Богдан Хмельницкий, произносящий речь в Переяславле 6 января 1654 года. Худ. Шарлемань, кон. XIX в.

Понятно, что это описание события в Переяславе неоднократно редактировали и исправляли москвофилы, поэтому еще в 1822 году у Бантыша-Каменского в его истории, вместо «Московии» появилась «Россия», вместо «Украины» – «Малая Россия», но так как первоначальный вариант этого текста до нас не дошел, ограничимся тем, что есть.

После такого «единодушного» согласия условно примем, что так и было, можно было доносить в Москву о благополучном окончании дела, но тут… Нет, давайте остановимся на этом подробно. Так вот, в тот момент, когда Бутурлин с боярами и московским дьяком приготовились принимать присягу, Богдан сказал: «Пусть Бутурлин с товарищами заприсягают за московского царя следующее: „Что он, государь, гетмана Б. Хмельницкого и всё Войско Запорожское польскому королю не отдаст и за них будет стоять, вольностей не нарушит, сохранит права и имущества и подтвердит это своими царскими грамотами“». Бутурлин начал категорически отказываться, считая, что это казаки должны присягать царю, а не он им! На что Хмель, багровея, ответил, что польские короли присягают своим подданным. Московиты, тоже выходя из себя, начали кричать, что «непристойно» царю-самодержцу давать подданным присягу, вполне достаточно одного его «доброго слова». На что полковники сказали свое веское слово: «Гетман и мы доверяем, но казаки не верят и хотят получить присягу от вас – за царя!» Увидав упрямство московитов, казачество решило на первый раз поверить, и присягнуло царю. После этого на соборном дворе, согласно с царской инструкцией, произошла передача гетману регалий власти, а именно: хоругви, булавы, кафтана и шапки. Тексты торжественно читали по писаному и утвержденному в царском приказе тексту. Речь боярина была настолько длинной, что слушатели уже в середине потеряли нить, а в конце и смысл провозглашенного. При передаче булавы было сказано: «Царь передал, пусть гетман счастливо властвует над благочестивым войском и всеми людьми». Вручая «ферязь», то есть символическую верхнюю одежду, которая надевалась поверх кафтана, Бутурлин пояснил ее смысл как символ царской опеки над Украиной. Он был в следующем: «Царь имеет в гербе орла и как орел хочет покрыть лаской свое гнездо и своих птенцов – город Киев с другими городами, что когда-то были гнездом его царского (гербового) орла, и с ними принять под оборону своих верных птенцов, что были в свое время под державой своих благочестивых царей».

И как это пошло еще от монголов-завоевателей, Богдану Хмельницкому Алексей Михайлович передал меховую шапку, потому что она должна была быть охраной гетманской голове, «наделенной от Бога высоким разумом, чтоб промышлять про оборону православия». Под этим головным убором «Бог хранил голову в здоровье и всяким разумом ее наполнял на хорошее управление православным войском, ибо православные под его гетманством могли взять верх над врагами и покорить его мудрой голове безумие чванливых». Пышный подарок – шапка – сможет держать «многоумную» гетманскую голову в покорности царю, сохранять в верности его вместе с войском.

Прощальная аудиенция состоялась 14 января 1654 года. И на этот раз гетман приехал к Бутурлину, а не наоборот. Он был в шапке и в ферязи. С ним прибыли Выговский и старшина. Хмельницкий заявил, что согласно присяге, он с войском будет верно служить царю. И без банкетов и обедов незамедлительно выехал в Чигирин. В тот же день Бутурлин с товарищами направился в Киев и после двух ночевок появился на левом берегу Днепра.

Там их встретили киевские сотники с тысячей казаков под девятью хоругвями, а переехав реку, «не доехав до городового вала, от Золотых Ворот версты с полторы, встретили они депутацию киевского духовенства: митрополита Сильвестра с владыкой Черниговским Зосимой и печерским архимандритом Иосифом Тризною с другими игуменами и наместниками монастырей». Митрополит Сильвестр (Косов) сказал приветственную речь, и все направились в Софию Киевскую. Туда торжественно внесли все иконы и «царского Спаса». В церкви митрополит, облачившись в ризу, провозгласил многолетие царю. После этих торжественных обрядов Бутурлин, не сходя с места, спросил митрополита, по какой причине он, в отличие от гетмана, не присылал царю прошения принять его под царское покровительство и почему владыка не искал государевых милостей? Митрополит ответил, что о Богдановых прошениях не знал, а теперь считает своей обязанностью молиться Богу за царя и его семью. На этом порешили и успокоились, а Бутурлин отправился отдыхать на предоставленную квартиру.

На второй день приводили к присяге мещан и на третий – казаков: наказного полковника Василя Дворецкого, 7 сотников, 3 есаула, 2 писарей, 338 казаков. Но митрополичьих и людей из Печерского монастыря не было, на что Бутурлин обиделся. Он послал к митрополиту стольника Кикина, а к архимандриту подьячего Плакидина с требованием отправить шляхту и слуг на принятие присяги Алексею Михайловичу. На что Сильвестр резонно заметил, что «они служат не Москве, а мне. Свободные люди, кому хотят, тому и присягают». В том же духе ответили и на Печерске. Царский посланник этого не ожидал, он с ужасом представил, как «московский тишайший владыка» станет его наказывать за частичное исполнение миссии, к тому же отказ иерарха приведет к затруднениям дальнейшего проведения присяги по всей Украине. Для Бутурлина, воспитанного в беспрекословном повиновении власти, отказ был просто немыслим. Поэтому он стал через своих дьяков убеждать митрополита и архимандрита, иерархов Руськой церкви, что им нужно стремиться к объединению православной церкви, а не вносить «розвратье». Посланник царя, с присущей московскому боярству спесью и хамством, приказал митрополиту немедленно для присяги прислать своих людей – «чтобы Божьему и царскому делу не было никакой задержки». Владыка, как будто предчувствуя будущие притеснения украинской церкви, по-прежнему упорствовал. К нему направился дьяк Лопухин и начал вычитывать и угрожать Сильвестру: «Если вы считаете, что правы, поезжайте к Бутурлину и объясняйтесь!»

Въезд Богдана Хмельницкого в Киев. Худ. И. Ивасюк, 1912 г.

Московский посол в Переяславе даже к самому гетману Богдану не ходил, чванливо оберегая свой авторитет. Сильвестр не поддался аргументам приезжего дьяка, который на него давил со всей присущей московской бюрократии твердолобой убежденностью, и отказался ехать к Бутурлину и скромно ответил: «Знается пан с паном, а мое дело молиться за здоровье хозяина. Слуги – шляхтичи, они привыкли сами решать, кому присягать. Им по нашим законам и король не указ!» Лопухину осталось только наговорить владыке всяких резкостей, что он и сделал, после чего, не попросив положенного благословения, хлопнул дверью и ушел. Позднее сложившиеся исторические обстоятельства вынудили иерархов украинской церкви все-таки принять верховенство Москвы.

После Переяславской Рады Киев становится первым городом, жители которого присягают на верность далекому царю. По данным, опубликованным в «Архиве Юго-Западной Руси», их было всего 1460 человек. Учитывая, что гетман с первых соглашений разрешал московским стрельцам стоять только в Киеве, это вызвало некоторое глухое недовольство жителей и вскоре стало причиной вереницы конфликтов. Первое появление военных московитов произошло в феврале 1654 года. Воеводам было строго приказано вести себя тихо, чтобы не настроить против себя население, всячески оказывать им ласку и при этом неустанно повторять, что они тут исключительно для обороны «от польских и литовских людей». У киевлян еще был в памяти разгром города, учиненный войском Януша Радзвилла три года назад, и они были согласны с такой защитой. Воеводам было приказано, чтобы «черкасам» от московских людей не было никакого «задору» и кривд, а если случится, то их, стрельцов, карать немилосердно. А если виноват местный житель, то его судит воевода только по согласованию с бургомистром и с товарищами. О временах пребывания московского гарнизона напоминают нам улицы Рейтарская и Стрелецкая.

Особое значение имело строительство новой крепости, планы которой составлялись в Москве. Она должна была охранять Киев от «литвин и татар». Сообщалось, что после постройки крепости ключи хранить у воеводы, обязанного постоянно держать связь с гетманом для обеспечения защиты от внезапного нападения. Более татар боялись чумы – «страшной заразы», – поэтому на заставах бдительные сторожа выпытывали приезжих, всячески проверяя их документы и багаж. Тех, кто прибыл из мест, внушающих подозрение, в Киев пропускали, но в «приказной избе» долго расспрашивали: кто, по какой надобности, куда путь держит, тщательно проверяли документы. Московское правительство в данном случае можно было понять: их граница передвинулась ближе к Западу и к Ближнему Востоку, где в обилии болезни и много «злодеев», вечно замышляющих что-то плохое против царя-батюшки. Крестьяне, ушедшие с польско-литовской территории, поощрялись закреплением земли в вечное пользование. Им давали возможность поселения, но не вблизи границы. Мещанам помогали селиться в городах, учитывая их пожелания, шляхте и вольным разрешалось становиться казаками. А если родовитые люди захотят служить Москве, то оказывать содействие, но бдеть, чтобы среди них не было шпионов и предателей. Занимательно, что при этом в конце инструкции было указание служилым людям выполнять разведывательные функции: «Находясь в Киеве, бояры-воеводы обязаны разузнать, где на черкасской территории были значительные владения короля, бискупов, ксендзов, панов и шляхтичей, какие города и местности, и кого поименно. Сколько в этих владениях крестьян и бобылей, какие с этих владений собирали налоги. Всё это выяснить и записать для отправки царю». В этом чувствуется желание Москвы прибрать к своим рукам все – и землю, и людей, и их имущество, не особенно считаясь с мнением гетмана и старшин.

Московскому гарнизону очень был по душе Киевский Софийский собор, и даже свой «острог» московиты планировали строить вблизи храма. Категорически против выступил Сильвестр: «Этому строению тут не бывать, а если начнете сооружать, то я буду с вами сражаться». Тут воеводы заговорили о непристойности данных речей, и сразу же напомнили, как Косов не хотел присягать царю: «Владыка, вы защищаете интересы Яна Казимира и хотите навлечь на себя гнев царя!» Мужественный иерарх гневно ответил московитам: «Я не просился под царскую руку! Раньше я был под властью короля, а дальше буду под той, которую Бог даст. Не смотрите на начало, а ждите конца, увидите скоро, что с вами будет». Воеводы, сказав, что митрополит им не указ и они будут строить крепость, где им вздумается, ушли. Потом в этот спор вовлекли старшину и гетмана. Но наши хитроумные земляки сумели повернуть дело по-своему. Когда причина спора дошла до Алексея Михайловича, он узнал, что суть конфликта в том, что Богдан Хмельницкий и Сильвестр Косов не хотят на святой древней киевской земле ничего строить, чтобы не ворошить кости предков царской династии. Государь прислал письмо: «Ты, гетман, писал к воеводам, чтобы на том месте острога не ставить, потому, что тут земля митрополичья – Софийская и святых церквей, и пошлешь о том к нам, Великому Государю гонца вскоре, что прав церковных и дарения православных князей ломать нельзя. Чаете того, что мы, Великий Государь, не токмо имели бы что отнять, но еще и над существующим прибавить велим». Тут явно прослеживаются корни будущих притеснений – не успели воеводы прибыть в Киев, как грубо обидели владыку. Теперь сам царь вынужден писать гетману, успокаивать митрополита, чтобы «он о том не оскорблялся».

В то время на нашей земле бытовало и утвердилось мнение, что «при ком Киев – при том в вечном подданстве быть». Особое значение Киева, как духовного центра, подтверждают условия Андрусовского перемирия, по которому «Киевский треугольник» отходит к Москве. Граница между государствами на правом берегу, который оставался за Польшей, проходила по р. Ирпень и так называемым Змиевым валам в районе с. Мытница. Поощрялось поселение греков, которые стали организовывать сады и посылать ко двору Алексея Михайловича грецкие орехи и вишни. В 1663 году епископ Мефодий писал царю: «В Киеве малолюдно, а город большой».

Давно замечено, что именно благодаря оборонительным войнам Московское княжество разрослось до размеров Российской империи!

О натянутых отношениях митрополита Сильвестра с посланниками Москвы было уже сказано. Опасаясь столкновений московских бояр с Киевским митрополитом, царь писал Хмельницкому в грамоте от 27 марта и требовал прибытия митрополита в Москву, чтобы он «в том деле дал о себе исправленье». Но, одумавшись, через три дня государь писал воеводам в Киев: «Митрополиту Сильвестру и иных монастырей архимандритам и игуменам и всяких чинов людям, у которых земля их отойдет под город, скажите, чтоб митрополит о земле, которая у него взята под город, не оскорблялся; по нашему указу, вместо тех земель велено им дать из иных земель». Гетман вступился за митрополита. И когда киевское духовенство отправляло в июле 1654 года посольство к царю с просьбой об оставлении его в подчинении Константинопольскому патриарху и о подтверждении других прав и привилегий, гетман снабдил послов своими грамотами к царю, в которых оправдывал митрополита и его окружение в их поступках и просил оказать им милость. Что и было с «царской щедростью» на пожелания и повеления проявлено.

Попытка оставить Киевскую митрополию в подчинении Константинопольского патриарха, то есть независимой от Москвы, не увенчалась успехом, несмотря на хлопоты Сильвестра Косова. Такой образ действий Киевского митрополита вызвал недовольство патриарха Никона, и Богдан Хмельницкий защищал митрополита перед патриархом в письмах к нему. Митрополит Сильвестр скончался 13 апреля 1657 года. В Киево-Могилянской коллегии составили в память о нем обширный панегирик под заглавием: «Столп цнот знаменитых к Богу зешлого ясне превелебного, его милости, отца Сильвестра Косова, архиепископа митрополита Киевского, Галицкого и всея России, в коллегиуме братском Киево-Могиленском выставленный, ясне превелебному в его милости, отцу Дионисию Балабану, архиепископу митрополиту Киевскому, Галицкому и всея России от того ж коллегиум дедикованный 1658 г., януария 30».

Для характеристики взглядов, которых придерживался Сильвестр в своей деятельности на политическом поприще, следует отметить тот факт, что митрополит не оказал содействия посланцам царя в поимке самозванца Тимошки Акундинова, появившегося в Украине около 1650 года. Когда последний был в Киеве, то митрополит с киевским воеводой приняли его у себя и через несколько дней отпустили, несмотря на то, что московские поверенные просили и митрополита, и воеводу Киселя указать им местопребывание самозванца и помочь схватить его.

Об этом историческом персонаже, мелькавшем на Украине, более столетия не вспоминали, поэтому для полноты картины той эпохи я счел нужным напомнить о нем.

Тимофей, или, как тогда писали, Тимошка, сын Акундинов, родился в 1617 году в Вологде. Его отец Демид Акундинов, бывший стрелецкий десятник, торговал холстом. Мальчик отлично пел, потому его определили в певчие Вологодского епископа Варсонофия. Владыка, выделивший смышленого мальчишку, обучил его грамоте и греческому языку. В судьбе юного Тимофея приняли участие и другие известные люди Вологды – воевода князь Львов обучил мальчика латыни, а дьяк канцелярии Патрикеев взял его на службу. Когда в семье Акундиновых случилась беда – в пожаре сгорели и дом, и лавка с товаром – на помощь пришел епископ Варсонофий, приютивший семью погорельцев в своем доме. А вскоре он выдал замуж за Тимофея свою внучатую племянницу Татьяну, дав богатое приданное. Татьяна и Тимофей жили дружно. У них родился сын, а потом дочь. Родственники были рады за молодую семью, а воевода и дьяк были довольны служебными успехами Акундинова-младшего. В конце 1630-х годов Патрикеев (кстати, крестный отец Татьяны Акундиновой) назначается на должность дьяка в приказ Новой чети (так в 1619–1880 годах называли Кабацкий приказ). Он ведал сборами с питейных заведений Москвы и других городов, борьбой с корчемством. Нужно сказать, что для провинциального дьяка стать вторым человеком в приказе (начальными людьми там были бояре) – повышение по службе изрядное. Если мерить должность современными мерками, то Патрикеев стал первым заместителем министра. Перебравшись на новое место службы, он берет с собой и своего вологодского протеже, сделав его средним, а потом и старшим подьячим. Опять-таки, если перевести должность в современную «табель о рангах», то Тимофей Акундинов становится начальником департамента (или управления) министерства. Получить такую должность в двадцать пять лет даже сегодня – предел мечтаний! А жалованье составляло тридцать рублей в год! Если учесть, что ремесленник получал в день одну копейку (стоимость сотни яиц, пары кур или четверти ведра водки), то совсем даже неплохо. Вот только увлекся Тимофей азартной игрой в кости… Как результат – проиграл жалованье, влез в долги. Чтобы отыграться, «одолжил» у друга жемчужное ожерелье, взял в приказе казенные деньги. Потом продал всё приданое жены, включая дом. Недовольная жена пообещала пожаловаться на него крестному. Ну, а дальше… «Сердобольный» Тимошка отводит детей к соседям, а сам запирает жену в доме и сжигает ее живьем. Эта жуткая история, скорее всего, была придумана в Москве для того, чтобы опорочить Самозванца Тимошку… Прихватив с собой друга и собутыльника Костьку Конюхова, Тимофей бежит из Москвы. Но скрывается он почему-то не на Дону или в Запорожской Сечи, где прятались все беглые, а в Польше, у короля Владислава, которого бояре в 1610 году выбрали царем Московским. Живет Тимошка там три года, называя себя Иоанном Каразейским, наместником Вологодским и Великопермским. И может быть, жил бы себе припеваючи и дальше, но решил назваться сыном покойного царя Василия Шуйского. Видно, окружение короля его надоумило. Не учел он только одного – в Москве побаивались самозванцев. Тем более таких, которые в Польше выдавали себя за царских детей. Уже был печальный опыт… И в дело включилась специальная служба Посольского приказа, которая позже станет Приказом тайных дел, прототипом современной контрразведки. «Посольские псы», как их называли, напав на след, жертву уже не упускали… Тимофею пришлось спешно бежать. Вначале он оказался в Молдавии, у господаря Василия Лупы. Но тот, не желая связываться со злопамятной Московией, переправил нежданного «царевича» в Турцию. Изначально там приняли беглеца ласково. Еще бы! Османская империя, находившаяся не в самых лучших отношениях с Московией, была не против иметь возле себя царского сына. Однако турки неплохо разбирались в кремлевских интригах и потому стали задавать «неудобные» вопросы: как же так случилось, что у бездетного Василия Шуйского оказался сын? И почему «сыну», по мнению лекарей, лет двадцать семь – тридцать, а должно быть уже под сорок? В конце концов, не мудрствуя лукаво, Тимошку решили казнить. Но он моментально раскаялся и изъявил горячее желание принять ислам… Это вызвало умиление, поэтому «Лжеиоанна» простили и устроили обряд принятия веры в виде обрезания крайней плоти… «Новообращенному» нашли кров, приставили к нему учителя и даже пристроили на службу. Казалось – живи и радуйся. Но он умудрился пробраться в чужой гарем, обольстить чью-то жену, за что вновь был приговорен к казни. Ждать смерти Тимофея поместили в башню вместе с такими же бедолагами. Казалось, ничто не может его спасти.

Но Акундинов каким-то чудом сумел связаться с православными сербами, убедить их в том, что «злобные басурмане» держат в плену православного царевича. Сербы, которые всегда с благоговением относились к Московии, сумели выкупить «безвинного страдальца» у караульных и переправить в Сербию… Там Тимофей изображал из себя московского царя в изгнании, давал советы, наставления и в конечном итоге изрядно всем надоел. А тут еще и появление «посольских псов», которые шли по пятам… Сербы, щедро одарив «Иоанна», отправили его в Италию. В Италии Тимофей первым делом отправился к самому Папе. Его Святейшество благосклонно выслушал рассказ и милостиво разрешил облобызать свою туфлю, но признать официально Джованни Каразейского царевичем отказался. Не помогло и клятвенное обещание перекрестить всех православных схизматиков в истинную католическую веру в благодарность за помощь Ватикана. Чтобы улестить Папу, Тимофей сам принял католичество. Однако и Папа, и кардиналы оказались непреклонны. Единственное, чего удалось добиться Тимохе – это получить от Ватикана грамоту, согласно которой он назначался уполномоченным по обращению в католичество… запорожских казаков! Далее путь Тимофея лежал к гетману Богдану Хмельницкому. Гетман, который в тот момент размышлял, к кому бы ему податься – к султану, царю или королю, встретил самозванца благосклонно. Было не важно, царевич он или нет, но в любом случае можно попридержать Иоанна Каразейского-Шуйского для смягчения Алексея Михайловича… Но вот незадача: и у гетмана появились «посольские», которые потребовали выдачи Акундинова.

Гетман оказался в сложной ситуации. С одной стороны, выдать самозванца означало нарушить заповедь «с Дона да с Сечи выдачи нет». С другой – ссориться с царем, который поставлял казакам оружие и порох по льготной цене, тоже не хотелось… Посему гетман принял соломоново решение – отправил Акундинова своим посланником к князю Трансильвании Георгию Ракоци – склонять того к союзу против польского короля. В Трансильвании Акундинов подружился с князем, но, увы, помочь тот ничем не мог. Тогда, получив от Ракоци грамоту о дипломатическом иммунитете, Тимофей отправляется в Швецию, где правила юная и очень мудрая королева Христиана Августа. В приграничной полосе его дважды арестовывали и дважды едва не выдали московитам. Однако самозванцу везло, и Тимошка добрался до Стокгольма, где стал фаворитом самой королевы и доверенным лицом ее правой руки – канцлера Акселя Оксеншерна. Но шведский парламент и слышать не хотел о каком-то московском царевиче, а уж тем более о тратах денег на войну с Московией, тогда не имевшей выхода к внутреннему Шведскому (Балтийскому) морю. Не помогло и то, что Тимофей принял лютеранство – их государственную религию. Напротив – это оказалось ошибкой, потому что королева была поклонницей католичества. А тут еще в Стокгольм явился дьяк Посольского приказа, которому было поручено подписать выгодные для Швеции торговые соглашения при условии, что королевство выдаст самозванца… Словом, Акундинову вновь пришлось бежать. Он вдоволь поездил по Европе, покуролесил в немецких княжествах, стал протестантом и даже сподобился составить автобиографию («царя-философа»), на основании которой о деяниях «Иоанна» была написана книга! Решив немного отдохнуть, Тимофей отправился в Голштинию, завел знакомство с герцогом Фридрихом (прапрадедом будущего российского императора Петра III). Там удача от него отвернулась. Фридрих, будучи прагматичным человеком, соглачился выдать Акундинова московским властям взамен торговых льгот для голштинских купцов. Тимофея Акундинова доставили в Москву и подвергли допросу с пристрастием. Но даже на дыбе Акундинов не уставал повторять, что он законный царь. Ему устроили очные ставки с друзьями, родственниками (в том числе с матерью и сыном!), но он продолжал упорствовать. В декабре 1653 года Тимофей Акундинов был четвертован. Голова была выставлена на Лобном месте, а части тела развезены по городам. Левая рука была отправлена в Вологду, откуда и был Тимошка…

В последнее столетие сложилось мнение, что читателя, а впоследствии и телезрителя, больше всего интересует интимная жизнь монархов. Мне кажется, в этом кроется недопонимание исторических процессов. Государи всех времен и народов, всё равно, коронованные или узурпаторы, относились к своим подданным как неверные мужья к супругам. Таким, и скорее и единственным, не был Алексей Михайлович. Он верно и преданно любил свой народ, поэтому с ним и решил заключить договор славный Богдан. Остальные владыки к своим подданным относились как к любовницам, а то и шлюхам – обманывали, изменяли, не платили, а то и продавали на сторону. Вот откуда корни современной российской политики, где всегда присутствуют ложь и алчность!

Богдан Хмельницкий 25 апреля 1654 года направляет киевскому магистрату свою рекомендацию в виде прошения московскому царю: «Жители города Киева очень обрадовались, что святые места наших преподобных отцов печерских и особенно Богохранимый город Киев, сбросив с себя тяжелое иго неволи короля польского, под крепкую и высокую руку благочестивого государя, твоего Царского Величества, поддались и на твою превеликую ласку себя отдали. Большое благодарение Богу, бьют они челом и тебе, очень утешаясь тем, что наделил правами нас и весь мир христианский. Теперь же посылаем посланцев своих, мещан киевских к пресветлому лицу твоему с просьбой, чтобы ты указал им милостиво пожаловать права, привилегии и вольности их стародавние, веками им данные от благочестивых князей и господ русских, и от королей польских, подтвердить и при всех судах и вольностях право магдебургское оставить, как впервые мы имели за короля польского. За это и мы, Богдана Хмельницкого и всё Войско Запорожское умаляем и за них хлопочем и просим: пожалуй всех милостивыми щедротами своими – чтобы все города и граждане и весь мир христианский с этого тешился, к тебе стремился и готов был верно служить и много доброго хотел. И при сем твоему Царскому Величеству желаем многих лет и благополучия, чтобы на всех неприятелей своих, как на львов, василисков и аспидов наступал и попирал, Господа молимо».

Подготовив это письмо, магистрат отправил в Москву делегацию киевлян, состоявшую из войта Богдана Сомковича, райца, двух лавников и одного цехмастера. В Москве они в иностранном приказе о цели своего приезда заявили: «Приехали к царю просить жалованных грамот на давние свои привилегии, на земли, что отобрали насильством от войта, бургомистра и мещан шляхта, ксендзы для своих кляшторов, а теперь этими землями владеют казаки. А эти владения достались городу еще от князей руських и королей литовских». Алексей Михайлович был на войне, а правил за него князь Пронский, который переслал челобитную царю и ждал указаний. Тут и выяснилась важная деталь, что московского царя просили принять «под свою руку Богдан Хмельницкий и Войско Запорожское», а вот киевляне не обращались с такой просьбой. И это было главным, даже многомудрые дьяки-московиты не могли понять, как быть с городами, селениями и всей Руськой землей по обе стороны Днепра – к Москве просилось войско, а не посполитые, то есть жители. Важно было и то, что забирать городское имущество приходилось у казаков, которые экспроприировали его у католиков. К тому же, согласно всем существующим до этого правилам, проживание казаков в городах было нежелательным. Но московские дьяки, поднаторевшие в бюрократических вывертах, обошли все «закавыки», и делегация вернулась домой удовлетворенная, хотя не без огорчений: оригиналы царских грамот Киеву остались в Москве, а войт с товарищами уехали с копиями, заверенными вислыми печатями. Так велел Алексей Михайлович.

Остановимся на некоторых привилегиях, которые от Алексея Михайловича получили киевские мещане. Их освободили от всех податей (подымного и чопового) на 10 лет; у них, согласно Магдебургскому праву, которое осталось за городом, сохраняется судебный иммунитет; пошлину с приезжих купцов собирает магистрат, а установленную часть передает воеводам; право беспошлинной торговли за киевлянами остается, но в пределах «черкасских городов». С городских доходов киевляне обязаны были отдавать воеводе 3 тыс. золотых. Депутация просила отсрочки выплат на 10 лет, но бояре отказали. Киевляне захотели возвращения окрестных сел от казаков, которые в свою очередь забрали их от ксендзов и шляхты. Киеву эти села были отданы руськими князьями «триста лет тому». Вот они: Дымер, Демидово, Козаровичи, Глебовка, Ясногородка, Холм, Туровче, Мокрец, Петровцы, Приорка, Мостыщи, Креничи, Крюковщина, Выгуровщина, Рожевка, Сырец-речка и Котыр-речка с мельницей. Так как подтверждающих документов в наличии не оказалось, то и тут бояре им отказали. Тогда выборные стали выпрашивать хотя бы Котыр-речку, которая была во владении киевского полковника. Бояре положили резолюции: «Как служба минет, тогда государев указ будет, а ныне для выполнения службы полковника оскорбить нельзя». И тут был применен лозунг: «Разделяй и властвуй!», столкнувший лбами новых подданных – мещан и казаков. Ведь правительству приходилось считаться с фактической государственностью Казацкой Украины, при этом царь, бояре и дьяки не хотели забывать, что в свое время это были Киевское и Черниговское княжества, которые в «белокаменной» считались вотчинами правящей династии. Это вносило определенную двойственность в государственно-правовую сторону объединения Украины с Москвой, превращая новые земли в простую провинцию царства.

О тяжелой внутренней обстановке Московского государства свидетельствует бессмысленный Медный бунт 1662 года, произошедший по причине обесценивания медных монет по сравнению с серебрянными; расцвет фальшивомонетничества, всеобщей ненависти к власти. Толпа разгромила дом купца Шорина, собиравшего «пятую деньгу» во всем государстве. Несколько тысяч человек отправились к Алексею Михайловичу в Коломенское, окружили царя, а когда тот дал слово расследовать дело, один из толпы бил с царем всея Руси по рукам. Но появилась новая толпа, настроенная более агрессивно и требовавшая выдать «изменников на расправу». Тогда стрельцы и солдаты по приказу царя атаковали угрожавшую ему толпу, загнали ее в реку и большинство людей перебили, часть взяли в плен, из которых полторы сотни повесили. Остальных били кнутом, пытали, «по сыску за вину отсекали руки и ноги, и у рук, и у ног пальцы», клеймили и сослали на окраины государства на вечное поселение. В 1663 году, по царскому указу, медного дела дворы в Новгороде и Пскове были закрыты, а в Москве была возобновлена чеканка серебряной монеты.

Когда в 1686 году Киев перешел под власть Москвы, широкое самоуправление города на основе древних грамот стало противоречить устройству Московии. Жалованные грамоты, которые вымаливали войты, слабо защищали права людей. Войт Иван Быковский получил 10 апреля 1699 года новую грамоту уже от царя Петра Алексеевича, и то благодаря гетману Мазепе. В ней среди прочего было указано на строгое пресечение непотребного поведения студентов Коллегии: разбирают крепостные стены на дрова, разрушают дома мещан, обывателей бьют и калечат. Затем новый войт после избрания с помощью гетмана Мазепы, «славного чина святого апостола Андрея кавалер», попросил царя подтвердить права города. Вскоре политическая обстановка изменилась, «славный гетман» стал «предателем». Однако 3 марта 1710 года, учитывая текущие события, царь подтвердил все свои предыдущие привилегии Киеву. Но и это не помогало киевлянам избежать трудностей из-за военных действий и экономической политики Петра I. Дмитрий Полоцкий оставался войтом и при его наследниках: Екатерине I, Петре ІІ и Анне Иоанновне. Киевом правил избранный жителями магистрат, и так продолжалось до 10 января 1733 года, когда Сенат издал указ «о сохранении киевским мещанам в прежних правах и вольностей и о бытии им под ведением гетмана и киевских губернаторов». Передача города под власть гетмана полностью лишала прав его жителей и давала возможность злоупотреблять властью. Возмущенный Полоцкий подал челобитную через гетмана на полковника Танского, пославшего 230 мещан на «линейную работу». Сообщил также о сильном пожаре и ратуше, находящейся в аварийном состоянии. К этой челобитной присоединили и другую, поданную бургомистрами Павлом Войничем и Кузьмой Кричевцем. Они тоже жаловались на Танского, требующего от обывателей собирать хлеб и налоги в войсковую кассу и отвозить это в Козелец. Солдаты киевского гарнизона захватывали квартиры, «гвалтовали» женщин, шинковали водку, на заставах брали деньги, рейтары захватывали сенокосы…

Некоторые жалобы были учтены и удовлетворены, а остальные рассматривал гетман. Полоцкий, по мнению митрополита Евгения, «издавна питал какую-то непримиримую неприязнь ко всему киевскому духовенству» – он требовал от архиерейских людей платить налоги, спорил с духовенством о территориальных владениях. Архиепископ киевский Варлаам Ванатович жаловался на войта гетману и Коллегии зарубежных дел, но Полоцкий нашел грамоты на городскую собственность и, чтобы избегнуть суда гетмана, поехал с ними в Москву, где донес на Ванатовича, что тот не отправил молебен в какой-то «высокоторжественный» день. Митрополита лишили сана и сослали в Кирилло-Билозерский монастырь, куда заключили до конца царствования Анны Иоанновны. Трудно нам судить о правильности поступков киевского войта, но единственное, что можно утверждать – никто больше и никогда так самозабвенно не защищал киевлян.

После смерти Дмитрия Полоцкого в 1733 году гетман Данило Апостол, под властью которого был тогда Киев, предлагал мещанам выбрать, по «старому обычаю», четырех кандидатов на войтовство, но сам указал на бургомистра Кричевца. А генерал-губернатор фон Вейсбах выставил другого кандидата – Василия Быковского, внука предыдущего. Получилось, что два высокопоставленных представителя власти вмешались в дело избрания войта. Сенат утвердил Кричевца, а Быковскому отказали, так как он был военным, но через месяц это постановление сената отменили, а мещанам указали провести новые выборы. При этом генерал-губернатору был послан секретный наказ, чтобы он «как возможно старался, чтобы выбран был из природных великоросских людей», но войтом все-таки стал мещанин Павел Войнич. И выбор был удачным, он работал, как мог, защищая права города. Кричевец, не став войтом, чернил киевлян перед гетманом, поэтому Апостол поручил ему контролировать прибыль и расходы города, что вызвало протест магистрата. Члены его были арестованы генералом Румянцевым и отосланы в Глухов. Имущество их опечатали и поставили охрану. Сменивший Румянцева князь Барятинский предлагал отобрать у мещан грамоты и лишить их дедовских прав. Дело попало в Сенат, который отменил указы гетмана и генералов, освободил членов магистрата, вернув их имущество, и вывел Киев из-под гетманской власти. Трудно сказать, как этого добился Войнич, но без него дело повернулось бы иначе.

Данило Апостол. Неизвестный худ., XVIII в.

Генеральная войсковая канцелярия, управлявшая после гетмана Апостола, игнорировала распоряжения сената и требовала от мещан всё больше и больше денег в военную кассу. Прилюдно арестовали войта, а освободили лишь по приказу традиционно защищавшего магистрат генерал-губернатора Сукина. Влиятельный фельдмаршал Миних дал указание проверять финансовые дела киевской власти. В начале правления Елизаветы Петровны, симпатизировавшей Украине, Павел Войнич направил челобитную и просил утвердить права Киева, при этом жаловался на постоянное давление. Незамедлительно 24 октября 1743 года грамота была подписана императрицей. Когда на следующий год Елизавета приехала в Киев, Войнич встречал ее в составе провластной верхушки. Но больше встреч не было, так как гетман Разумовский хотел подчинить город себе. В 1751 году Войнич умер. И лишь спустя два года мещане через Разумовского послали четырех кандидатов, из которых гетман рекомендовал «гренадера лейб-компании поручика Сичевского», которого 30 декабря 1755 года утвердила Елизавета. Он войтствовал до 1766 года, и, по мнению исследователей, это было «грустной страницей» истории Киева. Сичевский был подкаблучником Разумовского, врагом магистрата, обвинял его членов в злоупотреблениях. Императрица на просьбы гетмана взять Киев под свое управление навела справки о том, кто управлял городом при Петре I, и, узнав, что магистрат, отказала Разумовскому и подтвердила Магдебургское право. Киевляне недолго радовались. С кончиной покровительницы гетман выхлопотал у Петра III передачу Киева под свою власть, чему несказанно обрадовался Сичевский, бывший в это время в столице на чествовании нового царя. Получив эту весть, войт стал бить тростью депутатов, похваляясь: «Что я желал, то и получил». Но через месяц произошел переворот, к власти пришла Екатерина Алексеевна, и 29 сентября 1764 года исконные права Киеву вернули. Борьба магистрата с войтом набирала новые обороты. И «явного киевскому магистрату и гражданам недоброхота и вредителя» выгнали.

Назначили новые выборы, но они были особенными. К четырем представленным по традиции кандидатам генерал-губернатор Глебов приказал добавить прокурора киевской губернской канцелярии Пивоварова. Его не выбрали, а Глебов донес, что перед выборами в ратушу собрали старших мещан и запретили им подавать голоса за Пивоварова или любого неукраинца. Узнав об этом, Екатерина ІІ приказала собрать магистрат и объявить, что он «своим дерзким поступком заслуживает наш гнев, но мы на сей раз его прощаем, надеясь, что он впредь согласнее с должностью верноподданных поступать будет. Выбор же в присутствии их изодрать и приказать согласно намерению нашему сделать новый». Членам магистрата было что терять, и они «единогласно» избрали, конечно же, Пивоварова. И тут началось… «Избранник» потребовал увеличения платы, так как, будучи прокурором, он получал 450 руб., а войт довольствовался суммой в «100 рублев с некоторыми мелочными издержками по их Магдебургским правам обыкновенными доходами».

Магистрат пояснил, что войт, кроме денежного довольствия, имеет хорошие доходы с хуторов, мельниц, сенокосов, винокурен и т. п. Сенат решил, что доходы «по должности войта достаточно награждают» и, кроме этого, «никто не может по справедливости требовать, чтобы при переходе из одного места в другое производилось то же жалование, которое он, будучи на первом месте, имел». Кроме финансовых претензий Пивоваров ничем не отличился. Вскоре должность войта утратила свое первоначальное значение. В Киеве было введено «Городовое положение» 1785 года и основана Городская дума, а магистрат остался как отдельный суд для мещан и руководителей цехов. Войтом стал Степан Иванович Рыбальский, считавшийся значительным человеком. Он сумел выхлопотать у Павла І для Киева жалованную грамоту, а потом подтвердить ее у Александра I. В дневнике у митрополита Серапиона имеется сообщение о Рыбальском: «24 января 1813 года умер войт Рыбальский, старик почтенный, всеми уважаемый, любимый и умный». Далее повествуется о его похоронах, в которых участвовали цехи с 18 хоругвями и 12 кенотафами, а также 100 важных мещан верхом, в богатой одежде. Похоронили его на Щекавице, где благодаря его участию появилась церковь.

Столь подробный рассказ о киевском магистрате важен по многим причинам, и, в первую очередь, в связи с возрастающим в последнее время интересом к городскому самоуправлению.

Избрание Никона после смерти патриарха Иосифа в 1652 году ознаменовалось расколом в московском православии и противостоянием царя Алексея и патриарха Никона. В 1658 году Никон удалился в Новый Иерусалим; в 1664-м он попытался вернуться в Москву, но был отправлен обратно. Собор 1667–1668 годов, подтвердил никоновские реформы, и в то же время снял с их инициатора патриарший сан, причем главным обвинителем на соборе выступил сам царь. На соборе избрали патриархом Иоасафа ІІ. Его избрание ознаменовалась выступлением Стеньки Разина. После смерти патриарха Адриана в 1700 году царь Петр І своей волей поставил во главе управления церковью митрополита Рязанского Стефана Яворского с титулом местоблюстителя патриаршего престола, фактически упразднив институт патриаршества. Петр рассматривал церковь исключительно как институт правительственный, поэтому власть патриарха он впоследствии заменил Духовной коллегией (Святейший Правительствующий Синод), превратив церковь в один из государственных департаментов, находившихся под неусыпным контролем со стороны монарха. Вплоть до 1917 года Святейший Синод оставался высшим церковным и правительственным учреждением в России.

Восстановление патриаршества произошло после Февральской революции 1917 года. Святейший Синод обратился к архипастырям и пастырям Российской империи с посланием, в котором говорилось, что при изменившемся государственном строе «Российская православная Церковь не может уже оставаться при тех порядках, которые отжили свое время». Решением Синода был созван Поместный собор 1917–1918 годов, восстановивший патриаршество. Несмотря на все усилия патриарха, на церковную иерархию и верующих людей обрушилась невиданная волна репрессий. К началу Второй мировой войны церковная структура по всей стране была почти уничтожена. После смерти Тихона в 1925 году не могло быть и речи о созыве Собора для избрания нового патриарха, поскольку церковь существовала на полулегальном положении, а большинство иерархов находилось в ссылках и заключении. Вскоре после смерти патриарха Тихона к власти в России пришел тиран Сталин. В 1936 году патриархия (ввиду распространившихся слухов о кончине сосланного в Сибирь главного местоблюстителя, митрополита Петра Коломенского) издала акт о переходе соответствующих полномочий к Сергию Страгородскому. В 1943 году Сергия и других иерархов принял Сталин. Архиерейский собор избрал Сергия патриархом в 1943 году, но 14 мая 1944 года первосвятитель скончался в Москве. Новым патриархом был избран в 1945 году Алексий І.

После смерти патриарха Пимена (1970–1990) был избран Алексий ІІ. Через год прекратил существование Советский Союз. Наступили новые смутные времена, которые не прекращаются до сих пор…

Сразу после Переяславской рады Москва (трон и церковь в «симфонии») начала проводить курс на присоединение Киевской митрополии. Значительная часть украинских иерархов осознавала свои права и не хотела лишиться независимости. Для них важно было то, что «патриарх Константинопольский не вмешивался во внутренние церковные порядки в Украине, а Московский непременно начнет встревать». Решительно настроенное духовенство готово было запереться в монастырях и «лучше смерть принять, чем митрополита из Москвы». Наши «братские» соседи стали применять самый лучший прием во все времена – подкуп!

Окончательное подчинение Киевской митрополии Москве закончилось при гетмане Иване Самойловиче. А произошло это так. В 1683 году умер архимандрит Печерский Иннокентий Гизель. Нового Варлаама Ясинского «рукоположению благожеланно удостоил» и выдал грамоту на архимандрию патриарх Московский Иоаким. Так Киево-Печерский монастырь – сердце киевского православия – подчинился Москве. Первым «московским» митрополитом стал епископ Луцкий Гедеон, князь Святополк-Четвертинский, сват Самойловича, дочь которого была за сыном князя. Гедеон, хоть был и древнего рода, но отличался слабохарактерностью, пошел на увещевания гетмана и написал смиренное письмо в Москву о своем подчинении.

Иван Самойлович. Парсуна XVII в.

Выборы митрополита состоялись в Москве 8 июля 1685 года. Так начался долгий период «обмосковления» Киевской митрополии. Через пять лет на Московском соборе были высказаны сомнения относительно «правоверности» киевского духовенства – оно было обвинено в «хлебопоклонстве». По мнению московитов «неправильно» проводилось таинство евхаристии.

Получив рекомендательные письма Хмельницкого и Выговского, он принял от митрополита Гедеона хиротонию 8 марта 1657 года в Яссах. В то время был еще жив старый черниговский епископ Зосима (Прокопович). Баранович, поселившись в Новгород-Северском Спасо-Преображенском монастыре, развернул активную издательскую деятельность и еще два года, вместе с Зосимой, вплоть до его смерти, руководил Черниговской епархией. С перерывами в 28 лет был местоблюстителем Киевской митрополии и, учитывая тяжелое время Руины, мог как-то влиять на события. Его кандидатура выносилась на избрание в митрополиты Киевские, но постоянно выбирали кого-то другого. Часто бывая в Москве, не отказываясь от подарков и привилегий, он вел себя так пордуманно, что долго царь и московские владыки не могли разгадать игру влиятельного иерарха. Во всяком случае Баранович, привыкший к королевским милостям, в 1660 году просит Москву дать ему подтверждение на Черниговское епископство. Там только этого и ждали и грамоту дали, а в ней написали, что он «всякого добра большому государю хотел и во всем его повеление выполнял».

Архиепископ Баранович мог повлиять на выборы нового киевского митрополита. Из Москвы поступило указание, которое требовало, чтобы украинское духовенство было бы поставлено под «благословение», то есть в зависимость от патриарха Московского, но владыка мастерски обошел претензии заезжих воевод. Митрополитом был избран, не без интриг Барановича, Дионисий Балабан, епископ Луцкий, настроенный совсем не в пользу Москвы. Он, в знак благодарности за поддержку, уступил черниговскому владыке три подведомственные ему протопопии, но, самое главное, признал его епархию подчиненной исключительно только патриарху Константинопольському. Однако воеводы, подстегиваемые из Москвы, не хотели признавать Дионисия. Так, в феврале 1658 года окольничий Хитрово, в Переяславе, оставшись вдвоем с Балабаном, расспрашивал его, как тот стал митрополитом и «за кого он бил лбом?» На что получил ответ: «От начала Святого Крещения киевские митрополиты, один за другим, благословение принимали от Константинопольских патриархов на киевскую митрополию». Московское правительство устроило смуту в Украинской церкви, пренебрегая то одним, то другим претендентом. К тому времени только в приходах Черниговской епархии всегда были порядок и согласие. Поэтому в очередной раз украинское духовенство обратилось к Лазарю Барановичу, как к человеку независимому. Но старый хитрец всё рассчитал и, сославшись на болезнь, любезно отказался. Однако Москва уже не могла без украинских иерархов и на очередном Соборе 1666 года появилось трое епископов – Мефодий, Феодосий и Лазарь. На нем рассматривалось свержение Никона, в вину которому ставилась еще и его поддержка независимости Украинской церкви. Снова хитрость помогла Лазарю – он сумел повернуть дело так, что правительство снова осталось ни с чем, в очередной раз подтвердив права на особенности киевской и черниговской кафедр. В подтверждение этого поступило послание из Киева воеводы Шереметева: «Московскому митрополиту в Киеве ни в коей мере быть нельзя».

А после Андрусовского мира восточный сосед прекратил ставить вопросы о Киевской митрополии. И тут победила проницательность епископа Лазаря, предполагавшего, что при отходе Киева к Польше Чернигов становится центром церковного управления, и добившегося от Собора объявления его епархии архиепископией.

В 1668 году на митрополичий киевский престол сел искренний патриот Украины Иосиф Нелюбович-Тукальский, получивший благословение от патриарха Константинопольского. Он отказывался от всего, что связывало его с Москвой. В церквях поминали не царя Алексея, а гетмана Петра Дорошенко. Но это продолжалось недолго. После смерти в 1675 году Тукальского в очередной раз на 10 лет местоблюстителем стал архиепископ Лазарь. Способный всё улаживать Баранович очень много полезного сделал для Украины. Так, были убраны из украинских городов московские воеводы, решения принимались в пользу казаков и их ходатайств и многое другое. Приводил он к присяге и гетманов. Но когда в 1685 году митрополитом Киевским стал властный, не признающий авторитеты Гедеон Четвертинский, влияние Барановича значительно уменьшилось, да и годы брали свое.

Важнейшей заслугой Лазаря Барановича стало книгопечатание. Он устроил типографии в Новгород-Северском и Чернигове. Он был первым, кто обратил внимание на дар Дмитрия Ростовского. Тот в свою очередь чрезвычайно уважал Барановича и называл его «большим столбом церкви». Проповеди Лазаря собирали множество слушателей. В них он разоблачал проделки латинян, униатов и других отступников православия.

Умер Баранович 3 сентября 1693 года и с большими почестями был погребен в Черниговском Борисоглебском кафедральном соборе. Лазарь Баранович сыграл исключительную роль в истории Украины, об этом не следует забывать!

Еще один важный момент отечественной истории. Московский дворянин Иван Петров Савелов, постигая науки с юности, поступил в Киевскую Братскую школу, потом стал военным. Весной 1655 года пришел в Межигорье, где принял постриг под именем Иоакима. Спустя два года его посылают в Москву, где он подает челобитную Алексею Михайловичу, на которую царь накладывает резолюцию: «Государь пожаловал… на милостыню собольими на сто рублей». Через полгода этот же старец Иоаким просит у самого царя подводы, ибо «ныне данные деньги закончились, а одежда подралась. Царь Государь, смилуйся!» Резолюция: «Во 1657 году, апреля в 16 день, Государь пожаловал, велел тое монастырскую потребу сослать с капитаном Офанасьем Раздеришиным и дать подводки, на чем можно тое рухлядь поднять. А на одежду дать ему Савелову десять рублей в Приказе». В конце того же года монаха Иоакима (Савелова) вытребовали на послушание в Москву. Тогда же особой грамотой он был направлен в Иверский монастырь. Как бы то ни было, этот межигорский монах через 17 лет стал патриархом Московским и уделял много внимания Киевской митрополии, которую задумал присоединить к своей патриархии. Особенным его расположением пользовались насельники Киево-Межигирской обители, которым патриарх, по вполне понятным причинам, ни в чем никогда не отказывал. 28 февраля 1687 года монастырь получил ставропигию, что способствовало его обогащению.

Только Бахчисарайский мирный договор 13 января 1681 года остановил московско-турецкую войну. Южная Киевщина, Брацлавщина и Подолия оставались под властью Турции. Татары получили полное право кочевать по южным степям Украины. Державы согласились не заселять земли между Бугом и Днестром. Москва обязалась ежегодно выплачивать крымскому хану «казну». Столь позорное соглашение бояре долго праздновали.

С 1672-го по 1699 год в Немирове и в других городах спешно строятся мечети и укрепляются бастионы. Особенно турецким поселенцам нравился Шаргород, который они называли Кучук-Стамбул, то есть Маленький Стамбул (сейчас это Винничина). Нужно отметить, что, несмотря на объявленное равенство вероисповеданий на захваченных землях, лучше всего было евреям. Они пользовались особой защитой турок. Это стало необходимым после того, как султан в 1685 году в последний раз назначил Хмельниченко гетманом на Правобережной Украине с резиденцией в Немирове, столице Сарматского княжества. Юрий вел себя безобразно. Об одном случае рассказывает «Летопись Величко»: Юрий подвергал евреев казни за малейший проступок. Богатый еврей Аарон женил своего сына, не испросив разрешения у гетмана. Последний велел привести купца к себе. Но тот успел скрыться. Тогда по приказу гетмана была «живая облуплена» жена Аарона (содрали кожу). По указу возмущенного султана, не исключено что и за щедрое подношение пострадавшего, «сарматский князь» был вызван в Каменец на очную ставку с Аароном. Суд был короткий. За жестокость Хмельниченко приговорили к смерти. По одним данным, он был задушен на городской площади и сброшен с моста. Но бытует другое мнение, что его живым, зашитым в мешок, сбросили с того же Турецкого моста в Смотрич.

Древнейший христианский миф о Киеве-Иерусалиме, воскрешенный в начале ХVIII века Димитрием Ростовским и Феофаном Прокоповичем, через полтора столетия перешел в религиозную литературу и дал начало выражению: «Киев – Иерусалим земли русской». Незабываемые ландшафты, вся история и топография города шли навстречу желанию народа видеть образ Киева-Иерусалима, здесь тоже были Золотые ворота, пещеры, Нижний (Подол) и Верхний город, Андреевский спуск, как Голгофа для многих страдников Средневековья и тому подобное. Паломник Климентий Фоменко писал: «Иерусалим приблизительно равен „старому Киеву“ в древних границах этой части Киева, т. е. от Десятинной церкви до „Золотых ворот“ и от памятника св. Ирины до „сенной площади“ включительно». Суть всех великих городов – обилие святых мест, поэтому многие завоеватели пытались если не уничтожить, то хотя бы нивелировать если не тело Города, то его Дух.

В 1664 году его направляют настоятелем в приходящий в упадок Выдубицкий монастырь. Много сил, понимания и практической сметки пришлось приложить Феодосию для возрождения обители, ее храмов и строений. Ревностному настоятелю приходилось защищать интересы Выдубичей против домогательств ненасытного могущественного Печерского монастыря (пахотные земли обителей соседствовали). Во время вспахивания земель рабочие от Лавры захватили территорию, им не принадлежащую. Выдубицкие оказали сопротивление, что привело к кровопролитию. На Феодосия была представлена лаврскими управляющими клеветническая жалоба, которую поддержал архимандрит Иннокентий Гизель, на имя местоблюстителя Киевской митрополии архиепископа Лазаря, повелевшего сделать дознание этого неприятного дела. На Выдубицкого игумена наложили суровое наказание – не касаться епитрахили, иначе говоря, запретили проводить богослужение. Трудно представить скорбь настоятеля, сознающего свою полную невиновность, но он безропотно подчинился этой незаслуженной епитимии. Вскоре правда восторжествовала. Вместе с киевлянами, полюбившими Феодосия, радовался и Баранович. Этот на первый взгляд незначительный эпизод киевской истории – пример христианского смирения ради высших церковных интересов, безропотное выполнение креста унижений ради торжества правды и истины. Как это достойно подражания и в наш трудный час непрощенных обид!

Киевским митрополитом избрали Гедеона (Четвертинского), с просьбой об утверждении выбора в Москву с другими лицами едет и игумен Выдубицкого монастыря: это был выбор Лазаря для демонстрации достоинств и знаний наших иерархов. В 1691 году архиепископ Лазарь, предвидя свою смерть и готовя себе преемника, назначил своего любимца настоятелем Елецкого монастыря.

Далее жизнь святого подвижника проходила на Черниговской земле. Слава о нем разносилась по миру. Он всегда сердечно и бдительно относился к нуждам церкви и людей, творя суд справедливый и милостивый, особенно в отношении беспомощных, сирот и обиженных. Св. Феодосий Углицкий, архиепископ Черниговский, блаженно почил 5 ферваля 1696 года и погребен в Борисоглебском соборе.

