о том, что неподобает; поэтому и я не смею дерзкими словами раскрыть весь стыд его венца и рассказал кратко прикрытыми словами».

При этом, как известно, с 1570 года царь официально женился еще четыре раза и имел длительную связь с Василисой Мелентьевой, вдовой дьяка, с которой не был обвенчан. На этом Грозный не собирался останавливаться и, состоя в браке с Марией Нагой, матерью царевича Дмитрия Угличского, сватался к родственнице английской королевы Елизаветы I Марии Гастингс. Эти переговоры прервались кончиной царя.

Итак, перед нами вырисовывается ужасный облик «грозного» царя-сластолюбца, бывшего к тому же еще и патологическим изувером. Всё это, конечно, важно для понимания личности и эпохи Грозного. Но не столько само по себе, а для сравнения нравственного облика царя с той ролью, которую он исполнял. В своих литературных сочинениях, являющихся продуктом эпохи, Грозный представлял себя высшим судьей и наставником всех христиан, морализировал и неоднократно утверждал, что получает Божественное покровительство и помощь. Как сочетались в Грозном столь низкий моральный облик и столь высокая самооценка – загадка для историков и психологов.

Сам царь на упреки Курбского отвечал: «Вси есмы человецы». В ответ на пассаж о Кроносовых жрецах Грозный выдвигал и вовсе абсурдный аргумент: «Толко бы вы у меня не отняли юницы моея, ино и Кроновы жертвы не было». Иначе говоря, если бы злые бояре не «счаровали» Анастасию, царь не стал бы искать развлечений с Басмановым и ему подобными. Вероятно, Грозный считал, что ему, ввиду его особого положения – единственного истинно христианского государя – можно творить что угодно. Как это похоже на оправдания многих бывших правителей, отстраненных от власти…

Распутство подорвало здоровье Грозного. Джером Горсей свидетельствует: «У царя стали страшно распухать половые органы – признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет; он сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни». В последние годы жизни царь страдал венерическими заболеваниями, о чем свидетельствует и наличие солей ртути (впрочем, недостаточное для смертельной дозы), обнаруженных в его костях при антропологическом исследовании. Как известно, ртуть входила в состав лекарств, употреблявшихся в Средневековье для лечения сифилиса и гонореи. Изнемогая от болезней, царь остался верен своему похотливому нраву. Незадолго до смерти он пытался изнасиловать невестку – царевну Ирину, жену своего сына Федора. Ее спасло то, что на громкие крики Ирины сбежались слуги. В отместку царь приказал убить всех, кто помешал ему, а от Федора требовал бросить жену. Но царевич остался тверд, да и его отец недолго прожил после этого. 18 марта 1584 года он умер, причем историки не исключают, что смерть царя ускорил заговор, одним из участников которого называют Бориса Годунова, брата Ирины.

Четыре десятилетия правил Сигизмунд I Старый. Скончался он в 1548 году. Последние годы принесли Сигизмунду много неприятных событий. Королева Бона на деле оказалась особой крайне меркантильной. Польская шляхта при каждом удобном случае оглашала королю свои претензии и даже организовала знаменитое «куриное восстание»[17] под Львовом. Нервы и годы сделали свое. Сигизмунд I Старый, внук Владислава Ягайло, предпоследний представитель королевской династии Ягеллонов, покинул бренный мир. Его похоронили в Вавельской катедре. На троне остался его сын – Сигизмунд II Август.

Чтобы усилить свою власть, Сигизмунд начал ряд реформ, установив воинскую повинность, расширив правительственный аппарат, необходимый, чтобы управлять государством и финансировать армию. Поддержанный Боной Сфорцой, он начал скупать землю, чтобы увеличить королевское имущество.

Королева Бона Сфорца (1494–1557), миланская принцесса, в жилах которой текла кровь Медичи и Борджиа, в 1518 году стала супругой Сигизмунда I – короля Польского и главы Великого княжества Литовского.

Бона Сфорца является одной из интереснейших фигур в истории королевских домов Европы. О ней написаны книги, сняты фильмы, ее личность постоянно вызывает интерес историков. О ней до сих пор рассказывают страшные легенды: об отравлениях невесток, о гареме из молодых офицеров, о ваннах из крови девственниц… Но это больше из романтической литературы.

Бона была третьим ребенком миланского герцога Джано Галеаццо Сфорца и его супруги Изабеллы Арагонской. Ее отец умер при странных обстоятельствах в возрасте 25 лет за 3 месяца до ее рождения. Она была одной из самых красивых невест Европы. До замужества получила блестящее образование, знала право, географию, латынь, теологию, философию и математику. Дочь миланского герцога была прекрасной партией. Ее свадьба с овдовевшим королем Сигизмундом I состоялась 18 апреля 1518 года. Жениху на тот момент был уже 51 год, а невесте всего 24. У супругов родилось 6 детей, из которых двое были мальчиками. Четыре дочери Боны стали завидными европейскими невестами, а впоследствии: Изабелла – королевой Венгрии, Екатерина – королевой Швеции, София – великой герцогиней Брауншвейг-Вольфенбютельской, Анна – женой польского короля Стефана Батория.

Бона Сфорца была умна, энергична, фактически управляла страной, но у нее не получилось привлечь на свою сторону дворянство. В первую очередь, из-за ее желания – утвердить династию, когда королевская власть переходит от отца к сыну. Бона сумела добиться, чтобы их старший сын Сигизмунд Август (1520–1572) уже в 10-летнем возрасте стал соправителем своего отца. Она же устроила его первый брак с Елизаветой Австрийской, дочерью императора Фердинанда I. Но шляхта твердо держалась за свои привилегии, основной из которых было право самостоятельно выбирать правителей. Но не только политика интересовали Бону. Она способствовала развитию торговли, строила дороги и мосты, вводила земледелие в тех регионах государства, где издавна были только леса. В результате всех реформ королевы государство богатело, становилось мощнее, и это вызывало недовольство Габсбургов, ставших главным противниками королевы Боны.

Сигизмунд Август, став королем, постоянно сопротивлялся честолюбию матери. Бона Сфорца вынашивала планы объединения под своей властью, путем династических браков своих детей, едва ли не всей Европы. Этим планам мешал брак Сигизмунда Августа с Барбарой Радзивилл (1520–1551), заключенный по большой любви и втайне от матери, после смерти его первой жены Елизаветы Габсбург. В этой смерти подозревали Бону Сфорца, которой не угодила невестка, оказавшаяся бесплодной. Но никаких доказательств и прямых улик отравления не было. Выбором короля остались недовольны и магнаты. Барбара была вдовой, к тому же ее происхождение, по мнению польской аристократии, было недостаточно высоким. Однако Сигизмунд Август не внял ни матери, ни польскому сейму. В 1550 году Сигизмунд короновал свою жену.

Эту пару сейчас называют «белорусскими Ромео и Джульеттой». Главная резиденция Радзивиллов, где жила Барбара, находилась в Несвиже, что недалеко от Минска.

Через 5 месяцев после коронации новая королева тоже умерла при странных обстоятельствах. Именно Бону Сфорца обвиняли в убийстве красавицы Барбары Радзивилл, поговаривали об итальянских ядах, об отравленном яблоке. Якобы по рецепту Борджиа можно отравить половинку фрукта, и именно так была отравлена Барбара: одну половинку яблока съела Бона Сфорца, а вторую, отравленную, дала невестке. Сигизмунд II Август был уверен, что это мать отравила любимую жену. Третья супруга Сигизмунда Августа (сестра его первой жены), Екатерина Австрийская, тоже не родила ему детей, тяжело заболела и вернулась в Австрию.

Зигмунд Август и Барбара во дворце Радзивиллов в Вильно. Худ. Ян Матейко

Королеве Боне не удалось воплотить в жизнь свои планы. И когда она захотела из-за разногласий с сыном покинуть Польшу и уехать в свое родовое герцогство Бари, ей пришлось сначала официально отказаться от всего имущества, которое у нее имелось. Но все-таки Бона Сфорца покинула Польшу не нищей. Она надеялась прожить в Бари остаток своих дней в покое и полнейшем довольстве. Совсем отойти от дел ей всё же не удалось. Она стала кредитором короля Испании Филиппа II Габсбурга. По одной из версий, чтобы не отдавать этот долг, он подкупил личного врача королевы Боны, чтобы тот отравил ее. Королева умерла 19 ноября 1557 года в своем княжестве Бари в Италии в возрасте 63 лет.

Бону Сфорца похоронили очень скромно. Любимый сын не простил мать даже после ее смерти. Он стал последним представителем династии Ягеллонов на троне Великого княжества Литовского и Королевства Польского. Позже дочь Боны Сфорца – Анна Ягеллонка, жена князя Стефана Батория, который в 1576 году стал королем Польши, заказала для матери богатое мраморное надгробие, сохранившееся до нашего времени, в итальянском городе Бари в базилике Святителя Николая.

* * *

Кременецкий замок был построен задолго до рождения Боны – жены польского короля Сигизмунда I, самой известной хозяйки замка. Существует мнение, что крепость возвели в VIII–IX веках.

В историю же твердыня вошла именно под именем польской королевы Боны Сфорца. В 1536 году король подарил ей Кременец и его окрестности. Бона сразу дала указание укрепить крепость – высокие замковые стены, три башни, казармы, хозяйственные сооружения и пороховницы. Управляя краем через своих старост, Бона ввела систему непосильных денежных и натуральных налогов, истязая народ с жестокостью чужестранки. А уезжая в Италию после смерти мужа, вывезла из Кременца 70(!) телег добра.

Местная шляхта, относившаяся к королеве весьма враждебно, распускала ужасные слухи о ней. Говорят, что королева Бона стремилась к вечной юности и красоте, а так как волшебных кремов и пластической хирургии в те времена еще не было, то использовала Бона Сфорца кровь невинных девушек. Их бросали на острые колья решетки-перекрытия в одной из башен Кременецкого замка, а ярусом ниже королева принимала кровавый душ…

Существует также легенда о мосте из волос, по которому Бона попадала в замок. Есть предание, которое гласит, что хозяйка замка и сегодня скрывается в колодце подземного дворца и на Пасху выходит из подземелья, держа во рту золотые ключи от тайной казны, которая полна золота.

Сейчас Замковая гора – туристический объект Кременецкого государственно-исторического архитектурного заповедника, причем билеты для посещения руин замка не нужны. Тысячи людей приезжают сюда, чтобы полюбоваться крепостными стенами и великолепной панорамой города, которая открывается с горы. Готическая арка въездных ворот ведет в замковый двор. Когда-то здесь возвышалась местная телевизионная башня, а сейчас только руины крепостных стен виднеются над Кременцем.

Акт об унии был принят 9 октября 1596 года на Соборе, открывшемся 6 октября 1596 года в Бресте, где присутствовали митрополит Киевский Михаил Рогоза, епископы Луцкий, Владимиро-Волынский, Полоцкий, Пинский и Холмский, а также папские и королевские послы и ряд руських епископов. Согласно составленной соборной грамоте, епископы перечисленных православных епархий признавали своим главой Папу Римского, принимали римско-католическую догматику, но сохраняли богослужение византийского обряда на церковно-славянском языке. Целью Брестской унии являлось обеспечение для высшего православного духовенства на территории Речи Посполитой положения, равному с католиками, а также ослабление притязаний московского царя на земли Руси.

Текст Брестской унии

Заключение унии привело впоследствии к созданию Украинской греко-католической церкви. Последователи унии, лица, придерживавшиеся греко-католического (униатского) исповедания, именовались «униатами», причем этот термин часто имел негативную коннотацию при употреблении иерархами Русской и Украинской православных церквей, а также в официальной советской историографии. Брестская уния вызвала протесты казаков, мещан, православной шляхты, низшего духовенства, а первоначально и некоторых крупных украинских магнатов. Активным противником и борцом с унией стал игумен брестского Свято-Симеоновского монастыря преподобномученик Афанасий. Двое из семи западно-русских епископов – львовский Гедеон Балабан и перемышльский Михаил Копыстенский – отвергли решения униатского Собора вскоре после его начала, открыв заседания православного Собора. Его возглавил экзарх Вселенского патриарха великий протосинкелл Никифор, имевший на то письменные полномочия от Патриарха. На православном Соборе присутствовало значительное количество мирян, включая князя Константина Острожского. Позиция его участников заключалась в том, что без воли Собора восточных патриархов местный Собор в Бресте не вправе решать вопрос об унии. Православный Брестский Собор отверг унию, отлучил униатских епископов от церкви и лишил их сана, восстановил в священстве тех священнослужителей, которые были лишены его епископами – приверженцами унии.

Медаль в честь заключения Брестской унии 1596 г.