В отечественном искусстве и литературе часто вспоминают царевну Софью Алексеевну. Внешне некрасивая, она резко отличалась от своих сестер и сверстниц незаурядным умом и энергией, властным и жестким характером. Как и братья, она получила прекрасное образование у того же Симеона Полоцкого, сразу разглядевшего в девочке большие способности. Софья по характеру напоминала брата Петра, причем с присущим ей властолюбием не довольствовалась ролью обычной царевны и имела немало верных сподвижников. Среди них – мудрейший Сильвестр Медведев и европейски образованный красавец Василий Голицын, обладавший незаурядными способностями государственного правителя. Честолюбивая царевна добилась вершины власти после смерти брата Федора, за несколько месяцев устранив всех своих реальных и потенциальных противников. Первоначально царем, в обход старшего брата 16-летнего Ивана, был объявлен 10-летний Петр, причем Софья сумела добиться провозглашения соправительства – случай для того времени небывалый, тем более для женщины. Два ее сводных брата правили вместе 14 лет. Ситуация была абсурдной: недалекий Иван и не по годам развитый Петр сидели рядом на специально построенном для них троне, а властная сестра правила за них. Двойной трон с отверстием, через которое соправительница шепотом отдавала братьям приказы, сохранился в Оружейной палате в Москве. Стрелецкое войско помогало Софье бороться за власть. При малолетних и, казалось, беспомощных царях 29 мая 1682 года Софья официально стала правительницей Московии, то есть регентшей, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. При ее правлении самым большим достижением было заключение «Вечного мира» с Польшей, окончательное закрепление за Москвой Киева и Левобережной Украины. Во время регентства Софии братья Софроний и Иоанникий Лихуды основали в Москве Славяно-греко-латинскую академию, значительная часть преподавателей была выпрошена из Киева. Как правительница государства Софья участвовала во всех официальных мероприятиях: организовала спор о вере, открытый диспут с раскольниками, после которого вожди Раскола были схвачены и казнены; с помощью подметного письма расправилась с главой Стрелецкого приказа князем А. И. Хованским; брата Петра с матерью Натальей Кирилловной отправила с глаз долой в с. Преображенское, а сени царя Ивана завалили дровами, хотя этот безвольный юноша и так ничего не мог сам решить и предпринять.

Софья Алексеевна. Худ. А. Тарасевич, XVII в.

Довольно забавный указ Ивана, Петра и Софьи Алексеевны вышел в 1684 году Он касался создания двух специальных стрелецких команд по 100 человек в каждой для наблюдения за Киевом, где «начали было мещане на Подоле и в Печерском народ бунтовать». А 12 мая 1687 года все трое «властелинов» утвердили Магдебургское право для Киева. Через два года те же цари и царевна подтвердили привилегии киевским мещанам. Заметим, что мелочных вопросов в Киеве для московских царей не существовало. Так, 12 октября 1689 года вышел указ Ивана, Петра и Софьи воеводе М. Ромодановскому о назначении дьяка И. Алферьева для расследования земельных разногласий магистрата с Кирилловским монастырем и размежевания спорных угодий под горой Щекавицей. Долголетний спор за эту землю не могли решить ни правительственные указы, ни многомудрые дьяки, пока не пришел через год окончательный царский указ.

Титул самодержицы 6 января 1686 года был закреплен за Софией официально. А за пять лет до описываемых событий утвердился Московский патриархат. В 1686 году патриарх Иоаким у патриарха Константинопольского Дионисия ІV (Музелина) за 120 соболей и 200 руб. золотом узаконил передачу Киевской митрополии патриарху Московскому, что имело важное идеологическое значение и укрепляло царскую власть в Украине. Поэтому Киевской коллегии разрешили расширить прием учеников из Польши и других западных земель, безусловно, не без тайного умысла – готовить приверженцев московского православия. Грамотой царей Петра и Иоанна Алексеевичей от 11 января 1694 года киевским мещанам запрещалось препятствовать автономным правам ректора, профессоров и студентов. С тех времен дошла до нас гравюра Щирского, где на фоне панорамы Киева изображены цари Иоанн и Петр. Наверху в овале нет никого. Там должен был быть портрет их сестры Софии, к тому времени заключенной в монастырь.

Голицын Василий Васильевич. Худ. А. Тарасевич, XVII в.

Правление Софьи не могло продолжаться долго: в Преображенском подрастал царевич Петр. В январе 1689 года по настоянию матери он женится. Вскоре, ночью 8 августа, в его резиденции получили сообщение о сборе стрелецких полков в Москве. Царевич в одной рубашке ускакал в Троицко-Сергиевский монастырь, который вскоре стал опорной базой сопротивления Софье. Там собрались служивые люди, бояре, среди них – Нарышкины, подошли потешные полки, остался посланный Софьей с мирными предложениями патриарх Иоаким. Осознав, что ее сторонников все меньше и меньше, царевна предложила брату заключить мир. Но Петр уже тогда был непреклонен – «третьему зазорному лицу» у престола делать нечего. И Софья была сослана в Новодевичий монастырь.

Не многие знают о том, что стрельцы, квартировавшие в Киеве, поддержали бунт в Москве. Причинами этого были тяготы службы в пограничных городах, в том числе и Киеве, изнурительные походы и притеснения со стороны полковников и, как следствие, дезертирство стрельцов и их совместный мятеж с посадскими людьми. Поэтому стрельцы сместили своих начальников и направились к Москве. На подходах к ней восставшие были разбиты правительственными войсками. Через несколько дней по приказу Шеина были повешены 56 «пущих заводчиков» бунта, 2 июля – еще 74 «беглеца» в Москву, 140 человек были биты кнутом и сосланы, 1965 человек разосланы по городам и монастырям. Этого было недостаточно. Петр I возглавил новое следствие – «великий розыск». Всего было казнено около 2000 стрельцов. Пятерым стрельцам Петр I отрубил головы лично. Подворья стрельцов в Москве были розданы, строения проданы. Следствие и казни продолжались еще десятилетие. В Киеве казнили два десятка стрельцов. Местом казни стала гора над Днепром.

Студенты Киевской академии. Худ. И. Щирский, 1697–1702 гг.

В конце 1669 года Мазепа поступает на службу к гетману Правобережной Украины Дорошенко. Вначале он был ротмистром гвардии, а вскоре становится генеральным есаулом, ловко выполняющим разные щекотливые поручения. В июне 1674 года Дорошенко отправляет его с тайной миссией в Крым, дав ему в сопровождение татар. На отряд напали запорожцы, перебив крымчаков, они хотели расправиться и с есаулом, но атаман Иван Сирко узнал его и забрал на Сечь. Иван Самойлович, промосковский гетман Левобережья, потребовал у Сирка выдать ему Мазепу, тот нехотя подчинился. Так Мазепа оказался в Батурине, ожидая казни, но во время короткого разговора с гетманом сумел доказать, что он может пригодиться, поэтому последний сменил «гнев на милость». Не по своей воле попав в Батурин, Мазепа оказался в центре событий государственной жизни. В первую очередь, пригодилась образованность молодого Ивана, которому Самойлович поручил воспитывать и обучать своих детей. Потом последовала его миссия в Москву, где Мазепа хорошо проявил себя, получив не только «государево жалование», но и право торговать там водкой, что приносило немалую выгоду.

Но особым его достижением стала дружба с князем Голицыным – любовником царицы Софьи, вершителем судеб Московии. Так Иван Мазепа стал одним из самых влиятельных и богатых старшин. Особый талант привлекать, вызывать симпатию у людей очень пригодился ему, стал причиной его невиданного политического успеха. Филипп Орлик свидетельствовал, что «…никто не умел лучше обворожить человека и вызвать у него симпатии. Не добившись сразу цели, он никогда не складывал оружия, не переставал обрабатывать человека, пока не делал его своим».

Много трудностей и опасностей, нередко смертельных, было на пути Мазепы, но благодаря настойчивости и невероятным способностям он их преодолевал. В своей карьере гетман был обязан, прежде всего, удаче и уму. Он был высококультурным и образованным человеком, свободно владел польским, украинским, татарским языками, а также читал и вел разговор на латыни, по-итальянски и по-французски. Прекрасно разбирался в искусстве, любил окружать свой быт красивыми вещами, а его библиотека считалась одной из самых больших. Сочинял он и стихи. Мазепинский период был плодотворным, неспроста историк Д. Антонович охарактеризовал его, как «вторую золотую эру украинского искусства».

После установления «Вечного мира» Московия, в состав которой уже входила Левобережная Украина, начинает войну с Турцией и Крымом. В поход отправилось 100 тысяч московских стрельцов под командованием фаворита Софии, князя Василия Голицына, и 50 тысяч казаков во главе с гетманом Самойловичем. В гетманской свите был Мазепа. Он дружил с Голицыным, их сближал культурный уровень, европейское образование, любовь к книгам и искусству. Крымский поход оказался неудачным. Объединенные силы не дошли даже до Перекопа, поэтому князю нужен был «козел отпущения». Им стал Иван Самойлович, обвиненный во всевозможных злоупотреблениях. В военном лагере 22 июня 1687 года на р. Коломак решили лишить Самойловича гетманства и избрать его преемника. На эту должность было два претендента: Иван Мазепа и Василий Дунин-Барковский. По М. Грушевскому, Голицын захотел от кандидатов за содействие 50 тыс. злотых. Дунин-Барковский, очень богатый, поскупился их дать, а Мазепа быстро сориентировался, взял взаймы у своего конкурента и отдал князю. Таким образом, кандидатом стал Мазепа, а тех, кто пытался предлагать другого, моментально отодвигали за «коло» – место избрания гетмана. Так Мазепа добился своего и после шумного пиршества торжественно отправился в Батурин.

Москва воспользовалась моментом и подписала «Коломацкие статьи», значительно ограничившие статус гетмана. Но они так и не вступили в силу благодаря политическому и дипломатическому таланту Мазепы, умело использовавшего шаткость во внутренних делах Московии. В условия самоопределения Левобережной Украины гетман сохранял в своих руках политическую, административную и судебную власть, даже утверждал претендентов на высокие церковные должности. Когда царем стал Петр Алексеевич, гетман смог и его обаять. Сильный и мудрый политик поддержал Петра, позабыв о друге Голицыне.

Видимо, причиной разрыва Мазепы с московитами стало укрепление самовластья Петра, не пожелавшего делить славу и достижения со стареющим украинским гетманом. Пока молодой государь боролся с внутренней смутой, он остро нуждался в Мазепе, а когда стал самодержцем, решил подавить вольность и в Украине. Царь не желал терпеть двоевластия, и украинцев стали лишать исконных прав на их земле. С ростом своих амбиций, окруженный льстецами, Петр І перестал нуждаться в Мазепе, он задался целью его убрать и поставить послушного и не столь мудрого гетмана.

В Украине была установлена четкая система полкового управления, при которой военные органы власти: правительство, казацкое войско и старшины – были одновременно и органами административного управления. Гетман руководил войсковой радой, возглавлял генеральный секретариат, утверждал приговоры генерального и полковых судей по особо важным делам. Символы гетманской власти – флаг, бунчук, булава, печатка – вручались от имени московского царя.

О внешности И. Мазепы имеется много сведений, но весьма противоречивых. Достоверного его портрета нет. Те изображения, которые дошли до нас, на самом деле – парсуны – достаточно условны. Остаются свидетельства современников, с большим уважением описавших гетмана. Шведский офицер: «Стройный, с суровым взглядом, носит усы по польской моде, симпатичный». А посол Франции Жан де Балюз: «Он очень любит свою речь наполнять латинскими выражениями… Его язык правильный и изящный; хотя он больше любит молчать и слушать других… У князя Мазепы взгляд строгий, глаза блестящие, руки тонкие и белые, как у женщины, хотя его тело крепче, чем тело немецкого рейтара, он прекрасный наездник».

С семьей Кочубеев гетман имел дружеские связи. Иван Мазепа был крестным отцом Мотри – второй дочки генерального судьи Василия Кочубея. Где-то в 1704 году «старик» влюбился в крестницу, которая ответила ему взаимностью. Пылко влюбленной Мотре было чуть более 20 лет. Но они не имели права венчаться, так как согласно традиции запрещались браки между крестными отцом и крестницей. Позволение можно было получить лишь у высоких церковных лиц, но главное – родители не давали благословения по важным причинам. Василий Кочубей – из-за зависти и ревности к власти, а его жена Любовь Федоровна из-за неразделенной любви к своему бывшему любовнику. Мотря проявила твердость характера, убежала из родительского дома к возлюбленному, но высокоморальный христианин Мазепа вернул ее родителям. Это не помешало утверждать матери, что гетман «чародейством привернул» дочку к себе и «обесчестил ее блудом»; при этом домочадцы утверждали, что Мотрю жестоко избили и посадили в «холодную». Сведения о ее дальнейшей судьбе имеют скорее художественное происхождение: она от отчаяния то ли утопилась, то ли ушла в монастырь, то ли обезумела и до старости бродила по руинам не приютившего ее батуринского дворца, то ли сопровождала Мазепу после бегства из Украины.

Иван Мазепа. Немецкая гравюра XVIII в.

В 1700 году началась Северная война, которая на много лет определила судьбу украинского и других народов Восточной Европы. В противостоянии двух воинственных великих держав – могучей Швеции и молодой, набирающей силы Московии, преобразующейся в Российскую империю, столкнулись два амбициозных и молодых правителя – Карл ХІІ и Петр І. В сентябре 1708 года шведы заняли часть северных земель и планировали поход на Москву.

Петр І, понимая, что его царство, в которое он столько вложил, становится ареной войны, решил пойти на переговоры. Но Карл ХІІ, который привык заключать мир со своими противниками в их столицах, ответил: «Я буду вести переговоры с царем в Москве». Когда царю передали этот высокомерный ответ шведа, он произнес: «Мой брат Карл хочет разыграть Александра, льщу себя надеждой, что он не найдет во мне Дария!». Отступая, царские войска постоянно терпели неудачи, но, тем не менее, наносили урон противнику. Карл ХІІ понимал, что без складов провианта и боеприпасов, находясь далеко от Швеции, входить в глубь «дикой» страны опасно. Король решил не рисковать и опереться на помощь гетмана Ивана Мазепы. Вот почему Карл ХІІ повернул на Сиверскую Украину, где соединился с ним. Украинцы были полностью дезориентированы таким развитием событий, да что там, не подготовлены к сотрудничеству с теми, с кем почти 8 лет воевали, хотя и по принуждению. И этот противник вдруг появляется на территории Украины, чтобы оказаться союзником в борьбе за независимость. А гетман, который неоднократно призывал быть бдительными в отношении шведов, как-то октябрьским днем оказался со всем правительством и частью своего войска в лагере Карла! Не стоит удивляться, насколько неожиданна и вопиюща была эта метаморфоза для украинского населения, не сумевшего это психологически выдержать и правильно понять.

Период до знаменитой Полтавской битвы хорошо известен, поэтому на нем останавливаться не буду. В битве шведский король за один день потерял плоды 9-летних трудов и сотни сражений. Карл ХІІ не хотел бежать, но и защищаться не мог. Генерал Понятовский собрал 500 человек, обожавших короля и готовых отдать за него жизнь. С ним был и Мазепа с несколькими сотнями казаков. Они сумели пробиться через 10 полков противника. Чтобы спастись, нужно было переплыть Днепр. В лодку король сел вместе с Мазепой, а у того – несколько сундуков с деньгами. Рассказывают, что течение усилилось, подул ветер, пришлось гетману 3/4 своих сокровищ сбросить в воду. Следующая река, которую им пришлось пересечь, был Буг, так они оказались в Оттоманской Порте. Беглецов приняли в Бендерах, где для них была резиденция. О дальнейшей судьбе И. Мазепы сказано немало. Хотя депрессия, овладевшая гетманом, была очень сильной, ни он, ни его соратники не сложили оружия, надеясь на решительность хоть и раненого, но уверенного в окончательной победе Карла ХІІ. Но дни гетмана Мазепы были сочтены. Он, лежа в постели, до последней минуты был в сознании. В ночь на 22 сентября 1709 года великий защитник украинского народа умер. Тело гетмана было временно погребено в приходской церкви с. Варница. Потом его отвез в Галац Григорий Герцик с двумя челядниками. Похоронный обряд в монастыре Святого Юрия выполнил местный митрополит. Опасаясь, что над прахом славного гетмана совершат глумление, его перезахоронили, и где его могила сейчас – неизвестно.

Несмотря на политическое поражение, деятельность самого знаменитого гетмана благотворно сказалась на духовной жизни Украины. До сих пор радуют глаза и душу построенные им храмы, гармонирующие с природой нашей страны. В своем произведении «Дума» он писал: «За Веру хоть умрите, но вольность защищайте!» Этот призыв до сих пор не услышан в Украине, ее граждане по-прежнему не умеют объединяться для защиты и процветания своей страны!

Если одним из творений царя Петра был Санкт-Петербург, то Киев ХVIII в. многим обязан Ивану Мазепе. В первую очередь храмы, построенные в, так называемом, «мазепинском» стиле, традиционно относят к «украинскому барокко».

Монарх мечтал из Московии сделать нечто похожее на Голландию, которой восхищался, проведя там немало времени.

Имеются ли во всемирной истории подобные примеры? Нет. Петр I хотел превратить свою страну в могучую империю, и нужно сказать, что это ему удалось. Он своей непреклонной волей сумел придать ей толчок, и Россия двигалась по инерции до самой Екатерины II, которая повела державу в том же направлении. Недаром на памятнике в Санкт-Петербурге написано «Первому – Вторая».

Но было ли это преображение страны подлинным? Ведь население империи не восприняло идеи царя. Петра I считали антихристом, подмененным в Голландии.

Только после Полтавы он стал великим для «русского человека», его стали хвалить и возносить. Но только не в Украине, хотя разве у Петра или Екатерины было мало сподвижников из наших просвещенных земляков, которые самоотверженно выполняли волю самодержца, чтобы подчинить свою Родину воле царя? И сейчас можно услышать обвинения Петра Румянцева и хвалу Феофану Прокоповичу, у которых были схожие административные устремления, но один – плохой, потому чьл был «москаль», другой – свой, хороший, потому что украинец. И неважно, что они лично сделали для Украины! Ведь если разобраться… Мазепа, в отличие от Петра І, стремился, чтобы его народ получил гуманитарное просвещение, хотел сделать людей более духовными, поэтому строил не казематы, а храмы и школы.

Личность Петра I, как и всё его правление – одни противоречия: пробиваясь в Европу, он хотел сохранить исконную природу своей страны; издеваясь над церковью, он часы проводил на богослужениях и благодарил Господа за то, что Он его «сподобил». Царь стоял у истоков разночинной интеллигенции, которая формировалась не только из грамотных монахов, как было до него у московских царей, а также из служилого люда. Но даже всей энергии Петра и последующих Романовых не хватило для образования большинства народа. Обученное наукам «меньшинство» и создало ту великую русскую культуру, основы которой заложил Петр I, а украинцы напитали ее духовными соками, истоки которых были еще в Киевской Руси, и впоследствии ими насытили все народы, большие и малые, вошедшие в империю.

Петр I воплотил мечту Владимира Святого, Ярослава Мудрого и своего отца, Алексея Михайловича, – создать мощное, единое, неделимое государство, которое объединяет все народы, вне зависимости от национальности и вероисповедания. При нем имперская идея, впервые изложенная Прокоповичем, получила свое законченное воплощение. 22 октября 1721 года, после победоносного окончания Северной войны, Сенат преподнес Петру титул императора, и звание «отца Отечества». После Петра Россия надолго стала одной из величайших мировых империй, держащихся на трех китах: всемирное влияние, громадная территория, многочисленное население. Прошло неполных три столетия, и Рейган, незадолго до развала, называет СССР «империей зла». Мне кажется, что корни этого далеко не надуманного определения были заложены еще Петром. А сейчас Украина уже несколько лет воюет за свою целостность с этой «империей»!

На заре своего царствования Петр I заинтересовался Киевом как религиозным центром. И киевские монахи считали его главным благодетелем: «1700 года, апреля 1-го дня прославленный и великоименитый Царь Петр… пожаловал Захарию Корниловичу, игумену Михайловского, а Переяславского епископа, грамотою подтвердительною…» на всё имущество, до этого приобретенное. Подношения от царя продолжались…

Петр Алексеевич, вспоминая лекции своего наставника Феофана Прокоповича, заинтересовался Киево-Могилянской коллегией и 26 сентября 1701 года даровал ей имя «Академия, равное оным академиям во всех городах иноземческих» и право собственной юрисдикции. В грамоте монарх, между прочим, указал: «… учителя и студенты били челом, что Академия их, Киево-Могилянская, от прежнего основания, будущая равными привилегиями, как обыкновенно оным Академиями, право свободности иметь подтвержденною,… просят… освобождения от бесчинства и дерзости мещан киевских, а какая де случается вина, суд бы был в Академии…».

После длительного и тщательного расследования «кривд», которые причинил воевода П. Хованский киевским мещанам, 10 апреля 1699 года в Москве царь дал жалованную грамоту, подтверждающую Магдебургское право Киева. Там был ответ на всё, что волновало жителей города: запрет торговать «ратным людям», казацкой старшине захватывать земли в Кожемяках и Приорке, митрополиту снимать пошлину с мещан в пользу Софийского монастыря, студентам Киево-Могилянской коллегии – наносить урон своими «бесчинствами».

Война со Швецией и боязнь враждебных действий со стороны Турции заставили царя наконец-то навестить Киев. 4 июля 1706 года он прибыл сюда из Гродно, встреченый пушечной стрельбой. На второй день он посетил Софийский собор, где Феофан Прокопович «Великого Петра дел славных проповедник» произнес пространную проповедь, пришедшуюся по душе царю. А иначе и не могло быть! Это была речь, доселе неслыханная. Красноречивый проповедник образно выразил свои чувства радости по случаю прибытия молодого, но, тем не менее, прославленного государя. В проповеди не было отвлеченных и сухих рассуждений, в ней отсутствовала примитивная аргументация и нудная назидательность – блистательное выступление витии, основанное на схоластической риторике. После той памятной речи Прокопович становится верным помощником царя во всех его делах, и не только церковных. После смерти Петра Феофан до конца старался сохранить направление преобразований своего государя. Политику царя в проведении церковных реформ внедрял другой выпускник Академии – Стефан Яворский.

Стефан Яворский. Гравюра Г. А. Афанасьева, XIX в.

В тот же день Петр Алексеевич навестил митрополита Варлаама, успел побывать и в Академии, и в Печерском монастыре. Когда московский государь с трудом карабкался по извилистым дорогам и тропинкам от Днепра в монастырь, у него созрел план расположить грандиозную крепость именно на Печерске. Тут только в 1679 году был насыпан вал казаками гетмана Ивана Самойловича. Киевская допетровская твердыня, находившаяся на Подоле, не выдерживала никакой критики и была в неудовлетворительном состоянии.

Прошло два месяца. 4 июля в Киев приезжает Петр I, а Меншиков направляется на запад, откуда сообщает царю о необходимости укрепления обороноспособности города. На что последовал незамедлительный ответ: «О Печерской фортеции зело изрядно, разве что для этого дела гетмана со всеми взять сюда. Без них ничего не получится, а в Василькове стоять, чаю немного в них дела. Если он не нужен тотчас за ним пошлю и делать начнем». Поэтому Петр просит Мазепу прибыть в Киев для строительства. Осмотрев Киев, царь согласился с мнением инженеров. 15 августа 1706 года «Государь фортецию измерял и заложил». При отъезде царя из Киева Мазепа запросил от него инструкций о своем пребывании, а также и о крепости. Ответ был таков: «В первую очередь сделать всё для фортеции, а потом можно будет съездить в Батурин. Для распорядка Печерской фортеции оставить подполковника Гейсона».

Крепость постоянно находилась под пристальным вниманием царя, писавшего 20 ноября 1706 года Ромодановскому: «В Киев в новопостроенную Успенскую крепость изволь взять 136 пушек у господина адмиралтейца в Воронеже, и чтобы у каждой пушки было по 150 ядер, и чтобы пороху было не скудно…» Безусловно, государю при его активной деятельности и постоянных разъездах было сложно следить за всем, что происходило в его развивающейся и постоянно воюющей стране, поэтому все дела вели помощники. А он их подбирал весьма умело! Для каждого направления создавалась специальная управа. Определив в Киеве место, Петр поручил Мазепе следить за строительством. Более детальную работу проводили урядники под наблюдением гетмана, что приводило к некоторым недоразумениям между ними. Особенно это касалось возводящих крепость казаков, которые, несмотря на непогоду, оставались на рабочих местах. Это вызвало негодование Мазепы, писавшего царю, что измученные непосильным трудом казаки не смогут эффективно воевать.

Можно понять гетмана, он выполнил приказ и послал людей на работы. Но что потом было с ними? Да и как за всем мог уследить Мазепа, учитывая его многочисленные обязанности? В ХVIII веке распорядители были пришлыми, они не беспокоились о каких-то казаках, тем более что урядники и инженеры сплошь были иноземцы. Вот и получалось, что на строительстве Печерской крепости, охраняющей самую главную православную святыню – монастырь, гибли украинцы. Вот и пишет Орлик Яворскому: «Полковники со старшиною своей часто к гетману приходили жаловаться, что приставы у фортификационного дела казаков палками по головам бьют и всякое поругание чинят». И Мазепе не всегда удавалось приструнить царских урядников.

Новый этап Северной войны стал неожиданным для московского царя. С началом 1707 года можно было ожидать очередного нападения Карла ХII. Нужно позаботиться о границах, указывает царь Апраксину, а также о состоянии и обустройстве укреплений. 17 января Петр пишет гетману: «Чтобы заранее к походу изготовиться и чтоб по самой первой траве в мае под Киевом стать, как для совершения начатой фортеции, а паче для обороны от неприятеля своего края. О нем сказано, что он намерен в первых числах мая идти к нашим краям, для чего надлежит в наших войсках приготовление иметь. Надобно знать, что войско малороссийское нерегулярное и в поле против неприятеля стать не может, для чего советую вам довольное число лопаток и заступов взять с собою, а также добрую полковую артиллерию, дабы возможно у Днепра, ежели неприятель будет, в удобных местах шанцами и окопами укрепиться и тем возбранить неприятелю ход в свою землю».

Через 10 дней царь поручил киевскому губернатору Д. М. Голицыну: «К будущему лету всякое приготовление учинить и к нам писать, а именно в управление артиллерии и магазинов, а Печерского города дело вручено гетману и его людям». Через три месяца специальная инструкция царя: «1) собраться с войском у Киева и Печерский монастырь укрепить, хотя не так, как надлежит быть совершенной фортеции, но так, дабы можно было сей город при приходе неприятеля удержать… 4) во время неприятельского прихода, осады и управляя Печерский монастырь, уступить за Днепр, а старый Киев оставить пуст; 5) и того ради надлежит зело трудиться, дабы Печерский монастырь как поскорее укрепить и артиллерию управить». Это было велено исполнять совместно Мазепе и Голицыну, которому царь постоянно наказывал: «Дабы во всем заранее в Киеве осмотрели вы, паче же новую Печерскую крепость, которая весьма требует к завершению работников, которых обещал прислать господин гетман. Если их будет недостаточно, то надлежит взять из Украины, тех городов, которые у вас ведомы». В письме Головкину, отправленному по указанию Петра, упоминается о постройке магазина и «два моста судовых, кроме настоящего через Днепр плотового моста». Неоднократно царь вспоминал о монастыре-крепости, уделял ему много внимания, подчеркивая, что его надо держать до последнего, а вот Старый Киев, то есть Подол, можно отдавать неприятелю, но «пустым». Сжечь его, что ли? Скорее всего, это и имел в виду Петр Алексеевич.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын. Неизвестный худ. XVIII в.

После Полтавы острая опасность осады Киева исчезла, но работы не прерывались, хотя велись менее интенсивно. Как же иначе, Карл ХII сидел в Бендерах, а украинские казаки, затаившись после зверств в Батурине, лояльности к московитам не испытывали. Поэтому спустя год после Полтавской баталии было приказано под Киев прислать 6 тысяч «человек, полки регементу своего» «ради строения фортеции», но из-за массовой болезни их распустили. Как и куда именно, в исторических материалах не сказано.

Шведский король не успокаивался, а ждал войны Оттоманской империи с Московией. И она была не за горами. А Киев – пограничный город, граница находится сразу за Васильковым. Нужно было думать об обороноспособности города, монастыря. Головкин в письме от 31 января 1711 года пишет гетману, на этот раз Скоропадскому, чтобы он дал киевскому губернатору «к городовому управлению и для привоза леса две тысячи человек с лошадьми». Но кампания с Турцией закончилась позорным Прутским миром, и работы замедлились. Тем не менее, в 1712 году имеется резолюция Правительственного сената об удовлетворении просьбы губернатора послать к нему инженера из Азовской губернии «для дела киевской фортеции».

Гетман войска Запорожского Иван Ильич Скоропадский. Неизвестный худ. XVIII в.

Через год Шереметев пишет гетману, что царь «в диспозиции и рассуждении о турецкой войне соизволил проложить линию. Которая сделана от Печерской крепости к старому Киеву, поправить и сомкнуть с обеими…». Для этой цели собирались обыватели, с лопатами, кирками, топорами и мешками, чтобы землю носить. Им помогали «Киевской губернии гарнизонных полков солдаты».

В 1715 году царь сам выдает полный план строительства: «Киевскую фортецию – достроить, Черниговскую и Неженскую поправить по рассмотрению, а вместо Полтавы сделать замок в Переволочне и там быть главному месту полка Полтавского, и делать гетману и прибавить великороссийских солдат, сколько возможно». Голицын приказал: «Пятьсот человек послать в Черниговский полк для приготовления леса и спроваживания в Киев водой».

Можно еще подобрать примеры внимания к Печерской крепости в Петровскую эпоху, но и так достаточно, чтобы понять, как Московское государство использовало казаков для строительства. Да и многое другое, что мешало простым людям жить спокойно. Например, Северная война. Зачем она была населению Украины – казакам и посполитым, крестьянам и духовенству? Им выход к Балтийскому морю абсолютно не был нужен, – вполне достаточно было Черного моря.

Это для Московии важно было прорубить «окно в Европу», а для сынов Украины уже давно туда все двери были открыты. Сколько украинских сынов в Европе получило образование! Один из них, Юрий Катармак из Дрогобыча стал ректором Болонской академии! Украина, как и Польша, были европейскими странами, одновременно развивающимися в социальном и духовном направлениях. Так что война, проводимая московитами на севере, была чужда украинскому народу, также как и всем простым людям в государстве Петра I. Когда она шла далеко за пределами Украины, участвовали посланные на войну казаки, для них было привычно воевать за чужие интересы, тем более, когда за это платили деньги. А их у царя не было, вот служивые и роптали… Когда же боевые действия перешли южнее и приблизились к украинским землям, то завыли, зароптали крестьяне и посполитые, которых загоняли не только на строительство крепостей, но и дорог, переправ. У них забирали подводы, лошадей, провиант, лодки для переправ. Причем, если это делали захватчики-шведы, то они исправно платили, их король строго следил за выполнением этого предписания. Северные же братья по вере, наоборот, даже не думали рассчитываться, а скорее брали лишнее, чтобы выгодно продать. Судьба ограбленных украинцев или поляков их ничуть не волновала. Строительство было тяжелым принудительным трудом, даже без военных нужд, неважно где – в Азове, в Воронеже, но это были еще цветочки. Далее украинский народ ждало осушение болот Петербурга, рытье Ладожского канала… Так, борясь за свободу и социальное равенство в Освободительной войне 1648–1654 годов украинцы попали в кабалу еще более страшную, чем у поляков-католиков.

Киевская крепость. Фотография конца XIX в.

* * *

Вернемся к Киеву. Еще при Петре было решено создать в самом южном городе шелковый завод. В 1725 году был выписан из-за границы мастер этого дела с определенным жалованием, а на Подоле куплено два двора со строением и мастер занялся выделыванием шелка, но затраты не оправдали результат.

При строительстве Печерской крепости вместе с поселениями киевлян разрушили строения женского Вознесенского монастыря. На этом месте был сооружен Арсенал. Насельниц монастыря перевели на Подол и переселили во Флоровский, который улучшил свое материальное положение за счет угодий и поселений, принадлежащих Вознесенской обители. Их было немало, так как настоятельницей его была Мария-Магдалина Мазепина, мать знаменитого гетмана.

Как относился тот или иной самодержец к Украине и ее народу? Чисто субъективно ни один из них не имел, да и не мог иметь каких-то чувств к определенным национальностям. Но для них существовали какие-то определенные привязанности. Петр ценил мужество казаков и старшин, Анна Иоанновна восхищалась глуховскими певчими, Елизавета любила украинские песни, Екатерина II в государственных делах надеялась на образованных выпускников Академии. Поэтому можно сказать, что они использовали своих инородных подданных только для своих прихотей – Феофан ладно проповедует, калмычка хорошо чешет пятки, Разумовский красиво поет… Сохраняя свою империю, дом Романовых, как и прочие царские дома во всемирной истории, подавлял всякие сепаратистские поползновения, применяя хорошо известный девиз «Разделяй и властвуй» не хуже Британской империи. Национальные устремления украинцев, не успев развиться, были задавлены не без помощи своих же представителей. Кроме этого, выбирались специальные народы, которые можно было обвинять во всех бедах, якобы они приносили бедствия государству в силу своей «национальной испорченности». В империалистической державе этот принцип сохраняется и по сей день. Для Российской империи такими народами сначала были украинцы, потом поляки, мусульмане Кавказа и Средней Азии, всегда евреи, в последние два десятилетия ХХ века – чеченцы. Вспомним Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег…» Ах, да! Позже пришла очередь грузинов… В последнее десятилетие «злейших притеснителей русского» россиянам удалось найти в украинцах!

Хочу отметить, что в названии «Россия» два «с» появились по подсказке Прокоповича при Петре. Царь словно предчувствовал, что самым главным, активным, и особенно эффективным будет СССР (с тремя «с»), проводящий империалистическую, захватническую политику, начатую Петром I.

«Полтавскую викторию» правитель по политическим причинам счел нужным отпраздновать торжественно именно в «Матери городов». 10 июля Феофан Прокопович, на то время уже префект Академии, в присутствии государя произнес «всенародный» на эту победу панегирик, который был вскоре напечатан в Киево-Печерской типографии на русском языке с латинским переводом. В декабре того же года просвещенный Феофан приветствовал светлейшего князя Меншикова, не забыв при этом выпросить воспомоществование для Киево-Могилянской академии. Петр сделал Прокоповича ректором Академии, и тот прилагал все силы для подготовки студентов, предназначенных для светской жизни и работы на благо государства.

Феофан Прокопович. Парсуна. Середина XVIII в.

Украинское духовенство в лице киевских митрополитов пыталось не подчиняться Москве. Часть паствы оставалась на территории Польши, также появилось опасение лишиться своего автономного положения и поменять фиктивную зависимость от Константинопольского патриарха на беспрекословное подчинение Московскому патриархату. Это особенно хорошо проявилось в мазепинский период. В 1695 года старый митрополит Варлаам Ясинский попросил, чтобы его заменил ректор академии Иоасаф Кроковский. Тот направился в Москву, чтобы его высвятили в сан митрополита, но ректор не понравился Петру Алексеевичу, и он решил повременить. Пришлось ждать 12 лет, пока царь не поменял свое решение и не утвердил Кроковского митрополитом, хотя тот уже продолжительное время замещал умершего Варлаама. Государя уговорил гетман Мазепа. Но вскоре из-за излишнего соблюдения церковного регламента Петр опять разгневался. На самом деле причиной злости было смелое высказывание владыки по поводу насильственной смерти царевича Алексея. Кроме того, царь считал Иоасафа ставленником Мазепы. Митрополита вызвали в Петербург, по дороге в Твери его задержали, арестовали, заключили в монастырь и там отравили. После смерти Иоасафа Кроковского киевская кафедра освободилась, а вскоре по указанию царя она была совсем ликвидирована. В 1722 году архиепископом Киевским стал Варлаам Ванатович, при котором в нашем городе было построено немало церквей, но и ему довелось пострадать от Романовых, только позднее – при Анне.

Лаврское духовенство особо не надеялось на щедроты царя, понимая, что его более привлекает фортификационное, чем духовное значение монастыря. Внимание монахов привлекли другие государственные деятели – Шереметевы и Голицыны. Некоторые из рода Шереметевых были в Киеве воеводами: Василий Борисович (1658–1661), Петр Васильевич (1665–1669), Федор Петрович (1684–1687). Знаменитый фельдмаршал Борис Петрович, один из ближайших соратников царя, часто бывал в Лавре и делал богатые подарки. Так, в 1713 году он подарил серебряные вызолоченные царские врата. Потом, благодаря взносам его сына Сергея Борисовича, их увеличили. Дочь фельдмаршала Наталья, вытерпевшая страдания за мужа, Ивана Долгорукова, приняла постриг во Флоровском монастыре. Похоронена она возле Успенского собора. Старый фельдмаршал в последние годы царствования Петра I был в опале из-за вражды с Меншиковым и дружбы с Мазепой.

Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. Худ. Николай Ге, 1871 г.

Однажды, по случаю рождения наследника царя (будущего Петра II) 27 ноября 1715 года, после обильного возлияния, Б. П. Шереметев извещает Петра I: «И умысля над нами Ивашко Хмельницкий, незнамо откуда прибыв, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не свидели. И сперва напал на генерал-майора Леси, видя его бессильного, ударил его в правую ланиту и так его ушиб, что не мог на ногах устоять. А потом генерал-майора Шарфа изувечил без милости. Репнин хотел им оказать помощь, и тут Хмельницкий воровско сделал, под ноги ударил – и на лавку не попал, а на землю упал. И я с Глебовым, видя такую силу, совокупившиеся, пошли на него, Хмельницкого, дескурацией и насилу от него спаслись, ибо, по счастию нашему, прилучились дефилеи надежные. Наутро опамятовался я на постели в сапогах без рубашки, только в одном галстуке и парике. А Глебов ретировался под стол и, пришедши в память, не знал, как и куда выйти».

Не пытайтесь узнать, кто такой Ивашко Хмельницкий и является ли он родственником гетману или предком украинского советского лидера. Нет… Так красиво называли… алкогольные, хмельные напитки.

При Петре I в Киеве были разбиты виноградники. Да и не могло быть иначе. На то время Киев был самым крупным южным городом Российской империи.

В течение всего царствования Петра в Киеве шла борьба за право гнать водку. Приведу фразу из универсала И. Мазепы от 16 июля 1694 года о запрете казацкого шинкования спиртными напитками за исключением пива, меда и браги, а также разрешение киевского магистрата на конфискацию тайно изготовленной водки только в присутствии казацкого есаула с наказом: «скромно при обыске такой горилки обходиться».

Четверть века шла тайная и явная борьба за право торговать и изготовлять спиртные напитки. Лишь указ Петра I от 28 марта 1721 года закончил эту «веселую песню».

Петр I не любил князя Д. М. Голицына, организатора боярской партии, а затем главу «верховников». 12 лет (1707–1719) Дмитрий Михайлович командовал войсками Киева и окрестностей, сначала как воевода, а потом как генерал-губернатор. Он был одним из самых высокообразованных людей того времени, владел латынью и многими европейскими языками. В Киевской академии Голицын усовершенствовал свое образование. Общая страсть к книгам и обладание замечательной библиотекой сблизило его с Феофаном, который часто бывал у него, пользовался его книгами. В «Описании Киева», составленного в 1753 году, сказано: «Он же Голицын вновь австерии завел и виноградный сад, которого прежде не бывало». В «австериях» обыкновенно держались водка, табак, карты… Д. М. Голицын и должен был управлять империей при Анне, он основал и руководил Верховным Тайным Советом. Но его планы сорвало молодое дворянство – «шляхетство». Они не допустили ограничения власти императрицы Анны Иоанновны. Дмитрия Голицына в Киеве заместил родственник – князь Петр Алексеевич Голицын (1719–1723).

Местоположение Киева делало его то провинцией, то прифронтовым городом. Петр I сначала уделял городу много внимания, и не надо думать, что из-за симпатии к местным жителям. Своенравный, вспыльчивый и несдержанный в гневе, царь хотел добиться от киевских мещан, как и от казачества, покорности и беспрекословного выполнения монаршей воли. При этом, понимая значение духовенства как идеологической силы самодержавия («Один Бог на небе, и один на земле»), он старался осыпать дарами все важные монастыри и храмы, чего не делал на других землях своего царства. Особенно это касалось обителей, следующих его «монаршей воле», тогда они получали «царские милости» в первую очередь. Межигорью в награду за попытку склонения запорожцев к преданности Москве Петр 11 марта 1710 года вернул все права патриаршей ставропигии. А до этого повелел высвятить в Межигорье архимандрита, которого кроме Лавры в присоединенной Украине не имел ни один монастырь. Царь повелел рукоположить Ирадиона Жураковского за то, что тот «…показал Нам, Великому Государю, верность свою яко ревнитель Православия и Веры нашей святой». Когда Запорожье, которое всегда покровительствовало монастырю, выступило против, разгневанный Петр I приказал туда не пропускать никакого товара и учредить заставы. Было указано: пойманных с намерением пройти в Запорожье ссылать в Сибирь «на вечное житье».

Довольно часто можно слышать о том, что Петр I запретил печатать книги «на украинском языке». Как мог царь это сделать, ведь такого понятия как Украина, а тем более ее язык, для него не существовало? Давайте разберемся с этим вопросом, тем более что тот злополучный указ Петра I касался собственно Киево-Печерской типографии. Традиционно книги печатали по усмотрению архимандрита Лавры. Но по причине вопиющего различия в изданиях только церковных книг (выпуск других лишь начинался), Петр I указом от 22 декабря 1720 года повелел: «Вновь книг никаких, кроме церковных прежних изданий, не печатать; и оные церковные старые книги, для совершенного согласия с великоросскими такими же церковными книгами, прежде печати справлять; дабы никакой розни и особого наречия в оных не было. А других никаких книг, ни прежних, ни новых изданий, не объявляя о них в Духовной коллегии, и не взяв от оной позволения, не печатать; дабы не могло в таких книгах Церкви Восточной никакой противности и с Великороссийскою печатью произойти». Как видим, запрета печатать книги светской тематики, тем более на другом языке, просто не существовало. Окрик царя не подействовал, поэтому киево-лаврская типография печатала всё без оглядки на столицы, пока не вышли запрещающие указы от 7 ноября 1766-го и повторно от 25 мая 1772 года.

В 1718 году страшный пожар испепелил весь Подол и Лавру. Восстановление монастыря пришлось на недолгое царствование его преемника – Петра II.

Мне, как человеку, носящему бороду, автору, хочется остановиться на борьбе царя Петра с растительностью на лице. Кстати, эта кампания продолжалась и в СССР в 1970-х годах, и чтобы вступить в партию, мне пришлось сбрить бороду. В 1705 году ввели налог для сбора денег и подстегивания московитов к избавлению от растительности на лице. Оплату взимали, в отличие от современности, с учетом платежеспособности «бородоносителя»: гости и торговые люди 1-й статьи гостиной сотни должны были платить по 100 руб. в год, служилые люди гражданских чинов, торговцы 2-й и 3-й статей гостиной сотни и посадская верхушка – 60 руб., остальные посадские и боярские холопы – 30 руб. Таким образом пополнялась обнищавшая казна. Официально отменили налог на бороду 2 апреля 1722 года.

А теперь следует сказать о предполагаемом политическом завещании Петра I, напечатанном в книге «Проблемы, методология и источниковедение в истории внешней политики России». М.: Наука, 1986) Известный польский патриот и поэт Адам Мицкевич в своей книге «Славы» (1849 г.) дословно повторил все его 14 пунктов. Итак, этот приказ:

«Во имя Святой и Нераздельной Троицы, мы, Петр, император и самодержец всея России и проч., всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации…

I. Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха; оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время. Таким образом, пользоваться миром для войны и для мира в интересах расширения пределов и возрастающего благоденствия России. II. Вызывать всевозможными средствами из наиболее просвещенных стран военачальников во время войны и ученых во время мира для того, чтобы русский народ мог воспользоваться выгодами других стран, ничего не теряя из своих собственных. III. При всяком случае вмешиваться в дела и распри Европы, особенно Германии, которая, как ближайшая (страна), представляет более непосредственный интерес. IV. Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы получить возможность участвовать в избрании королей, проводить на этих выборах своих сторонников, оказывать им покровительство, вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно. Если же соседние государства станут создавать затруднения, то их успокаивать временным раздроблением страны до тех пор, пока можно будет отобрать назад то, что было им дано. V. Захватить как можно больше областей у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, дабы иметь предлог к ее покорению. Для этого изолировать ее от Дании, и Данию от Швеции и заботливо поддерживать между ними соперничество. VI. В супруги к русским великим князьям всегда избирать германских принцесс для того, чтобы умножать родственные союзы, сближать интересы и, увеличивая в Германии наше влияние, тем самым привязать ее к нашему делу. VII. Преимущественно добиваться союза с Англией в видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее полезною для нашего флота. Обменивать наш лес и другие произведения на ее золото и установить между ее и нашими торговцами и моряками постоянные сношения, которые приучат нас к торговле и мореплаванию. VIII. Неустанно расширять свои пределы к северу и к югу, вдоль Черного моря. IX. Возможно ближе придвигаться к Константинополю и Индии. Обладающий ими будет обладателем мира. С этой целью возбуждать постоянные войны, то против персов, основывать верфи на Черном море, мало-помалу овладевать как этим морем, так и Балтийским, ибо и то и другое необходимо для успеха плана – ускорить падение Персии, проникнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию и достигнуть Индии как мирового складочного пункта. По овладении ею можно обойтись и без английского золота. X. Установить и старательно поддерживать союз с Австрией, поощрять для виду ее замыслы о будущем господстве над Германией, а втайне возбуждать против нее недоброжелательство в государях. Стараться, чтобы те или другие обращались за помощью к России и установить над страною нечто вроде покровительства (протектората) с целью подготовки полного ее порабощения в будущем. XI. Заинтересовать австрийский дом в изгнании турок из Европы, а по овладении Константинополем нейтрализовать его зависть, или возбудив против него войну, или дав ему часть из завоеванного с тем, чтобы позднее отобрать это назад. XII. Привлечь в свою сторону и соединить вокруг себя всех греко-восточных дезунитов (grecs desunis) или схизматиков, распространенных в Венгрии, Турции и южной Польше, сделаться их средоточием и опорою и предуготовить всеобщее господство над ними посредством установления как бы духовного главенства; таким образом, приобрести столько союзников друзей, сколько окажется их (дезунитов) у каждого из наших врагов (ce seront autant d’amis, qu’on aura chez chacun des ses ennemis). XIII. Когда Швеция будет раздроблена, Персия побеждена, Польша покорена, Турция завоевана, армии соединены, Черное и Балтийское моря охраняемы нашими кораблями, тогда надлежит под великой тайной предложить сперва Версальскому двору, а потом и Венскому, разделить власть над Вселенной. Если который-либо из них, обольщаемый честолюбием и самолюбием, примет это предложение, что неминуемо и случится, то употребить его на погибель другого, а потом уничтожить и уцелевшего, начав с ним борьбу, в исходе которой уже будет нельзя сомневаться, ибо Россия в то время уже будет обладать всем Востоком и большей частью Европы. XIV. Если, паче чаяния, тот и другой откажутся от предложения России, то надлежит искусно возжечь между ними распрю и истощить их во взаимной борьбе. Тогда Россия, воспользовавшись решительной минутой, должна устремить свои заранее собранные войска на Германию и одновременно с этим выслать два значительных флота, один из Азовского моря, другой из Архангельска, со своими азиатскими ордами под прикрытием вооруженных флотов Черноморского и Балтийского. Выйдя в Средиземное море и океан, они наводнят, с одной стороны Францию, с другой – Германию, и когда обе эти страны будут побеждены, то остальная Европа уже легко и без всякого сопротивления подпадет под наше иго. Так можно и должно будет покорить Европу».

Наших пророссийских соотечественников прошу внимательно прочитать завещание Петра I, – слишком много здесь опасных для Украины планов. Отношение российских официальных и научных кругов к политическому завещанию Петра I было всегда резко негативным. Они, разумеется, этот секретный документ считают вымышленным. В течение всех 200 лет этому вопросу посвятили всего лишь несколько статей, и те весьма слабые с научно-исследовательской точки зрения.

А так как я пишу документальное исследование, то для освещения жизни одного из родоначальников прославленных Разумовских отбрасываю все сказания, легенды и перехожу к его величеству факту, насколько позволят придерживаться достоверности биографы их семейства. Таких заинтересованных лиц было довольно много, в первую очередь, причастный к Разумовским и даже их родственник князь Васильчиков, написавший пятитомную историю знаменитого рода.

В ней мы узнаем, что полковник Вишневский, возвращаясь из Венгрии, куда ездил договариваться о закупках токайского вина для петербургского двора, остановился в с. Чемер. В церкви он обратил внимание на красивого молодого парня с мягким бархатным голосом и забрал его в Петербург для певчей придворной капеллы. Это был Алексей Розум, сын реестрового казака Григория. Его полюбила цесаревна, «дщерь Петрова» Елизавета. Образ ее жизни в играх и невинных забавах устраивал фаворита императрицы и фактически правителя государства – Бирона. Всех кавалеров Елизаветы он убирал самым жестоким образом. На простолюдина-казачка он не обратил внимания. И напрасно! Елизавета Петровна согласилась на уговоры французского посланника маркиза де Шатарди и возглавила переворот, приведший ее к власти. Алексея она сделала своим приближенным, а по некоторым данным даже обвенчалась с ним. Своего любимого и его родственников она вводит в дворянское достоинство. Алексей всю дальнейшую жизнь провел в праздности и в пении украинских песен. Несмотря на свое весомое положение и любовь императрицы, политикой и вообще государственными делами совсем не занимался.

Кирилл Григорьевич Разумовский. Худ. Луи Токке, 1758 г.

А вот его родной младший брат К. Г. Разумовский стал важнейшей фигурой отечественной истории. Кирилл Григорьевич, как и брат, родился в Лемешах на Черниговщине 18 марта 1728 года. Благодаря брату он внезапно возвысился до одного из самых влиятельных сановников Российской империи. Кирилл вместе с матерью Натальей Розумихой и сестрой был вызван в Санкт-Петербург. Здесь его поручили Г. Н. Теплову, сыну жены истопника псковского архиерейского дома. Григорий Николаевич был любимым воспитанником знаменитого Феофана Прокоповича, которого напоминал умом и гибкостью характера. И не только этим, что наводило окружающих на далеко идущие подозрения, поэтому и логично звучит «сын жены». В сопровождении Теплова 16-летний Кирилл был отправлен за границу, «дабы учением вознаградить пренебреженное поныне время». Через два года, проучившись в Кенигсберге у знаменитого математика Леонардо Эйлера и продолжив образование в Страсбурге, пожалованный за это время в графское достоинство, Кирилл вернулся вполне европейски образованным. Сказалось ко всему и природное дарование. Научившись прекрасно танцевать, свободно вести беседу по-немецки и по-французски, Разумовский увлеченно окунулся в вихрь развлечений и празднеств при дворе, где все петербургские красавицы были от него без ума. В 21 мая 1746 года Кирилла назначили президентом Академии наук «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства». Продолжая совершенствоваться в куртуазности, являясь президентом не хуже своих немецких предшественников, он вел дела так же плохо, но зато много сделал для защиты Михаила Ломоносова и развития национальной науки. К тому времени камергер и Александровский кавалер Разумовский женился на Екатерине Ивановне Нарышкиной.

А теперь о самом главном для Украины. Кирилл Разумовский стал тем человеком, который смог полностью изменить строй и правление своей родины и вернуть ей столь дорогой казачий уклад. В феврале 1750 года он был избран в Глухове в гетманы. Сам Кирилл не питал особых иллюзий в отношении своего назначения и поэтому последним гетманом считал Ивана Мазепу. Несмотря на указание сделать резиденцией Глухов, не пошел на поводу у царской администрации, а стал строить свой гетманский дворец в Батурине, как бы в память об очень почитаемом им предшественнике. Избрание происходило необычайно пышно, с присущей казачеству и вообще украинцам тяге к декоративности и излишней театральности. Но, с другой стороны, ведь этого торжественного момента они ждали долгие годы. Широкие слои общественности при каждом удобном случае обсуждали возможности возвращения гетманства, искренне мечтали о нем, можем сказать, без особой уверенности, в свершении своей большой мечты. При проведении торжества… Стоит ли описывать действие, в нем было всё по украинским традициям, но с добавлением великолепной блистательности, присущей этому веку. Воодушевленный происходящим, новоизбранный гетман отправился в Батурин, а в Глухове остался выполнять административную работу его моложавый и деятельный учитель Григорий Теплов. Вот тут подданные гетманской Украины и застонали. Толпами рванули к пану гетману просить защиты и справедливости, а с ними и те, кто хотел и должность. Еще в свое время его мать, казачка Розумиха, научила сына обходительности и умению общаться. Вот Кирилл тому обещает, тому помогает, а тому дает совет, что все от него уходили довольные, хотя у Теплова всё шло без изменений и улучшения жизни в Украине не предвиделось.

В начале 1752 года граф Кирилл получает высший орден Российской империи – Андрея Первозванного. Несмотря на то, что фаворитом императрицы Елизаветы стал вскоре после ее воцарения граф Иван Иванович Шувалов, последний, тем не менее, будучи доброжелательным, являясь противником ссор, нашел общий язык с братом своего предшественника, такого же душки и милейшего человека. Тем более что это были родственные души – любители покутить, попеть песни и потанцевать. Но эта обоюдная страсть к развлечениям не мешала им заниматься государственными делами, думать о судьбе молодого поколения, а для Разумовского не забывать о дорогих его сердцу земляках. Имея врожденную тягу к прекрасному, друзья организовали Академию художеств. Свое детище они холили и нежили, подбирая туда способных юношей со всех регионов государства. Не без хитринки Разумовский из Батурина отправлял одного за другим способных юношей в Санкт-Петербург и всячески помогал им. Когда Шувалов стал организовывать Московский университет, гетман посоветовал взять как можно больше преподавателей из Киево-Могилянской академии и после согласия столичного друга отослал туда еще и самых способных студентов. Специально отправляя этот отряд перспективных светил украинской науки, Разумовский приговаривал: «Едете туда ненадолго, вот создам университет в Батурине, всех сюда переведу». Гетман всячески способствовал появлению центров просвещения в Украине. А основной целью его была организация высшего учебного заведения, готовящего научные кадры именно для его родины. Как жаль, что этим мечтам не суждено было осуществиться!