В октябре 1620 года Иерусалимским патриархом Феофаном III, поставившим православного Киевского митрополита Иова Борецкого, а также епископов на все вакантные кафедры православной Киевской митрополии, в Украине была восстановлена православная иерархия. Тем не менее притеснения православных продолжались, и в конечном итоге политическое и религиозное давление вылилось в восстание Хмельницкого, вследствие которого Польша лишилась половины Украины. Однако на территориях, оставшихся под Польшей – правобережной Украине и Белоруссии, – большинство верующих становилась греко-католиками.

В СССР униаты преследовались: их церковь была запрещена весной 1946 года в соответствии с решениями Львовского Собора, объявившего об упразднении Брестской унии, храмы были переданы епархиям Московского патриархата. С 1990 года на западе Украины начался процесс возрождения греко-католической церкви и возврат храмов, отобранных в 1946 году.

Ипатий Поций (Поцей, Потий, Адам Львович Тышкович) (1541–1613) – богослов, писатель-полемист, митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси (1599–1613)

Ипатий Поций. Неизвестный художник XVII в.

Шляхтич, родился в Рохачах Берестейских. Сын королевского писаря Льва Патиевича Тышковича, придворного королевы Боны, и Анны Лозы.

Получил хорошее образование, сначала в кальвинистской школе, устроенной князем Радзивиллом, а затем в Краковской академии. Поступив на службу к протестанту князю Радзивиллу, Адам стал кальвинистом. Крайности, до которых доходили литовские вольнодумцы, особенно антитринитарии, а также борьба между отдельными религиозными учениями(кальвинистами, антитринитариями, субботниками и другими) стали причиной того, что в 1574 году Поций оставил службу у князя Радзивилла. В том же году, вернувшись к православию, занял должность королевского секретаря и женился на дочери волынского князя Федора Головни-Острожского.

В 1580 году получил звание земского судьи в Берестье (ныне Брест), а в 1589 году был назначен Сигизмундом III на высокую должность каштеляна Брестского. В Литве православные массово переходили в протестантство. Деятельность боровшихся против реформации иезуитов привлекла всеобщее внимания. Вышедшая книга иезуита Петра Скарги «О единстве церкви Божией», доказывавшая, что единственное средство спасти православие от увлечения ересями – соединение с Римской католической церковью – увлекла очень многих, в том числе Поция, ставшего сторонником унии с Римом. В 1594 году он овдовел, принял монашество и занял кафедру епископа Владимирского. Еще за два года до этого он вместе с четырьмя другими руськими епископами подписал тайное постановление относительно унии Руськой церкви с Римом с целью иерархического соединения церквей.

Все исследования, даже 100-летней давности, не говоря уже о сотрудниках «советских» институтов истории, в первую очередь отличались абсолютным игнорированием чуждых «рассейскому» менталитету личностей. В советских энциклопедиях были статьи «махновщина», «петлюровцы», но статей о Несторе Махно и Симоне Петлюре не было. Как и не было материалов о нашем земляке Петре Скарге. Наверстаю упущенное.

Петр Скарга (1536–1612) – теолог, полемист, писатель-агиограф, деятель контрреформации в Речи Посполитой, первый ректор Виленского университета.

Петр Скарга, ректор Виленской Академии. Неизвестный художник, 1699 г.

Настоящее имя Петр Повенский. Происходил из мелкопоместной шляхты. В 8 лет потерял отца, в 12 – мать. В 1552–1555 годах учился на философском факультете Краковского университета. Около 1564 года стал священником. В 1563 – пробощ в Рогатине. В 1564–1568 жил во Львове. С 1564 – каноник, затем канцлер Львовской капитулы, в 1567–1568 – кафедральный проповедник, пользовавшийся особой популярностью. Своей душепастырской искренностью и старательностью, даром красноречия и знанием риторики уже тогда выделялся среди духовенства. В 1568 году покинул Львов и поехал в Вену, оттуда подался в Рим, в 1569-м вступил в орден иезуитов, увидевших в нем ценное приобретение для своей организации. В 1579–1584 годах был первым ректором виленской Академии, из которой впоследствии вырос Вильнюсский университет. С 1588 года был придворным проповедником Сигизмунда III Вазы, который ценил его за выдающийся дар красноречия. Стал сторонником ограничения власти сейма и расширения властных полномочий короля. В речах и текстах клеймил пороки шляхты. Выступал против принятия Сигизмундом III короны Швеции.

Петр вел активную борьбу против Реформации. Благодаря ораторскому таланту всегда побеждал своих оппонентов в диспутах. Смог вернуть в католицизм влиятельного сторонника кальвинизма М. К. Радзивилла (Сиротку). Полагая, что религиозный союз устранит обособленность и враждебность между православными и католиками, создаст условия для развития науки и народного просвещения и укрепит внутреннее единство и политическое могущество Речи Посполитой стал одним из инициаторов Брестской унии.

Почти до конца своей писательской деятельности резко критиковал господствующую в Речи Посполитой толерантность, призывал к аннулированию акта Варшавской конфедерации 1573 года, осуждал шляхту, которая вводила в своих имениях протестантизм. Утверждал, что под прикрытием постановления 1573 года в Речь Посполитую проникают самые радикальные осколки Реформации. Выступления П. Скарги, несомненно, расшатывали религиозную веротерпимость в государстве.

В своих трудах «Казанья на воскресенье и праздники» (Краков, 1597), «Сеймовые казанья» (1600) Петр выступал сторонником сильного централизованного государства с абсолютной властью короля, противником многочисленных привилегий шляхты, резко критиковал ее анархизм и распущенность, классовый эгоизм, осуждал угнетение крестьян. Обсуждая недостатки государственного устройства Речи Посполитой, предсказывал возможность ее упадка и потери независимости, что в конце XVIII века прославило Скаргу как пророка, предвидевшего крах государства.

Проповедь Скарги. Худ. Ян Матейко

Политические взгляды Скарги – сторонника абсолютизма – были ненавистны шляхте. Кроме того, своей проповеднической и полемической деятельностью он настроил против себя влиятельные католические круги. В начале XVII века Скарга не прерывал полемики со сторонниками православия, а также с арианами, которых считал наиболее опасными противниками католицизма с догматической точки зрения. Никогда не терял надежды привлечь упорных протестантов в католицизм. Смерть застала Скаргу в Кракове за написанием трактата о христианских добродетелях. Похоронен в иезуитском костеле Св. Петра и Павла в Кракове, где со временем ему был посвящен отдельный склеп.

К образу Скарги, вдохновенного национального пророка, обращались поэты романтики Адам Мицкевич (в своих лекциях в Париже в 1841 году) и Циприан Норвид, а также Я. Матейко (картина «Проповедь Скарги», 1864).

В Украине сохранилась память об этом замечательном проповеднике. Когда-то были улицы, носившие его имя: во Львове (теперь улица Озаркевича) и Тернополе (теперь – Опильского). А в 2013 году в костеле Св. Игнатия Лойолы в Коломые освятили горельеф о. иезуита Петра Скарги. Во Львове памятную доску к 300-летию со дня смерти Скарги можно увидеть на костеле иезуитов.

По свидетельству польских иезуитов, гощинские социниане снискали расположение царевича и даже хотели обратить его в свою ересь, а потом распространить ее и во всем Московском царстве. Царевич жил в Гоще до марта-апреля 1603 года, а «после Велика дни из Гощи пропал». Имеются данные о том, что он ездил в Запорожье и был с честью принят в отряде запорожского старшины Герасима Евангелика. Прозвище старшины указывает на принадлежность его к протестантам. Когда начался московский поход, в авангарде армии Дмитрия шел отряд казаков во главе с протестантом Яном Бучинским. Этот последний был ближайшим другом и советником царевича до его последних дней.

Присяга Лжедмитрия I польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Худ. Н. В. Неврев

После отъезда из Запорожской сечи ничто не мешало Дмитрию вернуться в Гощу и продолжать обучение в протестантских школах. Дмитрий не отказался от своей заветной мечты – вернуть отцовский престол – и с нетерпением ждал удобного момента. Для этого нужно было найти другого Рюриковича, более смелого и честолюбивого, чем осторожный, престарелый Острожский, в любом случае не желающий ослабления соседнего православного государства. Таким стал Адам Вишневецкий, принадлежавший к старинному роду, отчаянный, вообще ищущий военных приключений. Можно утверждать, что встреча в Брагине с князем Вишневецким стала началом сказочного взлета Дмитрия. Высокородный подданный короля получил прекрасное образование у виленских иезуитов, но являлся горячим сторонником ортодоксального православия. При этом князь питал сильную и непреодолимую вражду к московскому правительству.

Прошло время, и армия царевича Дмитрия была готова покорить Московию и вернуть трон законному наследнику. Состав отрядов поражал. Поляков было не более 2000, и их число постоянно уменьшалось. Это вызывало недовольство капелланов, отцов-иезуитов Николая Чиржовского и Андрея Левицкого. А вот московитов, особенно после проведения военных действий на их земле, становилось все больше и больше. Количество казаков, как запорожских, так и донских, увеличилось до 20 тысяч.

17 сентября 1604 года вся армия выстроилась на Печерских холмах. С них открывался вид на Старый Киев. Разбили лагерь, и так как киевскому воеводе Яну Острожскому было дано указание воспрепятствовать походу на Московию, выставили караулы. Но их никто не тревожил, Острожские во всем сочувствовали Дмитрию.

Древний Киев вновь встретил бедного странника, но теперь Дмитрий уже не терялся в толпе. Он был на виду и одет в пышно украшенные латы. Католический бискуп Христофор Казимирский не скрывал своих симпатий к царевичу. В резиденции на Приорке в его честь был устроен банкет, на котором в честь Дмитрия провозглашались здравицы. Все присутствующие были уверены, что он обязательно воцарится в Москве. Претенденту Киев был особенно по душе, и он решил показать его своим спутникам-иезуитам. Царевич стремился обратить внимание на православные святыни. Дмитрий, капелланы и несколько офицеров начали осмотр с Софии, где все были поражены величием храма и его мозаикой. Потом – Золотые ворота, сохранявшие еще свою парадность. В Печерском монастыре католические священники остановились перед входом в пещеры: они были заполнены участниками похода, надеющимися отмолить свои многочисленные и тяжкие грехи. После пещер направились на Подол, где у доминиканского монастыря отцы-иезуиты долго молились св. Яцеку. После трехдневной остановки армия царевича вновь тронулась в поход, направляясь к участку Днепра, по которому проходила граница с Московским царством. Но возникло новое препятствие – не оказалось паромов, которые предусмотрительно убрал Януш Острожский. Но и тут на помощь пришли доброжелательные киевляне – они организовали перевоз. В благодарность Дмитрий дал им право свободной торговли. Эта привилегия была подписана в Вышгороде 23 октября 1604 года.

Осада Пскова Стефаном Баторием. Худ. К. Брюллов

Переправа через Днепр стала для Дмитрия его Рубиконом. Что ждало его в московских землях? Когда при гетмане Замойском заговаривали о походе, он с досадой восклицал, что невозможно, чтобы это предприятие достигло успеха! И, действительно, военная история не знала ничего подобного. Кампания претендента могла сбить с толку самого опытного стратега. Чтобы вести войну с Иваном IV, Стефан Баторий набрал в Польше цвет ее конницы, а в Венгрии – закаленную пехоту, денег же, сколько смог, собрал отовсюду. А под красным знаменем Дмитрия теснилась толпа рубак и людей с темным прошлым, более алчных, чем храбрых. В то же время, когда войско Батория, покрытое славой, остановили неприступные стены Пскова, перед Дмитрием открылись ворота столицы. И что удивительно – властелином Кремля сделала его не победа, а поражение. Старый Замойский как военный был прав, но он не учел разительные социальные перемены, происшедшие в Московском царстве. Они привели страну к упадку… Приближалась грозная буря. Час Дмитрия пробил. Отвага заменяла у него стратегию. Он гипнотизировал людей целью, стоявшей перед ним: ведь он намерен идти на Москву и короноваться в Кремле. (Дальнейшая судьба царевича Дмитрия и его предприятия подробно описана в моей книге «Байки и хроники Андреевского спуска».)

* * *

Немного расскажу и о судьбе законной московской царицы, которая была родом с Украины.

Марина (Марианна) Мнишек (ок.1588–1615) – дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишека и Ядвиги Тарло, жена царевича Дмитрия (Лжедмитрия I), обвенчанная с ним в мае 1606 года, незадолго до его гибели, и коронованная как московская царица (единственная женщина, коронованная в России до Екатерины I); затем жена Лжедмитрия II, выдававшего себя царевича.

Марина Мнишек. Гравюра 1609 г.

В ноябре 1605 года состоялось обручение Марины с царем Дмитрием, которого представлял дьяк Власьев (обручение per procura, «через представителя», или «в лице представителя»), а 3 мая 1606 года она с большой пышностью, сопровождаемая отцом и многочисленной свитой, въехала в Москву. Через пять дней состоялось венчание и коронование Марины. Как московская царица она получила имя Мария Юрьевна. Ровно неделю царствовала в Москве новая царица. А после смерти мужа начинается ее бурная и полная лишений жизнь, во время которой она выказала твердость характера и находчивость. Не убитая во время резни 17 мая только потому, что ее не узнали (а потом ее защитили бояре), она была отправлена к отцу.

В августе 1606 года царь Василий Шуйский поселил всех Мнишеков в Ярославле, где они прожили до июля 1608 года. В состоявшемся тогда перемирии Московии с Польшей было, между прочим, договорено отправить Марину на родину, чтобы она не называлась царицей. Но при этом не отрицались ее права, как венчанной московской царицы. На пути она была перехвачена и доставлена в Тушинский лагерь. Несмотря на отвращение к Лжедмитрию II (Тушинскому вору), Марина тайно обвенчалась с ним (5 сентября 1608 года) в отряде Льва Сапеги и прожила в Тушине более года. Плохо жилось ей с новым мужем, как видно из ее писем к Сигизмунду и Папе Римскому, но стало еще хуже после его бегства из Тушина. Опасаясь быть убитой, она в мужской одежде, с одной служанкой и несколькими сотнями донских казаков бежала в феврале 1610 года в Дмитров к Сапеге, а оттуда, когда город был взят московитами, в Калугу, к Тушинскому вору. Через несколько месяцев, после победы Жолкевского, она появляется с мужем под Москвой, в Коломне, а после низвержения Шуйского ведет переговоры с Сигизмундом о помощи во взятии Москвы.

Между тем москвичи присягнули Владиславу Жигимундовичу, и Марине было предложено отказаться от Москвы и ограничиться Самбором или Гродно. Последовал гордый отказ, и с ним прибавилась новая опасность – быть захваченной поляками. Обосновавшись в Калуге с новым покровителем Заруцким, Марина отнеслась спокойно к убийству своего тушинского мужа. С Мариной находится ее сын Иван, именуемый Дмитриевичем, хотя непонятно, от кого он был рожден. Проживала преимущественно в Коломне, где был и Заруцкий, которого она заставила, вместе с Трубецким, объявить ее сына наследником престола. Подступившее к Москве земское ополчение заставило Марину бежать сначала в Рязанскую землю, потом в Астрахань, затем вверх по Яику (Уралу).

У Медвежьего острова она была настигнута московскими стрельцами и, скованная, вместе с сыном, доставлена в Москву. В июле 1614 года ее трехлетний сын был повешен, а она, по сообщениям московских послов польскому правительству, «умерла с тоски по своей воле». По другим источникам, ее повесили или утопили. Кроме того, существует версия, что Марина Мнишек была заточена в Круглой (Маринкиной) башне Коломенского Кремля, где и скончалась. Есть также предание, согласно которому Мнишек перед своей смертью якобы прокляла род Романовых, будто бы предсказав, что ни один из Романовых никогда не умрет своей смертью и что убийства будут продолжаться, пока все Романовы не погибнут.

Еще одно любопытное дополнение. В 1605 году в багаже Марины Мнишек была впервые привезена в Москву вилка. На свадебном пиру в Кремле демонстративное использование вилки шокировало московское боярство и духовенство. В дальнейшем этот столовый прибор расценивался как символ чуждого происхождения «Лжедмитрия» (в то время использовали только ложки).

* * *

А еще следует напомнить и об Адаме (Александровиче) Вишневецком (ок. 1566–1622) – руськом магнате из рода Вишневецких, владельце обширных земель на территории современных Украины и Беларуси. Он был активным сторонником православия в Речи Посполитой. Единственный сын князя Александра Александровича Вишневецкого (1543–1577) и Александры Андреевны Капусты.

В конце XVI века князь Александр Вишневецкий, отец Адама, завладел обширными землями по реке Суле в Заднепровье. Польский сейм закрепил за ним приобретения на правах собственности. Занятие территорий, которые издавна тяготели к Чернигову, привело к пограничным столкновениям. Князья Вишневецкие отстроили городки Лубны и Прилуки. Адам Александрович Вишневецкий унаследовал от своего отца вместе с новопостроенными городками и вражду с Московским царством. Царь Борис Годунов в 1603 году приказал сжечь спорные городки Прилуки и Снетино. Люди Вишневецкого оказали сопротивление, с обеих сторон были убитые и раненые.

Адам Вишневецкий известен тем, что именно перед ним и его родственником Константином Вишневецким (1564–1641) Григорий Отрепьев, находившийся в 1603 году на службе в поместье А. Вишневецкого в Брагине, впервые открыто заявил о себе как о спасшемся царевиче Дмитрии. Вишневецкий, уверенный, что это настоящий сын Ивана Грозного, поддержал самозванца. Потом князь Адам участвовал в походе на Москву. В мае 1606-го попал в плен и был выслан в Кострому, в 1607-м вернулся на родину. Вместе с православным магнатом князем Романом Рожанским присоединился к отряду в несколько тысяч конников, который вместе с Лжедмитрием II пошел на Москву. По прибытии в Орел был назначен конюшим при дворе Лжедмитрия II. Однако вскоре Вишневецкий вновь вернулся домой.

* * *

Перейдем к очень важному вопросу, который мало освещался как российскими, так и украинскими учеными. Я имею в виду попытки «вечного соединения» Речи Посполитой и Московии. Нет, события 1613 года, выдуманный «героический подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина», реальные Минин и Пожарский, изгнавшие поляков из Москвы, остались в памяти народной в виде памятников, музыкальных произведений, фильмов и прочих произведений искусства.

Взять, например Сусанина, одного из любимых народных героев. Когда кто-то не туда ведет, то его называют этим именем. В энциклопедии (1989) читаем: «Сусанин Иван Осипович(?—1613) – герой освободительной борьбы русского народа нач.17 в. против польских интервентов. Зимой 1613 завел отряд польс. захватчиков в непроходимое болото, за что был замучен». Зачем зимой в болото заманивать, а не в чащу? Ждать пока оно растает и засосет интервентов?

Тут всё «высосано из пальца»! Уже не раз писалось, что не мог на тех землях оказаться отряд «захватчиков». Да и имел ли место подобный случай? Конечно, нет! Вряд ли существовал в реальности и Иван Сусанин. Всю эту белиберду, которой и так невероятно много в отечественной литературе, понимаешь, когда смотришь на дату написания либретто бесспорно гениальной оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» – так изначально называлась опера «Иван Сусанин». Дата – 1836 год – через 5 лет после Польского освободительного восстания, когда Варшава после штурма русских войск под командованием Суворова была потоплена в крови. Тогда нужно было показать любовь народа к батюшке-царю, изобразить жестоких поляков, а в конце громко спеть: «Славься ты, славься наш русский народ!» В то время, даже в переводе Н. Полевого «Гамлета», в сцене «На морском побережье», принц Датский возвращается с войны не со славянами, как в оригинале, а с… поляками.

Так вот, с начала XVII века почти столетие шли попытки Варшавы включить Москву в свои владения, причем не интервенцией или военными походами, а при полном добровольном согласии московских бояр. Разберемся с этим. Попытки неоднократно предпринимались польской стороной при Иване IV (1570 год, первое безкоролевье 1572–1574 годы, второе безкоролевье 1574–1576 годы), Федоре Ивановиче (1585 год, 1586 год, третье безкоролевье 1587 год, 1590 год), Борисе Годунове (1599–1600 годы). После убийства Лжедмитрия I и воцарения Василия Шуйского польские послы напоминали боярам, что идея объединения Польши и Московии (в том числе – принятие единой веры) выдвигались не только при Самозванце, но и гораздо ранее. Однако со стороны польских магнатов, в частности канцлера Я. Замойского, избрание московского царя на королевство означало колонизацию восточных земель, а не наоборот. Часть польских сенаторов приветствовали воцарение Лжедмитрия как «совершенное Богом чудо» и считали, что это открывает королю путь к Кремлю. Хочу отметить, что много лет изучая специальную литературу о Смутном времени, я пришел к мнению, что это был настоящий царевич Дмитрий. Иначе если бы он был самозванцем, то, став царем, не стал бы защищать интересы Москвы, не делая ничего в интересах поляков. Царь Дмитрий не построил в столице католический храм, с Мариной Мнишек венчался по православному обряду. К тому же, король и шляхта не восприняли б его, не будь он подлинным аристократом. И об этом я скажу позже и подробнее.

* * *

В центре Москвы стоит памятник Минину и Пожарскому. Он – настоящий! Но всё, что с ним связано – в книгах, рассказах экскурсоводов, а тем более в фильмах – абсолютная ложь! Никто не может объяснить, как поляки попали в Москву? Я уже неоднократно на этом останавливался: московские бояре в 1610 году пригласили на московский трон королевича Владислава! Далее материал, о котором читатель узнает впервые!

В 1609 году, когда Сигизмунд III всё же собрался двинуть своё войско на Москву, он решил сначала взять Смоленск, который защищали московские ратники во главе с боярином М. Шеиным. Гетман Жолкевский убеждал, что лучше направить свои усилия на овладение слабо укрепленной Северщиной, нежели терять жолнеров под стенами Смоленска, но король не послушал его, и всё произошло так, как и предсказывал старый вояка. А вот у Жолкевского получилось 24 июля 1610 под Клушином разбить войско князя Дмитрия Шуйского, а затем принять капитуляцию московитов под Царёвым Займищем. Гетман подступил к Москве, где в это время свергли царя Василия IV Шуйского и избрали на московский престол Владислава. Жолкевский и привел жителей Москвы к присяге польскому королевичу. Это событие российские историки не любят вспоминать! Как и то, что гетман управлял Москвой, подготавливая ее для Сигизмунда III, планировавшего сесть на престол в Кремле. Через некоторое время Жолкевский вышел из Москвы, сдав командование польским гарнизоном старосте велижскому Александру Корвин-Гонсевскому. Покидая Москву, гетман прихватил с собой низложенного царя – не как монаха, а в мирской одежде – Василия Шуйского и его братьев, которых доставил в Польшу. В Варшаве царь и его братья были представлены как пленники королю Сигизмунду и принесли ему торжественную присягу на верность.

Командир литовско-польского гарнизона в Кремле Александр Корвин-Гонсевский руководил подавлением восстания москвичей в марте 1611 года. Через год он оставил комендантом Кремля полковника Мыколу Струся, а сам отбыл в Литву. В 1612–1618 годах возглавил небольшой гарнизон в Смоленске, где пару лет успешно отражал атаки московитов и прекратил его блокаду.

Микола (Николай) Струсь (1580–1627) – полковник и комендант Кремля летом-осенью 1612 года, староста Галицкий, Снятынский и Хмельницкий. Он родился в шляхетской семье Якова Струся и Варвары из рода Потоцких в Каменец-Подольске. Отличился в Клушинской битве, после которой стал комендантом Можайска. Удачно отбив штурмы двух ополчений, осаждавших Москву, Струсь сменил Корвин-Гонсевского на посту коменданта Кремля. Но ополчение, руководимое Мининым и Пожарским, вновь осадило Москву. Возникли перебои с провиантом для литовско-польского гарнизона, возглавляемого гетманом Ходкевичем. Очередной поход состоялся в конце августа 1612 года. Однако у Москвы Ходкевича встретили численно значительно превосходящие войска ополчения, и пробиться к Кремлю ему не удалось. Гетман потерпел поражение, потеряв около 500 человек и обоз с провиантом, и был вынужден отступить. Голод и упадок дисциплины в литовско-польском гарнизоне (из 3000 солдат к ноябрю осталось не больше половины) вынудили его капитулировать. Половине гарнизона – литвинам хорунжего Будзилы – сохранили жизнь, однако пленные из полка Струся 9 ноября были зарублены солдатами князя Трубецкого. Сам Струсь промучился в плену семь лет. В 1620 году сражался под Цецорой. Отступая, Ходкевич встретился в Вязьме с войском, в котором вместе с отцом находился королевич Владислав, направлявшийся в Москву, чтобы занять трон.

Таким образом, при Сагайдачном украинские казаки стали полными хозяевами Причерноморья. Этого не смог пережить турецкий султан – он отправил грозную ноту королю Речи Посполитой с требованием обуздать своих подданных – казаков. При этом погнал крымского хана в Украину, чтобы наказать непокорных. Правительство решило принять меры по обузданию казачества. Но те, не воспринимая никаких уговоров, на чайках добрались до самого Константинополя и «замигали своими походными огнями в окна султанского сераля». Султан, взбешенный такой наглостью, приказал собрать громадное войско под началом Скиндер-паши для похода на польские земли с целью полного искоренения всего христианского населения.