Иван Иванович Шувалов. Худ. Ф. Рокотов, 1760 г.

Но, пожалуй, не было равных этому вельможе в развитии и распространении непревзойденных образцов церковного пения и музыки. Разумовский приложил максимум усилий к созданию школы певчих и театра. В школе ученики достигали совершенства в исполнении духовного пения, создавали новые непревзойденные образцы церковной музыки. Великие украинские музыканты и композиторы Максим Березовский и Дмитро Бортнянский учились там и за деньги гетмана могли продолжить свое обучение в Италии. Сам Разумовский предпочитал приезжать в Глухов – послушать свою придворную певческую капеллу, а не заниматься какой-либо административной деятельностью. Созданный в 1751 году театр имел богатый репертуар. Библиотека графа была одной из самых больших за всё столетие. Только более 2300 музыкальных произведений теперь хранятся в фондах ЦНБ им. Вернадского.

При всем этом Кирилл Разумовский оставался простым казаком, несмотря на придворный лоск и зарубежные манеры. Он любил повторять, что когда слышит звуки бандуры, то должен взять себя в руки, вспомнить, кто он есть, потому что ноги сами просились танцевать гопак. Своим не в меру кичливым сыновьям он любил показывать сбереженные им с юности лохмотья пастуха, призывая их к скромности. На что один из них, Андрей, известный впоследствии дипломат, ответил: «Между нами громадная разница: вы сын простого казака, а я сын русского фельдмаршала».

Краткое царствование Петра III заставило гетмана отказаться от его, прямо сказать, «хуторской жизни». Кириллу Григорьевичу пришлось стать главнокомандующим российской армии в войне против Дании. Разумовскому претила и сама бивуачная жизнь, и необходимость посылать на смерть за какие-то чужие интересы сыновей своей страны. Но особенно его коробила роль шута, марширующего на плацу пред Измайловским полком. Он сделался ревностным сторонником Екатерины Алексеевны, в которую, по ее признанию, был ранее влюблен. Императрица считала, что «он был хорош собой, оригинального ума, очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил своего брата, который тоже был красавец».

Казалось, всё развивалось по плану, разработанному патриотически настроенными сторонниками гетманства. Но это не совпадало с самодержавными амбициями Екатерины II. Ей была неприятна даже мысль об автономии гетманской Украины, а существование Запорожского казачества выводило из себя. Но нужен был повод. На помощь пришел двуличный Теплов. Он начал подбивать простодушного обитателя батуринского дворца попросить у императрицы преемственности гетманского наследия. Что и было нужно самодержавной правительнице! Изобразив гнев, она приказала отменить гетманское управление. Но, увидев покорность и смиренность Кирилла Григорьевича, высказала милосердие, дав миролюбивому подданному звание фельдмаршала, абсолютно ему ненужное. На том он и успокоился. Но истинному патриоту Украины, в письмах всегда применявшиму украинские, любимые с детства слова и выражения, стыдно было смотреть в глаза своим землякам. И он отправился в двухгодичное странствие по Западной Европе, где с воодушевлением приобретал антиквариат, картины признанных мастеров и книжные редкости. Во всех его покупках чувствуется присутствие природного вкуса и безошибочного понимания. С покупками, Разумовский возвратился в свой петербургский дворец.

Граф К. Г. Разумовский умер 9 января 1803 года. Похоронен в Вознесенской церкви. Надгробие сделано его почитателем, известным скульптором Иваном Мартосом. Но могила в Батурине, как и имя, в бурном ХХ веке не обрели покоя. В советское время вновь созданный краеведческий музей в Конотопе не блистал впечатляющими экспонатами. Когда вскрыли могилу Разумовского, то оттуда изъяли полуистлевшее одеяние гетмана, которое и экспонировалось в музее. Музей был разрушен в военные годы. В церковь попала авиабомба, сильно разрушив надгробие. Библиотека была вывезена в Конотоп, впоследствии нераспечатанная, в прекрасно подготовленных ящиках отправлена в Киев. Но ее странствия не закончились на этом. Началась война. Оборона Киева. Эвакуация. Приказ о вывозе библиотек. А тут имеется хорошо упакованное книжное собрание. Отправили и отчитались. Блуждала библиотека по всем глубоко тыловым дорогам. Долгое хранение в Средней Азии и возвращение. Из ящиков книги никто не вынимал. Да и кому нужны, пусть и редкости, но на иностранных языках. Их, в отличие от бывшего пастуха, тут не знали. Хранились книги в подвалах Исторического музея, чем досаждали руководившей тогда директору Полупановой (дочке известного «революционного» матроса). Она приказала перевезти эти ящики в склад-церковь. Французы неоднократно обращались с просьбой продать это книжное сокровище, еще в ХVIII веке описанное. Им ответили отказом, мол, мы теперь другие и сами знаем, что делать с редкими книгами. И дождались… пожара. В огне сгорела и память об удивительном патриоте и интеллектуале, с которым ушли надежды возродить гетманство.

* * *

Итак, в «позапрошлом» нашем государстве каждый должен был знать свое место. Я хотел сказать общественное место, но боюсь, неискушенный читатель неправильно поймет это определение. Всё в империи было по рангу, скорее, по чину. Они разделялись на 14 классов с подробно обозначенными правами. У маркиза де Кюстина читаем: «14 класс – самый низкий… Числящиеся в нем люди именуются свободными. Свобода их заключается в том, что их нельзя побить, ибо ударивший такого человека преследуется по закону». Гоголь вышел из Нежинского лицея с правами 14-го класса.

Чины можно было получить лишь в результате службы, все они имели наименования – от канцлера для 1-го класса, до коллежского регистратора в низшем классе. Дворянин мог перейти в следующий класс лишь после 3-4-летней службы. Учитывая особые заслуги, срок мог быть сокращен, но об этом сообщали официально с указанием, как и за что военный получает внеочередное звание. Тогда не было принято сержанту сразу становиться генералом армии, как происходило потом после у нас после большевистского переворота

Офицеры получали потомственное дворянство вместе с эполетами. Служба в армии была весьма почетна, хотя не приносила прибыли. Военнослужащий, по крайней мере, гвардии, за свой счет заказывал обмундирование, покупал коня и содержал денщика. Даже количество лошадей в упряжке нормировалось. Генералы имели право запрягать цугом 6 лошадей, полковники и майоры – 4, младшие офицеры – пару. То же касалось и гражданских лиц. Система была далека до идеала, но обозрима с явными привилегиями и четким соблюдением порядка. Были внеочередные повышения, но полученные без оснований вызывали обсуждение в обществе. Выскочек тогда не жаловали. Подвиги на военном, как и на гражданском поприще, вызывали восхищение. Алексей Разумовский поэтому проявлял скромность, а его брат Кирилл завоевал уважение. Но всё равно пересуды оставались, и даже Пушкин в «своей родословной» не удержался от упреков. Лица недворянского происхождения, поступив на службу, могли получить 14-й класс не раньше, чем через 10 лет, но в дальнейшем, продвигаясь по служебной лестнице, они могли утверждаться и даже претендовать на потомственное дворянство. С начала ХІХ века для этого стало необходимым и университетское образование. Чины полагалось уважать, они были обязаны к оглашению, мундиры обязательны к ношению, также существовали награды разных степеней и различной престижности…

До учреждения орденов Петром І, а их было всего восемь, существовали денежные отличия. С введением орденов и до 1845 года любая степень каждого ордена приносила потомственное дворянство, а после указанной даты – лишь высшие степени. В отношении чинов и званий в Российской империи царил полный порядок. Еще при введении Табеля о рангах первый император издал указ, гласивший «Если кто выше своего ранга будет себе почести требовать или сам место возьмет выше данного ему ранга, тому за каждый случай платить штрафу – два месяца жалования». Как же необходимо возвращение хоть подобного порядка в наши дни, где деньги и случайно, необоснованно полученная должность делают особу «сильным мира сего», но без всякого почитания, даже подобия маломальского уважения. Так бывало во всех обществах, где играют роль не классы, а кланы… А внеклассовые понятия – нравственность, благородство напрочь отвергнуты.

* * *

На основании присяжных листов великому князю Петру Федоровичу в 1742 году в Киеве числилось: высших чинов (светских и духовных) – 11, лиц духовного ведомства – 3812 (в том числе монахов и послушников в 9 монастырях – 815, приходского духовенства – 122); служащих в разных управлениях, гражданских и военных – 351; мещан Нижнего города – 2575 (в том числе ремесленников по цехам: кравцов – 362, рыбаков – 234, кушнеров – 310, шевцов – 485, ткачей – 76, маляров – 69; бондарей – 148, музыкантов – 35, ковалей – 180, резников – 140, гончаров – 78); в пяти казацких сотнях – 460; купеческих и ремесленных людей в предместье – 29; в Верхнем городе – 70; великоросских купцов – 13. Общий итог всех присягнувших и неприсягнувших – 8294, а присоединяя женщин и пашенных крестьян, обыкновенно неприсягавших, по приблизительным расчетам принимают цифру всего населения свыше 20 тыс., не считая войска (до 5 тыс.). На Печерске числилось 480 домов, причем в основном это были курные избы, и многие не имели «печей и труб». Была еще Зверинецкая слобода, где спустя сорок лет насчитывалось 35 дворов, кирпичный завод и три шинка, дававших 250 руб. дохода с водки, причем замечено, что пива и меду совсем не производили. Отсюда следует, что в то время Киев был город отчасти промышленно-торговый, а преимущественно – духовный.

Заслуживает внимания состав Фроловского монастыря (1777), куда попадали женщины из высшего общества (кн. Долгорукова, Апраксина, Глебова, Головина и др.). На 118 монахинь было 15 уроженок Великороссии и 96 грамотных. Другое дело в Иорданском женском монастыре – все монахини были из Украины, ни одной из высшего класса, на 97 приходилось 22 грамотных и 27 малограмотных.

Император Петр III. Худ. Л. К. Пфанцельт, 1762 г.

Уже в то время большое внимание уделяли иллюминации. Во всех трех частях Киева, и на лаврской колокольне горели огни, а в царском дворце был сад «разных цветов фонарями и плошками». Как и все приезжие, будущий император с супругой оказывали большое почитание храмам, которым посвятили целый день 12 октября. Были они в Лавре три раза, причем каждый раз посещали пещеры «с лобызанием мощей святых», после чего отправлялись на трапезы с архимандритом.

Вечером того же дня был устроен пышный прием в магистрате, который находился на Подоле. Там их ожидали «дамы и кавалеры», приглашенные по билетам от магистрата, госпожа войтша с дочерью, а также все жены и дочери чиновников. Перед магистратом «стояли цеховые с ружьями и другие с факелами», вся округа была иллюминирована. Сегодня – это часть Контрактовой площади. Участникам встречи выдавалось памятное издание с напечатанными вензелями государыни и членов царствующей фамилии, в нижней части – храмовый жертвенник. На нем – 13 пылающих сердец, по числу членов магистрата, что символизировало их преданность. По обе стороны этой композиции – 6 ремесленников, стоящих парами, держащих в руках также пылающее сердце, в ногах инструменты, характерные для их специальности. Выше жертвенника, с одной стороны, высочайшая грамота, жалованная Киеву, с вислой печатью и кистями, а с другой – магистратский герб. Когда наследник с супругой зашли в магистрат, бургомистр разразился напыщенной пространной речью. Потом Павел Петрович расспрашивал присутствующих о времени постройки магистрата, о порядке избрания его членов. После расспросов высокого гостя о давних традициях владения и судейства его провели в магистратский архив, где показали привилегии, данные Киеву литовскими и польскими королями. Жалованная грамота Алексея Михайловича вызвала неприкрытый интерес Великого князя, а при рассмотрении грамот Петра I и Екатерины I «подпись обоих целовать изволили». Потом августейшая чета спросила: «Кто в подданство России прежде вошел – Киев или Малороссия?» На что голова ответил, что одновременно. В зале был накрыт стол на 50 персон, а у кресел именитых гостей стояли жены членов магистрата. Приветствовать Павла Петровича собралось всё местное дворянство, оставшееся на вечер в магистрате, где после продолжительного ужина было представление, а потом – непринужденная беседа. Всеобщее внимание привлекла Мария Федоровна, которая в беседе четко различила особенности национального украинского одеяния. Ее прельщала простота, не требующая больших забот, и самое главное – булавок. «Всегда ли вы ходите в таких одеждах?» – спросила Великая княгиня. – «Нет», – ответили киевляне. – «Старые придерживаются еще сего природного платья, а молодые и дочери их переоделись в немецкое». Из магистрата гости отбыли около полуночи. Подробно остановимся на этом приеме, потому что последствия его были необычайно важны для Киева. Вскоре Екатерина II лишает Киев Магдебургского права, а Павел I, став на престол и вспоминая теплый прием, устроенный «городскими мужами», возвращает его Киеву. Киевская администрация всегда сожалела о недолгом правлении императора Павла I, который осчастливил их своим посещением, а впоследствии и дружеским участием в городских делах.

Мария Федоровна. Худ. И.-Б Лампи, 1795 г.

Тогда же великокняжеская чета посетила Братский монастырь и Академию. Их встретили монахи, преподаватели и студенты. Семь юношей-академистов по очереди произносили приветствие на русском, польском, латинском, немецком, французском, греческом, немецком, еврейском языках. Ректор, архимандрит Кассиан (Лехницкий) поднес почетным гостям каллиграфически выписанные оды. Вечером того же дня прием организовал в губернаторском доме граф П. Румянцев-Задунайский.

Особо торжественным был день 14 октября – день рождения Марии Федоровны. Супруг устроил званый обед в царском дворце, в то время недостаточно просторном, поэтому гостей собралось меньше чем в губернаторском дворце, что не помешало веселию. Мария Федоровна часто вспоминала это день рождения над Днепром.

Через день состоялся отъезд из Киева. И тут чины магистрата и «мещанский корпус» отбывали строевую службу, согласно указанному порядку. Трогательное прощание с Киевом навсегда осталось в памяти будущего императора. Особое чувство вызвали слова митрополита Гавриила, которым в такт кивал головой Павел Петрович. С сожалением расставаясь с Киевом, он, отъезжая, сказал своей супруге: «Вот это город, где я был бы всегда счастлив! Воистину истинная столица нашей державы!» Свои чувства и благодарность за прием он выразил в специальных рескриптах, которые отослал с границы графу Румянцеву. Это описание взято из дневника бургомистра Дмитрия Александровича.

Много сил и энергии у Румянцева забрало Генеральное описание Левобережной Украины, проводимое почти 5 лет. Но, несмотря на благие намерения, оно вызвало большой интерес лишь спустя сто лет, да и то – у историков. Большое значение имело введение конной почты, которая не только перевозила конверты с посланиями, но даже и небольшие грузы (не более 10 пудов). Особенно благодарны мы правителю Украины за внедрение в нашей стране как основного продукта питания… картофеля. Сенат указом 31 мая 1765 года прислал подробное наставление, как разводить «земляные яблоки», а вскоре было получено 12 пудов самого продукта. Граф, проштудировав инструкцию, понял, что садить ее не время. Заморский продукт сгрузили в казенный погреб, где он немного подмерз, но удалось спасти два пуда, которые раздали для посадки. Граф эту важную операцию держал под личным контролем. Результаты вы вкушаете. Так что grande merci графу!

Румянцев уделял внимание всем вопросам, стараясь искоренить бытующие в народе суеверия, предписал в 1767 году разослать по всему краю разъяснение, что все чародейства, внушения, колдовства силы не имеют и не опасны. На следующий год правитель провел целую серию мероприятий против пьянства, «порока столь мерзкого, от которого текут наибольше злые дела», а именно драки, беспокойства, ночной шум. Граф пытался ввести порядок, равенство по взиманию налогов. Также в корне пресекались неоправданные поборы с приезжих, мздоимство при судах и делопроизводствах.

В то же время события в Польше, а особенно война с Турцией надолго отвлекали Румянцева от «малороссийских дел». Не могу не остановиться на одной военной операции, которая прославила его на века, сделала фельдмаршалом, а Суворова и Кутузова вдохновила в будущем называть Румянцева своим учителем. Это битва при Кагуле 21 июля 1771 года, когда полководец вступил в битву с десятикратно преобладающим противником, вышел победителем, к тому же без значительных потерь. При этом Румянцев, увидев дрогнувшие российские части, со словами: «Стой, ребята!» сам повел их в контратаку. Эта победа и ряд других, им достигнутых, в конце концов привела к Кючук-Кайнарджийскому миру, в результате которого Крым стал независимым от Порты, а Россия получала выход к Черному морю в виде трех портов, одним из которых стала Одесса. Сам виновник торжества занемог и пожинал плоды победы, лежа в постели. По выздоровлении на Румянцева посыпались награды и отличия. К его фамилии прибавлялась приставка Задунайский; дозволено писать свое отчество с окончанием «-вич» (только Потемкину и Разумовскому были позднее даны такие привилегии). Ему жаловались: за разумное командование – бриллиантами украшенный повелительный жезл; за храбрые предприятия – шпага, алмазами украшенная; за победы – лавровый венок; за заключение мира – масличная ветвь; в знак монаршей ласки – орден Св. Андрея Первозванного; для увеселения – пять тысяч душ в Гомеле; для построения дома – сто тысяч; для его стола – серебряный сервиз; для убранства дома – картины… Из всего перечисленного меня, как патриота Киева интересует одно: где жезл фельдмаршала? Его после смерти отца Н. П. Румянцев передал на вечное хранение в Киево-Печерскую Лавру. Он там был до 1921 года, откуда его забрали в Москву. Что было далее… Об этом история умалчивает.

Покончив с турецкой армией, Румянцев взялся за разрешение проблем в подвластном крае, к тому же наступило время разделения империи на губернии меньшего объема с населением от 300 до 400 тыс. душ, а их в свою очередь на уезды от 20 до 30 тыс. душ. Пока шла подготовка к созданию новых административных регионов, Румянцев проживал в д. ишенки на Черниговщине (сохранился дворец, где сейчас приют престарелых), наслаждаясь сельской жизнью с небольшим числом приближенных, и с большим – женского пола (общение с турками не прошло даром). Граф, живя с женой Екатериной Голицыной только для продолжения рода (у них было три сына, каждый из них – замечательная личность), был всегда окружен своеобразным гаремом. И, не смотря на это, ни одна из прелестниц не смогла оторвать Румянцева от выполнения им в крае прямых обязанностей: охранять землю от разбойников, бороться с пожарами, нищими, которых было не счесть, особенно возле святынь Киева. Не было того дела, вне зависимости от важности, которое бы игнорировал правитель: от приведения к нормам применяемых купцами мер и весов до прокладки дорог, чистоты улиц и освещения их, укрепления мостов, посадки различных насаждений возле домов и вдоль дорог, чтобы движение проезжего проходило в тени. Тогда и был проложен тот путь, по которому мы отправляемся из Киева в Глухов, а там и в Москву. Через территорию края пролегали основные дороги в Европу, поэтому всем обывателям было введено обязательное «воздержание от пьянства и бесчинства, ласковое и дружеское обхождение с соседями и гостеприимное с приезжими». Так что порядок в наших землях начался не столько с приходом Рюриковичей, сколько с назначением Румянцева. Но если в крае стало спокойно, то на свои имения у графа не хватало времени, о чем он сетовал в письме к Репнину: «У меня ничего не растет, не зреет и не собирается». Он был одним из крупнейших в России землевладельцев, и после смерти оставил всё незаложенными, при этом очень крупную сумму наличных денег держал в своем главном имении Ташане (возле Яготина), где для него был построен дворец.

В Киеве Румянцев жил подолгу. Обязанности эти его утомляли больше, чем баталии, поэтому в июле 1791 года он перебрался в свою любимую Ташань. Дворец пустовал, так как фельдмаршал выбрал для жилья две комнаты. Любимым занятием было чтение книг. «Вот мои учителя», – говорил Румянцев, указывая на них. Часто, в простой домотканой одежде, сидя на пне, удил он рыбу. Однажды приезжие, отыскивая в саду выдающегося полководца, чтобы поглазеть, наткнулись на него. На заданный вопрос: «Как бы увидеть графа?» – герой Кагула ласково ответил: «Вот он, наше дело – города пленить да рыбу ловить!» Он старался не покидать имения и тогда, когда его назначали командующим войсками «по усмирению Польши». Знаменитый А. В. Суворов незамедлительно прибыл в Ташань для надлежащих объяснений о предстоящих военных действиях. Получив благословение, нет, извините, указание, будущий генералиссимус уехал пожинать новые лавры. Румянцев остался на Киевщине из-за своих болезней. Тем не менее, по окончании кампании он получил дом в Петербурге, перед которым поставлен обелиск «Победам Румянцева-Задунайского», а также еще имения с 7099 душами. Эти награды заставили забыть фельдмаршала о недугах. Он вдруг вспомнил, что вдовец, и решил жениться, тем более что Екатерина ІІ дозволила ему выполнить это намерение. Но пока шла подготовка к браку, императрица умерла, следом за ней и наш герой – 8 декабря 1796 года.

При погребении в Успенском соборе Киево-Печерской Лавры был составлен протокол описания склепа покойного. Возле левого клироса на доске надпись: «1797 года месяца генваря 8 дня в сем месте под спудом в каменной палатке для вечного покоя положено тело мудрого и славного Российских войск полководца графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, родившегося 1725 года». Скульптура на могиле выполнена прекрасным мастером из Ични Иваном Мартосом, а надгробие из разноцветного мрамора исполнили по проекту француза Тома-де-Томон. Оно было взорвано в 1941 году.

В завершение приведу слова Петра Румянцева, характеризующие его и как великого полководца, и как мудрого администратора: «Источник благоденствия государства есть народ, который надо держать в приличном состоянии и весьма уважать его».

Считаю необходимым напомнить некоторые биографические данные писателя, с творчества которого в прошлом у школьников начиналось изучение курса русской литературы. Знаменательно то, что, зная дату рождения фон Визина – 3(14) апреля, биографы путались в годе – 1745-й или 1744 год? Да и писали его фамилию по-разному: фон Визин, Фонъ-Визин, а с 1914 года (его одновременно с Петербургом и по тем же антигерманским причинам и настроениям переименовали) – Фонвизин. И это написание сохранилось поныне. Один из его предков, рыцарь Ливонского ордена Меченосцев, барон Петр Фанфисин попал в плен при Иване Грозном, а бывший при нем сын Денис уже оказывал Московскому государству ряд услуг и посему поступил на службу. Во время осады Москвы королевичем Владиславом, в войске которого был гетман Сагайдачный, Денис Фан-Висин, «помня Бога и Пречистую Богородицу, против немецких людей и черкас стоял крепко и мужественно, на боях и приступах бился и ни на какие королевичевы прелести не прельстился». Его сын в царствование Алексея Михайловича принял православие, был назван Афанасием и произведен в стольники.

Писатель родился в Москве в богатой семье. Воспитание того времени осветил в своих записках князь Петр Вяземский: «При недостатках своих [воспитание] имело и свойственные ему выгоды: ребенок оставался более на русских, более окружен был русской атмосферой, в которых знакомился с языком и обычаями русскими». Дальнейшее образование Дениса Ивановича происходило по заведенному обычаю: только что открытая дворянская гимназия, а потом Московский университет. Учили в те времена довольно плохо, однако драматург всегда с благодарностью вспоминал свою альма-матер. В 1758 году директор университета Мелиссино, отправляясь в Петербург для личных объяснений с куратором учебного заведения графом Шуваловым, взял с собой для представления десять лучших гимназистов, среди которых были братья Фонвизины и Григорий Потемкин, впоследствии прославленный князь Таврический. Северная столица произвела на них впечатление не столько двором и европейским размахом, сколько театром, которым молодой Денис заболел на всю жизнь. Возвратившись в Москву, Фонвизин в день коронации Елизаветы Петровны со своими товарищами был «произведен в студенты» и стал слушать лекции на философском факультете. У него проявилась склонность к стихам, но и они нелегко давались молодому автору, тем не менее, он «наделал довольно шума». Этот период московской жизни знаменателен появлением ряда журналов, да и литература в древней столице расцветала интенсивнее, чем в новой, сказывалась отдаленность от имперской власти.

Первыми произведениями Фонвизина стали переводы басен, а потом и пьес. Он – член литературного кружка в доме Мятлевой. Если Елизаветинское время сформировало Дениса Ивановича как личность, то творчество выпало на эпоху Екатерины II, к началу царствования которой он закончил университет. Военная служба, которой посвящали жизнь все его предки, не прельщала юношу. Тут в Москву переехал двор, и канцлеру М. В. Воронцову понадобился знающий переводчик. Фонвизина назначают или, как тогда говорили, определяют переводчиком в 1762 году в Коллегию иностранных дел. В Петербурге началась «чиновничья» карьера Дениса Ивановича, а слава появилась после восторженного чтения пьесы «Бригадир» 29 июня 1764 года самой Екатерине ІІ. Наследник престола Павел Петрович незамедлительно пригласил драматурга к себе, где тот познакомился с близким другом и воспитателем наследника, министром Н. И. Паниным. Никита Иванович вскоре становится начальником и постоянным покровителем Фонвизина. Начинается его обеспеченная жизнь. Панин, получив от благодарной императрицы в награду 9 тысяч крестьян, поделился с подчиненными, отписав Денису Ивановичу пятую часть. А Фонвизин женился на состоятельной вдове и мог не думать о литературных заработках, хотя пьесы стали приносить немалый доход. Так, в 1782 году, во время первых постановок «Недоросля», публика «аплодировала эту пьесу метанием кошельков с деньгами» на сцену. Как жаль, что этот обычай канул в Лету! Современники поговаривали, что в то время всесильный Потемкин сказал своему соученику: «Умри, Денис, или больше ничего не пиши». Действительно, последующие произведения драматурга менее достойны нашего внимания. Так бы и остался Фонвизин автором «Бригадира» и «Недоросля», если бы не его путевые заметки. Написанные живым, образным языком, они стали первыми достижениями этого направления в отечественной литературе.

После смерти Панина в 1783 году Екатерина ІІ развернула войну против вольнодумства: Радищев – в ссылке, Новиков – в тюрьме, вновь стала процветать Тайная канцелярия с ее пытками и бичеванием. А тут еще какой-то Фонвизин печатает обидные памфлеты, да так завуалированные, что непонятно, когда смеяться и когда плакать, да при этом не разобраться, где кто и что?! Правительнице доносили, что он – «мартинист», то есть масон. Фонвизин начал ее раздражать и гневить. Писатель поспешил уехать за границу, тем более что его здоровье, а также его супруги всё ухудшалось и ухудшалось. 13 июня 1786 года Фонвизин пишет в своем дневнике: «Будучи в тяжелой болезни и с растерзанным горестью сердцем выехал я из Москвы». На второй день путешествия состояние здоровья стало критическим: «Хотя московский мой врач, филолог и мартинист, уверял меня, что в дороге кроме кузнецов, лекарей никаких нет, однако в Тихвине сыскали мне лекаря Нетерфельда, который пустил у меня кровь поискуснее самого филолога». В утомительной и дальней дороге у Фонвизина кровь и портили, и пускали еще много раз. Например: «Брился у пьяного солдата, который содрал было с меня кожу. Великая беда, кто сам в дороге бриться не умеет!»

Обложка первого издания «Недоросля», 1783 г.

На 11-й день путешествия писатель уже был в Украине: «Около обеда приехали в Глухов и стали было у попа; но как квартира была плоха, то перевезли нас к Ивану Федоровичу Гум… Он с женой своей Марфой Григорьевной суть подлинные Простаковы из комедии моей „Недоросль“. Накормили нас изрядно, да и по всей Малороссии едят хорошо. Весь день пробыли мы у них в превеликой скуке». Видимо, и в те времена в Москве были проблемы с качественной едой, так как большинство страниц дневника путешествия Фонвизина посвящены перечислению и описанию трапез. 15-й день путешествия: «К обеду приехали в город Батурин и стали у жидовки. Она женщина пожилая и знаменита своим гостеприимством; накормила нас малороссийским кушанием весьма хорошо».

Через день путешественники были в Нежине: «Больше часа шатались мы по улицам, не находя квартиры. В рассуждении сего русские города не имеют никакого еще устройства: ибо весьма в редких находятся трактиры, и то негодные. Наконец пустил нас к себе грек Антон Архитекторов, у которого мы и ночевали».

Так наступило 2 июля: «В Семиполках встретили мы графиню Катерину Васильевну (К. В. Скавронская, урожденная Энгельгардт, племянница Потемкина, впоследствии графиня Литта – В.К.). Свидание наше было весьма жалостное. Она плакала, видя меня в столь жестоком состоянии, а я от слез слова промолвить не мог. Ночевать приехали в Бровары; спали в карете. Бровары есть последняя деревня до Киева, принадлежала Лавре. Здесь прежде от монахов оказываемо было всевозможное гостеприимство приезжающим в Киев богомольцам; но мы приехали после отнятия деревень от Лавры и, следовательно, были свидетелями одного токмо негодования».

3 июля: «Целое утро ехали песками, насилу к обеду дотащились до Киева. Стали против монастыря Николаевского в доме перевозчицы Ульяны Ефремовны Турчаниновой. Старуха предобрая, но личико измятое. Весь день были дома».

4 июля: «Поутру был у меня с визитом киевский почтмейстер Адриян Павлович Волховский. После обеда, наняв карету и лошадей, ездил я с женой в Печерский монастырь. Соборная церковь прекрасна. Но весьма далеко отстала от римской церкви святого Петра; оттуда ездили мы в монастырь Софийский, где нашел я несколько прекрасных мозаичных работ». Опускаю бытовые подробности, они не настолько образно описаны, как персоны, встречаемые писателем. А виделся он со многими занимательными лицами и, как и положено, трапезничал. Он отобедал с любимцем Екатерины ІІ архиереем Виктором, епископом Переяславским и знаменитым витией Иоанном Левандой.

Каждый день пребывания семейства Фонвизиных в нашем городе был отмечен посещением киевских святынь: «Не описываю пещер, ибо есть печатное оным описание, но могу сказать, что они вселяют в душу благоговение. После обеда ездили мы в Михайловский монастырь великомученицы Варвары, где служили молебен. Оттуда ездили в монастырь Флоровский, где обитают благородные монахини. Вечером посетил меня старый мой знакомец Иван Григорьевич Туманский». Он тогда занимал должность губернского прокурора в счетной экспедиции Казенной палаты в Киевском наместничестве. С Фонвизиным общалась и Анна Николаевна Энгельгардт, родная сестра Ивана Николаевича Корсакова, в то время уже бывшего любимчика императрицы.

Наступило 10 июля: «Перед обедом в 11 часов выехали мы из Киева и до Василькова (до 1795 г. граница с Польшей в течение более столетия проходила в нескольких километрах после него), то есть тридцать три версты, тащились ровно четыре часа. В Василькове были осмотрены таможней без всякой обидной строгости, выехали за границу, и я возблагодарил внутренне Бога, что Он вынес меня из этой земли, где я столько душевно и телесно страдал. Переехав за границу, мы очутились вдруг в стране Иудейской. Кроме них, до самой Варшавы мы почти никого не видали». Далее идут оскорбительные для евреев комментарии, присущие практически всем представителям российского дворянства. В пограничных и придорожных районах всех восточно-европейских стран лишь еврейское население занималось извозом, торговлей, держало корчмы и постоялые дворы. Крестьяне не имели на это права, а шляхта и казачество считали подобную деятельность ниже своего достоинства. Эту особенность юго-западной части Российской империи отмечали многие путешественники, в частности, спустя 60 лет, и Оноре де Бальзак.

Вот и вспомнили мы крупнейшего драматурга XVIII в., создателя социальной комедии, блестящие страницы которой вдохновили Грибоедова и Гоголя, Старицкого и Квитку-Основьяненко.

Выехал Иосиф II из своих территорий – Галиции и Трансильвании – с небольшой свитой, стараясь избежать излишних церемоний и обрядов. Генерал-губернатор Малороссии П. А. Румянцев встречал его у самой границы, у Василькова. Он был извещен, что австрийский император в путешествиях неприхотлив, довольствуется простой пищей, обедает раз в день, и обязательно пьет кофе со сливками по утрам. Спиртного не употребляет, предпочитает лишь колодезную воду. Ему не страшны дорожные неудобства, а от привычной быстрой езды Иосифа II останавливает лишь российское бездорожье. Петр Александрович приготовил для приема в Василькове монастырский дом, в Киеве – императорский дворец, в Чернигове – архиерейский дом. Было составлено расписание, где на пути должны быть обеды, ужины, ночлеги, где сосредоточить войска для почетных караулов. При этом Румянцев приказал на всех станциях ледники наполнить пивом, медом, разными съестными припасами, перевезти серебряный сервиз из своего имения Вишенки в Киев. С присущей ему солдатской прямотой (недаром его считали внебрачным сыном Петра I), Румянцев обратился к Екатерине II с особой просьбой. Она заключалась в следующем: доставить из Петербурга поваров и «ординарных вин», так как ни тех, ни других в Киеве не имелось. Румянцев не знал, что граф Фалькенштейн квартировался в частных домах по выбору своего квартирмейстера и занимал самые неприхотливые помещения. Иосиф II все необходимые продукты покупал сам; и не только ни у кого не столовался, но вообще ничего не ел заранее заготовленного. Может быть, он боялся типичного для Европы отравления ядом. Сам Румянцев намеревался ехать из Вишенок в Киев для должных приготовлений, а направил в Броды, что были в Австрии, людей, которые должны были уведомить его о точной дате приезда императора. В мае того же года прибыл в Киев посланный Иосифом II офицер, некто Кавалло, который сообщил о скором прибытии своего повелителя. Но, вопреки предложениям Румянцева поселить графа Фалькенштейна в Царском дворце, Кавалло отказался и выбрал на Подоле греческий трактир, где 14 мая и поселился прибывший инкогнито высокий гость из Вены. Разместившись в трактире в 2 часа дня, император, дожидаясь своей единственной за день трапезы, послал гонца к недоуменному Румянцеву с известием, что будет у него на следующий день в 10 утра. Но Иосиф II не на того напал, фельдмаршал сел на коня, и, словно по другим делам, случайно, направился на Подол, где как бы ненароком оказался у трактира, встретился со свитскими, напросился к императору. Тот радушно принял Румянцева и сразу потребовал четкое расписание и разнарядку по ближайшему пути до Могилева. Герой Кагула, победитель турок, нашел общий язык и с императором, признав его довольно снисходительным и разговорчивым. На каком языке они разъяснялись неизвестно, но можно смело предположить, что не на турецком. Иосиф II с удовольствием осматривал Киевские святыни, а также сам город, крепость, цейхгауз. Фельдмаршал, используя свой малый гарнизон, произвел даже небольшие маневры. Иосиф II уехал 18 мая в сторону Могилева, а Румянцев сопровождал его до самых Броваров. Несмотря на отказ австрийского императора от конвоя, наместник настоял и сделал всё, чтобы император не подозревал о нем. Солдаты ехали на отдалении, по обе стороны от кортежа, близко приближаясь только в лесу. Эта предосторожность была вызвана недавним ограблением близ Киева графа Потоцкого. 19 мая австрийский гость прибыл в Чернигов, где намеревался остаться на день для отдыха и осмотра достопримечательностей. Но, получив эстафету из Полоцка, что российская государыня планирует прибыть в Могилев ранее, отменил свое решение, и после ремонта экипажа немедленно отправился в путь.

Я подробно описываю этот визит в Киев, потому что значительная часть Украины долгое время находилась в правлении Иосифа II. Историки свидетельствуют, что украинское население во время царствования этого монарха процветало, получая послабления и привилегии более других народов. Они и отвечали взаимностью, вполне оправдывая определение за преданность – «тирольцы Востока».

О том, что Иосиф II обсуждал наш город с императрицей, свидетельствует то, что Екатерина II, хваля Смоленск, замечает, «что графу собор там показался лучше киевского».

В 1787 году, с 29 января по 22 апреля Екатерина II побывала в Киеве. Это было второе ее посещение города. 43 года назад она сопровождала Елизавету Петровну в качестве Великой княгини. В этот раз на впечатление от Киева наложились и преклонный возраст, и недовольство своими юными фаворитами. Широко известен ее отзыв: «Странный здешний город: он весь состоит из укреплений да из предместий, а самого города я до сих пор не могу доискаться; между тем, по всей вероятности, в старину он был, по крайней мере, с Москву». Нельзя в данном случае предъявить упрек императрице. Краеведческой литературы еще не было как таковой, первые описания киевских святынь появились десятилетия спустя, да и читала бы она их? Основные сведения о пребывании Екатерины II, на которые можно опереться, опубликованы в книге 1799 года, написанной одним из ее спутников, и изданной в Кобленце.

Итак, Екатерину II встречали в Козельце архимандрит с десятком духовных лиц, держа в руках святые образа. Пышный санный поезд остановился в Броварах, где для императрицы приготовили парадную карету. Впереди ехали 8 верховых придворных со шталмейстером и камер-пажами. Громким «ура» приветствовал ее полк лейб-кирасиров. У Днепра торжественно встречали другие воинские подразделения. Поверх льда был положен мост из брусьев, перилами которого служили сосновые ветки и стояли матросы с офицерами, в зеленой форме, с красными воротниками и белыми эполетами. Гремели пушечные выстрелы, трубы и литавры оглушали всех присутствующих.

Екатерина II. Худ. Д. Г. Левицкий, ок. 1780 г.

В Киев прибыли вечером. У Наводницких триумфальных ворот императрицу встречал войт с магистратом, обыватели и купечество, которые поднесли именитой гостье хлеб, соль и вино. После чего голова с «золотой коругвой» выехал вперед. На огромной площади пред крепостью были еще триумфальные ворота. Здесь ее ждали губернатор, высшее чиновничество, дворянство со всей округи. Женщины, а их было не менее трехсот, оделись в украинские одежды, все с цветами в руках.

Из крепости раздался 101 выстрел, комендант представил императрице ключи от твердыни. Карета двинулась к Троицкой надвратной церкви Лавры. Вот тут Екатерина II наконец «соизволила» выйти из кареты и под грохот барабанов, мимо наклоненных знамен, направилась в Успенский собор. Ее вел под руку граф Румянцев. В храме императрицу встречали все местные дамы, разодетые в шикарные шубы. Теперь соседкам комментировали их качество и стоимость, но, узнав о прибытии императрицы, которая проходила между келий монастырских старцев, быстро сбросили свои меховые наряды, и, оставшись в праздничных платьях, низкими поклонами встречали государыню. Проводив императрицу из храма, они, удовлетворенные возможностью хорошо рассмотреть ее, сразу же помчались к себе делиться впечатлениями с домочадцами.

Покинув Успенский собор, Екатерина II направилась в царский дворец, тщательно подготовленный к этому случаю. Там встречали ее статс-дамы Браницкая и Скавронская, всё тот же фельдмаршал Румянцев, генерал-аншеф Миллер, представители дворянства, за свой кошт воздвигнувшие перед дворцом третьи триумфальные ворота. Особенно отметим «ясновельможное панство» – Сапег, Любомирских, Потоцких, Браницких и другие семьи польских магнатов. Так продолжалось три часа. Все подходили, кланялись государыне. Румянцев их представлял, пока императрице всё это не наскучило, и она направилась во внутренние покои играть в карты. После этого все разъехались. Киев затих, только иллюминация напоминала о состоявшейся встрече.

На следующий день, пополудни, во дворце собрался весь генералитет и штаб. «Они были допущены к руке императрицы. Вначале Виктор, епископ Переяславский… потом артиллерийские офицеры, следом флотские, киевский губернатор, малороссийский почт-директор с чинами почтамта и всё киевское дворянство, а по окончанию всех граф Безбородко. Императрица жаловала каждому руку с веселым видом и была благосклонна». Потом был обед на 80 персон, куда пригласили духовенство и особ до 5-го класса включительно. Императрица сидела во главе стола. Возле нее расположились владыка Виктор и австрийский посланник граф Кобенцель.

В последний день января Екатерина II приехала в Софийский монастырь, чтобы навестить болеющего митрополита Самуила (Миславского), к которому послала перед этим своего придворного лекаря Виникарта. Это шествие сопровождали все те же воинские подразделения и барабанный бой. По возвращении был обед, через два часа после которого императрица «допустила к руке всех женщин, в числе коих были три армянки в платьях национального покроя». А потом началась любимая царицей игра в карты. В тот день она была одета «в зеленое русское платье. А волосы причесаны низко и бриллиантовые на левой стороне приколоты тросявки. Заиграла музыка, и бал открыл Нарышкин полонезом; потом танцевали менуэты, контрдансы и один раз казачка». В 9 часов государыня встала из-за стола и направилась отдыхать, музыка вскоре прекратилась, и все разъехались по домам.

Первые дни февраля были ничем не примечательны из-за плохой погоды. Стрельбы и маршировки не было. Вельможи захворали и носа не высовывали из покоев. Даже приезд под вечер 3-го февраля светлейшего князя Г. А. Потемкина не произвел должного фурора. С Григорием Александровичем прибыл принц Насау и племянник польского короля. Празднества продолжались. Наконец товары закончились и все лавки закрылись, поэтому в лучшем положении были те, кто сделал запасы или подготовились заранее. Прибытие в Киев многочисленных богатых и знатных приезжих привело к значительному повышению цен на квартиры, в постоялых дворах и на продукты. Снять жилище на шесть недель стоило столько, сколько и сам дом, в той же пропорции брали плату и извозчики.

Только 4 февраля, скорее всего, из-за появления любимца Потемкина, императрица присутствовала на обедне в Успенском соборе, а потом во дворце был дан большой бал и фейерверк к пущей радости жителей и приезжих, на который потратили 15 тыс. руб. Заморский гость с восхищением вспоминал: «Надобно отдать русским справедливость, что они большие мастера делать фейерверки; пороху, они разумеется, не жалеют, который в России и недорог». Тот же автор, в другой части своих записок, посмел обидно для нас заметить, что в России народ посещал церковь только для того, чтобы увидеть царицу: «В остальных случаях здесь не является более 5-ти или 6-ти киевлян. Нет возможности представить себе той лености, какой отличается здесь простой народ. Для них приятнее сидеть дома и наслаждаться сном или предаваться пьянству. Здоровый парень не будет до тех пор работать, пока у него есть что-нибудь пропить, несмотря на предлагаемую работу. Только крайняя нужда и голод заставляют его искать работу».

Г. А. Петемкин-Таврический. Неизвестный худ., 1847 г.

Настала пора киевлянам давать ответные приемы. Их начал Румянцев 5 февраля в своем доме маскарадом, на который пригласил по билетам 120 человек, начиная с бригадира. Екатерина II приехала вечером, и ее встречал генералитет. Она вошла в зал, потом прошлась по всем комнатам, пока не обнаружила свой портрет, под ним она и села играть в карты. На этот раз императрица была одета в женский кирасирский костюм, как бы подчеркивая этим, что она в гостях у фельдмаршала. Гости старались пройти через комнату, отвесить поклон, и удалиться. Игре это не мешало, императрица, выигрывая, редко забирала выигрыш. В тот день город был весь иллюминирован.

На следующий день состоялся прием в магистрате на Подоле, но на этот раз «государыня их своим присутствием не почтила». Решили на другой день маскарад на Подоле повторить, но высочайшая особа снова не явилась, несмотря на то, что днем была неподалеку, во Флоровском монастыре, пожаловав насельницам 4 тыс. рублей. Остальные пять дней «она говела во дворце», в устроенной в покоях церкви. Тогда она написала письмо: «Я беспрестанно восхищаюсь сладостью воздуха, которым дышу… С тех пор, как я здесь, всё ищу, где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разрозненные части зовутся Киевом и заставляют думать о минувшем величии этой древней столицы. В саду перед окошками деревья буреют, что в городе Св. Петра не прежде апреля бывает».

А вот приемы, устраиваемые императрице польскими вельможами, по своей пышности значительно превосходили даже приемы российской аристократии. 18 февраля государыню принимал граф Браницкий, устроив вокруг своего дворца большую иллюминацию. По роскоши, которая была не по душе императрице, его превзошел граф Потоцкий. Его супруга нагло посмела появиться в платье, более шикарном, чем у самой Екатерины, которая долго возмущалась: «Как так, за ней идет молодая дворянка и несет шлейф!»

21 февраля императрица посетила Андреевскую церковь. А через 7 дней с графом Безбородко и князем Потемкиным была на обедне в Пустыно-Николаевском монастыре. В памяти – посещение Софийского собора, произошедшее 11 марта. Еще в Петербурге царице рассказывали о затейливых проповедях протопопа Софийского собора Иоанна Леванды, поэтому послушать его было в планах. Но велеречивый поп имел грешок – невоздержанность в спиртных напитках. Поэтому митрополит дал указание приставить к нему двух иноков-молодцев, денно и нощно следивших, чтобы он не смог опрокинуть чарку. Так продолжалось со дня прибытия венценосной гостьи в Киев. Но вдруг весть – Екатерина II уже где-то на подъезде к собору. В суматохе потеряли протопопа. Бледные иерархи с поклонами провели гостью в собор, где она, придя в трепет от величия древних мозаик «Нерушимой стены», перекрестилась на них и, повернувшись налево, к кафедре, стоящей тогда там, приготовилась слушать проповедь знаменитого Леванды. А его нет! Но это какое-то мгновение. Вот он появился, и не очень твердой походкой, расталкивая всех, направился к кафедре. Поднимаясь по ступенькам, падает, и далее взбирается на четвереньках. С кафедры еще короткое время, когда его не было видно снизу, раздался старческий, чуть дребезжащий голосок: «Я пьян», далее тоже, но чуть громче, снова еще громче. И, наконец, сильный голос проповедника – на весь собор: «Я пьян от счастья видеть вас, моя государыня!!!» После этого, не снижая мощи и тембра, в течение двух часов шла проповедь о значении сильной власти и той роли, которую играет самодержица в стране. По завершении Екатерина II сняла с шеи сопровождающего ее духовника золотой крест на красной ленте и собственноручно надела его на Леванду.

Андреевская церковь. Фотография 1911 г.

На длительное время, в связи с пребыванием главы государства, которая путешествовала со своими министрами, Киев становится столицей. В эти и последующие дни туда со всех земель приехало множество дворян – искателей должностей, вспомоществования, внимания императрицы. В Киев прибыл даже последний король Польши Станислав Август Понятовский, устроивший возле Канева пышную встречу. Его племянник, австрийский полковник Иосиф Понятовский, был представлен императрице, которая нашла его «похожим на короля и очень ловким». Из дальних стран появились австрийские принцы де Линь и Нассау, а следом за ними знаменитый испанский искатель приключений граф Миранда. Он в своем дневнике оставил довольно занимательное описание нашего города в эти дни, что весьма ценно, потому что французский посланник граф Сегюр и принц де Линь в своих письмах больше внимания уделяли личным качествам императрицы и ее сановникам, чем описанию местности или города. Потом прибыло 11 жителей Киргизии, от которых выступил их предводитель, и изъявил желание своего народа стать под покровительство России.

Софийский собор. Фотография нач. ХХ в.

Всё, что связано с этим визитом в Киев, я переписываю из материалов, которые в свое время брались из других источников. Недавно в мою библиотеку попала книга «Письма и мысли маршала принца де Линь», изданная в Москве в 1809 г. Могу с уверенностью давнего библиофила сказать, что это уникальная находка и второго экземпляра в нашей стране не найти! Поэтому, пользуясь случаем, привожу письмо, посланное из Киева маркизе де К. в дни пребывания Екатерины: «… Ах! Боже мой! Какой сброд! Какая суматоха! Сколько алмазов, золота, кавалерий и лент! Сколько цепей, чалм и красных колпаков, мехом обшитых и остроконечных! Сии принадлежат маленьким мартышкам, которые двигают головою, подобно стоящим на вашем камине, и у которых нос и глаза похожи на китайские. Они называются лезгинцами и приехали депутатами, так как и многие другие подданные границ великой стены Империи Китайской, также с границ Персии и Византии. Это немного важнее, нежели несколько депутатов от Парламента или чины какого-нибудь маленького города, приезжающие за двадцать миль в почтовой коляске в Версаль сделать из себя глупое представление. Людовик ХIV позавидовал сестре своей, Екатерине II или бы женился на ней, чтобы иметь у себя также пышные при дворе церемонии. Сыновья кавказского царя Ираклия, которые находятся здесь, доставили бы ему более удовольствия, нежели пять или шесть старых кавалеров Ордена Св. Людовика. Двадцать архиепископов с бородами почти до колен представляют вид более живописный, нежели маленький галстук с лопастями у милостынособирателя королевского. Отряд улан какого-нибудь польского вельможи, который посещает своего соседа, живущего от него за полмили, имеет лучший вид, нежели исправник главного прево на лошадях, едущих перед печальною каретой о шести клячах и в которой сидит человек с большими крагенами и в огромном парике: и сверкающие сабли, с осыпанными камнями эфесами, гораздо важнее, нежели белые шесты великих офицеров Аглинского короля.

Иоанн Леванда. Неизвестній худ. нач. ХХ в.

Императрица приняла меня так, как будто бы вместо шести лет я оставлял ее только на шесть дней. Она привела мне на память тысячу вещей, о которых единственно государи могут помнить; ибо они все имеют хорошую память. Здесь для всякого звания и состояния находится большая и малая политика; большие и малые интриги; большая и малая Польша. Некоторые наглецы сей последней земли, которые обманываются сами, обманываемы или обманываются другими, все весьма любезные, но менее, однако ж, нежели их жены, хотят быть уверены, что императрице неизвестно то, что они оскорбили ее своим лаем на последнем Сейме. Они стараются снискать хотя один взгляд князя Потемкина, хотя и трудно его встретить, ибо князь и крив и кос. Женщины стараются достать себе орден Св. Екатерины, чтобы приколоть его с кокетством и взбесить тем своих приятельниц и родственниц. Желают и боятся войны. Жалуются на министров Аглинского и Прусского, которые возбуждают на то турок: и смеются над ними беспрестанно. Я, не имея чего терять, а надеюсь приобрести какую-нибудь славу, желаю войны от всего моего сердца; и после говорю себе, могу ли желать того, что сопряжено с великими несчастиями? Тогда я не желаю ее: и потом остаток брожения в крови побуждает меня опять на то, а остаток разума тому противится. Ах, Боже мой! Какое жалкое творение мы, люди! Надлежит, может быть писать к вам:

В Париж опять прибыть не должен я уже льститься;

Во мрак сырой земли готовлюсь переселиться.

Эта мысль меня опечаливает, ибо я желаю еще с вами увидеться. Вы всегда у меня в сердце, нежели весь Париж вместе. Вот идут за мною, чтобы звать на фейерверк, который, говорят, стоит 40,000 рублей. Фейерверки нашей беседы не так дороги и не оставляют по себе печали и мрачности, каковые обыкновенно следуют за другими. Я лучше люблю ваши жирандоли и ваш род декораций».

На Святую Пасху, выпавшую в том году на 28 марта, императрица вновь направилась в полюбившийся ей Софийский собор, где присутствовала на вечерне, которую отслужил выздоровевший митрополит Самуил и тот же протопоп Леванда, который на этот раз в своих речах был более сдержан и краток.

Митрополит Самуил (Мстиславский). Худ. игумен Арсений, ок. 1798 г.

Всю прошедшую неделю были сильные морозы, императрица заметила, что особой разницы в климате Киева и Петербурга она не находит. Подтверждение этому – выдержки из писем, которые в основном о погоде, а не о государственных делах. Хотя, может быть, только эти и сохранились? «Я увезла из Петербурга дурную погоду, и она пожаловала сюда в моей свите». «Третьего дня и вчера у нас здесь была буря, окончившаяся весенним дождем, истребившем снег… Травы не видно здесь в старом Киеве. В феврале я видела ее пучки, но их занесло снежными метелями». И позже: «Здесь холодно и холод пронзительный. Уверяю вас, что суровость петербургского климата, по-моему, лучше дурачеств здешнего». Спустя несколько дней – 30 марта: «Борисфен разошелся… Я приказала дать о том сигнал с Печерской крепости, как в Петербурге в подобных случаях. Это меня развеселило, потому что только в эту минуту я нашла в Киеве некоторое сходство со столицей Севера, в которой привыкла жить столько лет и к которой народная ненависть уменьшилась… Погода приятная и тихая, а так как сад под моими окнами, то я гуляла в нем несколько раз и не без восхищения смотрела на прелестное местоположение, с которого видно три города и извилистое течение реки». И вновь положительное впечатление в письме к доктору Циммерману: «Подлинно Киев имеет романтические виды».

В описании пребывания императрицы в Киеве Полетика внимание уделяет 11 апреля – дню, который для киевских обывателей стал необыкновенным торжеством. Тогда, разогнав докучливых поляков, Екатерина II, наконец, соизволила обратить внимание на подольских мещан. Они в этот день особенно рьяно палили из пушек и без меры пили за здоровье императрицы. Она слушала обедню в Братском монастыре, куда ее от дворца на конях провожали самые видные молодые ремесленники. Студенты Академии зычными голосами заглушали монахов. Учителя на всех языках и наречиях вели речи в честь властительницы. В благодарность все, говорившие речи и певшие псалмы были допущены к руке императрицы. Обед в магистрате был приготовлен на 65 персон. Понимая скудость городской власти, граф Румянцев выдал по этому случаю свой серебряный с позолотой сервиз, на что императрица не преминула отпустить колкость. После отъезда гостьи в магистрате для «всех хорошо одетых как мужчин, так и женщин» был продолжен бал под духовую музыку. Во дворце бал был на следующий день, все танцевали, а императрица, как и всегда, играла в карты.

Тут бы привести один анекдот, связанный с Киевом. Статс-дама графиня Браницкая, заметив, что Екатерина ІІ против обыкновения нюхает табак левой рукой, пожелала узнать причину. Императрица ответила ей: «Как царь-баба, часто даю целовать руку и нахожу непристойным всех душить табаком».

Во время своего пребывания государыня отметила многочисленных нищих, которые не пропускали возможности подбежать к ее карете или с воплями и стенаниями цеплялись к свите. Несколько раз от этого было выказано недовольство правителю края Румянцеву, который не преминул объяснить, что это далеко не нищие, а надеющиеся на щедрое подаяние алчные и беспокойные люди. Они надевают на себя рубище, притворяются стариками и калеками, и, несмотря на строгое наблюдение полиции, собираются толпами около церквей, особенно Печерской Лавры и у пещер. И тут императрица 11 апреля 1787 года издает впервые указ о запрете попрошайничества: «Принять меры и сделать соображения об уменьшении числа шатающихся по городу Киеву нищих, от чего кроме беспокойств для людей могут происходить и другие беспорядки».

С окончанием морозов в киевской гавани начали строить галеры, потому что дальнейшее путешествие Екатерина II решила продолжить по Днепру. Сохранилось свидетельство, что эти корабли обошлись казне в 200 тысяч. В записке Екатерины ІІ от 16 апреля Храповицкому сохранилось очень любопытное сообщение: «Со дня отъезда моего, когда паки начнете журнал для пересылки в обе столицы, включите имена особ, кои на суда сядут, дабы видели во всей Европе, как врут газеты, когда пишут, что тот умер или другой отдалился». Дело в том, что в Киеве после вечерних встреч императрицы с поданными или зарубежными гостями печатали особые газеты. К сожалению, ни один экземпляр этих изданий не дошел до наших дней.

21 апреля был день рождения императрицы, и, несмотря на то, что народ устал от длительных торжеств, этот день должен был побить рекорд по пышности. Граф Безбородко поздним утром раздавал жалованные перстни и табакерки. В Софийском соборе говорили речи митрополит Самуил и Леванда. Галеры были готовы и с них, как и из крепости, стреляли пушки. На дворцовой площади для простолюдинов было приготовлено угощение. Были развешены в виде гирлянд селедка, жареная рыба, на столах говядина, белый хлеб, много других лакомств. В чанах, находившихся между столами, было вино, мед, пиво. Во многих местах стояли качели, и повсюду гремела музыка.

Во дворце было также весело, чему способствовало множество розданных чинов, орденов и подарков на 52 тыс. рублей. Вечером был большой бал, перед которым все вышли на террасу и наблюдали за невиданным дотоле фейерверком, сопровождаемым криками стоящих на плацу жителей. О нем и писал де Линь.

Это было и прощальным торжеством, потому что на следующий день намечался отъезд Екатерины II из Киева. В те времена, отправляясь в дальние странствия, обязательно нужно было посетить церковь. Поэтому и ставили на въезде или выезде города часовни для молитвы о благополучии в пути. Правительница отправилась на поклонение в Киево-Печерскую Лавру, оттуда и в Софию, где митрополит Самуил прочитал молитву о путешествующих. По дороге посетив Михайловский монастырь, Екатерина II подарила старинной обители лампаду – «она золотая и весит 5 фунтов 55 золотников. В привеске к ней находится 239 крупных бриллиантов и 209 жемчужин». Также был пожертвован драгоценный покров на мощи Великомученицы Варвары.

Из монастыря императрица направилась на Подол, чтобы сесть на приготовленные галеры, стоявшие напротив Братского монастыря. Ее сопровождали все – генералы, представители магистрата, местная знать. И, как во все предыдущие дни, было много шума, когда колокола, трубы, барабаны перекрывал гром пушек с крепости и галер. Екатерина II вначале взошла на галеру «Десна», где пообедала. Ее последние часы в Киеве сопровождали мелодии, исполняемые стоящими на берегу магистратскими музыкантами. Отобедав, императрица направилась на свою галеру «Днепр», где был поднят вице-адмиральский флаг. Там она вышла на палубу поблагодарить всех киевлян за длительный прием и подала сигнал к отплытию. Великолепная флотилия направилась вниз по течению, пока не скрылась с глаз. Те жители, которые сопровождали галеры на лодках, вскоре вернулись. Город затих и на следующий день вернулся к своей размеренной, обыденной жизни. Изучая подробно материалы пребывания Екатерины II в Киеве, я не нашел свидетельств посещения ею местности, носящей романтическое название «Кинь-Грусть». Однако старожилы любят поведать, что это название красивой окрестности дала она, потому тут не скучала. Так ли? Свидетельств нет, да и погода была в это время года такой, что не до времяпровождения в живописных местностях.

Киево-Печерская лавра в конце XIX в.

Один из спутников императрицы написал: «Город представляет собой ландшафт редкой красоты, особенную прелесть производят находящиеся на высотах церкви с зелеными или даже вызолоченными куполами. Но очарование исчезнет, когда вы очутитесь внутри этого жалкого города. Всё, что доставляется водою – леса, товары – необходимо везти с Подола в верхние части города, в которых иногда не достает воды для питья. На Подоле, по случаю глубокой грязи, улицы вымощены сплоченными брусьями, а если во время сухой погоды случается пожар, то легко охватывает огонь и дома, и улицы. На Печерске я видел, как экипаж, запряженный парой лошадей, должен был оставаться в грязи, а в другой раз шесть лошадей не могли вытащить экипажа из ужасного омута. Зимой простые женщины в Киеве носят сапоги, а летом ходят босые. При малейшем дожде во всем городе непроходимая грязь, а летом нестерпимая пыль. В верхнем городе есть только один красивый каменный дом, построенный монахами, а теперь принадлежит казне. Дворец в Киеве построен из дерева и не хорошо содержится. Для императрицы была устроена в одной комнате ванна, которая стоила 500 рублей».

* * *

Императрица, пребывая в нашем городе, 17 апреля 1787 года утвердила первый правильный план Киева, составленный генерал-аншефом Миллером и графом А. Шуваловым, по которому предписывалось весь город сосредоточить на высотах, начиная от Печерской крепости до Старокиевской горы. Главной частью предполагалась Киево-Печерская, укрепления которой должны были соединяться ретраншементами со Старокиевскими в одно целое. Подол ликвидировался как часть города. Там разрешались только загородные дома. Так как план составлялся военными, интересы жителей не учитывались. Смерть Екатерины II остановила это «злодеяние». Ее сын, делавший всё наоборот, указом от 13 ноября 1797 года отменил уничтожение Подола. В том же году была образована Киевская губерния, и Киев стал губернским городом с теми же наглыми попрошайками, которые не дают спокойно пройти к храмам и сегодня.

В то время Российская империя утверждала свои завоевания в пределах пока лишь Новороссийского края, которому по многим причинам Екатерина II уделяла большое внимание. Вот и возникла мысль о переносе по политическим и климатическим причинам имперской столицы из Петербурга на юг, в древнее ее местопребывание – Киев и даже южнее, где красовался своим пока что только звучным именем Екатеринослав, имея только один дворец и несколько казарм. Вот что писала своенравная императрица своему постоянному корреспонденту барону Гримму, при этом выражая свое пренебрежение к обитателям юга своей державы: «Из истории России видно, – писала она, – что народы, жившие на севере государства, легко подчиняли себе народы, жившие на юге; южные же жители, представленные самим себе, были всегда слабы и не имели прочного могущества, тогда как север легко обходился без юга или без южных стран. Но, по моему мнению, настоящая столица империи еще не найдена и, по всей вероятности, не мне ее найти». Далее в том же письме она радовалась, что «народная ненависть» к Петербургу уменьшилась, хотя имеется достаточно свидетельств, что ей это только казалось.

На абсолютно необоснованные обвинения, что Екатерина II не любила украинцев, отвечу: как можно не любить то, о чем понятия не имеешь? Императрица знала только казаков, а остальные ее подданные были… русскими. Это подтверждает случай, произошедший с Франсиско Гойей. Да-да, именно с ним. Как-то в Рим прибыл эмиссар российской императрицы с целью набора придворных живописцев. Было предложено и Гойе приехать в Петербург. Там живописцам платили немалые деньги, но Екатерина ставила условие – оставаться навсегда в России. Франсиско удивился: «С какой стати, я же не русский?» «Государыня императрица тоже происходит из германского княжеского рода, – любезно пояснил эмиссар. – Она хочет собрать в России лучших людей со всего света. И повелевает им считать себя русскими. И таких у нас тысячи!» Художник гордо отказался: «Ваша императрица может считать себя кем угодно: русской, француженкой, китаянкой. Я же испанец, и меня это устраивает. И вот, – продолжил возмущенный художник, – возьмите мои последние два дуката, пусть я сегодня останусь без вина, но дайте их этой вашей императрице и передайте, пусть оставит меня в покое!»

* * *

Петербургские властители не забывали о Киеве и в его тяжелые минуты. Примером этого является страшная эпидемия моровой язвы (чумы), когда только на 15 ноября 1770 года умерло около 6000 человек. И это за три месяца. По приказу Екатерины II был направлен майор Измайловского полка Шипов с командой, чтобы оцепить Киев и не допустить распространения эпидемии. 15 ноября они остановились в Броварах с губернатором для принятия экстренных мер. Зараженные места оцеплены, а дома сожжены. Из Петербурга направили еще 6 медиков, и они вместе со старательным майором приступили к искоренению чумы в Киеве. Благодаря решительным действиям, в Верхнем городе заразу смогли остановить 6 января, а на Подоле 5 февраля. Шипов позволял желающим уезжать, но охотников нашлось мало, потому что майор не позволял что-либо из имущества брать с собой кроме шуб и верхней одежды. Но это не касалось тех, кто приезжал из Польши, у них всё конфисковывали и сжигали, в первую очередь материю, сукно и холст. Товары из Турции сжигались всё подряд. По указанию Священного Синода киевский городской карантин был перенесен с Труханового острова в Кирилловский монастырь. Екатерина II не забыла о «страшном море» в Киеве, поэтому 12 апреля 1787 года издала указ об организации инфекционной больницы на деньги, полученные от ликвидированных монастырских шинков. Тогда же появился ее рескрипт об очищении замеленного Помойного канала между Кудрявским ручьем и Днепром.

У северного соседа причиной Чумного бунта 1771 года стал московский архиепископ Амвросий, который бессмысленно попытался во время эпидемии чумы воспрепятствовать молящимся и паломникам собираться у чудотворной Иконы Боголюбской Богоматери в Китай-городе. Он приказал запечатать короб для приношений, а саму икону убрать, что вызвало взрыв возмущения. По звуку набата толпа восставших разгромила Чудов монастырь в Кремле, на другой день взяла приступом Донской монастырь, убила скрывавшегося там архиепископа Амвросия, принялась громить карантинные заставы и дома знати. Бунт был жестоко подавлен войсками после трехдневных боев. Более 300 участников были отданы под суд, 4 человека повешены, 173 – биты кнутом и отправлены на каторгу. «Язык» Спасского набатного колокола (на Набатной башне) был удален властями, чтобы предотвратить новые выступления. А правительство было вынуждено принять меры по обеспечению борьбы с чумой.

* * *

Екатерина II обратила внимание на громадные богатства православного духовенства, более материальные, чем духовные. Поэтому 10 апреля 1786 года были введены духовные штаты, что позволяло установить соразмерность всех частей государственного управления. При этом «…освобождая духовные власти и чины от несвойственных им по управлению деревнями забот хозяйственных, а всего более неприличных духовному сану хождения в судах с тяжбами и ссорами, и стараясь от сея части заимствовать всевозможную для общества пользу, повелеваем: 1) Митрополиту Киевскому, на содержание его и дома его ту же сумму… 2) Киево-Печерской Лавре иметь свое содержание… архимандритом Киево-Печерской Лавры быть митрополитом Киевским… впрочем, число монашествующих так распорядить, чтобы половина оных была из ученых и к высшим духовным степеням приготовляемых, другая же по служению по архиерейскому дому и монастырю, а для уединения престарелых назначить, по рассмотрению Митрополита, одну из прописных пустынь, вблизи Киева находящихся; 3) Кафедральный Киевософийский монастырь переименовать Киевским Софийским собором, определить к нему протопопа и прочих священно– и церковнослужителей, с окладом наравне с Московским Архангельским собором. Сверх того при нем поместить Главное Народное училище Киевского наместничества… 4) Ставропигиальный К. Межигорский монастырь перевести в Таврическую губернию… строение же обратить для помещения отставных офицеров, призрения по их дряхлости и неимуществу требующих; чего ради по выводу монахов отдать в ведомство Общественного Призрения; 5) Из монастырей Киевской епархии быть в 1-м классе К. Пустынно-Николаевскому и К. Золотоверхо-Михайловскому, во 2-м Греческому Екатериновскому, в 3-м К. Выдубецкому, который имеет служить больницей для прочих киевских монастырей. Из женских монастырей определить в 1-й класс К. Флоровский Вознесенский, во 2-й К. Богословский; 6) Киевской Академии со всеми ей принадлежащими заведениями быть при Архиерейском доме и К.-Печерской Лавре…».

Межигорский монастырь на открытке нач. XX века

Давайте подробнее остановимся на упомянутом в «Указе…» и расположенном под Киевом славном Межигорском монастыре, где произошла почти «детективная история». О ней я не могу промолчать. Это так называемая легенда о «Библиотеке Ярослава Мудрого» и о том, что на правительственной даче, расположенной на территории Межигорского монастыря, находится в подземелье значительное собрание старых книг, вполне возможно ХI века. Их перед осадой Киева в 1240 г. перевезли в Печерский Феодосийский монастырь, где они хранились до пожара 1718 года, во время которого монахи бросились спасать не свои сокровища, а взламывать пол и вытаскивать спрятанные там книги. Как пишет об этом автор «Истории русов»: «Необыкновенный пожар почти весь монастырь обратил в пепел и развалины. При других драгоценностях церковных и монастырских, целыми веками собранных, неоцененною потерею считалась самая первая в России многочисленная и древнейшая библиотека, собранная и умноженная Великим князем Киевским Ярославом Владимировичем и сбереженная в пещерах от всех прежде бывших неприятельских нашествий и руин; но ныне, к стыду содержателей ея и к крайнему сожалению просвещенных соотечественников, среди благоденствия и тишины пламенем поглощенная. В ней содержались великие тысячи книг рукописных и разных драгоценных манускриптов, писанных на разных языках. Многие между ними на таких, которые и ученым тогдашним мужьям не были ведомы. Особливо все записки и документы, до истории правления Славянских племен и царств и до их законов касающиеся. Государь (Петр I – В. К.), при печальном известии о такой важной потере, не мог удержаться от слез; но она была невозвратна». По всей вероятности, значительная часть этих духовных ценностей была тайно переправлена в пользующуюся царским расположением Межигорскую обитель. С преобразованием Малороссийской епархии в 1786 году Межигорский монастырь переводили во вновь созданную и не имеющую своих православных центров Таврическую губернию. Насельники только ожидали указаний, молились и надеялись, что всё останется по-прежнему. 30 декабря того же года скончался межигорский архимандрит Гавриил. На его место назначили Амфилохия Леонтовича. Екатерина II, находясь в Киеве в 1787 году, пожелала увидеть столь прославленную загородную обитель. Митрополит с радостью согласился и был назначен день. Казалось, для насельников прославленной обители большая радость – впервые венценосная особа посетит монастырь. Но в ночь перед визитом императрицы вся обитель сгорела дотла. Братия разошлась, остались только обгорелые развалины. Исследователи считают, что монахи боялись, что просвещенная монархиня хотела перед их изгнанием отобрать самую большую ценность – древние редчайшие книги, столетиями собираемые в монастыре. Вот поэтому библиотеку спрятали в подземелье, а обитель сожгли. В это трудно поверить, но… чего не бывает.

После визита Екатерины II стала распространяться слава о Киеве, как о месте, где хорошо живется и можно поживиться иностранцам. Они толпами рванули к нам, тем более что город находился на границе. Особенно много появилось французов после их революции. Они все, от графа до брадобрея, выдавали себя знатью, – кто вполне обосновано, а кто и лживо, – находясь в потоке людей, прибывших за наживой. Впервые в России услышали новое французское слово «эмигрант». Из представителей высшей аристократии в Киеве был замечен принц Конде со своим внуком, герцогом Людвигом Ангиенским. Он через несколько лет был схвачен в Германии, доставлен в Париж и по приказу Наполеона расстрелян. Принцу с герцогом и штабом отказал в своем гостеприимстве генерал-губернатор Розенберг, отличающийся особой скупостью, поэтому их принимал комендант Киевской крепости Филипп Вигель.

* * *

Уже в 1754 году Малороссийская коллегия указывала, что в Киеве «яко городе знатном и многолюдном», куда собираются множество богомольцев из православных стран, необходимо устроить «шпиталь», перевести полевую аптеку из Лубен, «яко из пустого места, где никакого лекаря нет», и устроить в Киеве ботанический сад для разведения лекарственных растений. Кроме военных врачей в 1764 году было два заграничных лекаря, занимались лечением и частники. При этом строго запрещалось лечить докторам без диплома. Иван Лукьянов сообщает о лечении душевнобольных изгнанием нечистой силы в Лавре: «Тут же в пещерах стоят столбики деревянные, а к ним приделаны цепи железные: тут на ночь на те цепи бесноватых куют». По словам конфедерата Хоецкого из 600 пленных, препровожденных в 1768 году в Киев, в течение 100 дней половина умерла. Другой наблюдатель, Варфаламей Михаловский, писал: «В землях руських есть что-то привлекательное, чему поляк невольно поддается. Половина шляхты руськой состояла из пришельцев-поляков, но не было примера, чтобы русин поселился на польской земле. Зато, с другой стороны, в этой части Руси не было ни книжных складов и во всем воеводстве киевском ни одной аптеки и ни одного врача. Венгерцы разносили по шляхетским домам свои лекарства от боли головы, от желудка, от горячки и т. п. Шляхтич наполнял ими свою аптеку и в случае опасной болезни венгерские капли и нашептывания баб-знахарок были единственной медициной в целом крае. Пользуясь удобством сообщения и близостью к Киеву, я ездил туда, чтобы запастись прекрасным вареньем и книгами».

Проживший в Киеве более 40 лет Г. Ф. Бунге организовал первую аптеку в городе и крае. Он с большим усердием занимался фармакологией, химией и ботаникой как сопутствующими дисциплинами в его благородном деле лечения недугов, электричеством, изготовлением барометров и термометров, токарным делом, а также делал оттиски медалей. Его жилище расценивалось современниками как чудо света, и они подробно рассказывали о том, что там увидели. Из-за обилия всякой всячины казалось, что там никто не обитает. Оно было занимательнее кунсткамеры царя Петра в Санкт-Петербурге, хотя там не было «уродцев» в спирту. У Бунге можно было увидеть портреты древних мудрецов, а также две красивые перспективные китайские картины на бумаге, полученные им в наследство от настоятеля ордена василиан. Обращали на себя внимание коллекции минералов и сосудов различной формы.

С организацией в 1782 году в Киеве наместничества и причисления к нему почти всей южной части Полтавщины и части Черниговской губернии, личный состав служебной администрации в губернских учреждениях, начиная с высших должностей и кончая канцелярией, стал пополняться всецело с Левобережной Украины. Впоследствии, при отделении левобережных уездов другим губерниям, число русских дворян стало уменьшаться, что привело к усилению влияния в крае польской шляхты. В администрации стало больше служащих поляков. Павел I из всех правящих до этого был более снисходителен к представителям разных национальностей Юго-Западного края. Польский язык был разрешен в судопроизводстве, представители польской знати стали селиться в Киеве, особенно при военном губернаторе Беклемишове. Правда, 28 мая 1801 года на докладе Сената Павел I наложил резолюцию о запрете пользоваться польскими медными монетами для торговли в Киеве, но при этом позволил появляться в национальной одежде, чем сразу воспользовались в свете и на службе поляки, а на базарах – евреи. Украинцы, за исключением немногочисленных женщин в зрелом возрасте, этим правом не воспользовались. Постепенно евреи усилили свое влияние в Киеве. На них распространилось указание императора Павла I, прозвучавшее относительно их единоверцев в Каменец-Подольском: «Оставить на том основании, как они и в других городах свободное пребывание имеют». До этого 13 февраля 1801 года император «соизволил» еврейским ремесленникам и купцам проживать в Киеве. Но сбор налога с них был увеличен, особенно от продажи мяса.

Сначала Павел I современникам казался вежливым, образованным и толковым юношей. Получив возможность показать себя настоящим мужчиной, он ударился в крайность, превратил свой дворец в Гатчине в настоящую казарму, безжалостно и формально придираясь к своим солдатам. Но при этом все-таки навел порядок в российском престолонаследии, последующие поколения Романовых четко исполняли его.

Как замечено, правители России, сменяя друг друга, непременно восставали против порядков, установленных предшественниками. Сталин быстро расстался с прагматичной политикой, проводимой Лениным. Хрущев «разоблачил» культ личности Сталина. Брежневская эпоха была реакцией махровой советской бюрократии на нововведения Хрущева. Андропов, сменивший Брежнева, намеревался навести дисциплину, расправляясь с коррумпированным брежневским окружением. При Черненко за несколько месяцев эта бюрократия пыталась возродиться, и не без успеха. Горбачев со своей «перестройкой» пытался создать «социализм с человеческим лицом», а в новой России Ельцин поощрял развивающихся олигархов, с которыми теперь пытаются бороться Путин-Медведев-Путин… Эту схожесть происходившего и при царях, отметил историк Василий Ключевский, отличавшийся значительной долей скептицизма.

Но вернемся к Павлу. Его режим порывал с предыдущей эпохой, проходившей в основном под знаком его матери, когда традиционное деспотичное самодержавие и распущенные придворные нравы ХVIII века «покрылись еле заметным налетом» небольшого просвещения. Сам Павел I был более-менее добродетельным, его внебрачные связи считались весьма скромными по сравнению с похождениями его матушки: список ее любовников напоминал реестр лейб-гвардейского эскадрона, а то и полка. В первую очередь он порвал с теми кругами, которым покровительствовала его мать, что и стало основной причиной его гибели. Он был убит 11 марта (как показала история – этот месяц стал роковым и для Александра II, и Николая II) в Михайловском замке, в комнате, соседствовавшей со спальней его сына, престолонаследника Александра, который, по его собственному признанию, был готов к случившемуся, из-за чего переживал всю жизнь. Сострадательные историки, трогательно заботясь о репутации наследника, сообщают о его полном неведении. Бог им и Александру I судья!

Хоть этот памятник и был во славу царствующего монарха, но Александр I, узнав о его возведении, проявил неудовольствие. Как-то не привыкли на то время коронованные особы, чтобы их славили без предварительного согласия. Поэтому 7 ноября 1802 года был направлен губернатору Феншу Высочайший указ: «Сколько приятно Мне было видеть знак усердия, изъявленного киевскими гражданами в сооружении памятника Святому и Равноапостольному Великому князю Владимиру, особенно по уважению моему к главной и благочестивой мысли сего памятника, столько крайне был Я удивлен, что о предположении сем от вас предуведомлен Я не был. Здания сего рода столько сами по себе важны, что не могут быть начинаемы с единого ведома местного начальства; и долг оного, весьма по мнению Моему ясный, есть доносить о них предварительно Высшему правительству. Я узнал о сем единственно из отношения вашего к бывшему генерал-прокурору на сих только днях к сведению Моему дошедшему. Поставляя сие особенно вам в замечание, Я, тем не менее, отдаю справедливость доброму намерению киевских граждан, и особливо за назначение ими построить богадельню в пользу страждущего человечества; поручаю вам изъявить за сие Мою им признательность». Имперские власти хотели контролировать все. Незамедлительно после этого «Высочайшего замечания» на место Фенша назначен губернатором генерал Тормасов.

Но, тем не менее, именно из-за этого памятника в честь императора Александра I получила название одна из центральных улиц города – Александровская дорога. До строительства Городской думы на Крещатике она была главной в городе. Николай Сементовский пишет: «Дорога эта, поднимаясь от Подола по возвышенности Печерской, огибает городской сад с запада и юга и тянется по восточному рубежу возвышенности до николаевских крепостных ворот». Автор, член Императорских Географического и Археологического обществ, за книгу «Киев, его святыни, древности, достопамятности и сведения, необходимые для его почитателей и путешественников», был награжден «от государей императоров Николая Павловича и Александра Николаевича бриллиантовыми перстнями и драгоценными подарками от других царственных особ». Самый первый городской сад, организованный в 1752 году, получил название Царский, хотя известен еще и как Дворцовый или Государев сад.

Колонна Магдебургскогоправа (нижний памятник князю Владимиру)

Характерная архитектура для эпохи Александра I – ампир, чистота стиля империи. Полное соответствие сущностному содержанию порождает нейтральность формы по отношению к месту. Архитектура втягивается в окружающий ландшафт, следуя за городом. Ампирные формы не сочетаются с другими, не дополняются другими стилями, они нейтральны. Это чистое дыхание формы, которая самодостаточна и всеуместна, то есть универсальна. Россия набирала полноту и адекватность имперской идее во всех своих формах, в том числе и внешних, что соответствовало облику самого императора: ясный взгляд, стройная фигура, раздвоенность мыслей и завершенность действий. Александр I снял парик и начал либеральные реформы, издав Указ о вольных хлебопашнях. Ему достался триумф покорителя Парижа. Блистательные победы нагромоздили горы оружия и превратили всё разнообразие шлемов, сабель и пушечных ядер в стиль империи – «ампир». Формы более монументальны и холодны, ясность переходит в строгость. Теперь император не либерал, а учредитель Священного союза держав-победительниц.

Здание городской думы. Открытка 1910-х гг.

Киев наполнился домами с портиками, ампирными особняками. Дворец получил плац-парад в окружении присутственных мест и прочих губернских заведений, «оброс» аристократическим районом Липки с ортогонально-решетчатым планом и фактически стал центром города. М. Берлинский писал: «Нынешний Киев не похож на прежний. Даже самые горы и удолия, на коих он обитает, и воды, его орошающие, всё изменилось; и кроме древнего имени, всё в нем новое. Все древнее истерто и изглажено прежними веками, и новые веки его вновь возродили. Особливо в настоящий век, век образованности и просвещения, под благодушным вниманием благословенной власти, город сей, неся на себе знаменитое имя, может гордиться, став наряду с почетнейшими городами. Во всем видны вкус, изящество, предприимчивость, внимание, стремление к новому лучшему; словом, всё доказывает, что благоденствие города цветет и будет процветать, ежели при сей счастливой перемене будет первейшею обязанностью вера, благонравие и единодушие».

Многие считали его фанфароном, так как с юных лет Милорадович проявлял полное бесстрашие в самых опасных боях. Когда в битве при Борго-Франко, в Италии, русские дрогнули, Милорадович своей безудержной храбростью вырвал победу у французов. А. Суворов писал: «Юный Милорадович схватил знамя, ринулся вперед, а за ним богатыри». Перенося вместе с солдатами все невзгоды войны, умел с ними завести разговор, старался при случае приободрить, поддержать шуткой, проявляя эффектные чудеса храбрости. В самый разгар боя Милорадович сохранял полное спокойствие, под ним убивали лошадей, пуля срезала со шляпы султан, а он при этом спокойно закуривал трубку, поправлял ордена. Недаром французы, зная прекрасно своего противника, сравнивали его за щеголеватое удальство со своим Мюратом.

М. А. Милорадович. Худ. Дж. Доу, 1823–1825 гг.

Таким он был и в последний день своей жизни. Петербургский генерал-губернатор Милорадович, уцелевший в 52 сражениях, погиб тем же «рыцарем без страха и упрека», каким считали его современники. На Сенатской площади выстроились части, не желавшие принимать присягу императору, – так началось всем хорошо известное восстание декабристов. Учитывая свою популярность среди солдат, генерал-губернатор решил выехать к непокорным войскам, чтобы вернуть их в казармы. Но его обращение подло прервал смертельный выстрел Каховского. Его уговаривали не выезжать, на что он ответил: «Что же это за генерал-губернатор, если он боится пролить свою кровь, когда кровопролитие неизбежно?» По свидетельству современника: «Героя нашего времени, любимца армии и народа, представителя нашей славы» погребли в церкви Святого Духа Александро-Невской Лавры. Как оказалось, кроме наград, оружия и славы у покойного ничего не было. Ни жены, ни детей. Имущества его имения едва хватило на покрытие долгов. Но в Киеве о нем осталась добрая память. Когда, проходя по прямым улицам Подола, мы видим их удобную планировку, вспоминаем, что ее выполнили при Милорадовиче.

Как бы то ни было, Репнин-Волконский был эвакуирован в аббатство Мельк на берегу Дуная, где ему был предоставлен хороший уход. В Мельк к нему прибыла его супруга Варвара, сопровождавшая его во время австрийской кампании. Наполеон разрешил ей ухаживать за раненым мужем. Французский император намеревался освободить пленника под честное слово, что тот не будет более сражаться против Франции, но Репнин на это не согласился, сказав, что принял присягу служить своему Государю до последней капли крови, и не может изменить своей клятве. Наполеон, однако, освободил из плена Репнина и после выздоровления направил его к Александру I с предложением начать мирные переговоры.

Война продолжалась. Царь Александр наградил Репнина орденом Св. Георгия 4-й степени «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 20 ноября при Аустерлице против французских войск». Как тут не вспомнить судьбы миллионов советских солдат, побывавших в плену у немцев.

В начале 1809 года Репнин-Волконский вновь отправляется в дальний путь. Его назначают чрезвычайным посланником при Вестфальском короле Иерониме – брате Наполеона; при этом назначении он получил инструкцию, в которой подчеркивалось, что вся русская политика направлена на самое дружеское единение и доброе согласие между Францией и Россией («l’union la plus intime et bonne harmonie»). Репнин должен был при всяком удобном случае давать знать королю о дружественном к нему расположении императора Александра І. Императрица Мария Федоровна, ввиду родственных ее связей с Вюртембергским домом, дала Репнину рекомендательные письма королю. Однако у Репнина-Волконского была двойная миссия: с одной стороны – дипломата, а с другой стороны – разведчика. Это практикуется испокон веков. В Касселе, столице Вестфалии, король Иероним принял русского посланника очень любезно. Репнин-Волконский погрузился в жизнь двора и даже был избран членом Геттингенского ученого общества. Но через некоторое время из Петербурга приходит новое поручение – переместиться в Мадрид. Репнин нехотя уезжает и останавливается по пути в Париже. Там получает похожую на предыдущую инструкцию: говорить о мире и тесном союзе с Францией. «Я не имею, – писал Александр I, – более тесного союза и не знаю более полезного для России, чем тот, который существует между мною и Наполеоном». Тем не менее, Репнину поручалось далее следовать в Испанию, узнать досконально об истинном положении дел в стране, и осторожно сообщить об этом. Он обязан был демонстрировать преданность королю Испании Иосифу (также брату Наполеона) и не компрометировать себя.

В Испании шла партизанская война, которую Наполеон называл «моя кровоточащая язва». Повстанцев поддерживала Англия. Наполеон не планировал пускать Репнина в Испанию. Приняв его у себя, французский император был чрезвычайно с ним любезен, вспоминал об Аустерлице, познакомил его с супругой, убеждал остаться в Париже, ибо в Испании «слишком жарко» в это время года (лето 1809 года) и тому подобное. Несмотря на все просьбы Репнина разрешить ему отправиться по назначению, позволения он не получал. Вместо этого Наполеон настоятельно приглашал его отправиться в Фонтенбло на разнообразные праздники, балы и увеселения. Наполеон на каждом шагу оказывал Репнину знаки высокого почета и гостеприимства; Репнин танцевал с королевой Голландской, обедал за одним столом рядом с Наполеоном и французской императрицей.

Настала осень. В Испании уже не было так «жарко», как летом. Репнин опять просил прощальную аудиенцию, чтобы поблагодарить за милостивый прием и следовать в Мадрид. На сей раз Наполеон сообщил Репнину, что ему не надо ехать в Мадрид, так как Португальская экспедиция еще не закончена, и что там «опасно». Репнин сообщил в Петербург, что французское правительство опасается, как бы другие державы не узнали о существующем положении дел в Испании. Проживая в Париже и невзирая на всевозможные препятствия, Репнину удалось многое узнать. Он успел отправить в Мадрид члена своей миссии Моренгейма, с которым установил переписку при помощи особых курьеров и специального секретного шрифта. Таким образом он извещал Петербург о ходе партизанской войны за Пиренеями. Репнин также сообщил о действительном расположении французских войск в Европе и, кроме того, прислал точную копию карты Германии, на которой были отмечены все новые приобретения Франции. На первый взгляд казалось, что Александр и Наполеон обменивались любезностями и комплиментами, а на самом деле обе стороны готовились к войне. В письме от 19 февраля 1811 года королю Пруссии Фридриху-Вильгельму Александр I писал, что по имеющимся у него в Париже достоверным источникам, Наполеон уже решился на войну с Россией, но хотел, чтобы Россия ударила первой. Далее царь сообщал, что Наполеон пошел бы в своих действиях и дальше, если бы ему не помешала неблагоприятная обстановка в Испании. Ввиду явного нежелания Наполеона пропустить его в Испанию, Репнин бы отозван в Петербург в марте 1811 года. Так закончилась миссия Репнина-Волконского в Париже. Впрочем, она совпала по времени с пребыванием во французской столице князя П. М. Волконского, у которого тоже было свое особое поручение – изучать, как работает французский генеральный штаб. Судьба распорядилась так, что потом Петру Михайловичу довелось разработать план взятия этого города и лично подписать ордер на арест французского императора.

24 июня 1812 года Наполеон Бонапарт пересек Неман и начал войну с Россией. Из его письма императрице Жозефине: «Мой друг, я перешел через Неман 24-го числа в два часа утра. Вечером я перешел через Вилию. Я овладел городом Ковно. Никакого серьезного дела не завязалось. Мое здоровье хорошо, но жара стоит ужасная».

Репнин-Волконский назначен командиром 9-й кавалерийской дивизии, входившей в корпус Людвига Витгенштейна, целью которого была защита Санкт-Петербурга. Он участвует в нескольких сражениях подряд – при Клястицах, Смоленске, под Полоцком, Чашниками – за что был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и золотой шпагой с алмазами «За храбрость».

После разгрома наполеоновской «Grand Armee» (Великой армии) военные действия перекинулись на германскую территорию. В составе новой, очередной коалиции против Наполеона выстроились три союзные державы – Россия, Пруссия и Австрия. В 1813 году, будучи в авангарде армии под командованием Витгенштейна, перейдя реку Одер у Кюстрина, Репнин-Волконский преследовал французов до Эльбы и 20 февраля 1813 года без сопротивления занял Берлин. За грамотное командование при взятии Берлина он был пожалован в генерал-адъютанты и состоял при императоре во время сражений при Дрездене (где Наполеон одержал тактическую и свою последнюю победу) и при Кульме. За заслуги в германских землях был награжден бриллиантовыми знаками к ордену Св. Анны 1-й степени и австрийским крестом Леопольда.

Назревал кульминационный пункт прусской кампании – «битва народов» (в ней принимали участие представители 13-и стран) под Лейпцигом. Это было невиданное по своим масштабам сражение – по несколько сот тысяч человек с обеих сторон. Только через сто лет – во время Первой мировой войны – мир увидит военные операции такого масштаба.

Королевство Саксония воевало на стороне Наполеона. Однако почти 6 тысяч саксонцев перешли на сторону союзников в самом разгаре битвы под Лейпцигом. После поражения саксонский король Фридрих-Август оказался в плену и был отправлен в Берлин. От имени трех союзных держав Репнин-Волконский назначен генерал-губернатором, то есть вице-королем Саксонского королевства, а также командующим русскими войсками в Саксонии. Имея неограниченные полномочия в управлении, он вступил в Дрезден 30 октября 1813 года. Край был совершенно разрушен войной и находился в отчаянном положении. Города и деревни сожжены, армия и гражданская администрация практически перестали существовать, государственная казна пуста, 50 000 раненых и больных, много сирот и бездомных, в стране свирепствовал тиф. Князю Репнину предстояло не только исцелить все раны войны в чужой стране, но и установить порядок, наладить быт и снова организовать армию. Среди срочно принятых Репниным-Волконским мер было создание особой вспомогательной и восстановительной комиссии. Не забыл он и о военной стороне. Саксония уже в январе 1814 года, то есть через три месяца после прибытия Репнина-Волконского на свой пост, выставила в действующую армию 6000 человек, а затем в феврале и марте еще 12000. Ведь война против Наполеона продолжалась.

Личные качества и характер иностранного князя скоро принесли ему популярность у жителей Саксонии. Он был внимателен ко всем просителям, от мала до велика. Проявил большой такт в отношении королевской семьи, не поселившись в королевском дворце, где продолжали жить родственницы короля, но занял флигель в Брюльском дворце, не пользовался ни королевским погребом, ни королевской ложей в оперном театре. Репнин имел слабость к представительству, что ему обходилось очень дорого. Он торжественно принимал короля датского. Вскоре Екатерина Павловна приехала к Репнину в гости на три дня, но решила остаться на три недели. Репнин устроил в ее честь великолепный фейерверк на Эльбе. На представительство князь Репнин в течение одного года потратил своих денег до миллиона рублей. На его содержание в Саксонии в течение года он получил от казны 12 000 руб. По условиям Парижского мира 1814 года Саксония временно перешла под прусское управление. Прусский король прислал ему орден Черного Орла и сто тысяч талеров. Проводы Репнина из Дрездена были торжественными и сердечными.

По возвращении в Петербург в 1816 года Репнин-Волконский назначен на место князя Лобанова-Ростовского Малороссийского (так официально называли тогда часть Украины) генерал-губернатором с резиденцией в Полтаве. Там он сразу приступил к своим обязанностям. Управлял Левобережными губерниями в традициях деда своей жены К. Г. Разумовского: подчеркивал перед царским правительством уникальность Украины, заботился о правовом урегулировании отношений крестьян с помещиками, настаивал на признании равенства украинской шляхты с дворянством.

Еще 20 лет назад я из Москвы привез очень важный для своей литераторской деятельности «Биографический словарь» А. А. Половцева. В этом многотомном издании много необходимого для освещения ключевых персонажей нашей истории. Там есть статья и о Н. Г. Репнине-Волконском, где упоминается о не потерявших злободневности привычках политической элиты: «Главным злом края князь Репнин считал непотизм (на современном языке „блат“ по родственным связям (кумовство) – В. К.) при замещении должностей по выборам дворянства и предложил, для отстранения этого зла, составить списки лиц, служащих по выборам, с указанием родственных между ними отношений, и собрать сведения о проживающих в поветах дворянах, дабы можно было предназначить, кого из них желательно бы было избрать на должности в предстоящие выборы. После объезда своего Малороссии Репнин усмотрел, что никто не исполняет его предписаний, а указов Губернского Правления – еще того менее».

Словарь пишет, что Репнин лично являлся примером трудолюбия и аккуратности, вставал в 3 часа утра, работал до 6 часов вечера, когда обедал. До 9 часов отдыхал, после чего принимал гостей и просителей. Если так, то задаешься вопросом – сколько часов в сутки ему удавалось поспать? Далее читаем: «Дела у него не залеживались; каждый проситель получал повесткой извещение о решении генерал-губернатора по его просьбе. Для приведения в порядок старых малороссийских дел он образовал особую Комиссию из 20 членов и вел обширную переписку с губернскими и поветовыми судебными местами. Он не был сухой формалист в делах, а обращал внимание всегда на суть дела; он был нелицеприятен, не делал никому послаблений, – даже своему тестю, графу Разумовскому, притом был неумолим к нерадивым чиновникам и особенно к прямым нарушителям закона… Князь Репнин особенно старался установить нормальные, основанные на справедливости отношения между помещиками и крестьянами, им принадлежащими… В речи, произнесенной при открытии в 1818 г. дворянских собраний Полтавской и Черниговской губ., он указывал на связь, существующую между помещиками и крестьянами, и убеждал дворян не взыскивать всё, что могут дать им крестьяне, но часть доходов уделять на благоустройство крестьян и на улучшение их положения». Замечу, что словарь выходил до революции.

В 1830 году на Украине была эпидемия холеры, и Репнин приложил немало стараний для уменьшения ее последствий. Жена его, княгиня Варвара Алексеевна, помогала ему во всем. Она посвятила себя милосердию. На свои средства учредила больницы и приюты. Кроме того, в то же самое время, когда Николай Григорьевич учредил Кадетский корпус в Полтаве, Варвара Алексеевна основала Институт благородных девиц, на который потратила большие суммы, очень расстроившие ее состояние.

После трех неурожайных лет в 1833 году начался голод. Среди принятых Репниным мер был вывод войск из пострадавших губерний, что позволило раздать населению значительное количество хлеба, уменьшение винокурения помещиков. Сэкономленное таким образом зерно поступало в продажу, а помещикам выдавались ссуды для прокорма крестьян. «Сам Репнин обращал большое внимание на правильную продажу хлеба на базарах», – то есть следил за тем, чтобы не взвинчивали цены, в то время как народ бедствовал. Есть мнение, что Репнин был прототипом князя-благодетеля губернии во II томе «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. Николай Васильевич неоднократно посещал Репнина в Яготине. Там бывал и Тарас Шевченко, о чем я скажу ниже. По его заданию Д. Н. Бантыш-Каменский, правитель генерал-губернаторской канцелярии, подготовил «Историю Малой России» в 3-х частях.

Высочайшим указом от 1 января 1835 года Репнин был уволен с должности Малороссийского губернатора и назначен членом Государственного совета, после чего князь переехал в Петербург. Затем 28 июня 1836 года последовал указ Государственному совету об увольнении Репнина «вовсе от службы». На его имущество была назначена опека. Враги Репнина долго собирали против него крамолу, а его отсутствие в Северной столице дало им возможность «покопаться» во всех делах по управлению края и найти на князя «компромат». Безо всяких доказательств они обвинили его в хищении казенных денег. В этом отношении в качестве предлога они использовали дело постройки учрежденного по почину его супруги Института благородных девиц. Назначенных денег оказалось недостаточно для завершения строительства, и Репнин заимообразно употребил на этот же предмет из сумм Полтавского Общественного Призрения еще 20 000 рублей. То есть Репнин временно перевел сумму казенных денег с одного счета на другой в тех же социальных и благотворительных целях. О чем враги Репнина держали гробовое молчание – это о том факте, что князь из своих собственных средств употребил на постройку объекта еще 65 000 рублей! Мне рассказывали, что опала была инициирована подозрительным и беспощадным императором Николаем І, которому клеветники нашептали, что «князь Репнин будто бы хотел стать гетманом Малороссии». Может быть, предчувствуя беду, еще задолго до этих событий он писал: «Клевета – хуже убийства».

Лживый донос, несправедливая опала, опека над его имуществом глубоко оскорбили Репнина, и он уехал со всем семейством из Петербурга за границу. Прожил несколько лет в Дрездене, Риме и Флоренции и вернулся в свое имение в Яготине лишь в 1842 году. Местное дворянство готовило Репнину великолепный прием, который он, однако, отверг. Но народ везде по дороге встречал его с хлебом и солью. Опала не могла не отразиться на психике и здоровье князя и «он всё более и более изнемогал под гнетом нравственных и физических страданий и 6 января 1845 г. скончался в Яготине».

Как пишет «Биографический словарь»: «Несмотря на страшную стужу и метель, все окрестные крестьяне, от мала до велика, провожали его тело до отдаленного от Яготина монастыря; погребальная процессия походила на триумфальное шествие. Через два месяца после смерти Репнина было окончено и следствие над ним, и окончательно засвидетельствована была полная его невиновность во взведенных на него клеветах». Князь был похоронен в Свято-Троицком Густынском монастыре. Когда о его смерти узнали в Петербурге, то сразу его оправдали.

Д. П. Селецкий в своих «Записках» пишет: «Замечательно умен, приветлив, обладал памятью необыкновенной и являлся умным и энергичным администратором. Репнин вел жизнь роскошную; балы и обеды его отличались великолепием; он сам охотно посещал празднества различных малороссийских богачей того времени. Дом его в Яготине был роскошно устроен; тут имелась картинная галерея, редкая библиотека, громадный парк и сад и т. д.».

Жена князя Н. Г. Репнина – княгиня Варвара Алексеевна – была старшей дочерью графа Алексея Кирилловича Разумовского и супруги его Варвары Петровны, урожденной Шереметевой. Она скончалась в 1864 году в своем доме на Садовой в Москве. Ей было 94 года. От громадного некогда богатства остались «малые крохи», которые она не переставала разделять с бедными.

Сегодня от большой барской усадьбы в Яготине остались только фундаменты. «Sic transit gloria mundi» [1].

Теперь объясню, почему я такое внимание уделил Н. Г. Репнину-Волконскому. Вместо традиционных стенаний о «Великом Кобзаре», жертве крепостничества и николаевской солдатской муштры, я хочу рассказать о светлых, лирических страницах короткой и трудной жизни гениального поэта! Поведать о большой любви, которую ему посчастливилось встретить!

Летом 1843 года хозяйка имения в Яготине княгиня Варвара Алексеевна Репнина и ее дочь княжна Варвара Николаевна, гуляя в своем большом парке, увидели двух мужчин. В одном из них они узнали друга их семейства – предводителя дворянства Миргородского уезда, помещика Алексея Васильевича Капниста. Его спутник был им незнаком. Внезапно небо покрылось черной тучей, и разразилась гроза. Оглушительно загремели раскаты грома, ярко засверкали зигзаги молний, и сплошные потоки дождя, гонимые порывами ветра, хлынули с небес. Капнист схватил за руку Варвару Алексеевну и побежал к дому. Молодая княжна храбро и не спеша пошла под проливным дождем за ними, а незнакомец остановился под густой кроной старого дуба, укрываясь от непогоды. Алексей незамедлительно вернулся за своим спутником, и они оба, насквозь промокшие, зашли в дом, где помещик представил его хозяевам. Это был Тарас Шевченко.

С позволения хозяйки Капнист показал ему картины в гостиной, среди которых был портрет хозяина усадьбы Н. Г. Репнина работы швейцарского художника Йозефа Горнунга. Капнист специально привез Шевченко в Яготин, чтобы попросить его сделать копии с этого портрета.

Тарас Григорьевич довольно продолжительное время прожил в Яготине. Имение, расположенное на берегу реки Супой, когда-то принадлежало последнему гетману Украины Кириллу Разумовскому.

В. Н. Репнина. Худ. Т. Шевченко, 1840 г.

Благодаря внимательному общению с людьми и умению быть со всеми в хороших отношениях Варвару Николаевну знали, уважали и любили. Но, несмотря на это, она ощущала себя одинокой. Ее первый роман с адъютантом отца Львом Баратынским, братом известного поэта, был расстроен матерью. И когда в доме появился Тарас Шевченко, который сразу обаял всех, семья приняла его, бывшего крепостного, как равного. Он держал себя просто, скромно, с большим достоинством, не выпячивая свою поэтическую гениальность. Его присутствие в имении покорило одинокую княжну, которая сразу полюбила его. Ей было 35 лет, ему – 29. В одном из писем в Женеву своему духовному учителю Шарлю Эйнару Варвара Николаевна описывала зарождение и развитие своих чувств: «Запомните это имя, дорогой учитель, оно принадлежит моему звездному небу… Шевченко занял место в моем сердце… я очень люблю его и всецело ему доверяю… Если б я видела с его стороны любовь, я, возможно, ответила бы ему пристрастием…» Однако нельзя сказать, что Шевченко разделял ее чувства, хотя всегда относился к княжне с большим и глубоким уважением, называл ее своим «добрым ангелом» и «сестрой».

Во время пребывания Тараса Григорьевича в Яготине там образовалось общество любителей литературы и искусства. Особое место в нем принадлежало Варваре Репниной, которая хорошо разбиралась в литературе и писала сама. Свои чувства к Шевченко она отразила в автобиографической повести «Девочка», которую посвятила поэту. К этому кружку принадлежали и родные Варвары – сестра Лиза и брат Василий, а также A. B. Капнист, доктор М. Фишер, три сестры Псел жили и воспитывались в имении Репниных. В Яготине устраивались литературные вечера, на которых Тарас Григорьевич читал свои произведения. Один из участников этих вечеров вспоминал: «Шевченко… как поэт был замечателен чистотой языка, плавным, соразмерным стихом, звучными строфами, задушевным чувством, мягкой сердечностью».

Когда чувство Варвары Николаевны к поэту начало выходить за рамки приличия, Алексей Капнист, возможно, по просьбе матери княжны, стал вести продолжительные беседы и с Репниной, и с Шевченко. «Словом, – писала Варвара, – выход из всего сказанного им был тот, что Шевченко надо уехать и что он берется увезти его к себе… и дать ему понять, что ему более нельзя жить в Яготине». Последние дни пребывания в имении Репниных Тарас Григорьевич напряженно работал, завершая копии портрета князя Н. Г. Репнина (одна из которых находится теперь в Государственном музее Т. Г. Шевченко в Киеве, вторая – в Эрмитаже). «Два дня, – писала Варвара Николаевна, – он был молчалив и холоден, хотя я проводила с ним почти весь день, потому что он работал… над портретами детей моего брата, а я занимала их, чтобы они сидели смирно; но последние три дня его пребывания он был сердечен и добр. Наконец наступил день и час его отъезда. Я со слезами бросилась к нему на шею, перекрестила ему лоб, и он выбежал из комнаты…». Так разошлись судьбы княжны и поэта, бывшего крепостного…

Когда Шевченко сослали в Оренбург, только помещик Андрей Иванович Лизогуб и Варвара Николаевна Репнина стремились не порывать с ним связи и поддерживать его. Существует легенда, что княжна продавала его произведения своим знакомым, особенно во время дворянских съездов, и переправляла ему деньги. Это сомнительное предположение, так как «Кобзарь», выпущенный в 1840 году, стал редкостью сразу после выхода, и не мог стать товаром. Тарас Григорьевич после отбытия в ссылку не смог заполучить его в свою библиотеку. Шевченко всю жизнь сохранял к княжне чувство глубочайшего уважения: «Я очень часто в моем уединении вспоминал Яготин и наши кроткие и тихие беседы…». «Все дни моего пребывания когда-то в Яготине есть и будут для меня прекрасными воспоминаниями». Он просил прислать ему «Избранные места из переписки с друзьями» Н. Гоголя, произведения Шекспира в переводе М. Х. Кетчера, «Одиссею» в переводе Жуковского, Лермонтова. Он писал Репниной: «Одно спасение от одеревенения – книги», и в другом письме: «Здесь так много нового, киргизы так живописны… сами просятся под карандаш», «А смотреть и не рисовать – это такая мука, которую поймет один только истинный художник». Со школы мы знаем, что Тарасу Григорьевичу было запрещено писать и рисовать. Приходилось утолять жажду творчества рисованием картин на стенах углем или мелом.

Навсегда останется загадочным содержание и характер дневника, о котором Шевченко писал княжне в феврале 1848 года: «Со дня прибытия моего в крепость Орск я пишу дневник свой, сегодня развернул тетрадь и думал сообщить вам хоть одну страницу, – и что же! Так однообразно – грустно, что я сам испугался – и сжег мой дневник на догорающей свече. Я дурно сделал, мне после жаль было моего дневника, как матери своего дитяти, хотя и урода…» В том же послании поэт излагает еще одну свою тревогу: «Предстоит весной поход в степь, на берега Аральского моря, для построения новой крепости… Одно меня печалит: туда не ходит почта, и придется год, а может быть и три, коли переживу, не иметь сообщения ни с кем близким сердцу моему. Пишите, еще март месяц наш, а там – да будет воля Божия!»

А. И. Лизогуб. Худоджник Т. Г. Шевченко, 1846 или 1847 гг.

Ходатайствуя о смягчении участи поэта, 18 февраля 1848 года Варвара Николаевна обратилась к шефу жандармов, начальнику III отделения графу А. Ф. Орлову с просьбой разрешить Шевченко рисовать: «Зная его хорошо, я могу засвидетельствовать, что, какова бы ни была его вина, он уже настолько наказан разжалованием в солдаты и удалением от родины, что едва ли представляется надобность прибавлять к его наказанию утонченную жестокость, запрещая ему рисовать». Последовала резолюция: «Донести: можно под надзором». А Репниной Орлов предложил «порвать всякие связи с Шевченко, с угрозой накликать на себя беду». В письме к Лизогубу от 7 марта 1848 года Тарас Григорьевич с радостью сообщает, что Варвара Николаевна «хочет мне, как сама достанет, прислать книг. Когда пришлет, то тогда я и тяжелого похода, и Аральского моря, и безлюдной степи киргизской не испугаюсь».