Коронный гетман Станислав Жолкивский, неуверенный в благоприятном исходе, был вынужден 17 сентября 1617 заключить в Буше, на Винничине, мир, согласно которому обязался обуздать казаков и строго запретить им выходить к Черному морю. Однако поляки их приструнить не успели, потому что вскоре казаки с гетманом Сагайдачным понадобились королевичу Владиславу для борьбы с московским царем.

В 1620 в битве у Цецоры между войском Речи Посполитой и силами Османской империи, войско Жолкевского было разбито. А сам Жолкевский человеком чести. Будучи окружен турками, покинутый своими солдатами, в ответ на уговоры нескольких товарищей по оружию искать спасения бегством он застрелил своего коня! И погиб на поле боя. Голова его была увезена в Стамбул. Голову Станислава турки возили по стране, как военный трофей, и требовали выкуп в три миллиона злотых за возвращение его плененного сына и головы героя. В то время на такие деньги можно было построить несколько городов уровня Жовквы. Чтобы собрать такую сумму, там даже открыли монетный двор и начали чеканить деньги. Необходимый выкуп все-таки собрали и сына выкупили, однако он умер через несколько лет. Голова гетмана вместе с телом погребена в костёле Святого Лаврентия (Жовква).

Я неоднократно был в этом удивительно уютном городке, построенном в ренессансном стиле, и искреннне восхищен его памятниками истории и архитектуры. Особенно меня взволновали автобусы, которые регулярно привозят национально сознательных туристов из Польши. В Польше и других соседних с Украиной странах очень много связанных с нашим историческим прошлым мест. Но мои соотечественники там не бывают! Они чаще, значительно чаще, осваивают базары и другие торговые места, оставаясь лишь декларативными патриотами!

Начиная с 1606 года бояре неоднократно приглашали королевича Владислава на московский трон. Продажная знать, самозабвенно занятая придворными интригами, упрашивала его и его отца короля Сигизмунда III подождать: мол нужно подготовить почву. Владиславу пришлось очень долго ждать обещанной хитрыми боярами царской короны. Наконец королевичу это надоело, и он отправился с войском завоевывать Московию. Весной 1618 года Владислав уже был под Вязьмой и с нетерпением ждал от сейма обещанной помощи. Но шляхта и магнаты воевать не хотели, и у претендента оставалась единственная надежда – украинский гетман. Королевич начал его уговаривать еще за год до похода. Но Сагайдачный не спешил. У него были дела на Черном море и в Литве, но он понимал, что будущее казачества зависит от Владислава, да и казаки немного заскучали без ратных дел и военной добычи, дав слово полякам не ходить на «татарву». Мудрый полководец понимал, что поход по голодной и нищей от многолетнего безвластья Московии не принесет много добычи. Поэтому нужно было запастись провиантом, так как у населения отбирать было нечего. Это характерно для Средневековья, когда бедные страны эффективно защищались больше нищетой, чем мощью стен крепостей. Тогда, как и впоследствии, первостепенной целью походов был грабеж.

А тем временем польское войско пассивно стояло под Вязьмой. И лишь 2 июля нерешительно двинулось вперед и осадило Можайск, куда всё-таки пришло обещанное сеймом пополнение. Поляков было 25 тысяч. Этого было недостаточно, чтобы идти на Москву, поэтому весть, что украинское казачество отправилось в поход, «наполнило души необычайной радостью». Они без сопротивления захватили Звенигород и стали лагерем. Туда и прибыли посланники Сагайдачного, полковники Михайло Дорошенко и Богдан Конша. Они привезли письмо гетмана, в котором шла речь о встрече под Москвой, в Тушино.

По плану Владислава, Сагайдачный должен был соединиться с ним под Вязьмой, но гетман считал иначе. Его главные силы (20 000 казаков) в начале лета, обеспечив себя боевыми припасами и продуктами, отправились на Москву. Казачье войско пошло по пути, выбранном Сагайдачным: Путивль, Курск, Ливны, Елец, Коломна. Вокруг рассылались летучие отряды, которые мимоходом тревожили противника, разрушали города и крепости. Одновременно они препятствовали организации московского войска, разбивая по очереди наспех собранные полки.

Все проводимые Сагайдачным военные кампании долго и тщательно подготавливались. Необычный путь по Московии разрабатывался в течение года с помощью разведчиков: купцов, монахов и, особенно, паломников и кобзарей, всегда выполнявших разведывательные функции. Это были казаки, потерявшие зрение в боях. От союзника Владислава гетман свои разработки держал в секрете, не очень доверяя его окружению, падкому на деньги. Сагайдачный славился своей скрытностью: никого не посвящал в свои планы, по мнению современников, был скупым в словах, но щедрым на награды.

Вначале главные силы направились из Путивля на Курск вдоль реки Сейм. Оттуда – на Ливны-Елец по реке Сосны. Ливны осадили в день Св. Петра, то есть 29 июня, и в тот же день взяли штурмом, разрушив и спалив дотла. Такая же участь постигла через несколько дней и более населенный Елец. Города Лебедян, Данков, Скопин захватывал Михайло Дорошенко. Достойное сопротивление оказал Михайлов, к которому украинцы подошли 22 августа. Сагайдачный приказал готовиться к серьезному штурму с двух сторон, поставив целью поджечь город. Для этого стреляли раскаленными ядрами, а оставшиеся свободные возы заполняли горючими материалами и подкатывали под деревянные стены. Это длилось два дня и ночь. По версии российских историков, штурм не удался, так как город охраняла сама Богородица, хотя его штурмовали такие же православные люди. Сагайдачный дал отбой, заявив, что завтра город «яко птицу рукою моею возьму», и взял его 6 сентября. По московским сказкам, «окаянный всепогубный враг» также покорил Касим и Каширу.

Смутное время. Худ. С. В. Иванов

Реку Оку украинское войско перешло во время сражения за овладение переправой. Захват Коломны без осады дал гетману возможность быстро продвинуться вперед. Путь на Москву был открыт, при этом отряды казаков, рыскающих по округам, сдерживали и распыляли войска воевод. Из Пафнутьего монастыря против украинцев царь послал рать известного князя Пожарского, но он по дороге заболел и вернулся в Москву, а скорее всего, просто поостерегся потерять свою славу «непобедимого защитника отечества». При обходе казаков вокруг Москвы произошло сражение со славным воеводой Бутурлиным. Встреча была особенной, в давних рыцарских традициях, так как полководцы схлестнулись в поединке. Старый Сагайдачный скинул Бутурлина с коня ударом булавы. Это значительно подняло дух казаков и так почитавших своего полководца. Многих пленив, украинцы дошли до Тушина, где 8 октября встретились с Владиславом. При встрече гетман передал королевичу пленных – воеводу Никиту Черкасского, комендантов Ливнов и Ельца, а также перехваченных послов в Крым – Степана Хрущева и Семена Бредихина: бояре надеялись уговорить татар напасть на Украину. Направленные из Москвы воеводы, чтобы не допустить соединений войск гетмана и королевича, вернулись ни с чем, по словам летописца, «их обуял великий ужас».

Если смотреть на поход Сагайдачного стратегически, заметим, что гетман повел своих воинов не тем путем, что королевич. Опытный полководец Сагайдачный, которого под Хотином турецкий султан в ярости назвал «хитрым, седым псом», решил напасть на северного соседа с неожиданной стороны. Это разрушило оборонные планы Москвы, раздробило силы, ввело в заблуждение воеводу Бутурлина. Он вынужден был перекинуть полки с польского фронта на украинский, оставив королевичу открытую дорогу на Москву. Поэтому те и не встретили сопротивления на пути – московиты лучшие свои силы направили к Сагайдачному.

Настал кульминационный момент похода – взятие Москвы. В ночь с 1 на 2 октября, в праздник Покрова, был подготовлен первый штурм Москвы. Польская артиллерия должна была разбить укрепления, после чего казаки смогли бы взять город. Два перебежчика – «французские немцы» – предупредили московитов, вставших на защиту. В полночь Сагайдачный оказался возле Арбатских ворот. Был отдан приказ о наступлении, взломаны Острожные ворота, и казаки начали приступ. Но Сагайдачный дал приказ прекратить наступление и отойти от стен Москвы.

Почему так случилось? Скорее всего гетман, как мудрый политик, понимал, что зависит от Польши являясь ее подданным, но и окончательное унижение православных братьев не входило в его планы. От Московии можно было получить поддержку в случае давления католиков на права православных, а оно бы усилилось при фанатичном католике Сигизмунде III. Тем более что жолнеры не пошли на штурм и отошли к Серпухову, требуя денег. К тому же закончились три месяца, которые сейм дал на ведение войны.

Начались холода, к которым поляки не были готовы. Королевич снял осаду и отступил сперва к Троицко-Сергеевскому монастырю, а потом к с. Рогачеву в 12 верстах от знаменитой обители. Тут неподалеку, в с. Деулине, начались переговоры. Как бы ни было, но судьба Московии в то время пребывала в руках Сагайдачного. Стратегически мыслящий гетман, исполнив свой долг перед Польшей, отступил от Москвы. Затем отошел на север и внезапно занял мирно дремавший Серпухов и подошел к Калуге. Там стал лагерем, окружив его по казацкой стратегии возами, наполненными доверху награбленным. Летучие сотни после каждого набега увеличивали добычу. Такие действия подгоняли бояр к перемирию, выгодному полякам. Гетман послал к Владиславу казака Путивльца и посоветовал королевичу не покидать пределы Московии.

1 декабря мучительные переговоры закончились. Был заключен мир на 14,5 года. К Речи Посполитой отошли Смоленск и Новгород-Сиверский.

Отягощенные добычей войска Сагайдачного возвращались в Украину самым коротким путем, мимоходом грабя и сжигая населенные пункты – Лихвин, Белев, Болхов, Орел. По пути казаки получали необходимый провиант для возвращения домой, успех поддерживал дух воинов. Сагайдачный понимал, что только в сражении можно победить врага. Если для Владислава поход был неудачным – он не достиг своей цели – Москву не одолел, то для украинского полководца все сложилось весьма благоприятно, укрепилась слава казаков. От них зависит судьба королевича, ведь они ведь взяли инициативу кампании на себя.

Сагайдачный в Москве

Необходимо отметить социальные различия служилого московита и польского шляхтича. Когда Лжедмитрий II, по прозванию Тушинский вор, вошел в 1608 году с отрядом в Коломну, местные начали роптать, что, мол, это не царь – самозванец. Тогда тот заорал на них: «Что, бляди, царя не узнаете?!» Те, испугавшись – кто кроме властелина мог на них кричать – повалились в ноги: «Прости царь-батюшка, вели миловать!» Спустя некоторое время уже в Тушино, Лжедмитрий II пытался урезонить поссорившихся шляхтичей: «Что, бляди, царя не слушаете?» те, остолбенели, потом все вместе, вытащив сабли, рванули за бедолагой. Еле тот ноги унес. Вот и разница в менталитете! А казаки? У них завоевать авторитет и стать предводителем было невероятно трудно, но это всегда удавалось Конашевичу-Сагайдачному. О нем очевидцы писали: «Смолоду он умел натягивать лук, хорошо владел оружием. Был выносливым, легко сносил любые трудности, голод. Врага не боялся, в опасности проявляя трудность. На заседаниях умел выслушать всех, а потом принять единственное правильное решение мудрого стратега». Каштелян краковский Яков Собеский в своих «Записках о хотинской войне» писал: «Сагайдачный отличался острым умом, зрелостью мысли, редчайшим кругозором. Человек большого духа, в бою первый, при отступлении последний. В лагере осторожный, мало спал, не пьянствовал. Молчаливый». В оде Петру Конашевичу-Сагайдачному Касиана Саковича есть строки о походе в Московию:

Пулночный тыжъ краи будуть памятатиДолго его мужество, бо ся имъ далъ знати,Велкого звижезтва тамъ доказуючи,Места и городы ихъ моцныи псуючи.

Так и в московской кампании мы видим у Сагайдачного необычайную смелость, при этом логику и понимание в достижении цели. Политическим результатом похода сталоукрепление позиций украинского казачества, они стали практически королевским войском, а Сагайдачный гетманом всей Украины. Но права православных королем Сигизмундом III и после московского похода ущемлялись и послаблений не предвиделось. Не таков был Сагайдачный, чтобы это допустить. И когда в 1619 году польские эмиссары прибыли в Киев, чтобы продолжить бесплодные переговоры, гетман демонстративно собрал казаков под Белой Церковью. Это заставило короля уравнять в правах православных с католиками.