По возвращении из ссылки Шевченко проездом через Москву в Петербург виделся с княжной дважды, но переписка их так и не возобновилась. Разница в их социальном положении всегда сдерживала поэта. Он всё мечтал обрести свое «гнездо», но хорошо помнил, что был выходцем из крепостных, и поэтому хотел жениться только на простой крестьянке «не панского роду».

Позже, уже в 1885 году, Репнина, вспоминая о последнем свидании с Шевченко, говорила, что подробности их отношений «не спрятались в памяти», но общее впечатление о прошлом было грустным. Оба старались «попасть в прошлый тон», но десятилетняя разлука вырыла между ними пропасть. Княжне показалось тогда, что «Шевченко уже целиком угас». Однако до самой своей смерти она свято сберегала память о великом Человеке, любила поведать об их дружбе и живо интересовалась всем, что написано о Тарасе Григорьевиче. В ее молитвах он занимал наибольшее место. До конца своих дней Репнина прожила одинокой, так и не встретив ответной любви. Одиноким прожил свою жизнь и Шевченко.

Княжна Варвара Николаевна Репнина умерла 9 декабря 1891 года, пережив Тараса Григорьевича на тридцать лет. Последний приют она обрела на кладбище Московского Алексеевского монастыря.

В лице имевшего дворец в Киеве Н. Г. Репнине-Волконском слились два знаменитых деда-масона – К. Разумовский и Николай Васильевич Репнин, видный деятель этого движения на международном уровне, неоднократно бывавший в Киеве по делам службы и масонов. Сам Николай Григорьевич занимал почти 30 лет пост Малороссийского генерал-губернатора в Полтаве. Его в дедовское дело втянул правитель канцелярии надворный советник М. Н. Новиков. Михаил Николаевич был основателем и управляющим ложи «Любовь к Истине» (1818–1820). Его ближайшим помощником был секретарь и оратор этой же ложи, создатель искрометной «Энеиды» И. П. Котляревский, по свидетельству современников, прекрасный и честный человек.

Из столпов украинской культуры масоном был также знаменитый художник Д. Г. Левицкий. Дмитрий Григорьевич, розенкрейцер, обладатель трех степеней иоановского масонства, добился повышения в степень шотландских мастеров и имел теоретический градус в ложе «Умирающий сфинкс». А в ложе «Любовь к Истине» в 1821 году получил степень тамплиера переяславский поветовый маршал Василий Лукич Лукашевич. Везде – в Полтаве, Переяславе, Каменце существовали ложи, а в Киеве даже приезд розенкрейцера и надзирателя ложи, масонского писателя Ивана Владимировича Лопухина не изменил положения. Митрополит Серапион красочно описал пребывание столь именитого гостя, с которым они вместе ходили в склеп под Софиевским собором, а у нетленного тела умершего за шесть десятилетий до этого митрополита Рафаила Заборовского вели продолжительную беседу о вечном.

Сертификат (диплом) мастера-масона. Выдавался после возвышения масона в 3-ю степень, 1876 г.

Прошли десятилетия, масонство конца ХVIII века становилось розовым прошлым, по которому стали тосковать просвещенные мужи России. После головокружительных побед над Наполеоном они решили возродить старое и полузабытое. Но для преобразования нужны были силы, а солдаты, на которых они возлагали большие надежды в низвержении существующего порядка, были сплошь неграмотны. Так в российской армии появились ланкастерские школы самообразования. В Киеве – школы взаимного обучения: при 3-й понтонной роте на 160 человек, созданная полковником Шварценбургом, и при военно-сиротском отделении на 800 человек. Этим последним заведовал почетный член Общества учреждения училищ генерал-майор граф М. Ф. Орлов, живущий в Киеве. О Михаиле Федоровиче, флигель-адъютанте Свиты императора известно достаточно много из-за его связей с декабристами. Об этом активном участнике литературных обществ, в том числе и «Арзамаса», А. И. Тургенев писал: «Лучшее в Орлове есть страсть к благу отечества». Генерал мечтал о восстановлении старого масонства, в котором видел силы, способные поднять благосостояние в стране. Орлов, как вице-президент киевского отделения «Библейского общества», предлагал открыть образцовую школу, доведенную до 300 человек с бесплатным обучением. Само «Общество» у нас было открыто 6 декабря 1812 года под влиянием Британской религиозно-просветительской организации. Орлов становится основателем тайного ордена «Союз русских рыцарей», потом примкнул к знаменитому «Союзу благоденствия». Генерал-майор активно участвовал в своих действиях вместе с Н. Н. Раевским, с которым породнился. 15 мая 1821 года в церкви Спас на Берестове Михаила Орлова обвенчали с Екатериной Раевской. Певчие так хорошо пели, что жених не поскупился и дал им 100 рублей. В. С. Иконников сообщает, что на этой свадьбе был А. С. Пушкин.

Возобновление масонских лож в нашем городе, безусловно, было связано с поляками, более склонными к заговорам, всей этой таинственной мишуре, чем другие братья-славяне. Так возникла 12 марта 1818 года ложа «Соединенных славян» (система Великого Востока в союзе Астреи). Мастером ее были Валентин Роцишевский, через год Франц Харлинский, а потом Густав Олизар, предводитель киевского губернского дворянства. Надзирателями были русские, а членами – все без разбора. «Можно было по-братски подавать друг другу руки», – восторгался князь С. Г. Волконский. Прочитав упомянутые записки Селецкого, можно даже определить место сбора: «Над Крещатиком (прошу не путать с улицей – В. К.) на одной из плоских возвышенностей, которыми кончается дворцовая часть Киева, стояло древнее, деревянное, полуразрушенное здание; там в старинные времена была масонская ложа, потом в здании этом помещался театр. Наконец оно пришло в совершенную ветхость и служило убежищем летучим мышам; зловещий крик последних нередко вечерней порой пугал прохожих и наводил на них уныние… Существовало поверье, что место это нехорошее, что заколдованный дом, обитаемый выходящими с того света». Сейчас тут Кукольный театр, окруженный на радость ребятишек забавными скульптурами. Более приличным местом для заседания был Контрактовый дом, который и ныне на Подоле. Частым местом встреч была «Зеленая гостиница» (не сохранилась), указывали также деревянный дом на Липках, который исчез в середине ХІХ века. Любили принимать братьев у себя Олизары, С. Г. Волконский. Именно Сергея Григорьевича возвели в почетные члены упомянутой ложи в том, впоследствии страшном месте. Он один из активных членов масонского движения, член лож «Соединенных друзей», «Сфинкса», основатель «Трех добродетелей».

Не хочу останавливаться подробно на всех руководителях и участниках восстания декабристов. О них достаточно написано, и даже прекрасный Киевский музей А. С. Пушкина был создан в советское время только с приставкой «…и декабристов». Их, единственных из дворян и высшей знати, любили в СССР официальные историография и литературоведение, не акцентируя их принадлежность к масонам. У меня сложилось мнение, что большинство советской интеллигенции искренне восхищались декабристами из-за подспудной тоски по аристократии. Тут нельзя было придраться: в СССР о декабристах разрешалось рассказывать всё и поощрялось писать о них. И даже снимать фильмы.

Нам сегодня непонятны причины движения декабристов. У поляков была цель – независимость их родины. А у наших? Создание вольной республики с равенством прав для всех? Весьма сомнительно. Они имели влияние, богатство и множество крепостных, но ни один из них никого не отпустил на волю! Поэтому более на них останавливаться не буду, хотя многие из них, скорее из-за впечатлений детства, мне весьма симпатичны.

С. Г. Волконский. Худ. Дж. Доу, 1823–1825 гг.

В 1822 году масонские ложи согласно указу Александра І были запрещены, что придало их заседаниям определенную таинственность. А массовые репрессии, проведенные после Сенатской площади и восстания Черниговского полка, руководимого братьями-масонами, опустили завесу на деятельность тайных обществ. Только польские масоны не успокоились, вот некоторые из них: первый муж жены О. Бальзака Венцеслав Ганский, ее брат А. С. Ржевуский, его служащий Комаревич Фортуне и другие.

Одно из интереснейших явлений было «Российское Библейское Общество», которое с 1812 года просуществовало почти 14 лет и имело большое влияние на общественную жизнь города, да что говорить, и всего края. Создавалось оно под влиянием Британского Библейского Общества (British and Foreign Bible Society), что образовалось в 1804 году для распространения Библии, но не без политической окраски. В Российской империи Общество стало как бы официальной организацией, чуть ли не по государственной протекции. Появилось оно по воле Александра I и его друга детства князя А. М. Голицына – министра религиозных дел и народного просвещения. Были среди членов Общества сенаторы, военные чины и даже митрополиты. Последним, как духовным лицам, показалось странным желание Общества перевести Святое Письмо на русский язык. Когда Александру I преподнесли издания Библейского Общества на разных языках, то он высказал пожелание: «и россиянам доставить способ читать Слово Божие на природном своем российском языке». В 1820-х годах была попытка издания Святого Письма на украинском языке.

Митрополит Серапион (Александровский). Неизвестный худ., XIX в.

Среди литературы, распространяемой Британским Обществом в России, попадались книги и мистического направления, которые становились как бы пособием для создания тайных обществ масонов. В Киеве Библейское Общество было основано в 1817 году, и его возглавил киевский митрополит Серапион (Александровский). Он никакой русификаторской политики в крае не проводил, так как по натуре был мягким, кротким человеком, рутинером в административной жизни и быту. И. М. Долгоруков писал: «Помню Серапиона московским викарием, человеком очень обязательным и услужливым. Он на то время был таким худым, что мы его называли „щепочкой“, и никогда не вообразили, что из „щепочки“ выйдет некогда великое „бревно“ в церкви Российской». Тот же Иван Михайлович попал на торжественное открытие Общества в Киево-Печерской Лавре, где сразу раскусил суть этой организации: «Из Лавры Серапион повел всех в свою залу и там, стоя у большого стола, накрытого алым сукном, с возложенным на нем духовными регалиями, как-то крестом, Евангелием и толстою Библиею, старец сей прочел всему собранию рукописную своего сочинения речь, и когда выслушали ее, все воссели около него на свои места, предложили подписку в пользу сего нового отродья Библейских Обществ. Младенцу на зубок положили изрядное приданное, и я как человек заезжий, уклонился от сей новоизбранной повинности, отправился домой».

На первом заседании Общества были избранны вице-президенты: митрополит Серапион, генерал Н. Н. Раевский, а среди директоров назову историка Киева, надворного советника Максима Берлинского, который через два года стал секретарем. Князь Константинос Ипсиланти обязался помогать изданию Святого Письма на молдавском языке, но его скорая смерть не дала возможности это выполнить. По числу членов в одном реестре было 143, а в другом – 229. Князь А. М. Голицын, получив известие об открытии Киевского комитета, писал Серапиону: «положение Киева, население его и стечение многочисленных, со всех мест благочестивых поклонников…», что подтвердил митрополит Серапион. Голицын по указанию царя стал собирать в Киеве деньги на помощь восставшим грекам. В этом ему помогал Ипсиланти.

Масонские символы

Библию на русском так и не издали, а инициатива печатания Святого Письма на украинском языке не увенчалась успехом. Лаврская типография имела подобный опыт, но то были лишь пояснения церковно-славянского текста на украинском языке. Ф. И. Титов эти опыты объяснил желанием и просьбами заказчиков, считавших украинский своим родным языком. Но, дорогой читатель, тогда не была еще издана Библия на русском, что произошло только в 1861 году, зачем же обсуждать издания на других языках и наречиях!

Итак: «Вообще город велик и хорошо устроен; он имеет 15 верст длины и много домов со вкусом. Беспрестанно надобно всходить, или сходить, с горы; до сих пор их обрабатывают и углаживают. Улицы не мощенные. Недавно разломаны ворота, так называемые, Золотые, как во Владимире, для употребления материалов с большей пользы в другом месте. Трактиров несколько, модных лавок более 10, музыкальные магазины и книжные лавки; одна из них с надписью. Дворец – строение огромное, залы большие и прекрасный сад; в нем живет Военный Губернатор и часто дает роскошные праздники. Музыка почти ежедневно забавляет публику в его саду, и он всегда наполнен… Идучи от дворца к монастырю, отделывают бульвар, и деревья при нас садили. В крепости комендант и для караула в Киеве несколько батальонов пехоты.

Ремесленников в городе очень много; всё нужное есть. В каждом доме увидишь вывески три, четыре, разного мастерства: жить здесь в свободе приятно, я очень этому верю; но по обязанностям службы, думаю, что очень тягостно, потому что Губерния наполнена всяким народом: в ней Поляки, Малороссы (Хохлы) и Россияне; разность прав, нравов и обычаев каждого из них наносит служащим большие хлопоты и затруднения. На Подоле выгорели ряды и строятся новые; между тем купцы торгуют по домам. Ни что так не удивляет, как магазин Губарева, у которого вы найдете всё, что может обворожить самого равнодушного к прелестям роскоши скупца; всё выписное: стекло, фарфор, золотые вещи, бронзы; о мелочах уже и говорить нечего – сюрпризы, каких лучше нет и в Москве; всё завелось здесь с тех пор, как сюда перенесены Контракты. Это очень возвысило красоту города и возспособило его отстройке. Дом для Контрактов построен превеликий на Подоле, на том самом месте, где живали мои родители, когда они со мной, сущим младенцем, приезжали видеться с княгиней Натальей Борисовной…

Нигде, однако, думаю, во всей России, нет столько предметов, возбуждающих любопытство, как в Киеве. Я постоянно буду говорить обо всем том, что меня занимало, и начну с Печерской Лавры, но скажу наперед, что мы по особенному доброхотству г-жи Турчаниновой, у которой гостили в деревне, заняли собственный ее в Киеве дом. Он хорошо построен, прибран со вкусом, в лучшем самом месте, против Лавры. Не проходило дня, чтобы я, проснувшись, не устремил на нее первый мой взгляд, не проходило и ночи, чтобы я не засыпал под томную и унылую гармонию печерского звона. Прерывистый его благовест, редкое ударение колокола и протяженный звук, всю душу мою располагало к меланхолии.

Печерская Лавра есть первый предмет любопытства в Киеве… Монахов мало или они какие-то ленивые, или может бескорыстнее прочих известных обителей: в иных по два, по три бегут за богомольцем, чтобы убедить его отслужить молебен и получить что-нибудь за то: а здесь насилу добьешься с большими поклонами, чтобы монах отправил службу. Я хотел отправить поминовение над гробом моей бабушки, и с большим трудом склонил какого-то старичка удовлетворить моей просьбе: все шли мимо меня, говоря: „Не время, недосуг!“, хотя еще к обедням не было и приготовления. Хуже всего то, что в самой церкви, позади столбов, сидит монах за столом, записывает подаяние, ведет бухгалтерию и рассчитывается с православными в копейке, в денежке; весь этот порядок мог бы быть соблюден вне храма, а не в нем: канцелярия в церкви есть что-то отвратительное. А на паперти старички-монахи продают крестики и образа; народ около них шевелится: тот передал и просит сдачи, другой переплатил, монах ловит за платье; часто шум брань, я чаю и драка: какое бесчинство!

…Говоря о великих в Киеве, мысль представляет тотчас Леванду: какой выродок во днях наших! Потомки позавидуют такому современнику предков своих. Я несколько раз посещал его, ездил слушать его беседы, учиться у него думать, чувствовать и жить. Почтенный старец не скучает своими сединами; он бодр еще с пером в руках парит, как юный орел. Какой сладкий орган! Какая скромность в выборе предметов разговора! Какая нежность в произношении! Для чего Небо мало таких людей ниспосылает на землю? Я не смел говорить при нем, слушал, молчал, благовел. Вид его всякому благоприятен и вежлив в обхождении. Кажется, будто память ему не всегда верно служит, однако же, он говорит проповеди и сочиняет. Давно ли похоронил тамошнего губернатора и с такой речью вселил его в гроб, какой не самые наши молодые духовные витии не сочинят и не скажут? В словах его, а паче в надгробных, неисчерпаемая руда чувствительности. Где он возьмет свои мысли и выражения? Откуда родятся чувствования? Но он пленит, изумит, восхитит; ему-то прилично, идучи на кафедру, сказать: „Отверзу уста моя – и наполнятся духа!“ Проповедник слова Божия более всех заимствовать премудрость свою должен от самого Бога; он всегда должен быть вдохновен: таким показался мне Леванда. При этой глубокой старости, ибо ему более 70 лет, он, живучи на Подоле для выгод своих, потому что ближе и к реке и к рынку, для всякой закупки нужного домашнего запаса, не ленился ездить в собор, подниматься на крутую гору в старый Киев и там отправлять службу. Сколько его не награждают, светские почести никогда не войдут в соразмерность с его дарованиями; дух его не ослабевает еще и сердце не увядает. Образ жизни его прост. Окружен книгами, рукописями, читает, пишет, или очищает в саду деревья и наслаждается природою. Леванда любимое дитя натуры и небес; я ласку его и приязнь почитаю приобретением.

Пустынно-Николаевский мужеской монастырь стоит на горе, и с нее виден Днепр. Местоположение прекрасное, с верху до низу виден густой сад и много тени. Храм старинный. Строен Мазепой. Иконостас высок и очень хорошей работы; стенное письмо аллегорическое. Против алтаря хоры и под ними во всю величину картина, изображающая Никейский собор; лиц написано множество. В задней стене соборной церкви, по обе стороны входных дверей, два шкапа с книгами; на одной написано по-русски: „Для ума и сердца“. На другом в том же духе латинская надпись – затея в наших церквях необыкновенная! Ризница небогатая и отменного нет ничего. Настоятель обители архимандрит Киприан, человек немолодой, но снисходительный; он нас принимал очень ласково, угостил дружелюбно; кельи его не просторны, но натура поставила в каждом окошке прекрасные виды. Это лучше золота и серебра, особливо в климате теплом, где ранняя весна прелестями своими не скупится.

Говорят, что на самом этом месте Оскольдова была могила: живых и достоверных знаков нет, одно уверяет предание или общая сказка. Но кто знает истину? Что Оскольд кости свои оставил в Киеве, это верно, ну тут ли, где Никольский монастырь, позволено усомниться: может быть и полверсты выше или ниже. Но как бы то ни было, ветхая церковь здесь существовавшая, разломана, и, вместо ея, на полугоре поставлен круглый храм каменный с куполом в новом вкусе. Он обведен колоннадой. Вместо обыкновенного яблока на главе поставлена вызолоченная корона и над ней большой крест. Всё это построено коштом воронежского откупщика, которого жена, приехавшая в Киев на богомолье, умерла и завещала себя здесь похоронить. Вот причина обновления Оскольдовой могилы, от которой она новую славу получила! Под церковью в земле сделаны и для погребения тел заготовлены в стенах места, по мере, как впадины сии будут наполнятся каждая своим гробом, она снаружи замажется и в церкви видна будет только надпись, кто похоронен в этом гнезде (Спустя лет триста, пятьсот, и здесь, может быть, будут петь молебны, если Днепр, неугомонное дитя Нептуна, не предварит человеческих замыслов и не подмоет каменных оград нового здания). Подземная церковь построится во имя Ольги, а верхняя посвящена Святителю Николаю. Освящение ея предназначено было 20 августа 1810 года.

Весь хребет Киевских гор наполнен живописных красот. Как бывши там, бывши везде спорить против этого? Не возможно. Однажды шел я, задумавшись, по вершинам старого Киева: мысли мои текли одна за другою и предметы менялись, как воздух. Вдруг увидел я на холме превысоком огромную церковь; она рассеяла все мои размышления и привлекла всю деятельность моего воображения к себе: это храм Андрея Первозванного. Что может быть восхитительнее и величавее этого местоположения. Нельзя остановиться на паперти его без восторгов. Не станем говорить о самой церкви: иконостас красный, позолочен, но, ни работой, ни вкусом не отличен. Чтоб художество отвечало здесь натуре, надобно разбудить Рафаелев и самого Аппела и дать им кисти в руки. Под храмом построены жилые комнаты и кладовые, в коих комиссариат хранит свои заготовления и содержит при них караул вокруг всего храма. На крышке этого жилья выстроена широкая открытая галерея. Она вне церкви, следовательно, всякому по ней гулять свободно и любоваться на красоту природы: отсюда виден весь Днепр и по ту сторону его сыпучие пески, открытая Московская дорога, направо овраги, буераки, окружающие гробы Святых и мирное жилище их в прохладных пещерах; налево рядом с волнами Днепра открывается Подол со всеми своими зодческими красотами и кажется вам город в воде. Обольщение взора превосходно!

Не здесь ли Иисус искушаем был диаволом, когда он за один себе поклон сулил ему всё, что с высоты показал? Я без меры этим местом прельщался. Истину провидел Андрей Первозванный, когда, как говорит история, идучи из Херсона, водрузил на сей горе крест в знамении настоящего Православия. И подлинно: где Вера убедительнее, свою славу кажет, как не в Киеве? Здесь тьмы мучеников всю землю кровью своей оросили. Здесь уединенные праведники из вертепов создали храмы, обогатили их и прославили. Но оставим чудодейства Веры: они сами о себе вещают повсюду, и, обратясь к природе, скажем, что тот не видал ее в торжестве, кто не взглянул на нее у храма Андрея Первозванного в Киеве.

Крепость в большом содержится порядке: видно, что на нее смотрит попечительное око. Внутри ея, кроме Лавры, заметить можно Арсенал. Он окружен еще и другими строениями, как-то Комендантским домом, в котором разведен большой сад, в ближайшем соседстве с пещерами и Провиантская Коммисия, но дом ея не красит эту часть города. Посмотрим прилежнее на Арсенал: он стоит нашего внимания. Здание прекрасное выстроено из здешнего кирпича, который не стыдлив и даже от огня не краснеет: желтая глина, добываемая в Киевской губернии, всегда сохраняет в нем свой цвет так, что стены Арсенала кажутся почти похожи на фаянс. Он не штукатурен, только вычищен, чтобы бледность желтизны не терялась. В Арсенале для выходов сделаны спуски довольно пологие, покойнее гораздо господских лестниц; по ним катаются орудия. Бомб и ядер пропасть: но кто на витязя русского их наготовиться? Беспрестанно на волах возят в Молдавию: дня два постоят вокруг Арсенала пирамиды, а потом и в поход. Чалма тянет к себе наш чугун, как магнит железо.

Разгуливая по пространным залам сего огромного здания, я с любопытством смотрел на всё, и особенно любовался на следующие предметы:

1-е. Шатер кумачный, шитый, завоеванный Румянцевым у визиря – огромный намет, вывески всей пышности восточных народов! Взглянув на такой памятник российских подвигов, невольно вздыхаешь о том, кто умел ими себя и всю родину прославить.

2. Медные орудия, взятые у турок хороши! Однако не удержались, перестали стрелять и неподвижные стоят в Киеве.

3. Их же бунчуки – странный знак почести: навязать лошадиный хвост, два, три на палку и возить перед собой, чтобы узнавал народ чиновника!

4. Гетманские булавы с каменьями тут же хранятся. Всё имеет свое время, подумал я; теперь кинь самую богатую из них куда хочешь, а в руках Мазепы, я чаю, не очень близко к ней подходили.

5. Всяких российских орудий, ружей, палашей, пистолетов запас изрядный. Между ими случилось мне видеть и французские, к употреблению готовые. На всю четвертую дивизию выписано нужное по штату количество.

6. В особом ряду выставлены под надписью: медные разнокалиберные пушки, пожертвованные во время милиции.

А знаменам разнородным нет и счета: иные завоеваны, другие отобраны от полков по разным реформам. Вся лестница ими уставлена с низу до верху по обе стороны, а когда выходишь из этого военного хранилища под свод мирного неба, то столько разных уносишь с собой впечатлений и чувств, сколько в одном покое сближается веков, людей и деяний! Нельзя равнодушно смотреть на такое здание.

…Более всего жаль, что не видал Китаевской пустыни: мне ее с восторгом расхвалил поселившийся в ней светский человек Г. Сланецкий, тот самый который некогда отнял ногу у славного человека, у принца Ангальта в Финляндии. Как я уму удивился, увидел его с длинной седой бородой в монашеской рясе! Он бросил свет и шнипер (жилобой, снарядец для кровопускания), не пишет рецептов, не мучит живых, не режет мертвых, поет на крылосе, читает книги церковные и в уединенной келье готовится к вечности. Не имея жены, ни потомства, о чем ему жалеть в мире? Имел малое сокровище, нажитое трудами, и в том монастыре похитили. Однако философски снес свою потерю и не тужит о деньгах, радуется своей родиною, наслаждается теплым климатом, дышит свободно и в деяниях своих не дает, кроме Бога, никому отчета. Вот жизнь прямо благостная! Счастлив, кто умеет ощущать ея прелести и ими себя ограничить, но в некоторые лета мила еще суета, проклятая суета!

…На Подоле один киевлянин, некто Могилевский захотел нас иметь у себя в доме и пригласил по малороссийски на борщ. Мы с ним обедали и ели всякое тамошнее кушанье. Стол был жирный, сытый и лакомый, вино пили доброе, хозяин радовался нашим посещением, а мы его лаской и расстались друг с другом взаимно довольны. Признательность его делает честь чувствам, несмотря на то, что он не знатен. Лучшая порода – душа и сердце.

Вообще киевляне, сколько я их видел и из посещений некоторых распознать мог, гостеприимны и до людей охотники. Имея мало публичных увеселений, как и все губернские города, они съезжаются между собой, принимают друг друга, составляют частные общества и не один гость не уйдет, не выпив за здоровья хозяина доброго бокала славного венгерского вина.

…В канун отъезда ходил еще раз взглянуть на Киев с Андреевской башни или галереи: это было к вечеру. Солнце, оканчивая бег свой, скрывалось от наших стран; закат его был ясен, чист; небо нечем не омрачено и лазурный свод его принимал на себя отражение последних солнечных лучей. В такое время дня взошел я на Андреевскую гору и окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал своих восторгов. На Подоле выстроен Магистрат: он держится германических обрядов, беря образец тамошних ратуш. По обыкновению того края трубач выходит на каланчу, трубит в час утренней и вечерней зари и в полдень. Музыка заиграла в эту же самую минуту; я ее слышал с горы, и звук труб раздавался далеко по струям Днепра. Всё способствовало к потрясению моих чувств; они были живы, пламенны, сразу охватывая прошедшее и настоящее. Простившись с солнцем, простился я с Киевом и пошел домой готовиться к отъезду».

Столь пространный отрывок из книги еще раз подчеркивает чувства, которые охватывали людей, посетивших наш город даже два столетия назад.

Самое памятное пребывание Александра I в Киеве – 7-12 сентября 1816 года. В первый день в 6 часов вечера он прибыл в город и сразу направился в Киево-Печерскую Лавру. У Троицкой надвратной церкви был встречен митрополитом Серапионом с братией, которая с почестями провела его в Успенский собор, где император приложился к святым иконам. Утомленный парадами и торжествами после победы над Наполеоном, всё более склоняющийся к мистицизму, Александр I приказал не устраивать в его честь в Киеве пышного приема и фейерверков. Он остановился близ царского дворца в доме Оболонского, представителя разбогатевшей казацкой старшины, владеющего в 1798 году 7339 душами крестьян в нескольких больших имениях на Полтавщине и Глуховщине. Вскоре сын собирателя этих богатств Д. Д. Оболонский и его жена, урожденная Якубович, промотали всё, что могли. Даже мелкие вещи и одежду они покупали исключительно в Париже. Рассказывали, что за одну шаль в Петербурге уплатили 36 тыс. рублей. О них ходили легенды, будто белье они стирали в Голландии. Своеобразная любовь «новых» Оболонских к крестьянам выражалась в том, что они устраивали для крестьян частые праздники во вред повседневному созидательному труду. Такое ведение хозяйства продолжалось недолго, вскоре имения были взяты под опеку и проданы в разные руки. Но это было впоследствии, а на время визита Александра I в Киев дом Оболонских был самым шикарным и благоустроенным.

Александр I. Худ. Дж. Доу, 1826 г.

На второй день пребывания император посетил Софийский собор. Так описывал эту встречу архимандрит Антоний Смирницкий: «Встреченный у колокольни со всем белым духовенством, изволил он слушать литургию; по окончании которой, взойдя в алтарь, рассматривал мозаику, гроб Ярослава и архиерейскую ризницу; потом пошел в покои митрополичьи и милостиво разговаривал с митрополитом, сидя на одном диване с ним. Того же дня государь, в сопровождении князя Волконского, посетил лаврского схимника Вассиана и пробыл у него с 8 до 12 часов вечера. Сентября 9-го Александр I опять посетил Печерскую обитель, осматривал всё замечательное и ризницу; в обеих пещерах прикладывался к мощам святым, а при выходе пожаловал на обе пещеры по сто червонцев; обозревал обрушившуюся на Дальних пещерах гору, повелел для укрепления ее сделать смету, и того же дня в два часа по полудни принял митрополита с братией, просфоры и несколько книг лаврской печати. 10 числа слушал обедню, которую служил митрополит с обрядами и пением монахов, по чину лаврскому, а после был на покоях настоятельских и пригласил владыку к обеденному столу. Того же дня, вечером, велел к себе явиться мне, наместнику лаврскому, и собственноручно возложил на меня бриллиантовый крест, а таковой точно другой повелел мне возложить на схимника Вассиана. 11 числа, поутру посланы были митрополиту бриллиантовые знаки Св. апостола Андрея, а поздно вечером прислана в Лавру бриллиантовая, высокой работы и цены панагия. Того же дня, в 5 часов по полудню, государь изволил удостоить своим посещением Братский монастырь и Академию; сначала был в большой церкви, потом в академическом зале, во всех нижних классах, в церкви, что в трапезе и в библиотеке. Намеревался быть в Бурсе, но сильный дождь помешал. Сентября 12-го император слушал литургию в пещере, близ гроба Преподобного Антония, которую отправлял наместник вместе с протодиаконом и придворными певчими. После обедни государь удостоил посещением начальника пещер Филарета, и тут сказал, что столь красивого и приятного местоположения, как киевское, еще нигде не видел, и что в мае будущего года намеревается посетить Киев и провести в нем целый месяц. Из пещеры государь зашел в Великую лаврскую церковь и, приложась к святыне в оной, принял икону Св. Антония и Феодосия. Вышедши за Святые Врата, сел в коляску и отправился по дороге к Белой Церкви». Как мы видим из письма настоятеля Лавры, основной целью пребывания в Киеве Александра I стали святыни Лавры. Он там бывал ежедневно, проводя часы в беседах со схимником Вассианом. Не там ли у него зародилась мысль отказаться от власти и бренной жизни и последние годы провести легендарным старцем Кузьмичем? Эта красивая легенда муссируется уже полтора столетия.

Император даром в городе времени не тратил. Устраивал смотр войскам, осматривал Арсенал и другие, стратегически важные места. На балу во дворце, который на то время занимал генерал Раевский, Александр I с присущей ему легкостью и изяществом танцевал. Среди партнерш государя, кроме жены самого генерала, исполнявшей обязанности хозяйки бала, были замечены вдова покойного князя Прозоровского и статс-дама графиня Александра Браницкая. Она попросила у императора позволения взять одно перо из султана его шляпы. Александр I засмеялся и разрешил. Через две минуты на головном уборе не осталось ни одного пера. Следующий бал был дан высшим светом в зале «Дворянской комиссии» на Ивановской (теперь Институтской) улице. У Александра I были те же партнерши, а также княгиня Шуйская. Перед окнами был поставлен большой щит с тремя прозрачными картинками. На месте сооруженного впоследствии Александровского костела была иллюминация в виде триумфальных ворот, которая издалека производила впечатление мерцающих звезд.

Второе посещение было тоже в сентябре, но с 6 по 11-е, уже в следующем году. На этот раз Александр I остановился в своем дворце. Также посетил Академию, но опять постоянно и подолгу его притягивала Лавра, где он часами проводил время в молитвах и беседах с монахами.

Интересуясь жизнью края, император устраивал ежедневно обеды, на которых присутствовали Сакен, Ржевуский, Милорадович, Раевский, начальник дивизии генерал Канцевич, да, впрочем, что перечислять – был весь генералитет. О прошлогодних встречах императору напомнили княгиня Прозоровская и та же Александра Браницкая. Как и в предыдущий раз, она его заманила посетить свой прекрасный парк Александрия и дворец в Белой Церкви.

Политическая обстановка привела к тому, что в 1766 году генерала А. Прозоровского направляют в Литву усмирять борцов за независимость. А это недалеко от нашей земли, поэтому вскоре 35-летний генерал уже сражается с польскими конфедератами. Как вы думаете, где? Правильно, конечно в Бердичеве! Тогда этим древним городом владела Польша. Взяв его штурмом и захватив 500 пленных, Прозоровский отправился в Санок, где нашел конфедератов. Преследуя их и догнав лишь в Кракове, не раздумывая, он занял и его. Но! Прав читатель! Опять цари, на этот раз любвеобильная Екатерина ІІ с королем Понятовским! Пришлось и этот город вернуть, а жаль, а то поезд Киев – Краков проходил бы без таможен и пограничников. Испугавшись таких захватнических способностей воинственного князя, императрица направляет его на театр военных действий с Турцией, которая давно владела значительными исконно украинскими землями. Но, слава Богу, наши августейшие правители не дружили с ханом или султаном, поэтому территории, не без участия Прозоровского, вошли в состав Украины. А военные операции начались 14 апреля 1769 года на землях Ивано-Франковской, а вскоре перешли на нынешнюю Черновицкую область. Князь со своим оперативным отрядом через четыре дня был под Хотином. И там Прозоровский отличился – смелым и решительным натиском овладел обозом турок, захватив три знамени с полумесяцем и булаву – символ власти самого паши.

А дело было так: в мае этого же года наш герой, действуя самостоятельно, хитростью завлек в болото близ Каменца (Подольского) 20-тысячный турецко-татарский корпус Джали-Бека и разбил его. Через десять дней успешно отбил нападение армии самого крымского хана. Так постепенно подступал к Хотину. Сражения были каждый раз всё более кровопролитными, и, наконец, 9 сентября 1769 года эту мощную крепость заняли россияне тоже не без участия украинских казаков. Удачливого генерала тут же отправили покорять Молдавию, что он успешно выполнил, расположившись на зимних квартирах в Яссах (теперь Румыния).

Весной Прозоровского направляют уже во 2-ю армию под начальством П. И. Панина. Тот ставит молодого князя во главе войск, набранных на казацких землях. Это запорожцы и три полка: Донской, Украинский и Гусарский. Их задача – охранять границы, прикрывая войска, осадившие турок в Бендерах. Татарский хан пытался совладать с казаками Прозоровского под Очаковым, но тщетно – снова для иноверцев полный разгром. Учитывая неоспоримые успехи князя в сражениях с крымскими татарами, уже в 1771 году он в подчинении князя В. М. Долгорукова в Крымской армии. Прозоровскому было дано указание взять Перекоп. В 1920 году М. Фрунзе только использовал опыт старого вояки, который 14 июля переправился вброд через Сиваш, зайдя в тыл и разбив 30-тысячный отряд. Перекоп был взят, и русские войска вышли к Черному морю. Князь контролировал все пристани от Кафы до Судака. Потеряв столицу ханства Бахчисарай, татары не успокоились, и два года пришлось их усмирять, пока генералу по болезни не пришлось покинуть Крым. Время от времени его туда возвращали для подавления выступлений непокоренных татар. Кючук-Кайнарджийский мир прекратил Русско-турецкую войну и дал возможность Александру Александровичу вернуться в Петербург. За эту блистательную кампанию он был произведен в генерал-поручики и от императрицы получил золотую шпагу, украшенную алмазами. Эта была самая большая награда от Екатерины ІІ, которая недолюбливала Прозоровского за крутой нрав и резкость, любила посмеяться над его «подьяческой» привычкой всюду вставлять слово «сиречь» и считавшая, что он «любит много говорить». Может быть, поэтому она его назначила главнокомандующим войсками в Москве, Смоленщине и Белоруссии, что он и предвидел.

В то время в Европе зарождалась революция. Екатерина ІІ считала, что виной этому масоны-мартинисты, желающие ее свергнуть и отдать престол сыну Павлу. И единственный человек, который сможет предотвратить угрозу – Прозоровский. Потемкин писал своей возлюбленной императрице: «Матушка, вы выдвинули из арсенала старую пушку, которая, несомненно, будет стрелять в назначенную вами цель, ибо своей не имеет. Но за это может запятнать Вас кровью в потомстве». Так и было! Прозоровский обрушился на А. Радищева, «Путешествие из Петербурга в Москву» было изъято, а автор арестован; отец известного декабриста, московский почт-директор Пестель начал практиковать вскрытие писем частных лиц; Екатерина приказала найти способ наказать Новикова и его друзей, – ценимый свободолюбивыми читателями, издатель журналов был арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Эти и другие репрессивные методы, применяемые Прозоровским, возбудили против него часть общества. Но не вернули ему расположения Екатерины ІІ. Когда князь приехал за очередными распоряжениями, неблагодарная государыня заявила: «Он приехал „сиречь“ к награде за истребление мартинистов», – и уволила его. Так он оставался не у дел до самой ее смерти. Даже приход к власти Павла І не помог Прозоровскому, ему было приказано жить и заниматься сельским хозяйством в своих деревнях. Новый император не простил ему расправу с друзьями-масонами.

Только вступивший на престол Александр І вызвал князя из ссылки. 12 декабря 1805 года А. А. Прозоровский, в качестве старшего в государстве Георгиевского кавалера, явился во главе депутации к Александру І для награждения его орденом Св. Георгия І степени. Но проявил скромность, согласился на этот орден, но лишь IV степени.

Несмотря на преклонный возраст, Прозоровского назначили в 1807 году главнокомандующим русскими войсками в Молдавии, произведя его в фельдмаршалы. Прибыв на «театр военных действий, в столицу Молдавии Бухарест», Прозоровский нашел свои войска, отдыхающие после заключения мира с Турцией. Только начавшиеся военные действия между Россией и Францией вынудили Прозоровского оставить город… Жаждущего видеть Бухарест в составе Российской империи Прозоровского при отъезде силы покинули, и 9 августа 1809 года князь скончался.

Император, узнав о смерти фельдмаршала, объявил трехдневный траур «в знак признательности полезной Отечеству службы». Со смертью князя угас древний род. От Анны Михайловны, урожденной Волконской, у него родилось лишь две дочки.

Умирая, князь Прозоровский завещал похоронить его в Киеве, что и было выполнено. Его погребли в Киево-Печерской Лавре. Но ненадолго. В 1816 году, специально для захоронения фельдмаршала, была построена церковь в честь Св. Александра Невского, небесного покровителя прославленного полководца. В 1824 году рядом похоронили его супругу, которая до старости любила блистать на киевских балах, являясь постоянной партнершей Александра І, о чем я писал выше. Эта церковь, в стиле суровой английской готики 1833–1839 годов, вошла в систему самой грозной башни Печерской крепости, которая и по сей день называется Прозоровской. Была когда-то в Киеве и улица Прозоровская. Церковь Св. Александра Невского в 1865 году была утверждена как главный храм Киево-Васильковских укреплений под попечительством Главного священника армии и флота, но при невыясненных обстоятельствах в 1897 году башня с памятным захоронением была приспособлена под складские помещения. Прозоровская башня круглая и построена из желтой киевской глины на гранитном фундаменте. Она до сих пор поражает своей монументальностью.

Ведомость за 1817 год показывает рост Киева и увеличение потребностей его населения. В городе: римско-католический костел, протестантская церковь, 2 еврейских молитвенных дома, 13 церковных школ, 4 приходских училища, 3 пансиона, 1 гимназия, деревянный театр, два гостиных каменных дома, обывательских каменных домов – 49 (на Печерске – 14, в Старом городе – 10, на Подоле – 23 и на Плоском участке – 2), деревянных – 3919, монастырей – 7, церквей каменных – 42, деревянных – 12, промышленных заведений – 211, лавок – 316. Общее число жителей – 23 514 чел. Частые эпидемии и болезни вынуждали расширить сеть аптек, их казенных и частных было 6, большинство принадлежали немцам. С 1770 года ими заведовала медицинская коллегия, переименованная впоследствии в главное управление. На уступах горы между Михайловским монастырем и Андреевской церковью располагался аптекарский сад. Расположение города у границы (она, напоминаю, была за Васильковом) способствовало наличию в Киеве 21-го трактира, а Магистратский трактир был настолько хорош, что в 1804 году в нем останавливался принц Карл Мекленбургский. Нужно отметить, что Киев был популярен и среди нетерпимых в России старообрядцев. Их молельня появляется вблизи Флоровского монастыря на улице Черная грязь. Приход был небольшой, так как спустя сорок лет в нем числилось всего 167 мужчин и почти столько же женщин.

Киевлянин, потомок казацких полковников Семен Сулима писал в 1812 году: «В Киеве царила тогда ужасная пыль летом и бездонная грязь осенью и весной… Кроме двух, вечно враждующих между собой партий, киевских гвельфов и гиббелинов – оборванных жидов и голодных псов, редко случалось встречать христианскую душу пешую на улицах Киева».

Весьма частые разливы Днепра наносили значительный урон жителям Подола, всё еще служившего главным в промышленной и торговой жизни города. Самое страшное наводнение было в 1820 году, подобное повторилось через 6 лет. После пожара 1811 года и войны с Наполеоном Подол уменьшился почти в пять раз, стали застраиваться Старый город и Печерск, где санитарное состояние было лучше. Жители продолжали болеть инфекционными заболеваниями: оспа, тиф, золотуха, скарлатина и малярия. На это повлиял особый наплыв бездомных: нищих, калек и слепых возле монастырей и церквей. Немецкий ученый Гильденштедт писал: «Нищие, к стыду богатых монастырей, сидят в Киеве на улицах, как и везде в украинских городах. Многие могли бы зарабатывать на хлеб в рабочих домах. Очень много слепых, об излечении которых следовало позаботиться правительству».

Сын бунчукового товарища (адъютанта гетмана) Василия Петровича Завадовского от дочери подкормия (глава межевого суда) Михаила Ширая, родился в 1739 году в деревне Красновичи, что в Черниговской губернии. Воспитывался в доме дяди Ширая, потом в Орше, в иезуитском училище. Будущий главный финансист Российской империи получил образование в Киево-Могилянской академии и поступил на службу в канцелярию Малороссийского генерал-губернатора П. А. Румянцева-Задунайского. Пришлось П. В. Завадовскому исполнять чуждые его миролюбивой натуре функции боевого офицера во время турецкой кампании. Если его друг Александр Безбородко «понюхал пороху» и зарекомендовал себя при этом достойным воином, то Петр Васильевич изменил духу своих предков, украинских казаков. В 1775 году их обоих граф Румянцев-Задунайский рекомендовал любвеобильной императрице. Безбородко, не выделяющийся ни внешностью, ни манерами, был для Екатерины ІІ длительное время секретарем и канцлером, а вот красавчик Завадовский сразу стал ее фаворитом. Несмотря на его обольстительную внешность, императрица к нему быстро охладела, не исключено, что из-за интриг Григория Потемкина, но при этом от двора его не удалила. Благодаря дружбе с Безбородко, Завадовский стремительно занимал видные посты в администрации, вскоре получил звание сенатора и члена Государственного совета, а в конце царствования Екатерины ІІ управлял Дворянским и Заемным банками. Но почетные звания и прибыльные должности не помогли забыть плотские утехи с императрицей, наградившей своего бывшего любовника обширными поместьями в Черниговской и Могилевской губерниях. Завадовский истинно и преданно любил ее как женщину, отчаянно, вопреки своей хитрости, ревновал ее, что особенно вредило его положению, хотя и не лишало милостей на государственной службе. Но разве могло это утешить влюбленного украинца? Вот он и нашел себя в ненасытном обогащении. Женился он поздно, на 48 году жизни на 19-летней графине Вере Николаевне Апраксиной, дочери жившей у графа К. Г. Разумовского племянницы и «метрессы», графини С. О. Апраксиной. От этого брака он имел сыновей – Александра и Василия, а также дочь Татьяну. Но, несмотря на возраст, любовный пыл его простирался за пределы семьи. Недаром А. В. Суворов причислял его к числу придворных старых любезников, от которых предостерегал свою дочь. Даже после смерти императрицы на Завадовского продолжали сыпаться милости. Павел І возводит его в графское достоинство и награждает Андреевской лентой. Граф становится главным директором банков, заведует медицинской частью, женскими учебными заведениями, куда особенно любил ездить на проверку. Был сенатором. Но неуравновешенному Павлу надоели постоянные упреки относительно мздоимства фаворита его матери. Он в 1800 году подвергает Завадовского опале и отправляет в подаренное ему Екатериной имение Ляличи, на самом севере Черниговщины. Внутренне готовый расплачиваться и держать ответ перед Господом за грехи, Завадовский строит один из самых внушительных храмов в Украине – церковь Св. Екатерины.

Постигая прелести сельской уединенной жизни, граф Завадовский ждал вестей из столицы. Дождался! В день воцарения Александр I вызвал Завадовского ко двору. Император сначала назначил его председателем Комиссии составления законов, а затем, в 1802 году, министром народного просвещения. В этой должности Завадовский сделал и для всего государства, а особенно для милой сердцу Украины довольно много. Было открыто много средних и низших училищ. В Киеве и Нежине гимназии, в Харькове – университет. В Петербурге – педагогический институт. Тогда же был издан либеральный для того времени цензурный устав. В 1810 году граф оставил свой пост и работал председателем Департамента законов Государственного Совета. Завадовский умер 10 января 1812 года в Санкт-Петербурге.

В 1817 году состоялась закладка костела имени Св. Александра вместо сгоревшего деревянного, построенного в 1799 году на Печерске. Постройка его закончилась лишь в 1838 году и служили в нем доминиканцы.

Несмотря на отъезд, Кутузов числился киевским генерал-губернатором. Различные документы, указы Сената, связанные с этой должностью, продолжали поступать на его имя вплоть до назначения его в июне 1809 года на тот же пост в Вильно.

Очень многое связывало знаменитого полководца с Украиной, на чем не мешало бы тоже остановиться, так как десятилетия продолжалось однобокое освещение событий на Украине, где кроме крепостного права и народного гнева ничего не было. Первое боевое крещение Кутузова произошло на Волыни, когда, смело командуя небольшим отрядом, он разбил боровшихся за независимость Отчизны польских конфедератов у Орынина, и также поблизости Овруча. Его военная карьера была стремительной – в 26 лет уже подполковник. Будучи веселого нрава, Кутузов умел подражать любому человеку в походке, манере разговора. На одной пирушке молодец лихо передразнил П. Румянцева, которому при случае не преминули донести. Тот разгневался, и Кутузова направили в армию В. Долгорукова, которому поручили овладеть Крымом и присоединить его к Российской империи. Там 24 июля 1774 года Кутузов едва не погиб. Врываясь впереди войск в укрепленное селение Шумы, он был тяжело ранен. Пуля попала в левый висок и вылетела у правого глаза. Врачи пророчили скорую смерть но, вопреки их мнению и к всеобщему удивлению, Кутузов выздоровел, но лишился глаза. Екатерина II, всегда к нему благоволившая, приговаривала: «Надо поберечь Кутузова», вручая за отчаянную доблесть очередной орден. Потом были длительные вояжи по Европе, где Михаил Илларионович продолжал образование, лечился и удивлял своей жизнестойкостью врачей, которые написали об этом не один десяток статей в специальных медицинских журналах.

Его в 1776 году призвал в Крым Суворов, усмирявший новых имперских подданных – татар, осмелевших при активной помощи Турции. Там Кутузов стал полковником, и с присущими ему ловкостью и удивительным тактом выполнял различные миссии – от военных до дипломатических. Он организовал мирное переселение в Екатеринославскую губернию 20 тысяч христиан – армян и греков. И в 1782 году, во время новых волнений в Крыму не смогли обойтись без Михаила Илларионовича, получившего за эту кампанию бригадира. Через два года, за подобную «усмирительную» деятельность, уже новое звание – генерал-майор.

Во время 2-й польской войны 1792 года, когда некоторые военные стычки проходили вблизи Киева, Кутузов командовал корпусом. Боевой путь подразделения проходил возле Умани, Браилова, Винницы… Его способности проявились и тут во всей полноте, за что он был сполна вознагражден. За усмирение патриотов в сентябре 1793 года Михаил Илларионович получил в награду забранные у поляков богатые имения в Волынской губернии с 2667 крепостными.

После пребывания в должности губернатора в Петербурге 29 февраля 1802 года Кутузова уволили, и он получил разрешение от Александра I отбыть в свои имения. Шестидесятилетний генерал выбрал своим постоянным местом пребывания деревню Горошки, имевшую «наипрекраснейшее местоположение» и весьма плодородную почву. Кутузов поселяется в своих волынских имениях, и его Горошки становятся местом, куда отправляются депеши императора Александра I, откуда ведется управление армиями, губернией, краем. Нельзя сказать, что послания приходили регулярно, так как этот удачливый командующий постоянно участвовал в военных компаниях в разных уголках Европы. Собственностью его был и находящийся поблизости Райгородок. Кутузов и здесь нашел приложение своему неугомонному характеру: каждое утро, несмотря на свою тучность, объезжал верхом свое немалое хозяйство, контролировал на своих полях крестьян, преимущественно украинцев. Причем разговаривал с ними по-отечески доброжелательно. Профессиональный военный ценил своих солдат, которых набирали со всей империи именно из таких «горошек». Кутузов за три года, проведенных на Волыни, построил пивоваренный и селитряный заводы, занимался продажей леса, пеньки, льна, поташа. Не всегда было легко, о чем он и писал: «…Скучно работать и поправлять экономию, когда вижу, что состояние так расстроено; иногда, ей Богу, из отчаяния хочется всё бросить и отдаться на волю Божью».

Основным развлечением служила охота в дремучих окрестных лесах. Долгие зимние вечера коротались за беседами с соседями. Он и его супруга Екатерина Ильинична, урожденная Бибикова, очень любили принимать гостей, что стало основной причиной постоянного стеснения в деньгах. У них было пять дочерей, а сын годовалым был случайно задушен заснувшей кормилицей. В любом обществе – светском в Петербурге или с соседями, волынскими помещиками, в основном поляками, – одноглазый герой войн был незаменим, всегда душа компании. Он, медлительный, прекрасно танцевал, не пропуская случая приударить даже за юными панянками. Публика в Горошках собиралась самая разношерстная, Кутузов никогда не был сибаритом. Постоянно, даже в походах, проводил время за чтением. Нет, не французских романов, а книг различного научного содержания, поэтому собеседников он поражал своими познаниями в различных сферах. 26 мая 1804 года жена из Горошек: «Последнее письмо, мой друг, от 7 мая получила, только пеняю, почему не пишешь о баллоне, кто летал и как?» Дело в том, что прославленный военачальник стоял у истоков отечественного воздухоплавания, которое пытался внедрить в свою бытность киевским губернатором. Соучастником этого, мягко говоря, развлечения, он избрал киевского митрополита, который в своей резиденции на Шулявке, расположившись в прекрасной роще, 21 апреля 1807 года с гостями ожидал у себя прибытия из Дворцового сада воздушного шара. Но ожидания были напрасны – шар не взлетел, вызвав неудовольствие наблюдавшего Михаила Илларионовича. Попытку повторили через месяц – 21 мая. Митрополит устроил запуск уже у себя дома, в самой Шулявской роще, в присутствии Кутузова и великого множества дам. «Пущал шар цесарец». Шар с пилотом, австрийским подданным, поднялся сажен на сто, пролетел около 10 минут и опустился на дороге близ рощи. На территории нашей страны это произошло впервые. Весьма символично, что теперь на месте приземления этого первого пролетевшего над Киевом «аппарата легче воздуха» находится высотное здание Министерства транспорта.

Кутузов почитал духовных писателей, любил встречаться со священниками, но особенно привечал ветеранов. В начале марта 1805 г. он был вызван из Волыни и назначен главнокомандующим армией в борьбе против Наполеона.

Став местечком при Кутузове, Горошки в 1912 году переименовали в честь национального героя. Но через десятилетие Кутузово назвали Володарск-Волынским, это районный центр Житомирской области.

Почему поменяли Кутузово в честь Володарского? Трудно понять причину. Володарский (Гольдштейн Моисей Маркович) никогда в этом населенном пункте не бывал. Родился в местечке Острополье, ныне Хмельницкая область, с 15 лет – в революционном движении. В 1911 году его арестовали и сослали в Астраханскую губернию. После амнистии в 1913 года революционер эмигрировал в США, где работал закройщиком в Филадельфии. (Вот ее бы и переименовать в Володарск-Американский.) Когда США ввязываются в войну и мастер кроя узнает, что увильнуть от призыва в армию, как удалось в России, не получится, он возвращается на родину. А тут февраль 1917 года, и Моисей Маркович в Петрограде становится комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. По дороге на митинг был застрелен эсером. Вскоре после его убийства 21 июня 1918 года Ленин напишет Зиновьеву: «Только сегодня мы услышали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и то вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя… тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовость террора…»

Сегодня даже в России нет населенного пункта, носящего имя Кутузова! Не пора ли вернуть этому симпатичному городку вблизи Житомира имя популярного фельдмаршала, жизнь которого тесно связана с Волынью, Киевом. Вернули в связи с декоммунизацией, старое название – Горошки…

М. Ф. Берлинский родился 7 августа 1764 года в семье священника Севской епархии. Близкие отношения с родителями никогда не прерывались. Образование получил в Киево-Могилянской академии, куда поступил в 1776 году. С Максимом там учились еще два его брата. Во время поступления, при митрополите Гаврииле Кременецком значительно сократили изложение предметов и продолжительность их преподавания, что свидетельствовало о целях приспособить Киевскую академию исключительно интересам местной епархии, и Академия перестала считаться высшим учебным заведением. Лишь с 1786 году, при просвещенном митрополите Самуиле (Миславском) начались реформы и в Киевской академии.