Одна из славнейших страниц отечественной истории – хотинская победа, где Сагайдачный в очередной раз проявил себя мудрым и мужественным полководцем. Он с помощью казаков нанес сокрушительное поражение султану Осману II, имевшему значительно превосходящие силы. Это публично оценил и Владислав, командовавший объединенной украинско-польской армией. Королевич, получив популярность среди шляхты и славу защитника христианства в Европе, через 10 лет стал королем Польши. Благодаря совместным с Сагайдачным походам он сразу после коронации легализовал православную церковную иерархию во главе с митрополитом Петром Могилой.

Гетман своим хотинским походом закончил военную стезю и последние пять месяцев жизни посвятил внутренним делам Украины, особенно Киевскому Богоявленскому братству и его школе. Умер он 10 октября 1622 года и похоронен «при церкви школы Славянской на Подоле, с почестями, в доме братства церковного». Место его захоронения известно приблизительно – где-то на территории современной Могилянки.

Рассматривая памятник гетману Сагайдачному в Киеве с булавой, устремленной в небо, понимаешь, что у него было больше оснований указывать символом власти на Москву, чем у Богдана Хмельницкого.

Мать Владислава скончалась через три года после его рождения. Большим влиянием при дворе в то время пользовалась фаворитка короля Урсула Мейерин. Она и вырастила Владислава. Примерно в 1600-м Урсула, по всей видимости, утратила часть своего влияния. Ее воспитанник получил новых учителей и наставников. Есть свидетельства о том, что он увлекался живописью и впоследствии стал покровительствовать художникам. Разговаривал королевич исключительно по-польски. Однако читать и писать он умел на латыни, итальянском и немецком языках.

Призвание королевича Владислава на Москву носило весьма официальный характер. Ему и его отцу была отправлена специальная грамота. В ней были изложены основные условия для избрания его королем. В частности, согласно документу ему передавалась власть над всеми городами после принятия им православия. Почти как у Генриха IV во Франции, только «Не Париж стоит обедни», а Москва. Поскольку он был протестантом, ему следовало перейти в православие. Будущему королю надлежало оберегать церкви от разорения, поклоняться чудотворным мощам и почитать их. Не допускалось стоить церквей иной веры ни в каком городе. Запрещалось обращать насильно людей в другую религию. Ни в коем случае не допускалось отнимать у церквей и монастырей землю, деньги, урожай. Королевичу надлежало, наоборот, выделять средства на жизнь служителям. Не допускалось введение каких-либо изменений в чины и должности, существовавшие в государстве, запрещалось ставить литовских, руських и польских людей для управления земскими делами. Не разрешалось назначать их воеводами, приказными людьми, старостами и наместниками. Прежние вотчины и поместья за владельцами должны были сохраняться. Изменение казенных окладов допускалось только по согласию Думы. Аналогичное правило распространялось и на принятие законов, вынесение судебных решений, в особенности смертных приговоров. Речь Посполита и Московия должны были жить в мире и заключить военный союз. Было запрещено мстить за погибших при свержении Лжедмитрия I. Стороны также обязались вернуть пленных без всякого выкупа. Не должны были изменяться торговые правила и налоги. Кроме этого обоюдным должно было стать крепостное право. Особое решение должно было приниматься относительно казаков. Совместно с Думой предполагалось постановить, быть им на Московской земле или нет. После венчания надлежало очистить землю от воров и иноземцев. Королю полагалась контрибуция. Решалась в грамоте и судьба Лжедмитрия II. Его надлежало поймать или убить. Московская царица Марина Мнишек должна была быть возвращена в Польшу.

Смутный 1610 год был довольно сложным для московского двора. Как уже упоминалось, Василий Шуйский был свергнут, началась Семибоярщина. 15-летний потомок Сигизмунда заочно получил власть. Однако его отец, в свою очередь, выдвинул условия для избрания королевича Владислава царем. Сигизмунд хотел, чтобы народ перешел из православия в католичество. Чтобы его сын стал «схизматиком», на это Сигизмунд ответил категорическим отказом. Однако предложил себя в качестве регента-правителя страны. Это предложение было неприемлемо для бояр. Хотя польские послы уже были при московском дворе и оказывали влияние на те или другие решения, но это не нравилось московитам. Все это привело к взаимным враждебным действиям. Учитывая сложившееся положение, святейший Гермоген стал отговаривать Думу от призвания Владислава. Однако бояре стояли твердо. Дело в том, что государственный переворот они готовили достаточно давно. Довольно быстро был свергнут Шуйский, практически сразу было подписано соглашение с Сигизмундом III. Оставалось только привезти Владислава, крестить его и венчать на царство. Гермоген, понимая, что ситуация в государстве не складывается так, как предполагалось, стал волновать народ. Он рассылал грамоты по городам с призывами идти на Москву и свергнуть власть поляков. За это он был замучен. Волнения в народе усилились. В итоге вспыхнуло восстание под предводительством Пожарского и Минина. Народ пошел на Москву и низложил Боярскую думу. На царский трон взошел Романов.

Перед тем как начать править в Речи Посполитой, Владислав IV участвовал в нескольких сражениях в Московии, в войне с Оттоманской империей в 1621-м, победив под Хотином, со Швецией – в 1626–1629 годах. За это время он познакомился со спецификой военного искусства. Не отличаясь особыми способностями в ведении войны, он все-таки проявил себя как довольно умелый военачальник.

В начале ноября 1632 года после смерти Сигизмунда Владислав стал польским королем. В это время Михаил Романов решает начать войну, рассчитывая на временную неразбериху после кончины Сигизмунда. Около 34,5 тыс. человек пересекло восточные границы Речи Посполититой. В октябре 1632 года войско осадило Смоленск. Напомню, что Московия уступила его по Деулинскому перемирию 1618 года. Во время боевых действий Владиславу удалось не только снять осаду, но и окружить московское войско и заставить его сдаться 1 марта 1634 года. После этого было заключено новое перемирие, благоприятное для Речи Посполитой. Его условия, кроме прочего, предполагали выплату Владиславу 20 тыс. рублей в обмен на отказ от притязаний на московскую власть и возврат клейнодов и короны, переданных ему Семибоярщиной.

В ходе войны 1632–1634 годов в Речи Посполитой шла активная модернизация армии. Владислав особое внимание уделял совершенствованию артиллерии и пехоты. Спустя небольшой промежуток времени стране стали угрожать турки. Владислав возглавил армию и вынудил турок подписать перемирие на выгодных ему условиях. Участники войны снова договорились удерживать татар и казаков от походов за границы друг друга, а так же и об общем кондоминимуме над Валахией и Молдавией. После завершения южной кампании возникла необходимость защитить северную границу Речи Посполитой. В 1635 году Швеция, которая была вовлечена в Тринадцатилетнюю войну, согласилась на условия Штурмсдорфского перемирия. Договор был выгоден Речи Посполитой – некоторые завоеванные территории Швеции пришлось отдать обратно.

Владислав IV скончался в 1648 году. Его внутренние органы и сердце погребены в капелле Св. Казимира в кафедральном соборе Св. Станислава в Вильнюсе. Смерть Владислава наступила спустя год после смерти его сына Сигизмунда Казимира. Он не смог реализовать все свои планы, ему не удалось перестроить Речь Посполитую, и со смертью короля закончился ее «Золотой век». После его кончины началось восстание казаков, переросшее в Освободительную войну. Возникшей ситуацией воспользовалась Швеция, которая начала вторжение в Польшу. Через несколько лет после смерти Владислава IV посольство Московского царства потребовало, чтобы все документы о победах Владислава IV в Смоленской войне 1633 года были собраны и сожжены. В конце концов, после долгих споров, это требование было выполнено. Польский историк Мацей Росаляк писал: «В царствование Владислава IV такое позорное событие никогда бы не могло произойти».

В 1624 году у царя денежного вспоможения просило Киевское братство, которое спустя два года эту просьбу повторило. А через шесть лет митрополит Иов (Борецкий) через своих посланцев Андрея Борецкого и Павла Князицкого обратился к московскому царю с предложением принять в подданство запорожских казаков. Св. митрополит Петр (Могила) в 1640 году предложил царю организовать в Москве словяно-греческую школу. Но эта заявка была перенесена на более благоприятный срок, она открылась с помощью киевлян лишь через 47 лет. Святой Петр напоминал о себе московскому царю неоднократно, так в 1634 году захотел воссоздать знаменитую Десятинную церковь – после разрушения ее ханом Батыем сохранилось частично всего две стены. Митрополит к ним достроил еще две. Во время работ по расчистке храма были подняты и вскрыты саркофаги равноапостольных святых княгини Ольги и ее внука Владимира. Это было очень тяжелое время. Католическая церковь постоянно осуществляла давление на коренное население украинских земель. Особенно усилились гонения на православных после Брестской унии 1596 года. У них забирали церкви, монастыри, земли. Православным нужны были особо почитаемые в народе святыни. Поэтому митрополит Киевский был несказанно рад, когда в саркофаге были найдены останки святого князя Владимира. Он приказал взять правую руку и голову Крестителя Руси. «Чесную главу» поместил в Софийском соборе, который незадолго до этого отнял у униатов. Правицу, которой св. Владимир крестил Русь, Петр Могила как дар, «достойный его царской милости», в октябре 1639 года послал царю Михаилу Федоровичу. Где сегодня находятся эти реликвии – неизвестно. Последние сведения о них теряются в конце 1930-х годов. Уверен, что их находка сыграет большую роль в духовном обновлении Украины!

Такое положение можно было понять, так как на то время не было у православных своих типографий. Франциск Скорина перевел и напечатал Библию в Праге. Знаменитый в то время просветитель Симон Будный в 1562 году в Несвиже напечатал протестантский катехизис на руськом языке. Немного позже гетман литовский Григорий Ходкевич основал в своем имении Заблудове типографию, куда прибыли бежавший из Москвы Иван Федоров и Петр Мстиславец.

Они напечатали в 1569 году в формате in folio Евангелие. Но их пребывание в Заблудове было кратковременным, и после смерти Ходкевича наследники не поддержали его инициативу насчет типографии. Пришлось Федорову перебраться во Львов, а потом в Острог, где в 1680 году была напечатана Острожская Библия. В предисловии говорится о значительном вкладе князя Константина в ее издание. Острожская типография была ярким и важным явлением в духовной культуре Украины, но еще более важным стало создание школы, которая по праву стала именоваться Острожской академией. Ректором стал грек Кирилл Лукарис, впоследствии получивший сан Константинопольского патриарха. Кроме своего родового гнезда, князь завел типографию в Дерманском монастыре.

Учитывая богатство и влияние князя Острожского, короли старались поддерживать с ним дружбу и не гневить без повода, опасаясь, что он вместе со своим краем перейдет под Москву. Но князь Константин привык быть самым главным в своем крае, а московское самодержавие этого никому не позволяло. Поэтому сохранялись, пусть и внешние, приятельские отношения короля и его самого богатого вельможи. В то время церковная жизнь на Руси бурлила. Все больше и больше власти в городах получали церковные братства. Их поддерживал патриарх Иеремия, что вызывало недовольство православных архиереев, возмущавшихся: «Как какой-нибудь сходке пекарей, торгашей, седельников, кожевников, неучам, ничего не мыслящихся в богословских делах, дают право пересуживать суд установленных церковью властей, составлять приговоры о делах, касающихся церкви Божьей!» А мне кажется, что никогда не надо судить о человеке по его окружению. Иначе идеалом нужно было бы признать Иуду.

В 1593 году брестский каштелян, светский человек Адам Поций стал епископом. Острожский уважал его. К тому же они были дальними родственниками. Король, позволив Поцию стать иерархом, надеялся, что он уговорит князя Константина на переход в униатство. Острожский был также сторонником унии, но не такой, какой ее представляли в Риме и какой она получилась в Бресте. Он совершенно обоснованно считал православную церковь Вселенской, а не подчиненной и второстепенной. Но Поций и луцкий владыка Кирилл Терлецкий не хотели объединения ни с нищими православными церквями Восточной Европы, ни с богатой, но абсолютно зависящей от царя Московской. На предложения вести переговоры с восточным православием Поций заявил: «В Москву я не поеду; с таким поручением там под кнут попадешь». Острожский остался в одиночестве среди иерархов, но зато при поддержке народа. Что-то похожее сложилось в Украине в начале 1990-х годов при создании УПЦ КП.