Для подготовки учителей в народные училища в Петербурге создали учительскую гимназию, куда были направлены братья Максим и Матвей Берлинские. Главное народное училище в Киеве было открыто 1 мая 1789 года и размещалось в двухэтажном каменном доме бывшей конторы Ассигнационного банка на Подоле. Как и все общеобразовательные заведения того времени, они создавались под руководством графа Завадовского. Так М. Ф. Берлинский попал в Киев. Но в начале 1789 года учеников не набрали, и Берлинский организовал библиотеку и собрал коллекцию минералов и гербарий. Только через два года Максим Феодорович смог проявить полностью свои учительские способности. Можно сказать, наш герой использовал новейшие приемы преподавания и отдавался образовательному процессу со всей душой. В казенном народном училище продвинулся по службе, и в 1806 году произведен в коллежские асессоры. Киевское училище 5 ноября 1809 года преобразовано в гимназию, но Берлинский уже учительствует в Академии. В 1800 году составил учебник отечественной истории для учащихся, и это стало первым его литературным трудом, появившимся в печати – «Краткая Российская история для употребления юношеству, начинающему обучаться истории, продолженная до исхода ХVIII столетия. Сочиненная в Киеве учителем Максимом Берлинским» была воспринята, как «классическая книга», то есть учебник. По свидетельству ректора Иакинфа Логановского, преподавание М. Берлинского «делает честь Академии своим трудом». Внимательно прослушав курс у Максима Феодоровича, который впервые применил совмещение гражданской и церковной истории, студент получал возможность выйти знающим и развитым учителем семинарии.

Берлинский в 1-й гимназии читал по совместительству логику и общую грамматику, а также вел курс естественной истории и сельского хозяйства. И здесь его деятельность имела только положительные отзывы. Директор гимназии Петров относился к нему с полным доверием и, не желая вникать в детали жизни подведомственного учебного заведения, предоставил Берлинскому право решать всё самому. В результате в 1833 году он был назначен инспектором гимназии. Усиление надзора как за учащимися, так и за преподавателями было не по нраву кроткому Берлинскому, и он через год оставил эту должность, но не прекратил служебную деятельность. Под председательством Берлинского доставляли из Кременецкого лицея в Киевский университет одну из лучших в Европе библиотек, а также прекрасно подобранные ботанические коллекции. Громадные пальмы, растущие и сейчас в пальмарии, привезли из Кременца попечением Максима Феодоровича. Кроме этого, на правление, которое возглавлял Берлинский, были возложены все обязанности по организации учебного процесса от найма помещений для аудиторий до организации бытовых условий казеннокоштных студентов.

Была ли у нашего героя частная жизнь? М. Ф. Берлинский женился в 1795 году. Жена его, Анна Петровна, происходила из знаменитого рода кондитеров Балабух. У них был сын Иван и три дочери, в которых родители души не чаяли и, по признанию писателя В. Измайлова, Максим Феодорович мог бы пожертвовать ради них своей славой литератора. Материальное обеспечение у него было небольшим. Безумно влюбленный в ботанику, имел на Клове сад, который самозабвенно культивировал.

Главным для Берлинского было познание Киева. Не только каждый житель считал его самым большим ученым города, но и приезжие. Все интересующиеся историей Матери Городов приходили к нему. Максим Феодорович, исполняя в единственном лице «экскурсионное бюро», водил по Киеву и рассказывал о нем. Склонность к сочинительству была природная. С ним любили встречаться, давали читать рукописи все, кому не чужда была история Украины и ее Святого города. Это ректор Академии Ириней Фальковский, директор Киевского училища Петр Симоновский, известный библиограф, канцлер и увлеченный библиофил Н. П. Румянцев, митрополит и церковный историк Евгений (Болховитинов) и многие другие. С него началось планомерное изучение истории нашего города. Самый обширный и знаменитый труд М. Ф. Берлинского: «Историческое обозрение Малороссии и города Киева, содержащее в себе происшествия и перемены, случившиеся в сей стране от древнейших времен до начала ХIХ века». На этот труд он потратил восемь лет и отправил его для издания в Петербург. Император Александр І, понимая значение этого описания Киева, дал 500 руб. Но рукопись была большая, и на ее издание нужно было не менее 2 тысяч, поэтому в 1820 году, при содействии Н. П. Румянцева выходит только «Краткое описание города Киева». Полный текст затерялся и был найден Л. А. Пономаренко в конце 1960-х годов. Издана была первая часть труда в журнале «Киевская Старина» с текстом в конце: «Далі буде». Этого «буде» пришлось ждать более 20 лет, а издательству «Наукова Думка» после этого не рекомендовали печатать книги по истории. Следующий научный труд Берлинского – «Топография Киева с означением и древностей»; книга затерялась в Петербурге и до сих пор не найдена. Большой интерес представляет дневник Максима Феодоровича, который он вел до того, как ослеп. Умер на руках у одного из лучших киевских врачей Бунге 6 января 1848 года и погребен на Байковом кладбище. Читая его дневник, понимаешь, как спокойно, в труде и молитвах, в заботе о ближнем прошла его жизнь. Он не только готовил будущих священников, но и сам, являясь светским лицом, «пел на клиросе», писал и произносил проповеди, был церковным старостой. В том же духе воспитывал своих детей. Никогда мы не должны забывать, что М. Ф. Берлинский был первым историком и археологом нашего славного города. Вечная память этому скромному труженику!

Прощай, милый мой мудрец, сердечно радуюсь твоим занятиям. Не охлаждайся, они всякой жизни придают высокое значение (откуда вынеси тебя Бог поскорее). Только я не разумею здесь Полемических Памфлетов, Критик и Антикритик. Виноват, хотя ты за меня подвизаешься, а мне за тебя досадно. Охотно так ревностно препираться о нескольких стихах, об их гладкости, жесткости, плоскости; между тем тебе отвечать будут и самого вынудят за брань отплатить бранью. Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тех, которые от души желают, чтобы отечество наше оставалось в вечном младенчестве!!!

Прощай, люби меня. И пиши прямо в Тифлис на имя военного губернатора Романа Ивановича Ховена. Твой адрес пребеспутный: что такое ваш монастырь Георгиевский и Тверская без означения дома, чей он?»

В. К. Кюхельбекеру писал А. Одоевский: «На днях получил я от Грибоедова письмо из Киева; он, видно, в хорошем расположении духа… и восхищается киевскими древностями».

Упомянутые: А. Н. Верстовский – знаменитый композитор, автор известной оперы «Аскольдова могила»; Ржевуский Генрих Адамович – писатель-беллетрист, дружил с Бальзаком. О семействе Муравьевых расскажу ниже.

Следует отметить, что еще до приезда к нам Александр Сергеевич интересовался историей Киевской земли. Можно предположить, что город ему показывал Максим Берлинский, а святыни – митрополит Киевский Евгений (Болховитинов). О неподдельном интересе Грибоедова к нашим достопримечательностям свидетельствуют впоследствии изъятые жандармами из его дорожной библиотеки книги: «Описание Киево-Печерской Лавры» митрополита Евгения, «Краткое описание Киева» М. Берлинского (не исключено, что с дарственными надписями), а также «Киевские святцы». Всё это – дань внимания поэта к киевской старине.

Но не это было причиной ареста Грибоедова и пребывания под следствием четыре месяца, а его непосредственное знакомство со многими декабристами. Любопытно отметить, что члены Следственного комитета интересовались подробностями пребывания Александра Сергеевича в Киеве, считая, что он передавал «южанам» письма от К. Рылеева или «Катехизис». В нашем городе с Грибоедовым постоянно и по-дружески встречались Сергей и Артамон Муравьевы, М. П. Бестужев-Рюмин, находившийся здесь в карауле с батальоном Полтавского пехотного полка, а также князь С. П. Трубецкой, служивший при штабе 4-го корпуса. Произошло даже мимолетное знакомство с Сергеем Муравьевым-Апостолом.

У киевских декабристов одно время была идея привлечь Грибоедова в тайное общество, но вскоре выяснилось, что поэт по личным обстоятельствам далек от политики. Грустное настроение в то время не покидало Александра Сергеевича, и он, словно убегая от самого себя, пробовал отвлечься в постоянных передвижениях. Больше всего времени проводил Грибоедов с Артамоном Муравьевым, который прибыл в Киев из Волыни навстречу своей супруге, ехавшей из Петербурга. Они остановились в «Зеленой гостинице», принадлежавшей Лавре. Супруги, вместе с Грибоедовым, избравшим эту гостиницу, совершали вечерние моционы по немногочисленным, замощенным еще при Кутузове киевским улицам. Здание гостиницы-трактира разобрали в конце ХІХ века, вместо него построили трехэтажный кирпичный дом, там сейчас милиция.

На Кавказе жандармам не удалось доказать причастность Грибоедова к «Тайному обществу». Сергей Муравьев-Апостол свидетельствовал: «Я с ним (Грибоедовым) тут (в Киеве) познакомился таким образом, что он знает, что я Муравьев, а я – что он Грибоедов. Он не член наш». То же показывал и Грибоедов, говоря, что Муравьева он видел у Трубецкого и расстался с ним едва знакомым. Наконец, и Трубецкой отмечал в своих показаниях, что Грибоедов «не являл себя за члена тайного общества». Благоприятные свидетельства декабристов и отсутствие прямых улик способствовали скорому освобождению поэта, хотя дознание проходило в трех местах: Петербурге, Киеве и Тифлисе.

Позже Александр Сергеевич не раз вспоминал Киев. Так, в 1826 году в статье «Загородная поездка»: «Родные песни! Куда занесены вы со священных берегов Днепра и Волги?» О пребывании Грибоедова в нашем городе мало воспоминаний. Зато его пьеса «Горе от ума», распространяемая в списках, всегда привлекала читающую публику губернского города. На сцене комедия появилась сравнительно поздно – вследствие цензурного запрета, продолжавшегося в провинции и после сценической постановки пьесы в 1831 году в Петербурге. Два действия ее продемонстрировали в киевском Благородном собрании в 1850 году, а полностью – лишь в 1859 г. (при содействии профессора А. И. Селина) в актовом зале университета Св. Владимира.

Трагична судьба поэта. А. С. Грибоедов защищал интересы своего отечества и был зверски убит фанатиками-мусульманами. Как хочется вслед за супругой поэта Ниной Чавчавадзе повторить: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя?!»

9 сентября 1803 года открывается постоянный, хоть и деревянный, театр (на нынешней Европейской площади). Вначале он не пользовался хорошей репутацией. И. Долгоруков пишет: «Театр хоть и есть в Киеве, и снаружи хорош и велик, но за недостатком актеров в нем игры нет. На одни только контракты наезжает какое-то иноплеменное сборище скоморохов и что-то представляет; роскошь и мотовство более, нежели вкус к театру, его наполняют». В акустическом отношении театр был удачен. В нем было 2 яруса лож (32), кресла и партер, амфитеатр и галерея, всего на 470 мест. Актеров не хватало, антрепренеры часто менялись, преимущественно это были содержатели польских трупп, которые продержались до восстания 1863 года. При этом шли русские и украинские пьесы («Украинка или волшебный замок»). Одно время представления ставила украинская труппа помещика Ширая. В 1821 году приехавший из Полтавы М. С. Щепкин содержал театр. В этот период преобладали произведения романтического направления: Шекспир, Шиллер, Мольер, Расин, Скриб, но особенно популярны были пьесы Коцебу. Кроме этого ставились пантомимы, балет и интермедии.

Афиши печатали на польском, реже на русском языке. Это было вызвано преимущественным участием в общественных делах и экономических сделках польского дворянства. По официальным донесениям, в театре тишина соблюдалась редко, часто сидели в шапках, а в связи с отсутствием благопристойности публика от посещений уклонялась. Во время Контрактов два раза в неделю давались балы в Контрактовом доме, куда поляки являлись в «народных костюмах» и танцевали мазурку в шапках. Довольно часто происходили их ссоры с русскими офицерами. Как замечает Вигель: «К счастью, до поединков не доходило. Фенш, разумеется, держал сторону поляков и офицеров сажал под караул».

В 1811 году в Киеве побывал роялист, гр. де-Легард, оплакивающий прошлое и предпочитавший Франции, где господствовал «узурпатор», чужие края. Он и описал бал губернатора: «Сады были иллюминированы до самого низа гор и в чащах деревьев спрятаны были хоры музыки, которые сообщали этой прекрасной ночи какой-то волшебный колорит. За несколько дней были разосланы гонцы дамам, которые почти все по деревням. Генерал открыл бал с одной из прелестных особ, которую я видел в жизни, госпожой Давыдовой, рожденной Аглаей де-Грамон». Это о ней написал А. Пушкин «К Аглае», когда гостил в Каменке.

Почтенные старожилы, описывая Киев в XVIII веке, мало вспоминали свои скудные развлечения, которыми естественно наши сограждане были не особенно разбалованы. По сообщению И. Ф. Тимковского, дяди Михаила Максимовича, киевляне искренне радовались появившемуся на ярмарке чудаку из Белоруссии, одетому арлекином, с высокой и пестро окрашенной жердью и большим колокольчиком наверху, который нес всякую ахинею, время от времени ударяя жердью о землю. Толпы зевак собирал чудный астролог и предсказатель, занявший большой дом в переулке возле Свято-Духовской церкви. Он ежедневно появлялся на просторном крыльце, восседая в каких-то необычных креслах, в затянутом наглухо костюме до колен, в золотой островерхой митре, на его шее красовался зодиак. Со всех посетителей он обязательно взымал плату, взирая на особу и в зависимости от просьбы, а потом вводил в темную комнату, освещаемую семисвечником, совершал свои мистические обряды. Особенную славу среди киевских обывателей сей кудесник получил благодаря своим навыкам в физиогномике и хиромантии. Раскладывая карты Таро, он загробным голосом вещал о будущем, чем приводил местных дам в душевный трепет, а барышень доводил до глубокого обморока. Пробыв три недели и почувствовав неприкрытое возмущение местного духовенства, сбежал к себе на родину в Венгрию. Скорее всего, считает Тимковский, он был цыганом.

Всегда, особенно во время Контрактов, большую часть досуга занимала игра в карты. Во время массовых торговых сборов бывали случаи, когда помещики проигрывали всё, что получали за урожай. Михай Чайковский засвидетельствовал это «бешеное время» в своих «Воспоминаниях». Уехать с Контрактов было значительно труднее, чем там появиться. Его высказывание стало крылатой фразой: «Варшава танцевала, Краков молился, Львов влюблялся, Вильно охотилась, а старый Киев играл в карты и, ввиду этого, перед возрождением университета забыл, что он предназначен Богом и людьми быть столицей всеславянства».

Бал. Худ. И. Прянишников, ок. 1884 г.

Александр I, по вступлении на престол, издал указ «Об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». На этом основании всех уличенных в азартных играх приказано было брать под стражу и отсылать в суд.

Сведения о преобладании какой-либо национальности среди артистов отсутствуют, а представления велись на французском языке труппой актеров, выписанных графом Левашовым из Парижа. На этом языке ставили спектакли и любители. Концерты давались в Контрактовом доме и привлекали многочисленную публику. Там же бывали общественные балы. Каждый год Контракты открывались утром – молебствием с процессией, а вечером – большим балом дворянства в честь генерал-губернатора. Жизнь в Киеве была дешевой, роскошь в убранстве домов и экипажей отсутствовала. Дамы одевались просто, но со вкусом, только на больших балах, на исходе сезона, появлялись в богатых туалетах с драгоценными камнями. Красавицами считались: девицы Муравьева, Астромова, Гинц, Швейковская; дамы: Писарева, графини Илинская, Ржевуская, Понятовская… Студенты присутствовали на всех собраниях и пользовались вниманием как хорошие танцоры и любезные кавалеры.

Генерал-губернатора Левашова на посту сменил граф Гурьев. И при нем киевское общество было немногочисленное. Бутурлин пишет: «В то время при губернаторе состоял полковник П.И. Голубцов и Звягинцев, муж одной из тамошних красавиц. Жили довольно открыто Трощинские. Его супруга была урожденная Кудрявцева, добрейшее создание, хотя собой не хороша, но имела неудачное поползновение быть певицею итальянских арий… Другой гостеприимный дом был князя С.Д. Кудашева, женатого на графине Шуазель-Гуфье… Общество собиралось также у графини Бержинских. Он был поляк и меломан на скрипке, а она урожденная княжна Е.А. Долгорукова. Екатерина Андреевна имела брата – ставшего потом московским ген. губернатором. Гражданский губернатор был только что назначенный Переверзев, вопреки ходатайству графини Е.П. Гурьевой доставить это место ее обычному партнеру в карту П-ну. Евдокия Петровна – дочь графа П.А. Толстого… Была она оригинального и игривого ума, не стеснялась высказывать во всеуслышание, что приходило ей в голову. Например, при людях показывать свое нерасположение к супругу».

Польский элемент играл на Киевщине по-прежнему немаловажную роль. Губернским предводителем, два раза в неделю устраивавшим у себя вечера с роскошно сервированным ужином, был камергер граф Тышкевич, который, по словам Чайковского, во время восстания 1830 года показал себя успешным военачальником, а у Наполеона был одним из способных офицеров. На Липках жили: уездный предводитель дворянства Л. О. Понятовский; граф Януш Илинский, впоследствии сенатор – ярый меломан, посвятивший папе одну из своих оркестровых месс, владелец поместья Романова (Roma nuova), где отец начал строить огромный костел, подражая собору Св. Петра; семья Маршицких, имевшая также открытый дом; Густав Олизар, владелец Коростышева, после долгих перипетий поселившийся в Киеве. Он был крайне забавен в обществе, смешил своими анекдотами и, кроме того, умел необычно рвать бумагу и без помощи ножниц изготовлял всякие фигуры животных и деревьев. Жена его восхищала своим пением, усовершенствованным в Италии. Сюда наезжали родственники Понятовских, известный ловелас Дзиаконский с женой, урожденной Пржездецкой, вечно хандрившей и лечившейся у известной ясновидящей… Но звездой всего киевского общества была Эвелин Ганская.

Киевские помещики владели (по данным 1856 года) более 3/4 земли губернии и более 2/3 всего населения. Чиновники так же в большинстве были поляки. Богатые помещики жили более за границей или в Варшаве и отдавали свои имения в аренду. Пребывая в ополчении, И. С. Аксаков писал: «В Киеве польский элемент еще очень силен».

Дачная жизнь общества только началась, но любимые места остаются те же. Еще в 1851 году «Москвитянинъ» писал: «Киевляне часто отправлялись (летом) по вечерам на луг Днепра и весело проводили там время за шумным чаем, в обществе близких знакомых». Одним из первых дачных мест считается урочище Кинь-грусть. По легенде его назвали так побывавшие там Екатерина и Потемкин. Смело утверждаю, что легенда лишена основания. Дача Кинь-грусть вначале принадлежала генералу Бегичеву, у которого ее купил П. Я. Лукашевич. Последний построил вместительный дом, поселил несколько семей крестьян и с 1838 года стал там жить постоянно. Превосходный сад, обилие цветов и фруктов, обширный пруд, домашний оркестр, хороший стол и радушие хозяев часто привлекали гостей. Потом по завещанию дача перешла к Гинцам. В середине ХIХ века дача Кинь-грусть принадлежала графу Кушелеву-Безбородко, а соседняя – М. П. Добринскому. Кроме того, киевляне стали селиться на дачах в Китаевской пустыни. Вокруг Киева находилось несколько сел и урочищ, которые служили местами прогулок: Борщаговка, Выдубичи, Китаево, Голосеево. Среди них – Межигорье с фаянсовой фабрикой и источником, называемое «звонками» от звука струй, падавших некогда «на металлический грунт». Конча-Заспа тогда еще не вошла в моду, как в конце 2-го тысячелетия. «Киевская Старина» за 1892 год описывает безудержные народные гулянья в Шулявской роще 1 мая, сопровождавшиеся обыкновенно полицейскими облавами. И не из-за политики, упаси Боже, а за пьяные дебоши! Как-никак в ночь с 30 апреля на Киевских Лысых горах, а их было несколько, собиралась нечистая сила, чтобы отрапортавать главарям о своих «достижениях».

В городе в предреволюционные годы любимым местом для гуляний служил Царский (Государев) сад, куда съезжался киевский beau monde. Тогда можно было увидеть одновременно почти всё общество: изящные шляпки, обворожительные личики, которыми всегда славился мой город.

По утрам в Царском саду пользовались лечебными минеральными водами, а по праздникам в его верхней части играла музыка, посему сюда спешили все жители, «не исключая и более отдаленного Подола». Позднее появился и Ботанический сад.

Особо популярны стали пикники, загородные гуляния и поездки на пароходе в Китаево и Межигорье. Первоначально контора пароходства заведовала двумя судами, которые делали по два рейса в течение навигации на 700 и 500 верст, ограничиваясь подвозом камня для крепостных укреплений. В 1851 году прибыли еще два парохода бельгийской постройки – «Опыт» и «Труд». Они превосходили по быстроте хода и изящности отделки 12 пароходов, курсировавших по Днепру и принадлежавших польской компании, утверждавшей: «Замечательно, что они из Варшавы прибыли в Киев водой». Карлгоф вспоминает: «Шумное веселье наше встревожило безмолвие уединенной обители; мы видели, как из засадных мест благочестивые иноки посматривали на веселье сынов мира сего. На обратном пути, при свете луны, устроились танцы, и днепровские русалки могли бы, если бы захотели, полюбоваться на грацию своих земных сестер». Далее прибавляет: «По-моему, ни берега Рейна, ни Эльбы, ни Дуная не могут сравниться с Днепровским прибрежьем, начиная от Подола до самой Китаевской пристани».

К услугам киевлян было два клуба – дворянский (с 1838 года) с определенным уставом и многолюдный купеческий в Контрактовом доме. Театральную жизнь не описываю, так как это достаточно освещено, а вот развлечения прошлого никто не вспоминал. Гастроли знаменитостей проходили большею частью во время Контрактов, когда можно пожинать деньги и славу. Являлись такие ученые как Леммергард (1851), фокусники и шарлатаны, в числе последних привлекал внимание один француз, показывающий «ученых блох», возивших маленькие пушки, экипажи и т. п. и обиравший вчистую зевак…

Нельзя не остановиться на малоизвестном высказывании И. С. Аксакова: «Как хорош Киев, как я люблю этот город. Несмотря на осень (деревья, кроме тополей, почти все пожелтели, а многие и совсем обнажились), на холодную и ветреную погоду, любуешься им беспрестанно». Далее писатель сообщает о приеме ополчения, о вечере у княгини Васильчиковой: «Вечер наискучнейший, не то что светский раут, а генерал-губернаторский – вечер подчиненных у начальника»; об обеде, данном в университетском зале для офицеров четырех дружин от дворянства: «Князь Васильчиков сказал речь на тему „Москва в Киеве“, но сбился немного, и вышло у него, что предки наши ополчались по примеру нашему; это наидобродушнейший человек в мире, конечно фразы пересыпались обычными его „стало быть“». Побывав затем в провинции, Аксаков набросал длинное письмо, посвященное состоянию края и населения: «Как бы там ни рассуждали, а инвентари здесь, по моему мнению, истинное благо». Он отмечает, что поляки хорошо встречали ополченцев и прибавляет: «Поляки вообще люди довольно образованные, получают и читают иностранные газеты и в этом отношении останавливаться у них довольно приятно». Делает он и общее замечание: «Народ русский, т. е. малорусский, угнетен жидами и польскими панами; поляки угнетены правительственными лицами и все угнетены роковою чепухой современной всероссийской жизни».

Во время Контрактов зримо присутствовала бытовая сторона, всецело отражавшаяся на населении. Польском – более культурном и еврейском – посредническом, в роли хорошо известного фактора по всем делам и услугам от найма квартир для «ясновельможного» панства. Сложились своеобразные легенды о польских вельможах, привозивших по несколько бочек золота и серебра, не торгуясь в магазинах и за квартиру. В торговых походах за паном ходил человек с мешком и платил по запросу, не заботясь о сдаче. Любопытны сцены приезда поляков в Киев и посредничество факторов-евреев, которые помогали даже в составлении браков, учитывая всё, в первую очередь, болтливость хозяев. Жизнь общества текла без изменений, что в Киеве, что в Одессе, как весь ХIХ век, так и после, вплоть до «залпа Авроры». Приезжие преимущественно останавливались на Подоле, а кто желал подешевле – за Канавой, но также в Старом городе и на Крещатике. Хорошо описал это Аксаков: «В городе мимо меня часто ездят экипажи разных польских помещиков, почти все графы (впрочем, кто в Польше не граф): лошади в краковских хомутах, в шорах, передние лошади бегут одни без форейтора, кучер с длинным бичем, словом упряжь такая, как и за границей».

В 1845 году в городе существовало всего 6 гостиниц и 29 постоялых дворов, в том числе 2 еврейских. Притом только две считались лучшими: при «Заведении минеральных вод» и «Лондон» на Печерске, а позже – открытая двумя служащими Виньоля, строителя Цепного моста, – «Английская». Она долго считалась особой в городе – на углу Лютеранской и Крещатика. Кондитерских имелось 6, кофеен – 2, трактиров – 16, рестораций – 1, харчевен – 4. Лучшими, привлекавшими публику, назовем трактиры Бурхарда, Круга, Каткова – последний – на Подоле, у Братского монастыря. Любимым студенческим погребком считался расположенный в стене Братского монастыря: веселая компания могла при недостатке денег заложить университетскому эконому до получки вещи, чтобы получить красное вино и жуковский табак с исполнением неизменного гимна:

Gaudeamus igiturJuvenes dum sumus!Post jucundam juventutemPost molestam senectutemNos habebit humus! etc.[2]

Там и сейчас питаются и проводят время студенты Киево-Могилянской академии.

С первых лет своего существования Контракты становятся центром хлебной торговли и вообще всех сделок по сельскому хозяйству. С возвышением Одессы как хлебного рынка, значение Киева в этом отношении ослабело, зато эту роль и надолго стал играть сахар. В период Контрактов Подол становился средоточием городской жизни. Оживленной становится площадь перед Контрактовым домом. Паны, шляхта, купцы, крестьяне, чиновники, лошадники, балагулы, ксендзы, священники, военные снуют взад и вперед. Кроме польского, русского, украинского языков и идиша можно услышать немецкий, армянский, татарский… Съехавшиеся организуются в компании и снимают целые дома – так дороги квартиры. Пустующий целый год Контрактовый дом наполняется купцами, товарами и покупателями. Туда беспрестанно подъезжали кареты, дормезы, сани. Лицевая сторона дома, четыре огромные колонны, поддерживающие фронтон и все стены облеплены всякого рода объявлениями: «Флери, дантист и фабрикант безвредных румян», «Жорго, изобретатель нового душистого мыла и краски для седых волос», «Матиас, владелец одеколона и албанского табаку» и тому подобное. Определенные лица предлагали свои услуги с обезьянами, мопсами, белым медведем, попугаем, решающим самые трудные житейские проблемы. Концерты знаменитостей, еврей, играющий на деревянной гармонике оперу Вебера, водевиль Скриба, кухмистерскую Чоко… Предлагаются устрицы, анчоусы, опытная горничная, товары, имения… Фирмы «Фраже» и «Норблинъ и бр. Вернеръ» привозили серебро, Марсикани – раскрашенные литографии, Миклашевский – фарфор, Губкин – массивные серебряные изделия. В 1842 году особое внимание посетители обращали на бумажные печи Карелина, имевшего посредников в Киеве. Далее следовали старавшиеся иметь постоянные места торговцы казанским мылом, тульскими самоварами… Кавказские ковры, персидские ткани, книжная торговля Щепанского из Бердичева, русские книги Литова… На верхнем этаже Контрактового дома приезжавший итальянец ежегодно выставлял значительное количество картин и эстампов, нередко большой ценности. Около магазина Гайдукова обыкновенно толпился прекрасный пол, привлекаемый демонстрированием модных новинок. Часть магазинов помещалась в частных домах. В доме Киселевского располагался магазин Шафнагеля, приезжавшего из Бердичева и опустошавшего карманы различными диковинками: играющими табакерками, бронзовыми изделиями и т. п. Были здесь также роскошные меха, бархат, лионские шелка, кружева, индийские шали, зеркала, фарфор… В том же доме соперничали с ним магазины Матиаса, Кони, Любе, Минтера и Матье. Можно было встретить раззолоченные вывески с надписями подобного рода: «Magasin de Moshko Bisk», «Magasin de Ryfka»…

Контракты считались своего рода школой светской жизни. На них привозили барышень для устройства матримониальных дел. Балы отличались обстановкой и роскошью в нарядах. Для более веселой компании подходил ресторан Белло из Бердичева. Здесь гостей услаждали пением арфистки и здесь же происходили вакханалии, на которых вино лилось рекой, и спускались в карты целые имения. Игра становилась основной причиной многих приездов. До нашего времени сохранились имена наиболее заядлых картежников. Но зачем они нам? Разве что вспомним гениального композитора Ференца Листа, нередко за ночь спускавшего свой гонорар. Один из его счастливых соперников был студент Котюжинский. О Контрактах писал Оноре де Бальзак, Крашевский в «Волшебном фонаре», Корженевский в повести «Эмерит». Упоминает о них Мицкевич в «Пане Тадеуше».

Несмотря на благоприятный климат, на красоту местоположения, на удовольствия светской жизни сравнительно с другими городами империи, Киев не удовлетворял тех, кто успел близко познакомиться с обстановкой и условиями быта западноевропейских городов. Селецкий, возвратившийся сюда в 1840-х гг., нашел Киев «скучным и безлюдным». А спустя 15 лет другой путешественник: «Крещатик, которым так гордятся киевляне, показался мне ужасно невзрачным. Что особенно поражало мой взор, привыкший видеть западноевропейские города, присутствие дерева в городских постройках. Так вот в каком городе придется нам жить! – подумалось мне, забывшему, каким великолепным казался мой Киев, когда я приехал в 1850 г. поступать в университет». Но это частное мнение, а Н. А. Ригельман: «Общество киевское это ни то, ни се, но в замене есть разнообразие, которое вряд ли можно встретить в каком-нибудь из провинциальных городов, тут есть люди, в особенности женщины, очень образованные и даже довольно милые; есть нечто вроде красавиц. Наконец, есть добродушные и милейшие своей патриархальностью малороссиянки. Потом есть клуб, а главнейшее есть – университет, в котором не без хороших голов, хоть и зарытых в хлам».

В домашней жизни главную роль играли вечера, сопровождавшиеся обычными развлечениями, изредка литературными беседами, а в основном танцами и картами, продолжавшимися до утра. Это было характерно не только для Киева, но и для всех городов. Солтановский в своих записках об учителях: «Никто наукой не занимался, никто не следил за своим предметом. Играли учителя в карты главным образом потому, что другого развлечения не было. Литературные и музыкальные вечера или просто собрание знакомых и сослуживцев, если только происходила картежная игра, никого не занимали. Траутфеттеровские в Киеве бутерброды тоже сопровождались игрой в карты». Но в большинстве люди жаловались на юдоль скуки и скорби, царящие в Киеве. Так в 1838 году Максимович писал Погодину: «Стосковалась душа моя по Москве белокаменной; вот уже редкий день пройдет, чтоб я не задумался: как бы посмотреть Москву. Киев прекрасен, но более прошедшим, лишь для воспоминания. Настоящее в нем надоело». Но за 16 лет мало что изменилось. «Хочется мне переселиться в Москву, не для службы, для которой уже изветшал я, а для того, чтобы дожить век в мирном кабинетном труде, в той атмосфере, где мне лучше, как писателю и как человеку… Киев хотя и родной мне, но, выросши в Москве, я не сроднился с ним для моей жизни… Люблю его святыню, старину и природу, но как посетитель и богомолец, а не как житель и труженик».

Итак, с благословения Пушкина и при его участии началась на этот раз новая, литературная слава Надежды Дуровой. А ведь недавно этой мужественной женщине казалось, что жизнь прошла, остались только воспоминания о героической молодости, боевых походах с товарищами по уланскому полку, овеянные значительными событиями войны с наполеоновской Францией, встречами со знаменитыми полководцами Кутузовым и Ермоловым. У одинокой женщины, проживавшей в Сарапуле, где она поселилась, уйдя в отставку в чине штабс-ротмистра, пенсия была небольшая, несмотря на боевые ранения. Одиночество и скука заставили ее взяться за перо и написать воспоминания. Решительность никогда не покидала Надежду. Тем более, ее брат Василий Андреевич, администратор этой местности, был знаком с Пушкиным по Кавказу и порекомендовал сестре направить рукопись поэту. Что она и сделала. Да, отчаянности в поступках Надежды Андреевны хватало. В 1806 году она, оставив мужа и сына Ивана, переодевшись в мужскую одежду, пристала к казачьему полку, проходившему поблизости: «Я взяла лишь свою собственную свободу. Драгоценный дар неба». Эту смелость и решительность и увидел в ней Александр І, когда в 1807 году вызвал к себе на собеседование после жалобы ее отца. Выслушав Дурову и войдя в ее положение, император дал указание зачислить Надежду корнетом Мариупольского гусарского полка под именем Александр Васильевич Александров – в свою честь. Всё это мы узнаем из «Записок» Дуровой. Как они появились в печати – тоже непростая история. Пушкин, как только получил их, даже не читая, немедленно вознамерился издать. Он предвкушал коммерческий успех этого издания. Отзывчивость самого кумира вызвала радость Надежды Андреевны, но при этом у нее возникли некоторые опасения. «„Записки“ были написаны не для печати, – пишет она Пушкину, – я доверяю Вашему разуму, представляю их Вам, какие они есть, без изменений и правок». Но Александр Сергеевич не смог их выдать вовремя. Нетерпеливый автор потребовала возвращение «Записок», поручая их издание своему родственнику И. Г. Бутковскому. Они выходят отдельной книгой в 1836 году под названием «Записки кавалерист-девицы». Пушкин, который мог и обидеться на такое поспешное решение Дуровой, тем не менее, откликнулся небольшой, но восторженной заметкой в своем «Современнике»: «Читатели без всяких сомнений оценили очарование этого искреннего рассказа… (где) страстная героиня описывает наинеобычайнейшие события. Ожидаем появления последующей части потому, чтобы подробно познакомиться с книгой, прекрасной во всех отношениях».

А. С. Пушкин. Худ. О. А. Кипренский, 1827 г.

Читая «Записки кавалерист-девицы», выдержавшей несколько переизданий четыре десятилетия назад, находишь немало свидетельств того, что Дурову многое связывало с городами и селами Украины. В 1988 году в очередной том «Української літературної енциклопедії» я принес несколько статей. О Дуровой материал не брали: мол-де у нее только литературное описание Украины, а этого для публикации мало. Поместили лишь после моего сообщения, что она «родичка Мельхосодека Значко-Яворського». Может, поэтому у этой странной женщины и проявилась любовь к своей родине? Во всей справочной литературе место рождения Н. А. Дуровой не указано. Почему? Дело в том, что составители просто не читали ее записок, а в них четко указано – Киев! Вот так, используя «Записки кавалерист-девицы», продолжим наш рассказ. Как принято, начнем с родителей. «Моя мать, урожденная Александровичева, была одной из наилучших девиц в Малороссии. На пятнадцатом году ее жизни женихи гурьбой выстроились в поисках ее руки. Среди этой толпы сердцем моей матери завладел гусарский ротмистр Дуров». Родители Надежды Андреевны, как свидетельствует «Малороссийский гербовник» Владимира Модзалевского, жили в Черниговском наместничестве. Они были категорически против брака дочки с малообеспеченным гусарским офицером. События развивались, словно по сюжету авантюрного романа. Пришлось Андрею Васильевичу украсть невесту и повенчаться в первом попавшемся черниговском селе. «Оттуда сразу поехали в Киев, где квартировался полк Дурова». Любопытная подробность: разгневанный отец послал вслед бежавшей дочери проклятие, которое ему пришлось снимать неистовыми поклонами в Киево-Печерской Лавре.

После рождения Надежды «прошло четыре месяца, когда полк, где служил отец, получил приказ идти в Херсон: поскольку это был домашний поход, то он взял семейство с собою». Надежда и тут проявляла свой характер, громогласно вереща в карете. Молодая мать, не выдержав этого постоянного плача, в сердцах выбросила дочку из окна. Подскочивший к упавшей на землю малютке отец поднял ее и гневно высказал своей супруге, что «Бог не простит ей этого злодеяния». После этого прискорбного случая воспитанием девочки занимался адъютант отца Астахов. Понятны последующие поступки нашей героини, если ей с детства больше всего нравились блеск размахиваемой сабли и щелканье курка пистолета. До 1789 года, когда Андрей Дуров добился должности городничего в городе Сарапуле Вятской губернии, Наденька росла и воспитывалась в условиях походной жизни гусарского эскадрона, которым командовал ее отец. Годы шли, милая сердцу походная жизнь закончилась. Нудный размеренный быт надоел, поэтому Надежда в 1801 году выходит замуж за сарапульского чиновника В. С. Чернова. Бедняга даже не мог представить, какая супружеская жизнь его ожидает. Но страдать ему пришлось недолго: через три года Надежда Дурова бросает его и ребенка. У отца-городничего, так и не смирившегося со странностями дочки, она проводит два года, а в 1806 году, переодевшись казаком, догоняет полк, стоявший постоем в Сарапуле. Без особых трудностей, назвавшись сыном помещика Александром Васильевичем Дуровым, девица вступает в полк. Оставаясь постоянно безусым юношей, она не могла служить долго в одном подразделении, поэтому вскоре меняет место службы, но под другой фамилией – Александр Васильевич Соколов. Тут ее и нашел отец. Казалось, после этого военная служба для сумасбродной дамы закончилась. Но не тут-то было! За это время Дурова, то бишь улан Соколов, совершил в заграничном походе подвиг. Россия воюет с Наполеоном. В Прусской кампании Дурова участвовала в кровавых сражениях при Гутштадте и Гейльсберге. Однажды «кавалерист-девица», выполняя задание по доставке военного донесения, храбро вступила в сражение с четырьмя вражескими всадниками и спасла жизнь раненому ими офицеру. За это полагается медаль, но вместо нее пришло разоблачение. Александр І, до которого дошла жалоба отца, захотел поближе познакомиться со столь необычным воином, а узнав о ее геройстве, наградил Дурову Георгиевским крестом, вернул в армию в звании корнета и дал денежное вознаграждение, на которое она купила себе хорошего коня. Он впоследствии не раз выручал ее в тяжелых ситуациях. Императрица Елизавета Алексеевна подарила корнету Александрову (это четвертая фамилия Надежды) дорогой перстень, с которым она не расставалась до момента выхода книги «Записки кавалерист-девицы». Чтобы напечатать ее, пришлось подарок продать.

Окрещенный императором корнет Александров направляется в Мариупольский гусарский полк, который размещался в Луцке. Едет она через Ковель, где в карете ей, «гусарскому офицеру», приходится выдерживать натиск не в меру говорливой и кокетливой панночки Новицкой. Тут ситуация была посерьезней, чем в сражении с французами. Корнет мужественно отбилась. Прибыв в полк, Дурова приняла эскадрон. Служила она под командованием героя войны 1812 года. Дмитрия Сергеевича Дохтурова и сына генералиссимуса – Аркадия Суворова. Немало пришлось пережить нашей героине, чтобы никто не догадался о ее половой принадлежности: приходилось участвовать в попойках, волочиться за дамами… А вот отличительная черта гусара – усы – всё не росли и не росли!

В ее «Записках» много описаний не только различных событий, но и городов и местностей нашей Украины. Это Турийск, Дубно, Колодно, Тернополь, Броды, но особенно красочно показан Кременец. На протяжении своей службы Надежда Андреевна не раз вспоминала родных по матери, свое пребывание в детстве на Черниговщине, прогулки по Удаю, усадьбу Александровичей, где она проводила лето. В 1810 году Дурова проходила службу возле родных мест в Новой Босани, что на Черниговщине. Ее назначают адъютантом командующего резервной армией М. А. Милорадовича, который был еще и киевским генерал-губернатором. Обратимся вновь к «Запискам»: «На рассвете я со своей командой выехала в Киев, где находилась наша корпусная квартира. Чтобы избежать нестерпимой жары и для сохранения лошадей я ехала ночью от Броваров до Киева. Густой сосновый лес весь был разбит немыслимым количеством дорог, которые глубоко погружались в песок; не догадываясь, что все они приводят к одному месту – берегу Днепра и Красному трактиру – я решила, что мы заблудились… Мы поехали рысью и вскоре увидели блестящий от лунного света Днепр». Надежда Андреевна далее рассказывает о генералах Ермолове и Милорадовиче, подробно описывает бал в Царском дворце, открытие инвалидного дома, маневры в окрестностях Киева. Пробыв в Киеве два месяца, корнет Александров вернулась в свой эскадрон, дислоцировавшийся в Ровно.

Кавалерист-девица отличилась во время Отечественной войны 1812 года, в начале кампании была произведена в поручики и переведена в Литовский уланский полк. Участвовала в обороне Смоленска, а под Бородино была контужена, после состояла ординарцем у М. И. Кутузова. В 1816 году ушла в отставку в чине штабс-ротмистра с правом носить военный мундир.

Сбережений не было, пенсии не хватало, пришлось после продажи подаренного императрицей перстня жить литературными заработками. Творческое наследие Н. А. Дуровой немалое. Ее произведения печатались в популярных журналах того времени. Последние четверть века своей жизни Дурова перестала писать, проводя время в одиночестве, в окружении многочисленных кошек и собак. Ее похоронили 29 марта 1866 года в военном мундире под фамилией Александров.

О личности странного чудака, не входившего в научное сообщество и не обладавшего профессиональными знаниями в любительской области археологии, известно лишь по его ранним мистическим «Запискам, самою истиною совести внушаемым, – для памяти». В них Кондрат Андреевич, анализируя свои сновидения, стремился увидеть в реальности то, что приходило ему во снах. Причем так настойчиво, что грань между реальностью и миром, существовавшим только в сознании автора, просто отсутствует. Когда-то на аукционе я приобрел его рукописи, связанные с археологией. По ним можно проследить культурный контекст археологических изысканий того времени, приведших к раскопкам Золотых ворот. Неоднократно приходится читать, что Лохвицкий был дилетантом, но профессиональными археологами можно было стать только в начале ХХ века, когда высшая школа начала готовить специалистов. До этого все были любителями, в том числе и Шлиман, который жил тоже в Киеве, и где свой дом имел его сын.

Весна и лето 1832 года у Лохвицкого ушли на то, чтобы распространить информацию среди многочисленных влиятельных людей о том, что он проводит раскопки по распоряжению самого киевского генерал-губернатора Левашова. Показательно, что письма Кондрата Лохвицкого получили Киевский митрополит Евгений, члены Московского общества истории и древностей и другие статусные персоны. В то же время Лохвицкий разыскивал древние памятники и с этою целью интенсивно производил археологические раскопки в Киеве. В 1824 году им был открыт фундамент Десятинной церкви, сооруженный равноапостольным князем Владимиром, за что Общество истории и древностей избрало его своим членом-соревнователем. Снятый с натуры Лохвицким план храма напечатан был в «Отечественных записках» за 1825 год, вместе с историческим описанием, сочиненным митрополитом Евгением (Болховитиновым). Другой план в большем масштабе преподнесен был киевским комендантом Петром Аракчеевым Николаю І. Князь П. К. Витгенштейн подарил Лохвицкому за это открытие свою наградную шпагу за 1812 год. Археолог испросил разрешение у генерал-губернатора проводить работы в Киеве и взялся за раскопки Золотых ворот, засыпанных в 1740-х годах по указу фельдмаршала Миниха. Поэтому Лохвицкий пишет письмо редактору журнала «Московскій Телеграфъ», одного из популярнейших на то время, в котором сообщает: «Теперь по записке моей генерал-губернатор В.В. Левашов позволил мне открывать древности в Киевской губернии». Левашов не был заинтересован в грубом обрывании интерпретаций Лохвицкого, поскольку тот имел связи с влиятельными лицами, в частности, с главнокомандующим 1-й армией Фабианом Вильгельмовичем Остен-Сакеном, ссориться с которым недавно назначенному генерал-губернатору было не с руки. Лохвицкий же понимал, что административного влияния одного лишь Сакена недостаточно для реализации задуманных археологических раскопок, поэтому продолжал использовать переписку с генерал-губернатором как возможность заручиться его поддержкой.

Но была еще одна персона, письменное подтверждение которой могло сдвинуть с мертвой точки реальную, а не воображаемую Кондратом Андреевичем ситуацию по раскопкам. Это был Николай І. В начале сентября 1832 года государь по совету Остен-Сакена решил наведаться к Золотым воротам, где уже шли раскопки. По несчастливой случайности археолог Лохвицкий, с раннего утра дожидавшийся его под дождем, отлучился в это самое время, чтобы сменить промокший мундир. Они не встретились! Расстроенный стечением обстоятельств Кондрат Андреевич потом на несколько месяцев прекратил вести свой дневник, но все-таки нашел в себе силы написать новое письмо Левашову. Воспользовавшись интересом царя к проведению раскопок у Золотых ворот, археолог пишет генерал-губернатору с тем, чтобы получить от Левашова письменное свидетельство высочайшего одобрения своей деятельности. Однако генерал-губернатор, уже не раз сталкивавшийся с вольной интерпретацией его распоряжений, решил не рисковать, и на письме, появившемся в его канцелярии, появилась карандашная пометка «велено оставить без ответа». Но удача оказалась на стороне Лохвицкого. В это же время в одном из журналов напечатали письмо митрополита Киевского, где он вскользь упоминает приезд императора Николая І и пишет, что тот, осматривая остатки Золотых ворот, признал их «памятником, достойным сохранения». Для Кондрата Андреевича, мистика по натуре, эта статья была равна знамению! Вооружившись пусть и косвенным подтверждением интереса императора, он решается на письмо ему: «Всеавгустейший Монарх! Всемилостивейший Государь! В день тезоименитого блаженного великого князя Ярослава-Георгия, создателя Златых врат в Киеве, открытых мною, с планом и видами оных, осмеливаюсь к стопам упасть Вашего императорского величества. Государь! Вы соизволили признать Памятник, Златые врата, достойным сохранения. Но Высочайшая воля Вашего императорского величества еще формально не объявлена; кому я должен сдать сей Памятник для хранения? И продолжать ли систематически раскрытие древностей?» Ответ из Петербурга был однозначным. Письмо Лохвицкого переслали в Киев всё тому же Левашову со следующей запиской статс-секретаря: «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил препроводить к Вашему превосходительству всеподданнейшее прошение корреспондента Московского общества истории и древностей чиновника 5-го класса Лохвицкого об открытом им в Киеве памятнике Златых врат и о дозволении продолжать раскрытие древностей».

Николай I. Худ. Е. И. Ботман, 1856 г.

Любая работа требует финансового вознаграждения, а такая, как у археолога Лохвицкого, изощряющегося всеми способами, чтобы заняться раскопками Золотых ворот, тем более. В ожидании обещанных денег Лохвицкий был настойчивее обычного, поэтому в следующем письме снова обратился к Левашову с просьбой. Тогда и были ассигнованы на проведение консервации Золотых ворот 2917 руб., кроме ежегодной суммы в 1,5 тыс. руб. на изыскания в Киеве «отечественных древностей».

А когда Лохвицкий взялся за новый объект, губернатор ответил: «Разрытие Вами места, на котором предполагается церковь Св. Ирины, не дает права на приобретение оного в собственность. Что касается [присмотра, то Вам не воспрещается иметь его, пока сочтете нужным продолжать на месте сем свои исследования] присмотра сего места, то я приказал поставить караул».

А Левашов получает очередное письмо археолога: «…по Высочайшему повелению препровождено к Вашему сиятельству мое всеподданнейшее прошение об открытом мною в городе Киеве памятнике Златых врат Ярослава-Георгия и о дозволении продолжать раскрытие древностей. Убеждаясь истинною слова знаменитой особы Вашего сиятельства, в текущем году у Золотых ворот открыл я, во-первых: в апреле – три окна, закладенные древними кирпичами; во-вторых: по отысканию и указанию моему отрыл место, так называемое древней церкви Св. Ирины, которое отдано мне предписанием Вашего сиятельства раскрывать на свой счет; в сем открытии оказалась церковь, точно древнего строения – одинаково с Золотыми воротами и из такого же материала, при сей церкви с обеих сторон алтарной части оказались палатки каменные и с каменными гробницами. В сей операции сих открытий Ваше сиятельство почтили сами быть свидетелем. И посему-то сия древность есть священнейшая и Историческо-Драгоценная…».

Кондрат Андреевич составил интересную коллекцию монет и медалей, которая оценена была им в 4000 рублей.

Лохвицкий был мистиком. Он не только вращался в кругу мистиков Екатерининского и Александровского времен, но приятельствовал с их главою А. Ф. Лабзиным, хотя не был в числе членов состоящей под его управлением организации. В 1818 году Лохвицкий вступил в так называемое Общество филадельфийской церкви, но вскоре покинул его. Чтение мистических книг иногда сопровождалось для него моментом духовного восторга, иногда же – страшною внутреннею борьбою, так что друзья Лохвицкого советовали ему, во избежание душевных страданий, забросить это занятие. Он прочитал шесть раз Библию, но мистическими толкованиями, в которых аллегория букв и чисел имеет значительное место, затемнял прямой и здравый смысл Св. Писания. В своем дневнике он излагает разные сновидения, откровения и пророчества, ставшие результатом его мистического экстаза. На досуге он занимался и литературными трудами с эзотерическим душком, и писал стихотворения, некоторые были напечатаны. Лохвицкий скончался в конце тридцатых годов прошлого века. Свой дневник вместе с планами и видами киевских древностей он завещал Киевской духовной академии, коллекцию же редких минералов, медалей и оружия – Киевскому университету Св. Владимира. Его собрание, подаренное Духовной Академии, потеряло целостность, при закрытии Церковного музея было распотрошено и многое со временем попало к коллекционерам.

* * *

В январе 1825 года киевский комендант Петр Аракчеев восторженно писал своему брату графу Алексею об открытии фундаментов древней Десятинной церкви: «Город Киев есть место отечества любезной России! Город Киев есть фундамент веры Христа Спасителя нашего! Город Киев есть источник нравственности, наук и художеств наших! Побуждаемый этими причинами, почтеннейший архипастырь наш митрополит Евгений обратил внимание на древний памятник под названием Десятинной церкви, которая при нашествии врагов отечества татар была разрушена и приведена в ничтожность и неизвестность. Высокопреосвященный сообщил об этом избранным ним людям, из которых один, чиновник 5 класса Лохвицкий, принял на себя труд исполнителя, которым ныне в короткое время открыт фундамент этого храма». Далее комендант Киева сообщал брату об «огромности строения, основанного на гранитных больших разного рода камнях», о найденных остатках «карнизов и колонн восточного белого мрамора», о «мелкой стеклянной разноцветной мозаике, бывшей украшением стен храма», о том, что пол в главном алтаре был из разноцветного мрамора и много другого впечатляющего. Петр Аракчеев просил старшего брата Алексея, доверенное лицо Александра І, сообщить об этом императору: «Посылаю вам, батюшка-братец, план и образчики древних найденных вещей, уверен, что вы не откажетесь быть помощником нашим и редкое открытие доведете до сведения государя, мнение которого подаст больше сил и способ к открытию и описанию этого достопамятного памятника веры нашей».

Фундамент Десятинной церкви

К этому времени киевский городской архитектор Андрей Меленский уже подготовил проект новой Десятинной церкви – трехпрестольной, с колокольней, и митрополит Евгений отправил его в Петербург на согласование. Академия художеств представленные чертежи не утвердила, и в 1826 году командировала в Киев архитектора Николая Ефимова для детальной перепроверки на месте. Но 27-летний зодчий увлекся археологическими исследованиями, вступив даже в конфликт с Лохвицким, а тот тоже не остался в долгу. В итоге Анненков направил Николаю І жалобу «на чинимые ему преграды и на производимые чиновниками 5-го класса Лохвицким и 14-го Ефимовым разыскания к открытию древностей и гробниц в фундаменте древней Десятинной церкви». Реакцией императора, который имел обыкновение во всё вникать и принимать участие, было указание Академии художеств не позже 15 февраля 1827 года представить проект новой церкви «для окончательного рассмотрения».

Но еще 12 февраля Николай І утвердил «Правила для руководства Комитету, предназначенному для строения в Киеве, на месте древней Десятинной церкви, новой, во имя Рождества Пресвятой Богородицы, с двумя приделами – Святителя Николая и Святого Равноапостольного Князя Владимира». Первым параграфом правил определялось, что членами комитета являются киевский митрополит Евгений, киевский гражданский губернатор (по должности) и поручик Анненков, «иждивением которого производиться будет само строение». Комитет должен наблюдать, «чтобы строение происходило по утвержденному плану и фасаду», митрополит Евгений – «чтобы в украшении храма не было допущено чего-либо не сообразного с уставом Православной Грекороссийской церкви». Все экономические вопросы возлагались на строителя храма Анненкова, а губернатор обязан «содействовать строителю сведениями своими и мерами, от него зависящими, к успешнейшему и выгоднейшему ходу экономической части». Николай І назначил и архитектора Десятинной церкви – им стал 58-летний петербуржец Василий Стасов.

2 августа 1828 года после литургии в Трехсвятительской церкви состоялась торжественная закладка храма, проведенная митрополитом Евгением. Вместе с А. Анненковым они положили в ров на месте будущего среднего алтаря квадратный камень красного гранита с пояснительными надписями о церкви. В тот день, писал современник, «погода была прекрасная и стечение народа чрезмерное». Через 14 лет после закладки возобновленной Десятинной церкви и через 846 лет после ее первоначального возведения 16 июля 1842 года храм был освящен. Этот чин провел киевский митрополит Филарет Амфитеатров в присутствии генерал-губернатора Д. Г. Бибикова, гражданского губернатора И. И. Фундуклея, поручика А. С. Анненкова и других знатных лиц. Как и при закладке, «погода была самая благоприятная, стечение народа многочисленное».

Новая церковь, построенная в смешанном византийско-русском стиле, имела пять куполов, в плане была квадратом со стороной 40 аршин (28,5 м) и наполовину меньше древнего храма князя Владимира. Стены снаружи и внутри оштукатурены и украшены геометрическим орнаментом, разными фигурами и изображениями святых. Пол вымостили отшлифованными плитками из гранита и мрамора от древнего храма. Иконостас и вся внутренняя роспись в значительной мере были повторением образов Казанского собора в Петербурге.

Отзывы о церкви В. Стасова были во многом разноречивыми. Так, Н. Закревский в «Описании Киева» отметил: «Нынешняя Десятинная церковь сооружена Анненковым наперекор насущным потребностям. Во-первых, она имеет крайне ограниченное число прихожан, следовательно, не доставляет городу той выгоды, какую эта обширная церковь могла бы принести в его многолюдном месте. Во-вторых, издержки на постройку этого храма не принесли никакой пользы и для искусства, потому что подобные церкви в России довольно обыкновенны, и огромный капитал употреблен без расчета. Гораздо полезнее было бы для науки сберечь и даже покрыть прочным, медным навесом древние священные остатки Владимировой церкви, притом устроить часовню с древним образом св. Николая, который до того времени хранился в этой церкви, и присовокупить теплое помещение для сторожа. Даже можно было завести помещение для выкопанных древностей. Хотя, впрочем, хранить их гораздо сообразнее в особом музее вместе с другими киевскими редкостями. Теперь же никакая цель вполне не достигнута». Действительно, в 1857 году приход церкви состоял лишь из 82 прихожан, в их числе мужчин – 33.

Считаю необходимым рассказать о меценате постройки Десятинной церкви. В 1820 году (по другим сведениям, в 1821-м) в Киев на жительство прибыл курский помещик, отставной гвардейский поручик А. С. Анненков (?-1850). По одной из версий, в город он приехал не по своей воле, а был сослан за жестокое отношение к своим крепостным. По прибытии Александр Семенович, не мешкая, приобрел обширную усадьбу, занимавшую всю Андреевскую улицу (сейчас – улица Владимирская от Андреевской церкви до Большой Житомирской). Став хозяином земли, на которой находились остатки Десятинной церкви, Анненков завел знакомство с Евгением Болховитиновым и Кондратием Лохвицким. Под их руководством он участвовал в 1824 году в раскопках и вскрытии фундаментов старого Десятинного храма и возвел новую церковь.

Также Александр Семенович осуществлял раскопки на территории Михайловского Златоверхого монастыря и Трехсвятительской церкви. В 1838 году он нашел на территории обители, возле монастырской гостиницы, разрушенное основание довольно обширной каменной церкви, тем самым подтвердив гипотезу Максима Берлинского о том, что на месте Михайловского ранее действовал другой монастырь – Дмитриевский, основанный в 1051 году Изяславом I Ярославовичем (в крещении Дмитрием). Тогда же возле Трехсвятительской церкви Анненков обнаружил лаз, ведущий в глубокую пещеру, прорытую в лессе. Пещера имела своды, подобные лаврским, и несколько ветвей, изучить которые до конца не удалось – коридоры оказались засыпаны. Дальнейшая судьба этой пещеры неизвестна.

В 1835–1845 годах Александр Семенович входил в состав Временного комитета по исследованию древностей Киева. Благодаря содействию комитета в 1835 году при Университете Св. Владимира открылся Музей древностей – первый киевский музей. Его директором стал добрый знакомый Анненкова Кондратий Лохвицкий. Найденное в процессе раскопок Александр Семенович передавал в музей. Н. В. Закревский в своей работе «Описание Киева» (1868) подробно описал отосланные в Университет артефакты. Среди них: крест из коринфской меди с изображением святых (найден на территории Михайловского монастыря в 1838 году), большая серебряная серьга диаметром 57 мм (найдена возле Десятинной церкви в 1837 году), две большие золотые серьги массой 28,3 г и 26,93 г (найдены возле Десятинной церкви в 1847 году). Современники высоко ценили деятельность Анненкова. В 1841 году он был награжден орденом Св. Владимира, пользовался огромным уважением и почетом жителей Киева.

Увы, но через десятилетия выяснилась и другая, теневая сторона жизни А. С. Анненкова. Оказалось, что в музей попадала только незначительная часть находок. Наиболее ценное археолог-мародер утаивал и перепрятывал на собственном хуторе в Полтавской губернии, затем отдавал на переплавку, выручая за драгоценный металл приличные деньги. В результате огромное количество бесценных исторических памятников было утрачено. Судьба наказала вора. То ли жадность его сгубила, то ли кто-то из завистников состряпал лжедонос, но в 1950-х Анненков попал в тюрьму по обвинению в изготовлении фальшивых ассигнаций, где и умер.

* * *

Киев в то время «не мог похвастаться широтой умственных интересов». Типография в нем появляется в 1800 году с единственным станком для печатания при губернском правлении одних только указов на польском (!) и русском языках. Она была приобретена стараниями губернатора Коробьина в Махновке у Тадеуша Дерича. Когда буквы обветшали, то митрополит «не дозволил» отлить новые на киево-печерской словолитне. В Академии и Лавре свои типографии были, но там печатались лишь церковные труды. Шрифты (20 пудов) доставили из той же Махновки. Со светскими изданиями в Киеве был «особый напряг», издать журнал не получилось. Духовно-нравственное издание Киевской академии появляется лишь в 1837 году, а распространенные на то время по всей Европе календари не выходили. В Украине был популярен «Бердичевский календарь», издаваемый с 1780 года босыми кармелитами, где название православных праздников печаталось польскими буквами. Это издание, за неимением других, нравилось православному духовенству. Польские восстания сказались на подобных выпусках, поэтому календарь печатался в Киеве (1846, 1853–1855, 1859–1865), Житомире (1847–1852, 1856–1857). Издание прекратили по распоряжению генерал-губернатора, когда в календарь 1862 и 1863 годов за 12 октября было внесено чествование пяти братьев-мучеников, убитых русскими в Варшаве в начале Восстания. В городе были книжные лавки, но там преимущественно продавались церковные книги и иконы.

Нельзя, однако, говорить об отсутствии киевлян, интересующихся наукой и текущей литературой. Таким был врач Е. П. Рудыковский, библиотека которого состояла из многих книг богословской и медицинской тематики. Он был частым гостем в семье Н. Н. Раевского.

Молодой писатель Н. А. Мельгунов в Полтаве познакомился с И. Котляревским и взялся распространять его «Энеиду». В своих письмах он говорит о митрополите Евгении, Берлинском и Лохвицком. Приведу его письмо: «Из здешних знакомых особенного внимания заслуживает отставной генерал Бегичев, человек лет пятидесяти, страстный к познанию, мудрец в роде древних. Приобретает сведения с целями чисто практическими, страстно любит естественные науки, и недовольный французами, он сам собой обратился к немцам. Любопытно и поучительно видеть человека, который, на закате дней своих, отбросив прежние предрассудки, принялся с жаром юноши за сочинения Шеллинга, Шуберта, Онкена и пр., коих имена произносит с благоговением, их открытия старается применить практически, действуя в небольшом, безызвестном кругу и не думая из него выйти. Несмотря на свою тихую, уединенную жизнь, он известен своими добродетелями, ибо чуждается света, а не людей. Он в особенности изучает чудесные действия магнетизма, сам практически занимается им, и не один житель Киева и окрестных мест благословляет его искусство…». Усадьба Бегичева с прекрасным садом находилась на месте бывшего Института благородных девиц. В ней после пожара на Подоле помещалась кирха. Продолжим: «В Киеве читающих можно разделить на три разряда: на дилетантов, которые читают, как везде всякий попавший им сброд. Они спят под книгу крепче обыкновенного, и поэтому единственно и любят чтение. Второй – довольно многочисленный – класс полуученых, получивших в университетах и семинариях право судить и рядить без пощады литераторов и их творения. Этот класс самый вредный, но он выписывает и читает книги и журналы, поэтому нужен нам. Он довольствуется повестями и стишками, которые старается выучить наизусть. И поэтому здесь вовсе не в диковинку слышать „стишки“ Пушкина из уст девушки, даже в купеческом кругу. Наконец, третий класс очень малочисленный – истинных ученых, сохраняющих полный нейтралитет… Из этого следует, что наш журнал подвержен наравне с прочими равнодушию, бессмысленности и грубому нахальству. Между тем человечество идет своим чередом, а поколения следуют за поколениями, и дух времени побеждает!» Из этого письма мы ощущаем, что, несмотря на прошедшие века, ничего не меняется.

Мздоимство, или как принято сейчас говорить, «коррупция» процветала и в те времена. При отсутствии газет и прочих, рисующих нравы обитателей, источников, нам судить сложно. Но, тем не менее, кое-какие свидетельства дошли. В дневнике Серапиона читаем: «Возвратились из СПб киевские купцы: Киселевский, Лакерда и Барский. А ездили они за откупом винным и взяли на себя лично за 379000 р. Да за пиво и медь 23000 р. На 4 года. Сумма чрезвычайно великая!» Местная администрация и тогда не была на высоте. Тот же наблюдательный митрополит замечает в другом месте: «Ген. губернатор Милорадович имел разговор с митрополитом по делу вице-губ. Четверикова, о котором представил государю касательно взяток и казал все бумаги дела сего, даже и секретные». С 1814 года был губернатором И. С. Черепанов, который через три года попал под суд за злоупотребления. В то же время почту в Киеве содержал сын упомянутого Киселевского, «один из богатейших местных купцов и видных членов киевского магистрата». Хотя почтовые станции у него содержались в отличном порядке, по сообщению Г. Олизара, ему приходилось платить вице-губернатору Катериничу. Чтобы избавиться от откупа казенной палате каждый раз, Киселевский согласился взять на 300 тыс. руб. меньше.

* * *

Император Александр І, поговаривали, не имея времени много читать по причине государственных дел, был обязан супруге сведениями обо всем, что выходило любопытного в свете. Елизавета Алексеевна рассказывала ему во время обеда обо всем прочитанном. Она искренне любила всё русское, по приезде в новую страну вскоре в совершенстве изучила ее язык. Тесная дружба с Карамзиным была основана на общей любви к литературе. Последние дни совместной жизни императорской четы свидетельствуют об их теплых семейных отношениях. Во время катастрофического наводнения в ноябре 1824 года Елизавета Алексеевна тяжело заболела. Доктора прописали ей теплый климат Италии, но с присущей ей рачительностью императрица выбрала южный город Таганрог. Александр I отправился несколькими неделями раньше, чтобы подготовить всё для длительного пребывания жены. Был нанят небольшой домик без роскоши и со скромной мебелью. По прибытии супруги августейшая семья не расставались ни на минуту. Но по делам государства Александр I был вынужден поехать в Крым. При посещении монастыря Св. Георгия он попал под страшный ливень и сильно простудился. Вернулся в Таганрог совершенно больным. Доктор Вилье и генерал Дибич, сопровождающие императора, вместо того, чтобы дать потогонное, принудили его выпить три стакана пунша, что и вызвало горячку. По необъяснимой причине личный врач не захотел ни с кем из местных докторов советоваться. После нескольких дней агонии Александр I 19 ноября 1825 года ушел в мир иной. По существующим правилам усопшего перевезли в Петербург для погребения в Петропавловском соборе.

События в государстве приобрели неуправляемый характер: особые проблемы возникли с престолонаследием. Вначале решили, что императором будет Константин Павлович. Уже 6 декабря 1825 года все сословия были приведены к присяге на верноподданство императору Константину I, а потом после его отказа было неожиданно решено, что трон займет неподготовленный для этого младший брат Николай. И вот 25 декабря, в день Рождества Христова, вдруг приказали принести присягу императору Николаю І, причем повсеместно при этом был читан текст отречения от престола Константина Павловича. Этой сумятицей воспользовались восставшие декабристы вначале на Сенатской площади в Петербурге. Прошло несколько дней, и весь Киев, собравшийся на ежегодную Рождественскую ярмарку, всколыхнула весть о вспыхнувшем в Василькове, а он совсем близко, восстании Черниговского полка. В городе началась настоящая паника, но вскоре всё успокоилось – 3 января восставших окружили и разоружили, а зачинщиков арестовали.

Большинство декабристов, находясь в Киеве, целыми днями играли в карты в Контрактовом доме. Их поклонники говорили, что это было лишь имитацией азартной игры, под ее видом члены «Южного общества» вели агитацию по вовлечению новых сторонников. Но, тем не менее, всех посетителей ярмарки и всё киевское общество было взято под наблюдение жандармским 5-м отделением. Об этом столько написано и снято фильмов, что особого смысла подробно останавливаться на этих событиях не стоит. Существует литература, пользующаяся популярностью у старшего поколения.

П. И. Пестель. Неизвестный худ., 1824 г.

А вот я откажусь от привитого еще с юности восторженного взгляда на декабристов и процитирую «Русскую Правду» Павла Ивановича Пестеля:

«2. Разделение Членов Общества на Повелевающих и Повинующихся.

Но кто представит такое окончательное мнение, кто изберет средства, кто определит способы, как расположить Действие? Все сии Затруднения разрушаются двояким образом.

В первом случае Нравственное превосходство одного или нескольких членов соглашает все сии различные Затруднения и увлекает за собою прочих силою сего превосходства, коему содействуют иногда и другие посторонние обстоятельства.

Во втором случае возлагают члены общества на одного или на нескольких из них обязанность избрать средства, предоставляя им право распоряжаться общим Действием.

И в том и другом случае разделяются члены общества на Повелевающих и Повинующихся. Сие разделение неизбежно и потому, что происходит от природы человеческой, а, следовательно, везде существует и существовать должно. На естественном сем разделении основано различие в обязанностях и правах тех и других».

Опасность этого принципа в наше время подчеркивал Александр Галич: «Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы, не бойтесь мора и глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, как надо!“»

Но все-таки, как ни крути, Павел Пестель был прав. Нам и сейчас далеко до совершенства государственного устройства. Того, что красочно описывали советские фантасты как светлое будущее – «коммунизм», – когда все люди, как инкубаторские цыплята, будут одинаково светлыми и пушистыми. Нет, люди еще долго будут отличаться по духовному развитию, по интеллекту и физиологическим потребностям. В обозримом и необозримом будущем будут всё так же разделяться на ведомых и ведущих, причем последних будет всегда значительно меньше.

Губернская администрация должна была руководствоваться следующими правилами: строго-настрого следить, чтобы не осталось в городе ни единого молельного дома и благотворительного учреждения, чтобы все соответствующие здания были отобраны и проданы; чтобы все евреи, не имеющие недвижимость, в течение полугода покинули Киев, а те, кто является владельцем собственного дома, магазина, ремесленных или фабричных заведений имели на эвакуацию два года. Нарушителей постановления наказывали тюрьмой и арестантскими работами. Обиженные евреи, пустив все средства, кинулись искать защиты, или хотя бы отсрочки у Николая І. Для этого в Петербург были направлены двое почтенных купцов Бернер и Кернер. Прошение уважили, и была получена отсрочка до 1 февраля 1831 года. Но все три года евреи не сидели сложа руки, постоянно кормили петербургских чиновников, что и сыграло свою роль. Совет министров с согласия императора продлил срок выселения еще на два года. По истечении этого срока киевские евреи подали в сенат новое прошение: «Считаясь в течение многих лет жителями города Киева, мы отвыкли от так называемой „черты“ настолько, что к нам относятся там, как к чужим, так что мы лишены возможности где бы то ни было устроиться вне Киева. Если указа от 2 декабря 1827 г., как выражением Высочайшей воли, никоим образом нельзя изменить, то умоляем отвести нам для поселения особый участок за городом на берегу Днепра, село Лыбедь». К этому времени враждебно настроенного к евреям Желтухина сменил новый более либеральный генерал-губернатор Левашов. Он ответил: «Признавая оставление евреев в Киеве полезным в том отношении, что они, при умеренности и простоте жизни, имеют возможность продавать товары гораздо дешевле, так что решительно можно сказать, что с высылкой их многие товары и изделия не только вздорожают, но и вовсе невозможно будет их иметь. Поэтому нельзя не предпочесть пользы жителей личным выгодам, ожидаемых христианским купечеством от удаления евреев». Ответ Левашова произвел большое впечатление в Совете министров и повлиял настолько, что в докладе, представленном Николаю І, министры высказались за удовлетворение ходатайства киевлян-евреев о предоставлении им особого места для поселения на окраинах Киева, а в случае отказа императора срок был бы продлен на несколько лет. На докладе Совета министров Николай І собственноручно начертал: «Согласен продлить срок выселения евреев из Киева до 1 февраля 1835 года, но ни в коем случае не соглашаюсь предоставить им для поселения расположенное за городом село Лыбедь». Вообще на то время это было не село Лыбедь, а небольшой хутор, расположенный где-то в районе Совских прудов. Эта резолюция успокоила еврейское население города, и они не спешили продавать свои дома и ликвидировать имущество и при наступлении таки грозного февральского дня.

В. В. Левашов. Худ. Джордж Доу, ок. 1825 г.

Когда же было объявлено о выселении, они вынуждены были отдавать свое имущество за бесценок. Пострадавшие и униженные, оставили евреи город, где жили их деды-прадеды. Всего нескольким купцам «всемилостивейший государь» разрешил остаться до окончания подрядных работ по постройке Печерской крепости и здания университета Св. Владимира. Исполнение этой неприятной процедуры выпало на нового военного губернатора Бибикова, который почувствовал недоброжелательное отношение Николая І к евреям, проявил особое усердие в выселении, не разрешая оставаться хотя бы на несколько дней больным и роженицам. Ревностный администратор приказал препятствовать пребыванию этих несчастных людей в городе. Лишь по уважительной причине у «незаконного гостя» отбирали паспорт, который отсылался в полицию, а предъявителю выдавался особый билет на день-два, в исключительных случаях на пять дней. На билете ставился номер губернаторской канцелярии. Только тогда еврею разрешалось дышать киевским воздухом, да и то в специальных заезжих дворах, один располагался на Подоле, второй – в Лыбедской части. После 10 часов вечера покидать его пределы запрещалось. Интересно, что хозяином мог быть только православный киевлянин. Покупать пропитание постояльцы этого «гетто» могли исключительно у хозяев дворов, которые старались устанавливать свои и высокие цены. Поэтому арендная плата за гостиницы на торгах с 3600 руб. в год вскоре поднялась до 6500. Кроме обдирания жильцов этой своеобразной тюрьмы, арендатор имел право остановить еврея на улице и спросить у него пропуск, и если при нем его не оказывалось, то обязан был тащить его в полицию, а там после побоев и опустошения кошелька его выгоняли восвояси. Но, несмотря на такие утеснения, по данным полиции, ежегодно в Киеве перебывало до 40 000 лиц иудейского вероисповедания. Выкрестов, то есть евреев, ставших православными, эти ограничения не касались. Они были свободны в своих передвижениях. Слухи о предполагаемых льготах не нравились киевлянам. Один из них писал: «1833 г, 14 июня киевский лавник Миславский с И.И. Ходуновым выехали из СПб от киевского общества ходатайствовать перед высшим начальством, о недозволении евреям селиться в г. Киеве на жительство по силе указа. Прибыли 24 июня, выехали 4, а прибыли 14 августа с приятным окончанием в пользу общества». Запрещение постоянного жительства евреев в Киеве продолжалось 23 года.

Императорский университет Св. Владимира. Фотография 1911 г.

Вместе с тем Комитет, учрежденный для составления Положения о евреях, выполнил поручение, утвержденное Государственным Советом в 1835 году Положение охватывало все стороны еврейского быта от места жительства. В район поселений евреев входила и Киевская губерния, где живущие в городах и умеющие писать по-русски допускались к избранию в члены городских дум, магистратов и ратуш, «исключая Киев и Вильно». Со своей стороны, в 1839 году Бибиков предложил ряд мер против евреев. Их рассмотрел Комитет и с 1843 года появилось несколько постановлений, по которым кагалы отменялись, особая одежда евреев запрещалась, от шинкарства в селах и деревнях они были отстранены; издано положение о евреях-земледельцах, а также о еврейских учебных заведениях. Какое впечатление произвел указ о введении общей одежды? Молодые евреи с явным удовольствием ухватились за возможность отказаться от позорного знака отличия.

Особенно радовались молодые женщины отмене бритья головы при замужестве и необходимости носить парики, которые нередко переходили от поколения к поколению и имели ужасное антисанитарное состояние. Религиозно-фанатично настроенные восприняли указ как посягательство на их религиозную свободу и охотно платили акциз за право носить национальную одежду и пейсы. Из-за этих притеснений в крае распространились воззвания сионистов за подписью L. S. Siegfrid Justus I, освободителя и искупителя Израиля, посланного Богом для сооружения храма в Иерусалиме, с приглашением к пожертвованиям и выдачей дипломов на завоевание Палестины.

* * *

Более всего Николаю I коробили душу поляки, готовые за свою независимость проливать кровь во всем мире от гор северной Испании до полей Южной Америки. Не верил он заверениям польской знати в своем верноподданстве, и напрасно. Все польские аристократы, объединившись в модные тогда масонские ложи и кружки, мечтали только об одном: о сохранении своих богатств и влияния в обществе. Зачем им «Ойчизна», если у них уже всё есть! Пусть шляхта и быдло борются за свою родину, которая порабощена тремя державами, – это им нужна свобода и нормальная жизнь. Это богатым во все времена были абсолютно лишние великие потрясения. Не вникая в особенности национального характера, Николай I повелел всем полякам поменять свои разношерстные национальные костюмы, присвоенные дворянским чиновникам, на гражданские мундиры. Император это «неподобство» увидел на балу, данном дворянством и чиновниками 1 июня 1830 года. Николай I возмущенно воскликнул: «Костюм или мундир, издревле членами магистрата сего употребляемый, строгого польского покроя отменить, а употреблять оным членам мундир российский».

Киевские граждане весьма кичились своими правами и почти при каждом слове повторяли: «Мы тоже польские шляхтичи». Один из моих любимых персонажей Михай Чайковский (Садык-паша) писал: «Городская милиция представляла собой вооруженную силу. Она была невелика численностью, но отличалась воодушевлением. Но поляки этого не понимали или не хотели понять». Во время восстания 1830 года киевские граждане снарядили свою милицию, состоящую из 1000 пехотинцев и 400 конницы. Она в течение полугода охраняла город и получила «высочайшую благодарность». Милиция была экипирована по распоряжению генерал-губернатора Княжнина и по постановлению магистрата от 1 мая 1831 года. Командовал ею ратсгер магистрата Иван Гаврилович Мажный, тогда ему было уже 60 лет, его помощником был Иван Петрович Романовский, также ратсгер, имевший адъютанта Хотяновского. Отряд поддерживал порядок в городе при строгом соблюдении дисциплины, которую навел Мажный. Помня старые правила магистратской милиции, он был всегда величественным, как на параде, в блестящем костюме, на породистом коне с богатой сбруей.

Тот же Чайковский: «В Киеве допускали возможность восстания, что особенно ощущалось среди киевлян». По одному семейному преданию киевляне сформировали отряд, но были Петербургом отстранены от несения караульной службы. Оказывается, в польских газетах было напечатано, что войт Киселевский занял со своим войском цитадель и водрузил на ней польское знамя. Далее читаем: «В то время я знал только двух людей: Иосифа Залеского и Эдмунда Росцишевского, которые старались сблизиться с киевскими мещанами. Среди жителей Киева царило такое оживление, которое мне нигде не приходилось видеть… Народ с восторгом вспоминал времена казачества и гетманства… В Киеве начались аресты и высылки, а в результате готовность примкнуть к восстанию была причиною окончательного роспуска милиции».

После Польского восстания 1830 года указами введены названия всех должностных лиц исключительно русские и прекращено делопроизводство на польском языке. «Высочайший указ» от 23 ноября 1835 года, данный Правительствующему сенату, гласил: «В особенном Нашем внимании к благосостоянию г. Киева, желаю всемерно способствовать успехам населения его и промышленности, признал нужным обозреть в подробностях настоящий порядок его управления. Из сведений, посему Нам представленных и в Государственном совете подробно рассмотренным, удостоверяясь, что сей порядок не соответствует существенным выгодам города и что права некогда им данные и на первый случай впредь до усмотрения подтвержденные, одни давно уже сами собой прекратились, другие же в течение времени и с переменой местных обстоятельств, изменяясь в их действии, обратились во вред и отягощение целому составу городского общества, признали Мы за благо, согласно мнению Государственного Совета, постановить:

1) для управления хозяйственных городских дел учредить в г. Киеве, по примеру других городов, на основании городового положения Городскую думу; затем упразднить городскую комиссию и передать ее дела в думу;

2) присвоить магистрату Киева в отношении губернского начальства и судебных мест все права и обязанности, которые присвоены прочим магистратам;

3) освободить городское общество от содержания городской стражи (2000 чел. пехоты и 500 конницы, артиллерией), как от повинности для благоустройства города по настоящему его положению бесполезной;

4) распространить рекрутскую повинность на всех мещан, приписанных к городу после ревизии 1782 г., а со старожилов взыскать по 1 тыс. руб. с каждого следуемого с них рекрута;

5) подчинить мещан в их исках о бесчестии к общим законам, тем же, которые пользовались в таких исках шляхетским правом, назначить вознаграждение вчетверо больше, чем простым мещанам.

НИКОЛАЙ»

Таким образом, было окончательно отменено Магдебургское право, которое впервые пожаловали Киеву еще в конце XV века, но обыватели не особенно расстроились по этому поводу, а если и о чем жалели – то о своих манифестациях. Право их проводить император оставил за ними, чему они были невероятно рады. Особенный восторг всей киевской ребятни, даже той, что дожила до преклонного возраста, вызывала пальба орудий. С 1831 года в арсенале находилось семь пушек, две отлива 1757 и 1768 годов, четыре единорога с надписью: «Города Киева Общей думы» 1790-х годов, и одна непригодная гаубица. «Из коих киевское купечество и мещанство два раза в год, составляя вооруженный строй, 6 января следовали за духовной процессией к Иордани, а 1 августа в церковном параде, производили холостую пальбу». Начальник арсенала заявил, что стрельбы больше не будет, а орудия пойдут на переплавку. Киевляне снова обратились к царю, и вскоре последовало Высочайшее разрешение – стрельбу по праздникам проводить. Я представил эту картину сегодня, где-нибудь в Конотопе запрещают салют, а жители у самого президента добиваются возвращения своего исконного права.

Приведу один казусный случай, который характеризует неуклонное верноподданническое чувство киевлян, а также участливое внимание царя ко всем просьбам своих подданных, какими бы вздорными они ни казались. Осенью 1836 года купец 2-й гильдии Сергей Терехов обратился к военному министру графу Чернышеву с просьбой исходатайствовать «Высочайшее соизволение» на принятие подносимых им двух однокалиберных чугунных орудий, якобы отлитых в 1371 году, принадлежавших Киевской думе и купленных с торгов. Когда прошение попало к Николаю I, он, как ценитель древностей, повелел местной власти четко выяснить – насколько древние орудия, о которых идет речь, почему принадлежат они думе, и нет ли в распоряжении городского управления каких-либо других редкостей, которые предназначались для продажи. Генерал-губернатор Гурьев встал во фронт, разобрался и доложил следующее. Когда в 1811 году стоявший на Подоле общественный дом городских присутственных мест сгорел, то на пепелище, среди железного лома, отысканы были данные пушки, какой-то необычайной длины ствол, а также 600 старых, не годных к употреблению, пик, которые изготовили в 1806 г. для милиционеров. Кроме того, в доме войта сохранились фигура архистратига Михаила и статуя богини правосудия. В 1836 году дума постановила ружейный ствол и статую правосудия из-за их очевидной древности оставить без продажи, то есть себе, а пушки и пики продать. Первые проданы за 14 руб., а 600 пик купил еврей Гребень за 12 руб. Почему оружие не сдали своевременно в архив – ни дума, ни магистрат объяснить не смогли. По уплате израсходованных денег Терехову пушки и пищаль были сданы в арсенал. Определили, что надпись на пушке оказалась номером, а само орудие было отлито в XVIII веке. Пики оставили у покупателя – повезло еврею-купцу – а герб и весы правосудия было определено хранить в городской думе. Этот доклад император прочитал и начертал: «Купцу Терехову – Мое монаршее благоволение. Николай».

Вот что написал о лишении Киева Магдебургского права В. Я. Шульгин: «Прародительская его императорского величества вотчина, богоспасаемый город Киев, лишился своего готического, средневекового устройства: прежний магистрат, подчиненный непосредственно Сенату, переименован был в городскую думу, поставленную в зависимость от местных губернских властей; место непременного войта заменил городской голова; исчезли старые ратманы, шафар, лавник и инстигатор; исчезли товарищи золотой корогвы вместе с цеховой милицией, исчезли богоявленские и макковейские парады, в которых эта милиция в последнее время цветными кунтушами да холостыми выстрелами из пушек и пищалей всё еще проявляла свою прежнею воинственность. Давно уже погибло содержание, осталась одна старая, довольно невинная форма, имевшая значение исторического антика, по которой еще долго тосковали вполне преданные правительству старожилы граждане».

Некоторые граждане были счастливы от такого нововведения, другая часть – более многочисленная, высказывала недовольство в стихотворной форме:

Заблудившись після хміляЩо се Кисіль натворив.Се вина натантарівЛевашову щось сказав,Мусив той йому повіритьДа весь город расчухрав.

Там было далее «москаль буде панувати» и тому подобные строки.

Первым киевским головой стал М. П. Дегтярев. Его избрали на эту весьма уважаемую должность, невзирая на то, что он был старообрядцем, то есть «пилипон». Так называли тех, кто был «филиповского согласия».

Таким образом, город потерял полностью свое самоуправление, которое шаг за шагом, когда быстрее, когда медленнее, забирали российские монархи. И лишившись своей особенности, тем не менее, город преобразился.

* * *

Город лишился ряда привилегий настолько, что новый военный губернатор В. Левашов в своей депеше в Петербург высказал обеспокоенность, что купцы из Киева будут переселяться в Кременчуг, и это замедлит рост Киева. Это послание и другие обстоятельства заставили императора обратить особое внимание на Киев.

21 апреля 1826 года Николай I ставит свою утвердительную резолюцию на плане застройки города. К новому этапу с предварительным сносом ряда строений он возвращается и позже. В основном это касалось районов, где планировалось строительство крепости. 27 сентября 1832 года выходит Указ об учреждении в Киеве должности городского архитектора, его помощника и ученика с соответствующими окладами 1200, 300 и 120 руб. В. Левашову приказано принять меры по перестройке города в больших размерах, утвердили план города, начали мостить улицы. Через 3 месяца учредили Киевский учебный округ и открыли знаменитый Университет Св. Владимира. Всё это подтверждает особое отношение Николая I к проблемам далекого от Петербурга города. Подобного рода императорские указы повторялись довольно часто. Возьмем, к примеру, 1833 год.

План Киевской крепости из «Атласа крепостей Российской империи» – СПб., 1830-е гг.

17 января: указ об утверждении нового плана застройки Киева с определением размеров Печерского, Лыбедского, Дворцового, Старокиевского и Подольского полицейских участков города, а также Зверинецкого и Куреневского кварталов; план Киева, гравированный со съемки полковника генерального штаба фон Руге, лег на стол императора для утверждения в 1843 году.

29 марта; наложена резолюция на предложение Государственного совета об увеличении штата полиции в Киеве в связи с расширением городской территории.

1 мая. По указанию из Петербурга генерал-губернатор В. Левашов приказал мостить киевские улицы камнем, а не кирпичом.

8 ноября. Указ об основании в Киеве Университета Св. Владимира.

23 декабря. Резолюция на положении о благоустройстве и утверждении функции созданного для этой цели строительного комитета.

Николай I, как и Петр I, решил заложить новую крепость, но, уважая своего предка, практически ее местоположение не менял, а только значительно расширил на юг и на запад. В ХIХ веке при интенсивном развитии артиллерии строительство каменной твердыни было анахронизмом, поэтому бастионы переоборудовали в казармы, а кое-где и в тюрьмы. Территория крепости должна была охватывать усадьбы и жилые постройки граждан, поэтому для них и создали Новое строение (это районы от нынешней Большой Васильковской ул. до железнодорожного вокзала, а также вдоль речки Лыбедь). Там для отселенных жителей строили многоэтажные дома, хотя кое-где сохранили и усадебный стиль постройки. Крепость начали перестраивать при генерал-губернаторе Княжнине. Во всем этом проявилась ограниченность мышления Николая I, – смешно было предположить, что армия утратившей силы Османской империи дойдет до Киева и будет его осаждать. Большую угрозу империи представляли поляки.

Хочется привести здесь цитату путешественника конца ХІХ в. В. Кривенко: «Киев – исстари военный город. Важный стратегический пункт – ключ Приднепровья. Таким он остался и теперь. Петр Великий устроил здесь крепость. Николай І возобновил ее. Валы Печерской крепости теперь отслужили свою службу – в отставке. В настоящее время Киев это крепость-склад. Но склад могучий. Много здесь заготовлено военных материалов, здесь же бьется пульс громадного военного округа, охватывающего шесть густонаселенных черноземных губерний. На этой громадной площади почти нет фабрик, нет, кроме Киева и Харькова, и больших городов, поэтому население особо желанное для пополнения войск».

В Киеве строились и образовательные заведения, при гимназии в 1831 году открыли Благородный пансион. Через год были произведены некоторые переделки в Государевом саду, но особых улучшений не вели, скорее всего, потому, что у царя не хватило времени заниматься садом, даже посещать его. Поэтому все лестницы, облегчающие проходы, сгнили или их сожгли, а знаменитый сад пришел в дикое запустение.

Новое царствование сильно изменило облик города. Он переставал быть большой деревней, в корне преобразился и его внутренний устрой. Император Николай I, хоть до этого и бывал в Киеве недолго и нечасто, составил о нем и о крае не очень лестное мнение. Этому способствовали восстание Черниговского полка, постоянные волнения польского населения, приведшие к войне 1830 года. Поляки, не уставая демонстрировать непокорность, полностью отвлекали следственные органы от «мазепинцев». Так называли в то время лучших представителей украинского народа, не забывавших ни национальные традиции, ни родной язык. Киевский генерал-губернатор, генерал-лейтенант П. Ф. Желтухин делал попытки с ними бороться, но из-за выступления поляков ему было не до «малороссов», развивавших свой бунтарский дух переписыванием и распространением «Истории русов».

Н. Н. Муравьев-Карсский. Неизвестный худ., ок. 1861 г.

С 1827 года было возвращено генерал-губернаторство. Оно официально звучало так: «Киевский военный губернатор, волынский и подольский генерал-губернатор». Тот же Желтухин докладывал, что нужно присмотреться внимательно к настроениям дворянства Западного края, но так и не убедил царя в своей правоте. Цесаревич Константин Павлович проглядел те события 1831 года, которые всколыхнули не только Западные губернии, но и всю Киевщину, куда дошли отряды повстанцев.

Дело в том, что Николай І, как впоследствии и Александр ІІ, учитывая историческое и религиозное значение, хотели сделать Киев третьей столицей. Об этом пишет Н. Н. Муравьев: «Когда Левашов приезжал в Петербург (1834), то ему государь говорил, что он желал бы из Киева сделать третью столицу, на что Левашов ответил, что сие бы можно сделать, но присутствие главной квартиры, стесняющей город, постоянно ему в том препятствует». Перенести столицу в Киев предлагали Николаю І князь М. С. Воронцов, а позднее императору Александру ІІ – князь А. И. Барятинский.

В Киеве расположили штаб с его начальником Н. Н. Муравьевым (впоследствии прославившимся своими действиями на Кавказе и получившим почетную приставку Карский), генералитет, интендантские и другие войсковые службы. Нахождение в городе различных управлений и квартирование значительного количества войск привело к возведению нового большого каменного госпиталя из трех громадных корпусов на 1800 больных и раненых, со значительным количеством медиков и обслуги. Военный госпиталь строился с 1835 года десять лет. Через два года после окончания работ за 15 месяцев появились еще две двухэтажные каменные казармы и три громадные круглые башни. В одном из этих строений помещалось училище кантонистов, а потом военное училище.

Тогда в Киеве жил Н. Н. Муравьев с женой, урожденной графиней Натальей Григорьевной Чернышевой. Ведя обширную переписку по делам вне службы, являясь пунктуальным человеком, имел привычку при получении письма ставить на нем номер и дату, и в таком порядке отвечал по очереди. Благодаря его аккуратности мы имеем документальные свидетельства эпохи. Являясь человеком добрейшей души, Муравьев старался напустить строгость перед своими подчиненными. После расформирования 1-й армии его заменил П. С. Кайсаров, в качестве начальника штаба 4-го корпуса «не подходивший к картонным генералам того времени». По словам Чайковского, «Кайсаров был человек замечательно образованный и рыцарски благородный, так что военная власть не давала себя чувствовать жителям и даже оказывала сильное влияние на действия гражданской власти». Начальником корпуса был генерал Ридигер, артиллерийским генералом – Л. М. Яшвиль. Мало кто помнил об его участии в заговоре и убийстве императора Павла І. Похоронили Льва Михайловича в Выдубицком монастыре в 1836 году, могила сохранилась, хотя в несколько изувеченном состоянии. Митрополит Иннокентий при погребении сказал речь, где весьма эффектно сделал паузу, во время которой последовал залп из орудий, а затем он продолжил – так отдали дань герою Бородино.

* * *

Большое количество военных в губернском городе несколько изменило привычный облик Киева, где до этого церковные строения преобладали над светскими. Он превратился в один из важнейших стратегических пунктов милитаризованной Российской империи, распространяющей свои интересы на Запад, Юг, Ближний и Дальний Восток. Роль международного жандарма очень импонировала Николаю I, ненавидевшему всё. При любом напоминании о непорядке, в Венесуэле или на Волыни, он мгновенно вспоминал Сенатскую площадь и Варшавский арсенал. В нем не было искренней доброты его отца Павла I, принявшего плененного, но непокоренного врага Т. Костюшко в Петербурге и отпустившего его на свободу. Поэтому расположение в Киеве крупного воинского соединения, готового отправиться в Германию или в Венгрию для подавления недовольства, вынуждало императора бывать здесь довольно часто. В армейских вопросах он больше опирался, и соответственно, общался с Н. Н. Муравьевым, напомню, начальником штаба 1-й армии. С командующим – князем Ф. В. Остен-Сакеном – разговоры не клеились, так как тот из-за преклонного возраста (80 лет) больше интересовался своими внебрачными детьми и внуками. Он своих законных не имел, так как находясь постоянно в походах и сражениях семью не создал. В 1-й армии процветали мздоимство и казнокрадство, которое не замечали и даже поощряли некоторые генералы. Фельдмаршал, по словам Муравьева, находился в руках генералов Красовского и Карпова, а главным образом начальника своей канцелярии Квиста. Этот действовал даже посредством разных особ женского пола, к которым Остен-Сакен в старости своей продолжал иметь еще непомерное влечение.

Император Павел I возвращает саблю Тадеушу Костюшко. Худ. А. Орловский, 1801 г.

Н. Н. Муравьев написал Николаю I записку, в которой указал на горестное состояние войск. В ней раскрывались причины состояния подавленности в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся в непомерных требованиях начальства, частых и ненужных смотрах, муштровки, чрезмерной поспешности, с которой стремились обучать молодых солдат, и, наконец, в вопиющем безразличии к происходящему вокруг военного начальства. Но если родной брат генерала, известный писатель и попечитель церкви Св. Андрея А. Н. Муравьев, смог убрать публичные дома с нашего Андреевского спуска, то его брат в армии не достиг желаемого. Император не решился менять сложившуюся ситуацию в вооруженных силах. В своих записках Н. Н. Муравьев замечает: «Государь хотел заблуждаться насчет войск, и трудно было его уверить в противном, когда он сам, видя войска, как бы искал утешение мнимыми свершениями, упуская из вида то, что составляет самое важное». Как видим, военачальник предостерегал о тех страшных поражениях, которые понесла русская армия в Крымской войне, когда многочисленный гарнизон Севастополя, находящийся на территории громадной империи, окруженный незначительным десантом, приплыв за тридевять земель, не смог отстоять город. Не помогло ни мужество солдат и матросов, набранных в Украине, ни русских офицеров и адмиралов, погибших из-за бездарности руководства и своевременного непроведения радикальных военных реформ.

Н. Н. Муравьев оставил нам свидетельство интересного для киевлян разговора с Николаем I. Для лучшего понимания сути его вначале расскажем о преобразованиях, проводимых генерал-губернатором В. В. Левашовым, следствием которых и стала эта беседа. В 1820 году лучшей частью города считалась липовая аллея в районе урочища Клов. Василий Васильевич предназначил эту местность под строительство частных деревянных домов, и в 1833 году липовая роща была вырублена полностью. Через два года император спросил у Муравьева, что изменилось в Киеве. Этот диалог приводит «Русский Архив»: «„Укрепляется ли у Вас Киев?“ – спросил государь. – „Есть новые строения; но зато лучшее украшение города, целые ряды лип, срубаются“. – „Зачем это? Где эти липы были? Я что-то их не помню“. – „Липы были на улицах около домов, а рубят их, чтобы спрямить улицы“. – „Где их спрямляют? На разных местах и, между прочим, близ сада“. – „Как торговля в Киеве? Улучшается ли?“ – „Не полагаю, Ваше Величество; купцы там более приезжие, а с уничтожением главной квартиры они совсем обеднеют: ибо мы там издерживали до миллиона рублей в год“. – „Если перевести Бердичевскую ярмарку? Но я полагаю сие невозможно. Как ты думаешь о сем?“ – „Я думаю, Государь, что ярмарки учреждаются по обстоятельствам и надобностям народа, а поэтому полагаю, что правительство не может назначать и переводить их, так равно и торговые дороги“. – „Подвигаются ли крепостные работы? – Подвигаются, и отделка каменных стен очень чистая“. – „Как идет университет?“ – „Это одно из лучших заведений в Киеве“. – „Там Брадтке справляется с ним, он человек знающий“, – прибавил государь».

Особо популярен анекдот о давнем символе нашего города – каштанах. Губернатор приказал посадить аллею каштанов на Киевских горах. Когда они приобрели свою характерную для мая красоту, он с радостью показал их Николаю І, но тут же был неприятно удивлен категоричностью заявления императора: «Убрать!». Пришлось каштаны вырубить. Но спустя некоторое время не меньшую растерянность у него вызвал вопрос царя: «А где каштаны?». Не сразу администратор понял, что приказ «Убрать!» касался не деревьев, а кучи мусора под ними. Дотошность Николая І в стремлении всё успеть и всюду побывать лежит в основе многих подобных историй. Отметим, что император, постоянно посещая Киев, с неусыпным вниманием следил за событиями, происходящими в нем. Со многими жителями Киева встречался, хорошо знал их личные качества и мог этих людей использовать. Так он отозвал Левашова, выслушав мнение о том уроне, который тот нанес Киеву. Фон Брадке пишет о трениях губернатора с командующим: «Где его заслуги?» – говорил за обедом Сакен. – «Я 69 лет верно служу государю, а он (Левашов) что делает? Рубит деревья в Киеве да дома ломает, и что он больше умеет делать? Пора его отсюда вон. Он не радеет об общем благе».

Странна человеческая память. Село Ксаверовка по дороге из Киева на Белую Церковь, названное в честь угнетателя, низкого человека и предателя Ксаверия Браницкого, сохранила свое название даже во время повсеместных переименований населенных пунктов. Так и в качестве заслуги за вырубленные липы улицу Шелковичную назвали Левашовской (только недавно вернули первоначальное название).

Николай I был правителем, отдающим себя без остатка государству. Коммунисты его ругали, при этом ничуть не стеснялись пользоваться зданиями, дорогами, портами, которые появились благодаря его рвению в государстве, которое он сохранил, не отдав на откуп и растерзание различным политическим силам. В Киеве возмущены Николаем I за то, что сослал Т. Шевченко, и говорят о нем исключительно плохо. Снесли памятник и этому царю. Но Тарас Шевченко оскорбил его жену и бабку, в своих произведениях плохо отзывался о его родне. Хотел бы я видеть в недалеком прошлом людей, плохо говорящих о Брежневе или Андропове, не говоря уже об «отце народов». Это в нашей памяти. Я восхищен Великим Кобзарем, но также обязан искренне благодарить Николая I за мою альма-матер – Киевский университет имени Тараса Шевченко. Шевченко – гениальный поэт, а император – успешный строитель, каменщик. Шевченко – это вечность, а Николая I будем помнить, пока будут стоять его строения «николаевского стиля» в Киеве и других городах. Может быть, Хеопс тоже отдавал в солдаты поэтов? А пирамиды стоят, привлекая туристов со всего мира, не следует судить о личных качествах организатора их строительства. И зачем нам личная жизнь Хеопса, когда мы видим результат его деятельности?

Кстати, именем российского императора назван архитектурный стиль – николаевский классицизм. Профессионалы пользуются этим термином, при этом всё равно, что построено, – казарма, учебное заведение, храм или жилой дом.

В мае 1837 года жандармское управление сообщило, что среди учащихся-поляков распространяются листовки и книги революционного содержания. Было арестовано несколько студентов и проведено дознание. Это взбесило Николая I, который надеялся, что Университет будет готовить кадры, верные российскому самодержавию. Поэтому он не стеснялся в выборе наказаний: «После проведения необходимого следствия виновных студентов посадить в сумасшедший дом, а если замешаны и профессора, то их судить военным судом». В августе того же года лично специально приехал в Киев, чтобы разобраться в обстановке Университета. В большой аудитории собрали всех учащихся, и он произнес довольно пространную речь. Там было все – крики, оскорбления, унижения. Остановимся на следующих фразах: «Мне необходимы верные сыны престола, мне необходима безграничная преданность, полная покорность и беспрекословное послушание! Знайте, что я пристально буду следить за вами, и горе тому, кто моральными или политическими устремлениями не будет отвечать моим указаниям, я его загоню туда, куда ворон костей не заносит…». Досталось и профессуре: «А вы куда смотрите? Наука наукою, но если не будете обращать внимание на развитие моральных качеств в студентах и политического направления, того, которое я себе представляю, я расправлюсь с вами по-своему». Нужно отметить, что император действительно не шутил. В феврале 1839 года вновь были выявлены члены тайного общества в Университете. По особому распоряжению разгневанного монарха в Киев была направлена следственная комиссия, которая через несколько дней арестовала 115 человек. Скорый суд приговорил 11 студентов к смертной казни. Николай І проявил «милосердие» – их лишили дворянства и направили солдатами на Кавказскую войну. После раскрытия организации «Союз польского народа» император указал закрыть Университет навсегда, но вскоре поменял свое решение – студентов разогнать, а их альма-матер год не функционировала.

Для понимания этой тоталитарно-полицейской русификации необходимо остановиться на роли в ней Д. Г. Бибикова. Этот суровый вояка, потеряв при Бородино руку, выполнял указания Николая І более 15 лет, неустанно боролся с польским влиянием. Он занимал высокие административные должности: с 1837 года – киевский генерал-губернатор, а с 1852-го – министр внутренних дел. Дмитрий Григорьевич отличался самодурством – известны крайне нелестные отзывы о нем Т. Шевченко и Н. Лескова, потому что главной задачей своего управления Бибиков считал «слияние западного края с древним отечеством природных его жителей», то есть русификацию украинского крестьянства и всяческого ограничения прав поляков. Учитывая активное участие зажиточного польского, католического населения в борьбе за независимость, он стал ярым сторонником православия, способствовал просвещению края, при нем был открыт ряд учебных заведений (в том числе Киевский университет), исторический архив и множество церквей. Необходимо отметить, что жесткие правила всеобщей покорности, предлагаемые Бибиковым, были вполне в духе того времени и, по мнению самодержца, это «служило основой нашего отечественного воспитания». Хочется привести очень популярную сцену прощания бывшего начальника края с дворянством, описанную В. Шульгиным: «В большом актовом зале университета после торжественного молебствия собраны были все воспитанники киевских гимназий. Вошел генерал-губернатор в сопровождении более тридцати предводителей дворянства трех губерний, съехавшихся тогда в Киев. Всё это было облачено в полную мундирную форму. Началась команда ученикам: „ложись, вставай, спи, храпи, садись“. Когда эти приказания без слов, послушно, как одним человеком, были выполнены целой массой молодого поколения, генерал-губернатор обратился к предводителям дворянства и, устремив на них многим памятный взгляд, сказал: „смотрите, вот что значит повиновение, – и вот как я учу детей ваших! Довольны ли вы?“ И вся масса шитых дворянских мундиров в безмолвии отвесила низкий поклон перед оригинальным наставником в повиновении».

При Бибикове состоял правителем канцелярии некто Писарев, необычайно дельный и умный, которому губернатор полностью доверял, поэтому Писарев фактически управлял краем, при этом частенько брал мзду. Дошло это до Бибикова, имевшего любовную связь с женой Писарева. Дмитрий Григорьевич с негодованием обратился к своему подчиненному: «Послушай, о тебе до меня дошли гадкие слухи!» – «Какие, Ваше превосходительство?» – «Говорят, ты взятки берешь!» – «Это всё выдумки людей мне завидующих. Мало ли что говорят. Всему нельзя верить. Мне говорят, что Вы находитесь в преступной связи с моей женой. Я этому не верю. И Вы прекрасно сделаете, если подобно мне не будете верить слухам, распространяемым на мой счет».

Собранные таким преступным образом капиталы Писарев направлял на счета жены. Как часто бывает в таких случаях, она ушла от него, а деньги растратила с любовниками. Бибиков, став министром, отправил Писарева губернатором в Олонецкую губернию, но там он долго не продержался, и за злоупотребления вскоре оказался под судом.

Несмотря на недовольство политическими взглядами учащихся, Николай І продолжал заниматься Университетом Св. Владимира, у которого еще не было своего помещения. В 1835 году им был утвержден проект здания, разработанный профессором архитектуры В. И. Беретти. 31 июля 1837 года в торжественной обстановке здание было заложено. В его основание была положена платиновая медаль с портретом Николая І, на обороте – Всевидящее Око, крест и цитата из Библии: «Во свете Твоем узрим свет!», монеты, медная доска, камень из фундамента Десятинной церкви, основанной Св. Владимиром. Император внимательно следил за строительством здания, поэтому появилось много легенд о необычном красном цвете. Вот некоторые из них:

1. Самая распространенная среди экскурсоводов, почему монарх приказал покрасить в красный цвет: «Пусть стены за вас краснеют!»

2. В то время красили такой краской все здания.

3. Нужно было спешить с переездом в новое помещение. Здание считалось готовым, если его покрасили. Не было другой краски, кроме оставшейся в Лавре после Пасхи. Поэтому, как и яйца, стены выкрасили в красный цвет.

4. Красный и черный – орденские цвета Креста Св. Владимира.

В 1842 году начались занятия в новом корпусе, где была православная часовня и католическая каплица, но после восстания 1863 года ее упразднили.

Император еще в 1839 году обратил внимание на грубость манер и бедность одежды некоторых студентов. Поэтому было определено, что все они два раза в неделю, по вечерам должны посещать уроки танцев и фехтования, а по возможности и гимнастики. Для желающих открыли школу верховой езды. Были по указанию Уварова организованы танцевальные и литературные вечера, дающие возможность студентам посещать приличное общество. На это было ассигновано до 1800 руб. серебром, о чем и доложили императору. Бибиков, разъезжая по городу в сопровождении двух казаков, высматривал студентов, у которых не застегнут сюртук или отсутствовали пуговицы, и строго наказывал провинившихся. Как ни странно, на кутежи и волокитство внимания он не обращал, считая, что все с годами остепенятся. Существует предание: однажды, перед собранием студентов-медиков Бибиков сказал: «Вы, господа, пляшите, картежничайте, ухаживайте, но политикой не занимайтесь!»

Особенно следили за обликом студентов и старались придать им приличный, но единообразный вид. Они обязаны были стричься и бриться. Ношение бороды и усов гражданским лицам строго запрещалось, это «называлось по образу жидов или подражанием французским лицам». Студентам запрещалось носить бакенбарды. Да и не только им – гражданским тоже. Начальникам гражданских ведомств было дано предписание строго следить, чтобы их подчиненные «ни бороды, ни усов не носили, ибо сие последнее принадлежит одному военному мундиру». Такой циркуляр из Петербурга был получен генерал-губернатором А. Д. Гурьевым. Всё вышеперечисленное вызывало одобрение Николая I, который во время смотра в сентябре 1850 года высказал всем присутствующим – и студентам, и преподавателям, особенно попечителю Киевского учебного округа Е. фон Брадке, – большую благодарность.