Острожский просил короля объявить Собор, на котором вопрос веры решали бы не только духовные, но и светские лица. Король, в свою очередь, защищал интересы своей католической церкви и другого подчинения, кроме как Папе, не представлял. Уговаривая князя, он указывал на то, что греческая церковь находится под властью патриарха, получающего сан по воле «неверных мугамедан». Православный князь, понимая, что в одиночку с мощной католической церковью ему не совладать, отправляет своего придворного в Торунь к протестантскому Собору с приглашением о совместных противодействиях папизму. Послание его к протестантам было довольно резким, с утверждением, что все христианские исповедания должны защищаться против «папежников». «…Его королевское величество не захочет допустить нападения на нас, потому что у нас самих может явиться двадцать, по меньшей мере, пятнадцать тысяч вооруженных людей, а господа папежники могут превзойти нас разве числом тех кухарок, которых ксендзы держат у себя вместо жен». Королю донесли о послании, и он сделал выговор Острожскому за неуважение к той вере, которую исповедует глава государства, а особенно по поводу выпада о кухарках.

Острожская Библия

Собор в Бресте состоялся, и это вызвало такое бурное народное возмущение, что дошло до поджогов имений его участников. В виленском братстве была напечатана «Книга Кирилла об Антихристе», сочиненная Стефаном Зизанием. Антипапское произведение с жадностью читали в народе. Король приказал схватить, заключить автора в тюрьму, а книги сжигать. Острожский начал бороться с унией как мог. В 1597 году представителя Константинопольского патриарха протосинкелла Никифора, активно выступившего против унии, князь привез по требованию короля в сенат. На встрече с королем Острожский выступил с гневной речью, говорил о нарушениях свободы, насилии над совестью: «Предки наши, принося присягу на верность своему государю, и от него также принимали присягу на соблюдение правосудия, милости и защиты. Между ними была обоюдная присяга. Опомнитесь, ваше величество! Я уже в преклонных летах и надеюсь скоро покинуть этот мир, а Вы оскорбляете меня, отнимаете то, что для меня всего дороже – православную веру! Опомнитесь, ваше величество!» Потом было много еще горьких, нелицеприятных слов.

Высказав их, Острожский вышел из сената. Король послал зятя Острожского, Кшиштофа Радзивилла, воротить взволнованного старика. Тот нагнал князя и сказал: «Король сожалеет о вашем огорчении, Никифор будет свободен». Рассерженный Острожский, которого уже тогда называли «ревнителем православия», не захотел возвращаться и перешел в сердцах на родной язык: «Не хочу, нехай же собі й Нікіфора з’їсть». Потом Острожский в 1599 году со своими сторонниками устроил конфедерацию с протестантами для защиты от засилья католичества. Больше результатов в борьбе добилась Острожская и другие типографии, печатая литературу в защиту православия. Константин Острожский ушел в иной мир в феврале 1608 года, и не стало стойкого и могучего защитника православия в Речи Посполитой.

Грамота 1649 года дана Яном-Казимиром монастырю в подтверждение прав и привилегий, жалованных оному. Ее с пергаментного подлинника списал выдающийся ученый митрополит Киевский Евгений (Болховитинов). Он вместе с Иринеем Фальковским собирал сведения о католическом влиянии на наш край. По легенде, св. Яцек оставил в монастыре приором брата Година и отправился на восток обращать половцев. Все предыдущие документы погибли в 1240 году вместе с разорением монастыря, когда два старших брата Альберт и Доминик были пленены, а большинство монахов (существует цифра 90) умерщвлены. Только настоятель св. Яцек смог унести с собой статую Пресвятой Богородицы, которую еще долго показывали в Львове. В противовес этим данным Ян Длугош говорит, что тот же князь Владимир Рюрикович в 1233 году сам выгнал Мартина Сандомирского, приора этого монастыря со всей братией, из-за их активной деятельности по склонению жителей в католичество. Тогда же Папа учредил в Галиче архиепископию, на которую высвятил монаха-доминиканца Бернарда. Его вскоре убили монголы. Это выглядит как-то странно, почему ханы, всегда опасавшиеся трогать чужие вероисповедания, так жестоко отнеслись к католикам? Не навет ли это православных иерархов, боявшихся конкуренции? Кто знает… Короли охотно потом подтверждали различным монашеским орденам и монастырям их права на землю и проповедование в Украине, ссылаясь на св. Владимира. В этих грамотах они называли Крестителя Руси «дражайшим своим отцом (Pater noster carissimus»), уверяя всех, что он был покровителем доминиканцев. Но это явная фальсификация, хотя не исключено, что кто-то из князей Владимиров и дал эти привилегии. Скорее всего, это был Владимир Ольгердович. Более достоверно, что с 1321 года великий князь литовский Гедимин, овладевший Киевским княжеством, платившим дань Золотой Орде, восстановил там «римо-латинскую» веру.

Первым епископом считают доминиканского монаха Генриха, умершего где-то в 1350-м, ненадолго прибывшего в Киев из Авиньона, где находилась папская резиденция. В грамоте, списанной митрополитом Евгением, читаем: «В лето 1433-е в Киеве первый костел римский создан и первый бискуп поставлен был». Это время правления Свидригайло, когда появился постоянный епископ и первый в Киеве парафиальный костел. Уже с того времени следы католического пребывания сохранились в названиях: Бискупщина(местность за «каналом»), теперь ул. Нижний Вал до Щекавицы, которую в 1604 году повелением короля Сигизмунда III взял в свое владение представитель Рима – бискуп. Там им был построен кафедральный костел и дворец. И Приорка упоминается с 1654 года, когда эти земли освоил доминиканский монастырь и его настоятель – приор, основал тут поселение. Косвенным свидетельством служат и Совки, которые впервые упоминаются как «Сувки» – владение доминиканского монастыря, проданные в 1612 году шляхтичу Ярошу Покаловичу. Костелов в Киево-Подоле было несколько. Боплан: «Латиняне имеют… четыре храма», но это не значит, что они преобладали над православными церквями. Согласно ревизии 1543 года в «Литовском замке», стоявшем на горе Киселевка, было три православные церкви и лишь одна католическая каплица. А воевода Адам Кисель был православным, как и большинство населения Киева. Были случаи, когда католические епископы, пользуясь отдаленностью от папского престола, вели свою независимую политику. Так Николай Пац, занимая киевскую кафедру с 1562-го по 1580 год, заскучал и… стал склоняться к лютеранству.

О киевском бискупе и сенаторе Иосифе Верещинском вспоминают мало. Впервые этот выдающийся деятель попытался разработать концепцию развития Украины в составе Польского государства с собственными независимыми источниками финансирования. Об этом красноречиво говорят его произведения «Как основать рыцарскую школу на Украине» (1594) и о развитии Киева как исторического и политического центра украинского края «Способ ограждения нового Киева и обороны бывшей столицы Киевского княжества» (1595). Непосредственным создателем Бискупщины как поселения стал в 1599–1618 годах преемник Верещинского епископ Христофор Казимирский. В отличие от предшественника, который хотел разместить Бискупщину на нагорной части, чтобы иметь перспективы для дальнейшего развития, Казимирский расположил свою резиденцию в низине. Окруженная холмами, Бискупщина не имела шансов на расширение и дальнейшее развитие как обособленного района города.

Вообще план Верещинского с XVIII века был успешно выполнен российским правительством, правда, с некоторыми изменениями. В пределах Бискупщины находился дворец епископа и рынок на месте нынешней Житнеторжской площади и части прилегающих улиц. От мещанской части Подола Бискупщину отделяли канава и валы. Центральная улица называлась Бискупской и проходила приблизительно вдоль первых номеров современной улицы Ярославской. Сообщение с Подолом происходило через ров, который со стороны местечка охраняла отдельная башня, к ней и вела Бискупская улица. С магистратской стороны въезд на Киево-Подол защищала Малая Мещанская башня. Кафедральный костел, который начали строить на Бискупщине при Казимирском, завершили в 1633 году при его преемнике Богуславе Бокше-Радошевском. Позднее к Бискупщине был присоединен участок земли на север до самой Иорданской, или Кирилловской Оболони, а также земли вплоть до подножья горы Кудрявец и урочищ Гончары, Кожемяки. Источники свидетельствуют, что бискупы, кроме многих привилегий, имели исключительное право продажи в границах своей юрисдикции водки и мёда. Память об этом долго сохранялась на фасаде одного шинка на Житнем базаре. Вместо традиционной нумерации питейное заведение имело на вывеске название «Бискупский». Разгромленный казаками в 1649 году епископский городок прекратил свое существование.

Михаил Максимович в альманахе «Киевлянин» за 1841 год пишет, что под горой Уздыхальницей находилась иезуитская школа, где, как и в Киевской Академии, обучение происходило, как и было принято в те времена, на латыни. Нужно отметить, что отцы-иезуиты особенно отличались на поприще просвещения. Богдан Хмельницкий и еще добрая сотня православных иерархов и военных – гетманов и полковников – получили образование в их школах. Впервые об открытии в Киеве иезуитского коллегиума говорилось еще 1608 году, когда воевода Станислав Жолкевский вел переговоры об организации специальной иезуитской миссии. Но иезуиты прибыли лишь через 30 лет. С присущей им хитростью в 1633 году иезуиты распустили слух, что в Академии учащихся обращают в «латинство». Будущий митрополит Киевский Сильвестр Косов в то время был преподавателем языков в Академии и написал целый трактат, из которого хочу привести цитату: «Какие перуны, какие громы разразились над нами!… То было такое время, что мы приготовясь к смерти исповедью, с часу на час ожидали, как князья станут начинять нами днепровских осетров, или одного огнем, другого мечом отправят на тот свет…».

В 1640 году Стефан Аксак стал инициатором строительства Николаевского костела, и, по преданию, для строительства его был разобран Вышгородский Борисоглебский храм 1075 года. Костел был готической архитектуры, трехапсидный, с вытянутым гранчатым алтарем. У него был очень характерный западный фасад с глубокими круглыми окнами. Тот же учредитель построил рядом каменные строения конвента (монастыря). Построили многочисленные вспомогательные строения, колодец, и для обилия воды устроили специальный водопровод с Замковой горы. Монастырь находился там, где сегодня казармы Национальной гвардии. Сохранились просторные подвальные помещения, которые я запомнил, когда сорок лет тому проходил армейскую службу. Нас туда загоняли во время учебных тревог. Они имеют характерные своды и находятся как раз под улицей. Дежурная, глупая шутка горе-экскурсоводов про подземный ход из мужского в женский монастырь тут имеет место быть – это было вызвано необходимостью обороны.

Во время строительства служба проходила в небольшом деревянном костеле, который впоследствии переправили на левый берег Днепра. Этот монастырь стал оплотом одного из воинствующих орденов – доминиканского. Монах Доминик(1170–1221), после смерти канонизированный Римом, получил исключительные полномочия в борьбе ересью и создал в 1215 году специальный орден, утвержденный Папой Гонорием III. Доминиканцы гордились своей угодливостью и верностью папскому престолу и, используя созвучие слов, называли себя «псами Господними» (Domini canes). Из недр этого ордена вышло много руководителей католической церкви и даже несколько пап. Через доминиканцев Рим держал под неослабевающим контролем самые отдаленные страны, включая Монголию и Китай. Орден, занимающийся миссионерством, считался нищенствующим, однако борьба за прибыль и подношения была поставлена там на широкую ногу. В 1645 году воевода Януш Тышкевич приобрел и передал иезуитам местность «между бернардинцами и Днепром». Тогда из Кракова прибыло двое отцов – Станислав Сметка и Николай Циховский. Их с большим уважением приняли братья-доминиканцы. Иезуиты, восхитившись таким приемом, пользовались доминиканским костелом Св. Николая для исповедания, особенно во время Святого Поста. Стоящие на то время постоем три роты огрубевших в постоянных боях воинов решились раскрыть свои души, каясь в своих грехах и злодеяниях. «Кто отошел от ереси, кто от схизмы, то есть православия», – сообщили они в Рим.

Строительство для них Николаевского монастыря было закончено в 1646 году, и тогда генерал-викарий доминиканцев Иероним Грабов-Гроховский открыл здесь свой капитул, забрав значительную часть Подола. Здесь расчетливые отцы понастроили домики и сдавали их внаем мещанам. Возле церкви рождества Христова была у них и типография. В Кожемяках, используя запасы глины и обилие воды, был построен кирпичный завод. Но этого не хватало, поэтому большую часть доходов получали с Житнего рынка. Доминиканцы собирали мыто и «померное» с привозимого в город зерна. С большого судна они брали по копе грошей литовских, со среднего – полкопы, а с лодки – четверть. Это были очень большие деньги. Магистрат старался уменьшить алчность «святых отцов», но не тут-то было. Польский король всегда был на защите католического меньшинства. Суд был на их стороне, от них страдали православные, армяне и даже иудеи, которых в Киево-Подол не пускали, ну разве с «торговой надобностью». Большие доходы шли на монастырь от продажи алкоголя, особенно со знаменитого «Бенедиктина». Доминиканцы имели на Подоле четыре кабака, прибыль с которых шла лично приору. Киевляне пожаловались, и в 1560-м у «слуг господних» были отобраны шинки. Но Сигизмунд Август, издавший указ, приказал киевским воеводам вносить ежегодно компенсацию по 8 коп грошей в пользу доминиканцев. Следующий король, Стефан Баторий, вернул монастырю право приготовления алкогольных напитков.

Эту веселую, опьяняющую песнь доминиканцев прекратил Богдан Хмельницкий, люто ненавидевший все, что было связано с Римом, хотя проходил обучение у иезуитов.

В 1620 году на сейме в Варшаве волынский депутат Лаврентий Древинский в своем выступлении так охарактеризовал притеснения православных: храмы запечатаны, в монастырях запирают скот, к больному нельзя открыто идти со Святыми Дарами, дети умирают без крещения, а взрослые без причащения, тело покойного православного можно вывозить лишь воротами, которыми из города вывозят нечистоты, и тому подобное.

Опорой православия в Украине оставались лишь монастыри. Несмотря на все притеснения, число православных обителей постоянно превышало количество униатских. В течение первых двух десятилетий после Брестской унии возродились или были основаны около десяти новых православных монастырей. В их числе Почаевский Свято-Успенский, основанный по преданию около 1240 года печерскими монахами, бежавшими из разоренного Батыем Киева. К этому же времени предание относит чудо явления на горе Почаевской Пресвятой Богородицы, оставившей на скале след своей правой стопы. Возрождение монастыря связано с именем благочестивой помещицы Анны Гойской, подарившей обители чудотворную икону Божией матери, привезенную на Волынь греческим митрополитом Неофитом в 1559 году.

Не смогли униаты захватить и Киевский Печерский монастырь, архимандритом которого с 1599 года стал Елисей Плетенецкий. Он обновил обитель, пришедшую в упадок, привел в порядок иноческую жизнь, собрал вокруг себя образованных монахов, завел типографию, с помощью которой развил широкую издательскую деятельность, устраивал школы. Елисей Плетенецкий скончался в 1624 году, назначив себе преемником Захария Копыстенского. Сопротивление окатоличиванию продолжали оказывать православные братства.

Восстановление иерархии произошло при отчаянном сопротивлении противников православия. Церковь, где происходило рукоположение епископов, охраняли вооруженные казаки, да и самому патриарху пришлось покинуть Киев под охраной казацкого войска. Иосиф Рутский, третий униатский митрополит, предал анафеме новых православных иерархов и смог убедить короля Сигизмунда III в том, патриарх Феофан – самозванец и шпион султана, а рукоположение, совершенное им, является неканоническим. В итоге король издал универсал, в котором повелел православных епископов и признающих их законными иерархами арестовывать и заключать в темницы.

У воинственных униатов были развязаны руки. Начались гонения, преследования, притеснения и убийства православных. Все вновь поставленные епископы так и не могли поселиться в своих епархиях и вынуждены были остаться под защитой казачества. Надежды на изменения положения православной церкви принесла очередная война с Турцией, поставившая Речь Посполитую на грань гибели. Король обратился за помощью к казакам и пообещал утвердить права православной иерархии. Однако, одержав благодаря Сагайдачному и его войску победу над турками в битве под Хотином (1621), Сигизмунд не выполнил своего обещания.

Новый митрополит Киевский Иов Борецкий предвидел новую волну гонений на православных, которая не заставила себя ждать. Поводом стало убийство полоцкого униатского епископа Иосафата Кунцевича. Известие о том, что православным епископом в Полоцк поставлен Мелетий Смотрицкий, автор знаменитого «Треноса» и известной «Грамматики», вызвало необычайное воодушевление в городе. Целые приходы стали возвращаться из унии в лоно церкви-матери. Чтобы воспрепятствовать этому, Иосафат Кунцевич, отличавшийся особой нетерпимостью к православию, стал предпринимать решительные меры, не позволяя «схизматикам» совершать богослужение даже в шалашах за городом. Доведенные до крайнего возмущения жители города Витебска набросились на униатского митрополита, забили его до смерти и бросили труп в реку.

Униаты немедленно причислили Кунцевича к лику мучеников, а Папа Урбан VIII (1623–1644) признал его блаженным. А в 1867 году Папа Пий IX причислил Кунцевича к лику святых и провозгласил его «небесным покровителем» России и Польши. Православные Витебска понесли жестокое наказание. Десятки людей были казнены, многих наказали кнутом, темницею, изгнанием.

События, связанные с гибелью Кунцевича, привели к переходу в унию нескольких видных деятелей православной церкви. В их числе были ректор Киевской братской школы Кассиан Сакович, черниговский архимандрит Кирилл Транквиллион и даже Мелетий Смотрицкий. Вынужденный бежать из страны, он отправился на Ближний Восток, где провел несколько лет. Вернувшись на родину, Смотрицкий издал несколько книг, в которых оправдывал переход в унию и критиковал труды православных полемистов, в том числе и свои предыдущие. Самая известная из них – «Апология», в которой автор обвинял православных в разных ересях и призывал присоединяться к католицизму.

Архимандрит Елисей Плетинецкий

После Брестской унии православные попали в тяжелое положение. Если верхи духовенства и аристократия покорно, а чаще с воодушевлением, отошли от веры предков, то средний класс – торговцы, ремесленники, мещане – оставались верными православию. А крестьянам было все равно, они вообще не различали теологические тонкости, главное, чтобы служба шла на понятном языке. Но священников, правильно проводивших службу, становилось все меньше и меньше… На Руси не было образовательного центра для православных священников. И тут от векового сна воспрял Киево-Печерский монастырь. Это произошло благодаря архимандриту Елисею Плетинецкому, с 1599 года возглавившего духовно-культурное движение в Киеве. Помимо строительства храмов, создания «шпиталя» для бедных и калек, печерский владыка организует типографию. Она, вместе с кружком ученых людей, преимущественно монахов, стала единым целым в деле просвещения. Это были выпускники западно-украинских школ. Так члены кружка, собранного Елисеем Плетинецким, организовали братскую школу, расположенную на Подоле, ставшей единственной организацией, обучающей православных. При братствах были организованы школы. В Киеве она стала четвертой после Острога (1580), Львова (1586), Вильно (1588). В 1589-м проездом в Киеве Константинопольский патриарх Иеремия II дал благословение на открытие православного училища. В 1614 году пожар «истребил» Братскую Богоявленскую церковь. На помощь пришли благодетели. 14 октября 1615 Анна Гулевичевна, супруга Мозырского маршалка Стефана Лозки, пожертвовала свой дом с усадьбой для школы, подчинив ее Исаию Копинскому.

Исаия Копинский, приняв монашество Киево-Печерской Лавре, скоро был поставлен «начальником ближних пещер Антониевых», не покидая их 15 лет, а именно до 1614 года. В этом году Исаия Копинский должен был расстаться на время со своим «неисходным житием» в пещерах Антониевых и по просьбе насельников Густынского монастыря направиться туда настоятелем. Анна Гулевичевна Лозко, супруга маршалка Мозырского, с согласия своего мужа отдала киевский дом и двор на Подоле для обустройства там монастыря патриаршей ставропигии, школы для детей всякого сословия и гостиницы для православных паломников. Для введения ее фундации в действие она пригласила Исаию Копинского с несколькими монахами и организовала там школу. Это дарение было заверено 14 октября 1615 года. Таким образом, Исаия оставил Антониевы пещеры и стал во главе вновь учреждаемого Богоявленского братства, ставшего предтечей Киево-Могилянской академии. В составе Богоявленского братства «первоначальник» его Исаия Копинский пробыл, однако, недолго. Вскоре был упрошен на устроение Густынского и Ладинского монастырей. Там прожил пару лет и, по совету архимандрита Киево-Печерской Лавры Елисея, «был взят на игуменство Межигорского монастыря». Во время его трехлетнего игуменства в монастыре «постиже в нашу землю Иерусалимский патриарх Феофан», и на пути из Московской земли от Путивля «опочиваше в сей святой обители» и отсюда пошел в Киев, где пробыл около года.

К тому времени Исаия Копинский, став епископом Перемышлевским, провожал патриарха Феофана, возвращавшегося на Восток, до города Буша и отправился оттуда «на Волынь, и тамо нечто мало замедлив о некиих ему требованиях, паки возвратился восвояси до Киева». На Волынь Исаия Копинский ездил, чтобы вступить в управление своей епархией; но в Перемышль Исаия не допустили униаты, а потому он вскоре возвратился в Киев. По прибытии Исаия отправился в Межигорский монастырь, но там его, игумена, встретили плохо: «много братии удалились из монастыря и шатались они, Бог знает где; шум и недовольство на него не прекращались». Исаия вынужден был удалиться из Межигорского монастыря и прожил год в Киеве, а потом избрал 26 человек из межигорской братии своих приверженцев и отправил их в Густынскую обитель, обещая и сам туда скоро прибыть. С благословения митрополита Киевского Иова Борецкого, Исаия действительно скоро там появился. По прибытии в Густынь, посоветовавшись с братией, решил строить «церковь великую». Затем, оставив в Густынском монастыре игуменом иеромонаха Филарета, Исаия отправился в Лубны созидать Мгарский монастырь.

С титулом «епископа Смоленского и Черниговского и всего севера и монастырей Заднепровских» Исаия присутствовал на Соборе православных епископов в Киеве. На нем архиепископ Мелетий Смотрицкий во время литургии в Печерской церкви торжественно и всенародно признал себя «виновным в заблуждениях веры и укоризнах против православной церкви, помещенных в сочинении его, изданных под названием «Апология», и отрекся от своих заблуждений. Затем все епископы, участвовавшие на соборе с митрополитом Иовом Борецким во главе, издали «соборную грамоту» с всенародным объявлением, что все они твердо стоят «в исповедании православной восточной веры». В 1631 году скончался «презельно милостивый» митрополит Киевский Иов Борецкий. По кончине его Исаия Копинский был избран в митрополиты Киевские. Не без борьбы, и только при помощи вооруженной силы смог Исаия занять Златоверхий Михайловский монастырь, где прежде жил его предместник и где он, став митрополитом Киевским, проживал некоторое время. Вступив в управление Киевской митрополией, Исаия Копинский в том же году издал «наставление приходским священникам об их обязанностях» и обратился с посланием к князю Иеремии Михайловичу Корибуту-Вишневецкому с призывом возвратиться к православной вере, в которой жили его предки и от которой он именно в этом году отступил.

Недолго, однако, Исаие Копинскому пришлось управлять Киевской митрополией. По смерти Сигизмунда III на избирательный сейм в Варшаву от киевского духовенства отправился архимандрит Киево-Печерской Лавры Петр Могила и при нем ректор киевских школ Исаия Трофимович. Знатный по происхождению, близкий по родственным связям с князьями Вишневецкими, а через них и с другими магнатами, образованный и умный, Петр Могила успел истребовать на сейме настолько важные по тогдашним обстоятельствам привилегии для православной церкви и так сумел повести дело, что на сейме православные чины королевства и духовенство избрали его самого на митрополию Киевскую на место Исайи Копинского. Своим появлением в Киеве новый митрополит низложил с кафедры старого. Однако Исаия не захотел добровольно подчиниться своей участи и решил бороться с сильным соперником. Петр Могила со своей стороны прибег к крутым мерам. Он «запретил» или «низложил попов», посвященных Исаией, а его самого велел перевести из Михайловского монастыря в Киево-Печерскую Лавру, чтобы старый митрополит был лишен возможности где бы то ни было заявлять свои жалобы. Впрочем, вскоре, неизвестно по какому побуждению, Петр Могила старого митрополита снова поселил в Михайловской обители. Тот управлял ею до 1635 года, пока не выехал из нее уже навсегда – в Лубенский Мгарский монастырь, где и прилагал усилия в попечении о трех основанных им обителях – Мгарской, Густынской и Ладинской. Там любили его и называли тогда «епископом Лубенским». Но молодой владелец Вишневеччины, князь Иеремия Михайлович, имевший свою резиденцию в Лубнах, не захотел держать у себя так близко докучливого старца, который еще недавно из Киева своим «посланием» увещевал его. В 1636 году Иеремия Вишневецкий передал свои монастыри «заднепровские» Петру Могиле, с которым был в родстве со стороны своей матери Раины Могилянки и который в 1632 году в июне посвятил ему свою книжку «Крест Христа Спасителя и каждого человека».

Тогда Исаия Копинский, оставшийся только со званием «архиепископа Северского и игумена Михайловского монастыря», удалился в Полесье в намерении возвратить себе Михайловский монастырь. Ездил он жаловаться королю Владиславу IV на преследования со стороны Петра Могилы, но желаемой «управы» не получил. В 1637 году 1 февраля соперничающие митрополиты встретились в Луцке, в доме местного епископа, и сделали попытку к примирению, которое так и не получилось. Жил после этого Исаия в полеской глуши, ограничиваясь лишь сообщением своим монахам компрометирующих Петра Могилу известиями. Досадная борьба Петра Могилы со слабым, но упорным соперником, не имевшим великодушия отказаться от власти, удержать которую был не в состоянии, продолжалась до самой смерти Исайи Копинского. Окончил он «скорбную свою жизнь» в тех же самых пещерах Антониевых, где был пострижен и где так долго начальствовал. Скончался 5 октября 1640 года, как гласит об этом «старый помянник пещеры Антониевой».

Но вернемся к Киево-Могилянской школе. Особый расцвет училища начался при св. Петре (Могиле). Этот великий просветитель был родом из Молдавии, внук волошского князя Иоанна и сын молдавского князя Симеона. Напомню, что «могила» с украинского переводится как курган, причем ритуально-возвеличивающий. Петр получил такое прекрасное образование, что существует предположение о его возможной учебе даже в Сорбонне. В молодости он отличился в сражении под Хотином. Блестящую военную карьеру Могила променял на скромную монашескую келью, в 1625 году принял постриг в Печерском монастыре. Тогда обострилась борьба с католичеством, поэтому св. Петр за свой счет отправляет нескольких способных юношей для получения образования за границей. После смерти Захария Копыстенского, по общему согласию братии, возведен в сан архимандрита. А через три года последовало благословение Константинопольского патриарха Кирилла Лукаря на пожалование Могиле звания экзарха патриаршего престола.

30 апреля 1632 года в Кракове состоялся сейм для избрания короля Владислава IV, среди приглашенных был и Петр Могила. Перед началом сейма он от лица всей делегации потребовал, чтобы церкви и имущества, захваченные униатами, были возвращены. Сенат и королевич Владислав были вынуждены удовлетворить требования и подписали соглашение, по которому дозволялось братствам свободно распоряжаться школами, семинариями, богадельнями. Акт был заверен печатями королевича и униатского митрополита Вельямина Рутского. А потом был получен диплом о поддержании православных, им разрешалось иметь своего митрополита. По этому акту 1 ноября 1632 года Св. София была возвращена православным. В ведении униатов остался лишь Выдубицкий монастырь. Св. Петр в 1633 году объявил себя киевским митрополитом, что, как мы знаем, вызвало неудовольствие дряхлого Исайи Копинского.

Петр Могила. Гравюра Л. Осипова

Являясь еще архимандритом, Могила основал в Печерском монастыре свое училище, но по просьбе Исайи Копинского и гетмана Ивана Петрижицкого присоединил училище к Братскому и принял звание его старшего брата и защитника. Это было обосновано, так как Петр Могила выстроил для аудиторий каменное здание с церковью свв. Бориса и Глеба, отдал учащимся ряд зданий и устроил бурсу. Но главное, он ввел обучение по примеру прогрессивных западно-европейских школ. Это – классы от философии до богословия и обязательные диспуты. В коллегии изучались церковнославянский, руський, греческий, польский языки. Обучение проходило на латыни, но студенты воспитывались в истинно православном духе. Изучалась отечественная и мировая история, литература, поэзия, философия. Здесь также преподавались нотное пение, катехизис, арифметика, риторика, богословие. Воспитанники каждую субботу упражнялись в диспутах.

В коллегию принимали детей всех сословий. В XVII веке Киево-Могилянская коллегия имела 8 классов, делившихся на младшее (4 класса), среднее (2 класса) и старшее (2 класса) отделения: аналогия, или фара, инфима, грамматика, синтаксима, пиитика, риторика, философия и богословие. У Владислава IV испросили подтвердительную грамоту, в которой школа стала нарекаться «коллегией». Продолжительность обучения в ней доходила до 12 лет. Студенты могли учиться и дольше, учитывая то, что академия была высшей школой. Возрастного ограничения не было. За неудовлетворительную учебу в случае тяжелого материального положения и болезни никого не наказывали и не отчисляли. Предоставлялась возможность оставаться на второй и даже третий год в том же классе.

Начальствующими лицами были ректор, префект (инспектор и эконом) и суперинтендант (надзиратель за благочинием воспитанников). Преподавателей для коллегии вначале брали из университетов Европы, но вскоре коллегия сама начала их готовить. Петр Могила обеспечивал учителей и неимущих студентов средствами для существования и обучения. При нем было выстроено новое каменное помещение под школу. Оно существует и сегодня на территории Киево-Могилянской академии и известно как Трапезная, или Свято-Духовская церковь.

Умирая, Петр Могила завещал коллегии все свои средства и библиотеку, содержащую 2131 книгу, дома и дворовые постройки на Подоле, хутор Позняковский, села Гнидин, Процив и Ровно. После смерти благодетеля она стала называться Киево-Могилянской коллегией и держалась попечением Сильвестра Косова. По окончании киевской коллегии он был посвящен в сан епископа Могилевского и Мстиславского и заместил св. Петра после его кончины. В 1649 году коллегия удостоилась посещения иерусалимского патриарха Паисия. Он воочию увидел, какие ухищрения выискивают католики, чтобы ущемить православных. Сильвестр Косов продолжал активную борьбу за веру. Богдан Хмельницкий направляет его в Варшаву для утверждения Зборовского договора. Несмотря на оскорбления, которые пришлось там вынести, православный иерарх настоял на своем, и король 12 января 1650 года утвердил Зборовский договор, по которому униаты должны вернуть церкви и монастыри. Сильвестра король утвердил в звании митрополита Киевского. Трактат этот внесен в киевские городовые книги, но остался лишь на бумаге! Через год войска Януша Радзивилла нанесли большой вред Киеву, его коллегии и православным святыням. Через 5 лет Богдан Хмельницкий повелел: «Видячи монастырь Братский при недостатку и потребуючи поратунку» и наделил его угодьями. Но главное было не в этом. Все это буйное столетие молодежь не стремилась к знаниям – их более тянуло к сражениям «за веру и народ православный».

День студента 1 мая в Киеве начинали праздновать еще в XVII веке, особенно в Киево-Могилянской коллегии. Ректоры и профессура эту традицию привезла из Европы, где проходили обучение смолоду. Преподаватели и студенты с утра того же дня шли на гору Щекавицу, что над Подолом. За ними тянулись торговки бубликами, пирожками и конфетами. Гуляния открывали студенческими спектаклями на религиозные темы. На них приглашали «отцов города», уважаемых горожан, церковников, родственников и знакомых. Потом студенты забавлялись активными играми и пели хором… Развлекались до утра. Утверждали, что на Крещатике было слышно громкое пение и дружный смех молодежи.

* * *

А теперь вспомним и других защитников православия той эпохи.

Захария Копыстенский (?—1627) архимандрит Киево-Печерского монастыря. Из семьи священников, близкий родственник Перемышльского епископа Михаила Копыстенского. Окончил Львовскую братскую школу, был архимандритом Киево-Печерской обители. В Киево-Братском монастыре, в который вступил он в 1616 году, собрался целый кружок ученых, как, например, Лаврентий Зизаний, Памва Берында, Тарасий Земка и другие. Копыстенский автор и составитель ряда полемических трудов.

Афанасий Кальнофойский (конец XVII – после 1638) – соборный монах Киево-Печерского монастыря, писатель, церковный и культурный деятель. Автор книги «Тератургима» (1638), в которой сделана попытка увязать тогдашнее богословие с традициями княжеских времен. Шляхтич, уроженец Галичины. Его отцом, очевидно, был Гавриил Кальнофойский, благодетель Киево-Печерской обители. По одной из версий, Афанасий учился в Киево-Братской школе, по другой – в Западной Европе. Но, скорее всего и там, и там. Был сподвижником Елисея Плетенецкого, св. Петра (Могилы) и Сильвестра Косова, с которыми немало сделал для поднятия Лавры, ее роли как центра православной жизни, образования и культуры. Написал и издал в Киево-Печерской типографии «Тератургима» – своеобразное продолжение «Патерикона» (1635) Сильвестра Косова. В этом, как считается, первом путеводителе, Афанасий Кальнофойский проявил себя как историк, писатель, поэт, топограф. В ней дано описание Киево-Печерской Лавры, мощей святых, которые лежат в Ближних и Дальних пещерах, с соответствующим планом. Приведены уникальные надгробные надписи и эпитафии, касающиеся выдающихся личностей, захороненных в Лавре. Имеются важные данные по истории Киева и Украины в целом. Современные ученые оценивают «Тератургиму» как образец украинского литературного барокко.

Памва Берында (?—1632) – известный лексикограф, поэт, переводчик, гравер и издатель. Один из первых типографов на Руси.

Памва (Павел) Берында родился в середине XVI века в Галиции (с. Чайковичи Самборского района). Получил прекрасное образование. В 1597 году львовский епископ Гедеон Балабан открыл в своем имении в Стрятине типографию и пригласил Берынду организовать издание книг. Там вышел «Служебник» (1604) и «Требник» (1606). Но Берында переехал в Перемышль, и деятельность стрятинской типографии приостановилась. Памва овдовел, принял постриг, служил в типографии львовского Успенского братства и преподавал в братской школе.

В 1615 году архимандрит Елисей Плетенецкий приобрел стрятинскую типографию и перевез в Киев, где на ее основе, с помощью Памвы Берынды, организовал свою в Печерском монастыре. В 1619 году Берында вместе с сыном Лукашем переехал в Киев и работал в этой типографии до конца жизни, а пару лет и возглавлял.

Важнейшим литературным трудом Памвы Берынды стал «Лексикон славеноросский». Книга была издана в типографии Киево-Печерского монастыря в 1627 году. (Настолько велика зашоренность современных российских историков, что даже название, которое видно на титуле, перевели как «Лексикон славяно-российский».) Читателю может показаться странной необходимость перевода с церковнославянского на росский, то есть на руський. А между прочим в то время это было большой проблемой всего читающего населения. Литературная форма, разработанная еще салунскими братьями, изначально была рассчитана на Болгарию. Поскольку славянские языки в ту пору не сильно отличались, тот же церковный литературный язык привился и в Киевской Руси. Однако разговорный руський развивался и менялся, а книжный старославянский оставался неизменным. Ведь книги переписывались буква в букву столетиями. К XVII веку оба языка отличались настолько, что порой сами переписчики не очень понимали, о чем идет речь, путали буквы и формы слов, значение которых было им непонятно. «Лексикон» имел большое практическое значение. Дело в том, что, хотя в школах преподавали не только церковнославянский язык, а и часть предметов на этом языке, на нем издавалось и немало литературы. Для широких слоев общества – даже в украинизированном варианте – язык был малопонятен. Специальный словарь стал насущной необходимостью. Подобные словари составлялись и до Берынды, но его «Лексикон» заметно отличался в лучшую сторону. Во-первых, он был значительно объемней других. К тому же толкования в нем были куда более разносторонними. Это был не просто словарь, а целая энциклопедия.

Берында поставил задачу не просто перевести слово, а объяснить его. Особенно подробно он разъясняет термины богословия и философии, а также народные традиции и приметы. Есть даже попытки пояснения грамматических форм. Кроме составления словаря Берында занимался переработкой и изданием образцов классической древнеруськой литературы.

Касьян Сакович (в миру – Каликст) (ок.1578–1647). Родился в семье православного священника из Потелича. Саковичи были шляхтичами герба Корвина. Учился в Краковской и Замойской академиях. Был домашним учителем у Адама Киселя. Предположительно в 1620 году в Киевском Богоявленском монастыре принял монашество с именем Кассиан. По протекции князя Александра Острожского-Заславского Кассиан Сакович стал игуменом в двух монастырях в Дубне. В начале 1620-х годов – ректор Киево-Братской коллегии. В унию Сакович перешел под влиянием митрополита Иосифа Рутского не позднее 1626 года.

В 1622 году, после смерти гетмана Сагайдачного, Сакович написал «Верши» о нем, и они были прочитаны при погребении гетмана и изданы в виде брошюры. В 1628 году, при митрополите Иове Борецком, в Киеве прошел церковный собор, на котором униатская «Апология» Саковича была сожжена. Вскоре Сакович перешел из унии в католичество латинского обряда.

С принятием католиками нового григорианского календаря и григорианской пасхалии не прекращались споры с православными по данному вопросу, и в 1640 году Сакович по этому поводу написал книгу «Kalendarz stary». В 1642 году, служа ксёндзом в Кракове, он издал на польском языке сочинение против православия, с которым полемизировал Киевский митрополит св. Пётр (Могила). Скончался в 1647-м в Кракове.