Министр народного просвещения граф Уваров назвал Университет умственной крепостью. Тут просматривается аналогия с создаваемой на вершине другой горы – материальной, фортификационной Печерской твердыней.

Успех первого издания вдохновил Михаила Александровича на второй сборник «Украинские народные песни», который с помощью Гоголя вышел в 1834 году.

М. В. Максимович. Худ. Т. Г. Шевченко, 1859 г.

На этом публикаторская деятельность Максимовича приостановилась. В 1833 году он возглавил кафедру ботаники в Московском университете, которой руководил ректор, получая деньги за работу, выполняемую молодым ученым. Эта несправедливость, постоянное нервное напряжение и перегруженность делами плохо сказались на здоровье Михаила Александровича, слабого от рождения. Почти перестал видеть левый глаз, обострился ревматизм, начались желудочные кровоизлияния. Москва стала для него нежелательной. Вот тут и появилась счастливая возможность отправиться в Киев, в котором открывался университет. Но как туда попасть? Все друзья Максимовича бросились ему помогать. По несколько раз у министра просвещения С. Уварова побывали с просьбами А. Пушкин, П. Вяземский, Н. Гоголь, В. Жуковский, который отметил, что министр «вначале отказал, а потом согласился». В этих хождениях Н. Гоголь и сам проникся желанием преподавать в университете, о чем 20.12.1833 пишет другу: «Туда, туда! В Киев! У древний и прекрасный Киев! Он наш, он не их, правда? Там, или вокруг него, происходили дела нашего минувшего… Так это славно будет, когда мы займем с тобою киевские кафедры. Много можно будет сделать доброго». О попытках Николая Васильевича попасть в Киевский университет Максимович напишет: «Туда ж согласился со мною переместиться и мой незабываемый земляк Гоголь; но это ему не удалось: да и мне для этого необходимо было вместо ботаники взять кафедру русской словесности. 4 мая 1834 года назначен был я ординарным профессором русской словесности в университет Св. Владимира и одновременно деканом 1-го философского факультета».

После передачи дел в Московском университете, где Максимовичу пришлось проработать 11 лет, 13 июля он приехал в Киев. По дороге навестил отца и положил цветы на могилу матери. В день прибытия направился к фон Брадке и вместе с ним пришел на первое заседание университетского совета, где совершенно неожиданно для себя был назначен ректором. Михаил Александрович, служа своему любимому университету, укреплял его, так как считал исполнение своей должности «священным долгом». Он старался, чтобы там учились неимущие «за счет казны». Через год выступил с прошением об издании «Ученых записок» и журнала «Киевские новости». На «Записки» не хватило средств, а журнал… После заявления царя, что «…их в России и так много и нет необходимости издавать еще» никто денег не дал. О манере проведения лекций профессор В. Шульгин писал: «Как преподаватель, имеющий дар живой речи, он восхищал университетскую молодежь».

В то время прошлым нашего города занимались духовные лица – это был ректор Духовной академии Иннокентий, а больше митрополит Евгений. Они и надоумили ученого изучать историю Киева. В книге «Письма о Киеве», адресованной Михаилу Погодину, Максимович пишет: «Особенно в первый год, когда после разлуки с моими московскими друзьями одолевала меня сильная тоска, в моем здешнем университетском одиночестве сдружение с Иннокентием было благотворной опорой для души моей. Незабвенны тогдашние его беседы со мной по вечерам; его длинная келья в Братском монастыре, вся заваленная книгами и газетными листами; и выходная дверь из нее в небольшой сад, отделенный от мира каменной стеной и ушпигованный (по выражению Гоголя) устремленными к небу тополями. Сколько раз я приходил туда, истомленный служебными делами, кипевшими тогда под барабанную скороспешность фон Брадке; и каждый раз возвращался оттуда, освеженный душой и мыслью!..». А как не привести фрагмент 12-го письма, где профессор указывает свое местожительство: «Давно уже нет на Печерске того Кортова дома, где помещался первоначально университет, где было кратковременно и мое первое пристанище в Киеве. „Якоже дух пройде в нем, и не будет, и не познает к тому места своего!“ Но уцелел еще от сломки на Никольской улице, тот знакомый тебе Катериничев домик, в который переместился я к весне 1835 года, перезимовавши на Старом Киеве, во дворе о. Кирилла Ботвиновского. Тот Катериничев домик стоит ныне на тычку, первый с правой руки, при въезде в новоизданную Печерскую крепость, возле прежнего Ипсилантьевского, ныне лаврского дома. Там, прежде всех гостивших у меня друзей, был Гоголь, нарочно приезжавший ко мне в конце июля. Он пробыл у меня пять дней, или лучше сказать, пять ночей: ибо в ту пору мое дневное время было занято университетом, а Гоголь уезжал с утра к своим нежинским, лицейским знакомцам, и с ними странствовал по Киеву. Возвращался он вечером, и только тогда зачиналась наша беседа… Нельзя было мне не заметить перемены в его речах и настроении духа: он каждый раз возвращался неожиданно степенным и даже задумчивым. Ни крепкого словца, ни грязного анекдотца не послышалось от него ни разу. Он, между прочим, откровенно сознавался в своем небрежении о лекциях в петербургском университете, и жалел очень, что его не принял фон Брадке в университет киевский. Я думаю, что именно в то лето начался в нем крутой переворот в мыслях – под впечатлением древнерусской святыни Киева, которая у малороссиян 17-го века называлась Русским Иерусалимом (у святителя Димитрия, гетмана Самойловича и других).

Вместе с Гоголем мне удалось, только на другой день его приезда, побывать у Андрея Первозванного. Там я оставил его на северо-западном углу балкона, отлучаясь по делам к попечителю, жившему своим гостеприимным домом возле Михайловского монастыря; а когда вернулся, нашел его возлежащим на том самом месте. Я помню, что из представляющей оттуда обширной панорамы Киева – тебе, и Тургеневу, Александру Ивановичу (проезжавшему через Киев в январе 1835 г.), и другим, с которыми я бывал там, всего более нравился вид на Подол и Днепр. Но Жуковский (в октябре 1837 г.) пристальнее всего вглядывался в ту сторону, где Вышгород, град Ольгин, и срисовал себе тот вид; а Гоголю особенно полюбился вид на Кожемяцкое удолье и Кудрявец.

Когда же мы снова обходили с ним вокруг той высоты, любуясь ненаглядной красотой киевских видов, стояла неподвижно малороссийская молодица, в белой свите и намитке, опершись на балкон, глазея на Днепр и Заднепровье. „Чего ты глядишь там, голубко?“ – спросили мы. „Бо гарно дывыться!“ – отвечала она, не меняя своего положения; и Гоголь был очень доволен этим выражением эстетичного чувства в нашей землячке. Мы расстались в Киеве надолго, до нашего свидания в октябре 1849 г., в Москве». Слабое здоровье мешало исполнению обязанностей ректора в полном объеме, и Максимович подал прошение об отставке, которое 11 декабря утвердил Николай І. Скорее всего, вольнолюбивой натуре Михаила Александровича были не по душе новые, «драконовские» порядки в учебном заведении. После 17-летнего «служебно-научного труда» ему была назначена пенсия, на которую в городе не прожить, поэтому он отправился в свое родовое гнездо – хутор Михайлова гора, что возле с. Прохоровка на Черкасчине. Через пару лет Максимович возобновляет преподавательскую деятельность на кафедре русской словесности.

Личная жизнь профессора устроилась в канун его пятидесятилетия. Он женился на М. В. Товбач, которая была моложе его на 20 лет. Самый близкий друг Максимовича Тарас Шевченко 18 марта 1858 года пишет в дневнике о ней: «Какое милое, прекрасное создание. В ней очаровательнее всего – это чистый, нетронутый тип моей землячки. Она проиграла для нас на фортепиано несколько наших песен так чисто, без манер, как ни одна великая артистка играть не умеет. И где он, старый антикварист, выкопал такое свежее, чистое добро». Это искреннее восхищение Марией Васильевной привело к тому, что некоторые стали излишне внимательно всматриваться в ее сына Алексея (1860–1922) в поисках сходства. У Максимовича была еще дочка Ольга (1862–1893). Сам выдающийся ученый умер 10 ноября 1873 года в своем имении Михайлова гора, где и похоронен. Если до 1930-х гг. это было место поклонения, то вскоре после войны туда «заросла народная тропа». М. Максимович, издавая свой первый альманах, где поместил много материалов по истории Украины и Киева, дал ему важное, наполненное духовностью имя – «Кіевлянинъ».

Отдав 50 лет жизни науке и просвещению, Максимович оставил о себе светлую память, которую пытались заглушить лишь в годы «средневековья ХХ столетия». Когда мы с покойным профессором А. И. Белодедом впервые написали статью о «Первом ректоре» (Літ. Україна,13.09.1984), это вызвало негативную реакцию украинских советских историков. А что-то изменилось? На вопрос, где в Киеве, которому отдал столько здоровья и сил Михаил Александрович, улица его имени, ответ «нет» неправильный. На самом деле была, в Святошинском районе. Теперь эта улица без названия, которое носила с 1961 года (до этого Катериновская). Не стало улицы Максимовича в первый год Независимости. Вот так! Поэтому мой долг напомнить, что необходимо иметь в центре Киева улицу с именем первого ректора.

В 1833 году были открыты остатки церкви Св. Ирины и проводились раскопки в Старом городе близ Андреевской и Сретенской церквей. Николай І подписывает в 1842 году закон, в котором есть такие строки: «Воспрещается приступать без Высочайшего разрешения к каким-либо обновлениям в древних церквях и всех подобных памятниках. Вообще древний, как наружный, так и внутренний вид церкви должен быть сохранен тщательно, и никакие произвольные поправки и перемены без высшей духовной власти не дозволяются».

Ф. И. Солнцев, Фотография 1882 г.

Совершенно забыто пристальное внимание, которое император уделял состоянию дел по исследованию, описанию и сохранению мозаик и фресок Софийского собора. По его распоряжению в Киев направляется известный художник-архитектор Ф. Г. Солнцев. Он проводил работы и в Успенском соборе Лавры. По поводу Софии Солнцев представляет на рассмотрение императора краткую записку, где говорится: «Киевский Софийский собор, древнейший в целом государстве, сохранился весьма хорошо. Он построен Великим князем Ярославом Владимировичем между 1017–1037 годами и служит хранилищем замечательной гробницы знаменитого князя. Древняя греческая мозаика, может, единственная в России, украшает алтарь и некоторые арки. Но стенная живопись в куполе, на хорах и в главном отделении храма значительно попортилась, почернела и даже обваливается точно так же, как и штукатурка. Иконостасы в пределах, внизу и на хорах, совершенно обветшали, позолота отпала, краски высохли и отпали. Посему, чтобы сохранить знаменитый сей храм в должном благолепии, следовало бы предпринять исправление во всех подробностях, но только с тем, что в нем осталось невредимо не только всё древнее и ныне видимое, но даже очистить, где можно, штукатурку, покрывающую в некоторых пределах древнюю живопись альфреско, которой сей храм был расписан при Ярославе. Альфреско это по возможности возобновить, а затем, где сего исполнить будет невозможно, то обить стены и купола медью и расписать оные вновь изображением древних священных событий нашей церкви, в особенности таких, кои совершились в Киеве». Императору понравилось это послание, и он выделил деньги на очень дорогое, как тогда говорили, шикарное издание «Древности Российского государства по рисункам Ф. Г. Солнцева по повелению Николая І». Рисунки, сделанные Солнцевым в Софии, были переданы в Московскую оружейную палату, а затем изданы Императорским Русским Археологическим обществом (кн. I–IV., СПб.1873–1887).

Обложка альбома «Древности российского государства», 1871 г.

Свидетельством особого интереса императора к Св. Софии является состоявшийся разговор с митрополитом Филаретом, который вначале не был согласен, что фрески нуждаются в возобновлении. Ему претило, что у некоторых святых на росписях двуперстное сложение рук, подобно старообрядческому. Когда в 1843 году Николай І во время очередного приезда посетил собор, митрополит высказался об этом так: «Ваше Величество, – сказал он, – открытие и возобновление древней живописи здешнего собора повлечет староверов к поощрению в их лжемудриях». На это император ответил: «Я, владыка, не смотрю, как молятся, лишь бы молились. Ты любишь старину, и я люблю. Теперь в Европе дорожат малейшей старинной вещью. А мы, возобновляя древнюю живопись, можем ли думать, что оказываем предпочтение староверам. Не противоречь!»

Митрополит ничего не сказал на это, но Бибиков, идя сзади, чуть слышно заметил: «Наша берет». Далее государь добавил: «Фрески эти надобно оставить в таком виде, как есть, без подновления. Потомки наши увидят их, и будут верить, что мы сохранили древние фрески в храме, а не вновь их написали!»

Вскоре Филарет изменил свое мнение о необходимости возобновления древних фресок. Расчистка старинных фресок проводилась при помощи металлических скребков и щеток, в результате чего многие из них были безвозвратно испорчены. В те времена отсутствовала методика реставрации древней живописи. Возобновление стенописи, иконостаса, пола и прочего в Софийском соборе обошлось до 114,7 тыс. руб., причем значительная часть была выделена из государственной казны по велению императора. Николай І дал указание повысить колокольню до 35 сажень с устройством нового высокого купола вместо старого шпица. В специальном разрешении принять от графини А. А. Орловой пожертвование 50 тыс. руб., император подтвердил свое пожелание, чтобы «собор возобновлен был в первобытном виде, не допуская никаких новых безвкусных украшений, сохраняя старину во всей ее изящности».

Рисунки-эскизы фрагментов интерьера Софийского собора, выполненные Ф. Г. Солнцевым для альбома «Древности российского государства»

Торжественное освящение обновленного Киево-Софийского собора свершилось 4 октября 1853 года. В память сего на средней арке собора, обращенной к западу, висела следующая надпись: «Во славу ипостасной премудрости Божіей, повеленіемъ Благочестивого, Самодержавнейшаго, Великого Государя Императора Николая Павловича, Благословеніемъ святейшаго Правительствующего Синода и Преосвященного Филарета, митрополита Кіевскаго и Галицкаго, при Кіевскомъ Военномъ Губернаторе Генералъ-Адъютанте Бибикове, обновился сей храм по открытым древним фрескам и новой живописью, внутреннею и внешнею позолотою, подъ руководствомъ академика Солнцева, трудами соборнаго старца Кіево-Печерской Лавры Иринарха, лета от Р.Х. 1851 г.»

Д. Г. Бибиков. Худ. П. Ф. Борель, 1850-е гг.

Несмотря на то, что Киев становился большой строительной площадкой, император категорически запретил трогать древние и памятные места. Когда в связи с благоустройством местности Аскольдовой могилы решили снести Николаевскую церковь, давшую трещину, он, узнав об этом, запретил трогать храм. Ответ, положенный на бумагу, был начертан на бронзовой доске, на северной стене, у окна: «Ничуть падением не грозит, немного нужно поправки и церковь должна существовать». С установлением безбожной власти эту надпись вместе с доской сорвали и переплавили. В 1853 году во время планирования дороги от Никольского военного собора к строящемуся Цепному мосту были открыты древние пещеры. В одной из пещер обнаружили на стене начертанный Божественный образ и земляное возвышение, служившее по всей вероятности ложем для отшельника. Найденные на стенах церковнославянские надписи с именами, упоминаемыми в Киево-Печерском патерике, и способы их начертания, свидетельствовали, что пещеры относились к Х-ХІ векам. Министр внутренних дел по этому поводу подал Николаю І записку, на которой император начертал: «Главноуправляющему путями сообщения и публичными зданиями отнюдь не трогать этих пещер, а если сохранению сей святыни будет препятствовать устройство спуска, то чтоб было представлено Его Величеству соображение, как отстранить се препятствие». Организованный по этому случаю комитет пришел к мнению, что в городе и окрестностях имеется достаточное количество пещер. «Нужно отметить, что их поддерживали, не то, что сейчас, в надлежащем состоянии. В новооткрытой пещере имели цену только изображения и надписи, поэтому сама пещера после снятия копий, без особой потери для церкви и науки, может быть срыта». Так же указывалось, что она, находясь слишком близко к поверхности земли, будет подвержена сырости, и вскоре разрушится. Выслушав доклад комитета, Николай І повелел: «Вести дорогу по проекту». Так что мы лишний раз убеждаемся, что для императора Всероссийского не существовало малозначительных дел, в которых он не принимал живого участия. Хотя в Киеве, кроме комплекса университета, выразительных построек николаевского классицизма мало, но этот стиль отражен во многих строениях по всей Украине.

Читаешь сообщения о вертолетных площадках и разрушениях памятных мест сегодня и ощущаешь большую разницу в понимании и отношении к памятникам старины.

Упомянутый Цепной мост был построен в 1848–1853 годах по проекту английского инженера Чарльза Виньоля под постоянным контролем императора, так как имел важное стратегическое значение. Первый стационарный мост через Днепр назван в честь императора – Николаевским. При таком неустанном внимании Киев получил тот общий облик города, в пределах которого он рос и развивался еще столетие, а по большому счету до сороковых-пятидесятых годов советской власти.

Всё происходившее в городе, несмотря на большую удаленность от столицы, вскоре становилось известно императору. Хочется вспомнить один случай, когда до Николая І дошло, будто бы граф Левашов ездил по городу в венгерке и даже в торжественный день царских именин являлся к фельдмаршалу Остен-Сакену в вицмундире, когда все обязаны быть в парадных. Об этом старик не преминул донести императору, и когда генерал-губернатор приехал в Петербург, Николай І восемь дней его не принимал.

Николаевский цепной мост. Фотография 1890-х гг.

Стычки командующего 1-й армией Остен-Сакена с военным губернатором Левашовым происходили постоянно. Основной причиной было нахождение на постое в Киеве управления армией. Столкновения обострились после того, когда Левашова поддержал военный министр граф Чернышев, а расформирование 1-й армии все-таки состоялось в 1835 году и было вызвано раздражением императора по поводу замеченных недостатков на большом смотре возле Белой Церкви. Положение Левашова было тем незавиднее, что фельдмаршал Остен-Сакен пользовался популярностью во всех кругах общества. У него была огромная библиотека, он любил принимать гостей, особенно военных, а самым частым гостем и пользователем редких книг был, знавший в них толк, митрополит Евгений. Часто князя Сакена приглашали на экзамены в женские пансионы. Он всегда внимательно слушал, а когда девица отличалась игрой на фортепиано или бойкими ответами, то он подзывал ее к себе, хвалил и как бы в награду предлагал: «Поцелуй меня».

Николай І как-то поинтересовался: «Что за женщина графиня Левашова?» – «Добрая, хорошая женщина, урожденная Евдокия Васильевна Пашкова, ее так разумеют в Киеве, и вообще любят», – отвечал не расположенный к Левашову Муравьев. – «Полно, так ли? Но она, кажется, спесива и много берет на себя чванства, – сказал государь. – Да умна ли она? Сколько для женщины ума нужно? Конечно, есть мера ума у них, но чванство не доказывает его. Но оставим разговор сей», – сказал государь и махнул рукой.

Губернатор Левашов, понимая, что теряет под собой почву, искал поддержки у польских аристократов, но это еще больше вызывало неудовольствию императора.

Петербург пристально следил за происходящим в Киеве, а более всего за церковными делами. По словам Н. Н. Муравьева, при императорском дворе утвердилось мнение, что митрополит Евгений, являясь самым образованным из духовных лиц, не сохранял приличного своему сану отдаления от мирских обычаев. Однако тому же митрополиту Евгению приписывают анекдот, который наглядно характеризует отношение к киевским монастырям того времени.

«„Из какого вы монастыря, батюшка?“ – „С Братского“, – смиренно отвечает черноризец в запыленной рясе и с загорелыми руками, без перчаток. – „А вы из какого?“ – „С Михайловского“, – говорит протяжно, немного заунывно отец, сбрасывая перчатку и открывая белую и полную руку для благословения. – „А вы отче святой, откуда будете?“ – „Спытай хлопца“, – отрывисто ответил монах лаврский, обыкновенно полный и не щедрый на всё, в том числе и на разговоры».

От того же митрополита Евгения до нас дошло весьма суровое письмо от 1827 года, на имя наместника Лавры Авксентия, направленное на искоренение «содомских развратов». Митрополит, которому непосредственно подчинен этот монастырь, гневно пишет: «Еще бывший губернатор Бухарин со вступления моего в начальство Лавры, предостерегал меня и обращал мое внимание на оные; но я, не зная еще ясных обстоятельств, ожидал открытия оных и некоторые гнездилища старался упразднить. Доходили до меня вести и в Петербурге. Но заочно не мог войти я на исследование». Затем, представив картину лаврских беспорядков, митрополит Киевский заключает: «А как вы ближе меня при них находитесь, то вам предписываю строжайшее иметь внимание на таковых и отвращать их и увещаниями, и угрозами наказаний начальнических, и страхом казней божьих; ибо и мы за них, и за послабление им должны дать ответ Богу». Тут отразилась обстановка эпохи, когда, получая богатые подношения и льготы от монархов, насельники киевских монастырей мало-помалу теряли уважение зажиточных людей, почитание осталось лишь у простого народа.

Белое духовенство, по свидетельству Аскоченского, «…здесь вовсе не на таком счету было, как в северных губерниях России. Несмотря на заслуги, щедро награждаемые монаршими милостями, оно мало пользовалось уважением, особенно людей высшего класса. Простолюдины, правда, уважают духовных, но и то не искренне, не от души. Причина тому давняя свычка с католическим духовенством, не в пример нашему образованнейшим и умеющим держать себя; наши духовные, по большей части, погрязли в семейных, жизненных расчетах… Грубость и невежество – это самые обыкновенные свойства; неопрятность, грязь – это второстепенные его качества… Словом, киевское духовенство не пользовалось тем уважением, какое приличествует его сану».

Здесь уместно привести характеристику нашего современника Дмитрия Корчинского: «Священик – лише носій божественної благодаті, яка передається від самих апостолів чередою висвячень. Це дає йому можливість звершувати таїнства, без яких за свідченням самого Христа неможливе спасіння. Проте, цим і обмежується виключне становище священика. Моральним авторитетом може бути прихожанин. Паломники часто їдуть до певного старця, а не до настоятеля монастиря. А позицію Церкви частіше висловлюють визнані християнські публіцисти, а не архієреї. Головна роль організації священників – висвячувати та навчати священників. Архієрейський собор – скоріше академія наук, а не уряд.

Наші предки намагалися вирішити проблему церковної бюрократії через встановлення того порядку, що єпископи мають обов’язково бути ченцями. Припускалося, що людина, яка вмерла для світу й ніколи не матиме сім’ї, майна, змогла приборкати власну чуттєвість, буде краще служити Церкві, не боятися її ворогів і справедливо розв’язувати суперечки. Бо хіба налякаєш тюрмою того, хто мешкає в могилі? Згодом, мавпуючи церкву, подібні підходи використали інші відщепенці, утворюючи інститут „злодіїв у законі“. Ні щодо єпіскопів, ні щодо блатних цей підхід нажаль не спрацював».

Один из путешественников (И. И. Сердюков), побывавший в Киеве в 1850-х годах, пишет: «Киев город какой-то смешанный: по университету выглядит ученым, по монастырям – священным, по крепости – военным, по пристани – торговым. Народность тоже разнообразная; поляки, малороссияне, евреи и русские, между которыми разительная разница и в костюмах. Я тогда уже заметил между панами и студентами особые польские кружки, посматривающие на русское с пренебрежением. Извозчики неопрятны и дерзки до нестерпенья. Есть довольно много порядочных магазинов, и даже книжные лавки. Жизнь недорогая; климат умеренный; местоположение очаровательное».

Далее подаю материал в виде хроники. «11.01.1838 в Киеве, в 9 час. вечера, при 17 градусах мороза, послышался необычный гул, похожий на летний шум экипажей по мостовой (я жил тогда на Печерске в бывшем доме Семенюты). Смотрю: на стене у меня закачался, как маятник, портрет нашего приснопамятного проф. Даниловича, а на столе моем зашатался большой подсвечник. И продолжалось это около трех минут», – описывает большое землетрясение Максимович, прибавляя словами летописца печерского: «Се же знамение не на добро бысть. Так и случилось в то лето». По этому поводу сказал свое Погодин, иронизирующий над местными суевериями. Ему писал «киевский философ» Авсенев: «Как рада наша академическая философия, что мнимое суеверие народа нами в философию нашей истории. А мы с этим образом мыслей боялись остаться одни, особенно гегелевского тумана. Есть философия в народе, которому ведано то, что и не снилось германским мудрецам». Это предположение обосновано наличием в то время женщины-лунатика Жучихи, которую весь Киев считал «страшной ведьмой». Никто не хотел сжалиться над нею, все проклинали, боялись ее. Чалый вспоминает: «Суеверы горожане, проходя мимо ее дома, ограждали себя крестным знамением; нечаянная встреча с нею считалось предвестием несчастия; родные дети выгоняли ее из дома». Хотя автору записок она казалась «жалкою больною». Осенью 1842 года по дороге в Европу на воды профессор Погодин заехал на Михайлову гору, там не застал Максимовича и поехал в Киев, где обошел все святыни и, обозрев киевские пещеры и умилившись подвигами их обитателей, описанных в Патерике, воскликнул: «И мы, неосмысленные, от таких живоносных источников обращаемся к Уландам и Гейне, переводим с тщанием их мелочи и попираем ногами свои бисеры. Одно основание Печерской церкви есть такая поэма, которой позавидовала бы всякая европейская литература. О, юноши! Как мне жаль вас, стремящихся за потоком». Из Лавры Погодин счел долгом навестить Бибикова, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, ибо столько наслышан «о его русском духе». Опасаясь «шалостей в окрестностях», профессору не хотелось выезжать из Киева ночью; но опасения его оказались напрасны: «Ночью, лесом, в непогоду, одному ехать было так безопасно, как в городе».

М. П. Погодин. Гравюра Ф.П. Бореля, ок. 1860 г.

В 1852 году А. С. Афанасьев-Чужбинский напечатал в «Северной Почте» свои три статьи о Киеве. С 1836 года в губернской типографии стали издаваться официальные «Киевские объявления» под редакцией Данилевского. В них помещались сведения о продаже имений, домов, найме квартир, объявления, а через два года стали выходить «Киевские Губернские Ведомости», по пятницам разделенные на официальную и неофициальную части. С 1845 года, после преобразования штата губернских правлений, «Ведомости» подразделяются на отделы: исторический (местная история), статистический (подробные сведения о контрактах, ярмарках…), этнографический, промышленный, другое. Редактором состоял Я. А. Загорский. Одновременно Духовная академия стала издавать «Воскресное чтение», а университет – научные выпуски. И эти немногие издания контролировала цензура. Иннокентий (Борисов) писал Максимовичу, издателю альманаха «Кiевлянинъ»: «Мне весьма жаль нашего и вашего Киева. Тут право нельзя не посетовать на цензуру вообще. А эти меценаты наук? Весь этот либерализм испаряется в словах без действия благого».

Наполеон Буяльский, получивший образование в Берлине, намеревался открыть на Кадетской улице в собственном доме живописную, художественную и мануфактурную рисовальную мастерскую. Академия художеств, рассмотрев проект «Публичной живописной школы», нашла его перспективным и обещала оказать Буяльскому пособие своими принадлежностями. В 1849 году школа уже функционировала, и в объявлениях ее учредитель заявлял, что целью школы «есть то, чтобы прославить себя в своем искусстве и быть полезным юношеству». Платы за преподавание не взимались, а вырученные деньги от продажи произведений учеников предоставлялись в их пользу. Через 3 года Академия художеств ходатайствовала об устройстве печатного заведения и литографии. К тому времени количество учащихся увеличилось втрое и достигло 24, а под школу был приспособлен специально выстроенный дом из 5 комнат.

Издатели московских журналов жаловались, что поздно получают книги из СПб, а из Киева, Одессы, Вильно вообще не получали, и потому аккуратное ведение библиографии невозможно. Лишь с расширением книжной торговли С. И. Литовым Киев мог соперничать со столичными издателями, благодаря постоянным связям основателя фирмы с важнейшими книжными центрами. При передаче своей торговли Н. Я. Оглоблину владелец насчитал у себя 200 тыс. томов. Чтобы судить о размерах означенного собрания, нужно знать, что в середине ХIХ века на всю империю приходилось 727 книготорговца, это было на 150 меньше, чем в одном Лейпциге. Но из российских торговцев лишь 30 с оборотом 200 руб., а в большинстве случаев книги продавались вместе с бумагой и канцелярскими принадлежностями. В 1839 году в Киев из Вильно переселился сын известного издателя И. И. Завадский, открывший на Крещатике, в собственном доме, магазин иностранных книг, впоследствии приобретенный новой фирмой Гинтера и Малецкого. Другие магазины появились позже. Таким образом, в 1856 году в Киеве было 5 магазинов, из которых два – с иностранными книгами (Завадского и Глюксберга), а три с русскими (братья Литовы на Крещатике и Федорова на Подоле).

Киевлянин, отставной поручик Должиков довольно много сделал для культурного развития города, организовал кабинет для чтения – первую публичную библиотеку в Киеве с весьма романтическим названием «Аптека для души». Должиков гордо подписывал свои произведения: «Почетный корреспондент Императорской Публичной библиотеки, соревнователь Исторического Московского общества истории и древностей Российских и почетный страж при гробе генерал-фельдмаршала графа Румянцева в Киево-Печерской Лавре». Это последняя должность очень трогательна. Нет уже того Успенского собора, где была высокохудожественная гробница славного полководца. А как хочется ввести сегодня такую должность – «страж памятника Крещения Руси». А почему бы и нет, учитывая предполагаемое властями строительство возле нее отелей.

«Аптека для души» вначале располагалась на Александровской улице, а в начале 1860-х на Крещатике, 31. С кабинетом соединялась «контора поручений». Так, в 1851 году студент С. И. Пономарев, уроженец Конотопа, оказался жертвой стяжательства «аптекаря души». Проезжая через Нежин, он приобрел 20 дорогих монет из отрытого клада. Шесть из них «выманил» у него Должиков с «обещанием предоставить право пользоваться книгами из его магазина постоянно, бесплатно и всеми, уплатив, кроме того, „по целковому за монету“». Потерпевший заявил: «Но Должиков надул меня самым бессовестным образом: через несколько дней он вежливо отказал мне в пользовании книгами». Впрочем, «Аптека…» не соответствовала уровню требований университетского города, поэтому в 1866 году, благодаря губернатору Н. Г. Казнакову, была открыта общественная библиотека, располагавшаяся в Дворянском собрании. При этом киевляне сетовали на незначительное поступление книг и вообще печатных изданий. За 1856 год в Киев через почтамт было получено 366 экземпляров, в том числе 19 иностранных изданий. Газеты были только правительственные. Как библиофил могу сказать, что недостаточность книг восполнялась музыкой, в основном романсами, о чем свидетельствовало обилие нот. Об этом пишет Романович-Словатинский: «Мы были глухи и немы ко всему, что делалось вне стен университета. С полным равнодушием мы слушали о Синопской битве, о возможных бедствиях и несчастиях отечества, но его мы не чувствовали; патриотизма в нас не было ни капли: так мертва была Уваровская формула, начертаная им на знамени русской школы. Мы даже газет совсем не читали, да и мало распространены они были в то время. Но события разыгрались – война разгоралась; послышалась бомбардировка Одессы союзным флотом накануне светлого праздника 1854 г. Мы готовы были послать адрес герою Щеголеву. Я начал с интересом читать газеты: „Journal de Francfort“ то в кондитерской Розмитальскаго (угол Крещатика и Александровской ул. № 1), то в кафе при Английской гостинице (угол Крещатика и Лютеранской ул., дом Попова.)».

Дома и витрины Киева. Фотография второй пол. XIX в.

Как коллекционер и теоретик собирательства, прежде всего, остановлюсь на библиофилах Киева ХIХ века. В первую очередь сообщу о хорошо подобранных собраниях церковных иерархов. Особенно прекрасную библиотеку собрал «просвещенный Евгений» Болховитинов. Библиотека тогдашнего коадъютора Киевской епархии епископа Иринея Фальковского насчитывала 92 тыс. рукописей. Коллекции обоих иерархов поступили в собрание Киево-Софийского собора. Великолепно подобранные библиотеки были у князя Сакена и Бибикова, который охотно снимал с полок свои сокровища. Профессор Домбровский к книгам добавлял рукописи. Лохвицкий приобретал рукописи, древности, картины. Барсуков сообщает об эстампе с картины Рафаэля «Несение креста Иисусом».

У Я. Я. Волошинского и М. В. Юзефовича – коллекции монет. У ректора университета С. И. Краузе – собрание гравюр.

Влияние романтизма выразилось в собирании народных песен. Можно перечислять многих, но достаточно еще раз напомнить о М. Максимовиче. Он их издавал, из одного сборника позаимствовал украинские песни А. Пушкин. Стихи писали в университете и в Духовной Академии, не обойдем молчанием и ставшего московским митрополитом М. Булгакова, сочинявшего во время учебы неплохие стихи.

Киев и Днепр привлекали многих поэтов и писателей. В сборник «Кiевъ въ русской поэзiи» (К.1878) составитель С. И. Понамарев включил произведения И. Козлова, Н. Маркевича, Е. Гребенки, А. Хомякова, Н. Арбузова, Д. Минаева, С. Понамарева, А. Башилова, Н. Гоголя, М. Загоскина, А. Подолинского, А. Фета, М. Розенгейма, Д. Герасимова, А. Муравьева, А. Саларева, Ф. Рылеева, И. Левицкого, Ф. Тютчева, А. Апухтина. В том же сборнике помещена поэтическая картина «Зарождение и судьба Днепра» в прозе архиепископа Иннокентия.

А. И. Подолинский. Худ. Ю. Барановский, 1886 г.

К великим литераторам, прославившим Киев, нужно добавить не сумевших перешагнуть порог забытья. Таким был поэт А. И. Подолинский, родившийся в 1806 году и учившийся «в частном пансионе германского уроженца Графа – человека, которого редкие достоинства я мог оценить только впоследствии и о котором и до сих вспоминаю с глубочайшею признательностью». В киевском пансионе А. И. Подолинского втянул в почитание поэзии А. Ф. Фурман. «Второстепенный поэт Пушкинской плеяды» смог написать великие строки о воспитавшем его Петербургском университете, их выбили на юбилейной медали 1869 году: «Где высоко стоит наука, cтоит высоко человек».

Читающая публика особенно ценила стихи Подолинского, посвященные Киеву: «Девич-гора», «На развалинах Десятинной церкви в Киеве», «Разлив Днепра»… Слепой поэт И. Козлов, кроме переводов Д. Байрона, Р. Бернса, А. Мицкевича, сложил поэмы с описанием событий, происходивших в моем городе: «Чернец», «Наталья Борисовна Долгорукая».

Я упоминал о поэте Красове, имя которого связано с начальной историей университета. Уроженец Вологодской губернии, он близко сжился с нашим краем, воспевая украинские ночи и любуясь Днепром. Произведения его были положены на музыку.

Временами в Киеве появлялись собственные писатели и поэты, о которых сообщала современная хроника и даже критика, но они возбуждали лишь мимолетный интерес местных читателей. Не мешает и их назвать: Н. Сементовский «Кочубей» (СПб 1845); Наталья Долгорукая; Альфред ф. Юнк, составлявший водевили, стихи и повести на украинском и русском языках. В 1858 году Юнк – автор важного сочинения о приготовлении варенья, через год он начал издавать «Кiевскiй Телеграфъ». Были свои поэты – Глебов, Афанасьев и прославившийся впоследствии своей историей Киево-Могилянской академии В. И. Аскоченский. «О самолюбие, самолюбие книжное!» – восклицал в свое время О. Сенковский. Так к «кропанию стишков» были причастны и «девицы». Нет, тут отсутствует моя вечная ирония – так они подписывались: девица Ал-дра Бедарева и известная на то время девица Елизавета Сентимер.

Все перечисленные пробы пера «средневековья» ХIХ в. оказались лишенными не только поэтического творчества, но и соблюдения размера, не говоря уже и о мыслях некоторых из них.

* * *

Сегодня глубокое заблуждение украинской национальной элиты таится в ее желании доказать, что Украина превыше всего, а логичнее было бы всем показать, что украинская интеллигенция «не пасе задних», а занимает вполне достойное место в ряду национальных культур. Да, были времена, когда ее называли никчемной, брюзжали, что национальной культуры вообще не существует. Но за последнее столетие человечество убедилось, что украинцы – высокодуховный народ, и по праву занимает важное место во всемирном цивилизационном процессе.

Оказывается, у каждого «национализма» свои истоки. Ибо в разных странах он строился на разном фундаменте. По мнению Андерсона, таких существует три.

Есть – языковый. Речь не о древних устных наречиях, изменчивых во времени и пространстве, это не касается рукописных свитков на греческом, латыни, церковнославянском. Национализм, как импульс, породивший нации, сам родился из печатного слова, книги, а позже – газеты. И, как пример, философ приводит украинский: «В 1798 г. Иван Котляревский написал свою „Энеиду“, необычайно популярную сатирическую поэму об украинской жизни. В 1804 г. был основан Харьковский университет, который быстро превратился в центр бурного развития украинской словесности, в 1819 г. увидела свет первая украинская грамматика. В 1846 г. в Киеве была основана первая украинская националистическая организация – причем основана историком!»

Всё это нам известно, но Андерсон сравнивает украинцев с другими зарождающимися нациями того времени. В России официальный учебник грамматики вышел в 1802 году, и только имперский прессинг не дал украинскому аналогу появиться в то же время. Украинская грамматика, пишет Андерсон, увидела свет через 17 лет после российской, что по историческим меркам не такой уж и большой временной разрыв.

Почти в то же время, что и «Энеида» Котляревского, в самом конце XVIII в., появляются первые литературные произведения, словари и истории на румынском языке. В 1772 году печатные труды венгра Дьердя Бешшеньеи дали толчок развитию венгерского и языка, и национализма. С 1800-го по 1850 год на Северных Балканах усилиями местных ученых обрели жизнь словенский, сербохорватский и болгарский языки. Финский появился к 20-м годам XIX века. В 1803-м – благодаря лексикографу Адамандиосу Кораису – греческий. Норвежский, прорвавший языковую блокаду датской письменности, впервые заявил о себе в 1848-1850-е годы. Чешский, до того бывший языком богемского крестьянства, благодаря священнику Йосефу Добровскому, стал печатным в 1792 году.

То есть большинство новых европейских наций зародилось (или были «востребованы») практически в одно время. Украинский язык и национальное самосознание в этом процессе тут не «пасли задних», а многих и опережали. И вместе со всеми перечисленными нациями должны были завершиться государственностью еще в конце ХIХ – начале ХХ века! Если бы не Россия!

При интенсивной украинизации в начале 1920-х годов выходили учебники украинского языка, существовало немало курсов, где граждане могли изучить украинский язык. Этого в нашей стране сейчас не происходит! А вот запреты повсеместны!

Но всепоглощающая страсть Николая к исторической науке взяла свое. У него давно возникло желание написать историю любимого города. Патриоты Киева всегда нуждались в подробном описании, и Закревский взялся за него. Еще в бытность гимназистом Николай Васильевич делал зарисовки Киева и его окраин. В 1845 году он передал на хранение в Санкт-Петербургскую публичную библиотеку (ныне имени Салтыкова-Щедрина) 100 рисунков церквей и памятных мест Киева, причем большая часть была выполнена им собственноручно. Поэтому первый сокращенный вариант книги выходит в Ревеле как «Очерк истории Киева». Но в небольшом, пусть и с европейской культурой, городе нет ни хороших архивов, ни библиотеки. Закревский уходит на пенсию и живет некоторое время в Москве. Там он выпускает в 1858 году уже расширенное издание в 950 страниц, дело всей своей жизни, «Летопись и описание г. Киева». Получив возможность работы в самых крупных архивных собраниях, он уже не может без этого обходиться. Поэтому окончательно переезжает в Москву, где занимает место библиотекаря в Румянцевском музее, а вскоре его принимают в действительные члены Императорского Московского археологического общества. Там в 1868 году выходит подробный и непревзойденный уже полтора столетия труд: «Летопись и описание г. Киева». Это два объемных тома, с большого формата листами атласа, напечатаны иждивением Императорского Московского археологического общества. Материал был настолько большой, что читатель не мог им полностью овладеть. Поэтому, при выходе в свет этого капитального исследования, удалось реализовать только незначительную часть тиража. Среди серьезных исследователей и ценителей истории Киева этот труд пользовался очень большой популярностью, но книг было до конца 1970-х годов считанные экземпляры. Началась «эпопея» со сдачей макулатуры, и кто-то в Москве привез целую машину прессованной бумаги. Это и было описание Киева Закревского. Так что в обиходе оказалось не 50 двухтомников, а более 500, что, как понимаете, не преуменьшает значение исследования. Ведь по выходу оно было удостоено Уваровской премии. Там всё, что касается истории религиозной жизни города изложено весьма фундаментально. Этот труд стал основанием и ценным подспорьем, пишущим о месте «откуда христианская религия распростерла благотворные лучи по всему небосклону русскому». И хотя считается, что Николай Васильевич использовал труды других киевских исследователей, в том числе и господина Журавского, это не умаляет значение сего подробного изложения.

Старый Арсенал на Печерске. Худ. Н. Закревский, 1836 г.

Как принято говорить об авторах солидных исследований прошлого – необходимо переиздание. Но заявлять так наивно. Никто его не переиздаст. В советское время в честь Закревского все-таки улицу назвали, но, конечно, не могли напечатать, как истинного христианина, подробно описывающего храмы, снесенные варварской властью. В наше время нет бумаги, а те, кому он нужен по-настоящему, пользуются старым изданием. Мне кажется, автор и рассчитал свой тираж именно на все поколения киевоведов, которых, к сожалению не так много.

В Киеве ректор основывает духовный еженедельный журнал «Воскресное Чтение». В 1836 году Иннокентий возведен в сан епископа Чигиринского. Еще в Петербурге он был избран в действительные члены Академии наук. Когда через год скончался митрополит Евгений, кафедру киевского митрополита занял не менее знаменитый Филарет (Амфитеатров). Иннокентий вскоре оставляет профессуру, посвящая себя исключительно ректорским обязанностям и делам епархии, а главным образом, научным изысканиям и проповедничеству. Планы его были грандиозные. А жизнь короткой! Но с помощью петербургских и московских коллег он смог сделать довольно много. Полное собрание сочинений Иннокентия в 11 томах издано в 1871–1875 годах.

Из ученых работ назовем главные: «Памятник веры» – собрание символов и вероизложений христианского учения, подлинников и переводов от истоков церкви до позднего времени. Работая над ним в Киеве, Иннокентий смог довести его только до ХІІ века, но все-таки этот колоссальный труд был закончен; «История соборов вселенских и поместных, в их подлинных деяниях» – этот труд был завершен другими учеными; «Вертоград духовный» – хронологический сборник лучших проповедей всех времен и народов; «Церковный архив» – библиотека древних и новых сочинений по истории церкви; «Памятник Унии» – сборник материалов по истории раскола украинской церкви; «История русской церкви в связи с историей церквей славянских»; подробный «Богословский словарь»; «История христианства в Польше». Также под его редакцией вышли произведения духовных просветителей Петра Могилы и Захария Копыстенского. Он перевел православную литургию, годичный круг богослужебных песнопений на польский и молдавский языки. Проповеди Борисова читались повсеместно – от постоялого до императорского двора.

В 1837 году синодальный обер-прокурор, посетив Киевскую академию, нашел ее в отличном состоянии и доложил об этом как о чрезвычайном явлении. Общением с проповедником гордились. Каждый из приезжающих в Киев считал своей обязанностью быть представленным или посетить общероссийскую знаменитость. Не было ни одного известного человека, который не зачитывался духовными произведениями Иннокентия. Ему через Максимовича передавали приветы Гоголь и Кириевский, Погодин и Надеждин. Он был первым читателем литературных, исторических и даже ботанических произведений Михаила Максимовича, который вспоминал церковного иерарха и ведущего ученого при каждом удобном случае: «Живо помню Иннокентия в онной прекрасной пустыне, так развеселившегося в тот день, что вместе со своими академическими учениками он забавлялся даже игрою в мяч… Ту живописную пустынь Михайловского монастыря, впервые устроенную в 1803 году первым викарием киевским Феофаном Шияновым, и поэтому названной Феофанией, Иннокентий возлюбил особенно, и назвал ее – Вифанией. В замене несбывшегося странствия в Палестину, о котором надежда и мысль не оставляли его даже до смерти, он любил уединяться в летнее время в свою подкиевскую Вифанию, тут были у него как в Библейском Востоке – и гора Фавор, и долина Иосафатова, и поток Силуамский…». Борисов был истинным патриотом Украины, и в этом сказалось влияние Максимовича. Из писем ему Иннокентия: «Доброго здоровья! В Сагайдачном мне всё нравится. Прилепите куда-нибудь его крест». Или: «Поклон вам! Вы стоите за всё Киевское, как истинный киевлянин», имея в виду альманах «Кiевлянинъ», выпускаемый Максимовичем.

А какой была сфера общественного и государственного влияния киевского викария! Представители царского дома советовались с ним об устройстве женских учебных заведений и о положении священников на флоте. Он разработал законодательство о браке, действующее до 1917 года; составил записку по возникшему уже в то время вопросу об употреблении евреями христианской крови, развенчивая это глупое утверждение; для Бибикова в связи с Польским восстанием записку «О политическом значении духовенства в юго-западных губерниях», «Об устройстве Киевского университета», то есть не было вопросов, по которым, обращаясь к ученому мужу, не получали бы квалифицированный исчерпывающий ответ. Возглавляя епархии Киевскую, Вологодскую, Харьковскую, Херсонскую, Иннокентий сам начинал этнографические или историко-статистические работы, или для этого подбирал способных людей. В любимом Киеве под его руководством на ниве истории и археологии трудились Аскоченский, Лохвицкий, Журавский, Максимович и другие. Он был близок со многими литераторами своего времени: А. К. Толстовым, Н. В. Кукольниковым, Н. Ф. Щербиной, Г. Ф. Квитко-Основьяненко и многими другими. Гоголь в тяжелые минуты своей жизни, после гневного письма Белинского по поводу «Избранных мест из переписки с друзьями», в поисках утешения, изливал перед Иннокентием душу.

Ирининский столб. Гравюра второй пол. XIX в.

Нельзя не вспомнить о его деятельности во время войны России с Турцией, Францией, Англией и Сардинией. Он был пламенным патриотом и мужественным пастырем. В Великую Субботу, большой православный праздник, 10 апреля 1854 года англичане и французы бомбардировали Одессу, Иннокентий не прервал службу в храме, убеждая прихожан быть мужественными. Флот союзников удалился от Одессы в первый день Пасхи. Основная тяжесть военных действий переключилась на Крым. Иннокентий – среди мужественных защитников Севастополя. Там, в гуще яростных сражений, он благословляет воинов на ратный подвиг, облегчает души умирающих, отпевает павших. В Севастополе викарий отслужил последнюю литургию. По пути в Одессу тяжко заболел, приехав совсем расхворавшимся. Перед смертью просил, чтобы ему читали проповеди митрополита Филарета. Умер он 26 мая 1857 года в Одессе, в день сошествия Святого Духа.

Так ушел в мир иной один из блестящих проповедников. Нам, современникам кабельного телевидения и лазерных дисков, трудно понять, какое воздействие на людей прошлого века оказывали речи, произносимые пастырями в храме Божьем. Проповеди сего достойного ритора – превосходнейшие произведения истинно ораторского искусства и настоящие образцы высокохудожественной речи.

Все действия Безака были в угоду самодержавию. Тогда у всех генерал-губернаторов было единое представление о государстве, которое для них было чем-то вроде большой казармы, народ которого должен был стоять на плацу точно по ранжиру. Губернатор для выполнения своей миссии использовал разные способы – репрессивные, административные и законодательные.

«С большим удовольствием» А. П. Безак поощрял шовинистически настроенных православных людей, насильно освобождал «истинно русских людей» от засилья «господ чужеземцев». Закрывал католические и униатские монастыри, католикам запрещал занимать высокие должности. Униатская церковь на территории Российской империи была ликвидирована, а всех греко-католиков быстро перевели в православие, отрапортовав об этом по инстанции. В 1866 году была упразднена Каменецкая епархия, но при этом учреждена православная викарная кафедра в Каменец-Подольском с викарием – епископом Балтским. Даже контора Варшавского государственного банка в Бердичеве была закрыта, а в Киеве открыта контора Российского государственного банка. Серьезные изменения происходили и в сельской местности. Казенные имения было запрещено сдавать в аренду, а только на оброк. Чтобы уменьшить количество шляхты, имевшей право владеть имениями или арендовать их, провели строгую проверку, в результате которой 81 тысяча шляхтичей лишилась этих прав. Они ринулись в Киев, но в губернские города въезд для них был закрыт. Трудно представить более оскорбительное унижение для гордых поляков, для которых в прошлом и король был не указ, – они-то владели своим вето! А тут их приравняли в правах, вернее в бесправии, с евреями.

В свою очередь православное духовенство получало от генерал-губернатора безграничную помощь и содействие, как моральное, так и материальное. Безак прилагал все усилия для восстановления ветхих и постройки новых православных церквей. Губернатором было испрошено через комитет министров ассигнование для православных священников, которое утвердил император. Из этой суммы назначено жалование городским священникам по 400, а сельским – по 300 руб. в год. А это немалые деньги. Народное образование тоже стало предметом забот бравого служаки. Оно проводилось в духе распространенного российского официоза «Самодержавие, православие, народность». Во всех учебных заведениях края, включая католические семинарии, запрещали преподавать на других языках, кроме русского. Из-за этого нововведения были закрыты многие польские пансионы, хотя бы и из-за того, что изучали Закон Божий на родном языке. Поэтому и был запрещен к выпуску «Бердичевский календарь», выходивший более столетия на польском языке.

Супруга генерал-губернатора Любовь Ивановна Безак своими благотворительными делами старалась смягчить суровые деяния мужа, став с марта 1865 года председательницей Общества для помощи бедным. В доме Сулимы (Лютеранская, № 16) она открыла бесплатные курсы черчения и рисования для ремесленников, собрала пожертвования на ремонт помещений. Самым большим деянием губернаторши было открытие бесплатной рукодельной школы для девочек, которые воспитывались там до совершеннолетия. Любовь Ивановна обеспечила ее неприкосновенным капиталом. Вскоре после открытия школа работала в двухэтажном помещении в Сулимовской усадьбе. Здесь устроили магазин по продаже изделий воспитанниц и престарелых, живших в приюте. Продукция этой школы, существовавшей полстолетия, пользовались заслуженной славой и спросом. После смерти супруга-губернатора Любовь Ивановна передала бразды правления княгине Надежде Андреевне Дондуковой-Корсаковой, ближайшей подруге детства известной писательницы Елены Петровны Блаватской.

Бурная административная деятельность подорвала здоровье Александра Павловича. В конце 1868 года по делам службы он выезжает в Петербург, где и умирает. Прах его был перевезен в Киев и погребен около церкви Рождества Христова на Дальних пещерах. В 1874 году возле него похоронили и его супругу.

Но все-таки я нашел очень важное и положительное деяние губернатора А. П. Безака. 20 ноября 1864 года при его поддержке и активном участии начала выходить лучшая газета Юго-Западного края – «Кіевлянинъ».

По утверждению графа С. С. Уварова, «язык русский едва был слышен на этом огромном пространстве». Даже духовенство в Волынской, как и в Подольской губернии, а отчасти, и в Киевской, употребляло в обиходе польский или украинский языки. А высокие чины, половина из которых – обрусевшие западноевропейцы или восточнокавказские народности – толком не знали русского государственного языка. Уваров, после разгрома Кирилло-Мефодиевского братства, дал циркулярное предписание попечителям учебных округов о том, что понятие «народность» и «народное начало» должно быть исключительно «великодержавным». Поэтому находим у Максимовича: «И ходят вереницею по университету распространители русской народности: попечитель фон Брадке; за ним помощник его Гинцель; за ним инспектор студентов Гинглинг, а за ним помощник его Рутенберг». В 1835 году перед прибытием Николая І в Киев была составлена записка обо всех учебных заведениях Киевского учебного округа. Приведу ее: «Университет Св. Владимира – 123 учащихся; Нежинский лицей им. кн. Безбородко – 170 воспитанников; в губернии 1 гимназия с 591 учащимся; уездных училищ – 4, с 324 учащимся; приходских училищ 12 с 251 уч. муж. пола, а женских училищ 7 с 196 воспитанницами».

Мысль об учреждении в Киеве женского учебного института возникла еще в 1833 году. Генерал-губернатор Левашов в своем представлении Николаю І сообщал, что, присмотревшись к образу жизни местного населения, особенно высших его слоев, и тщательно наблюдая за образом мысли жителей вверенного ему Юго-Западного края, пришел к заключению, что ни в училищах, ни в семействах никто не стремится к воспитанию полезных для общества знаний, нравственного усовершенствования: «Что упражнение ума приятными искусствами составляют цель образования; от сего гражданские добродетели и государственные обязанности остаются в небрежении или затмеваются превратными понятиями». «Особенно необходимо, – писал далее начальник края, – умственное образование будущих матерей семейств», мотивируя это тем, что «владычество их над сердцами и умами мужей и детей всё производит». Первый адрес вновь созданного заведения – дом фельдмаршала Остен-Сакена на углу Институтской и Липской. Еще в 1834 году было учреждено Училище для бедных девиц, круглых сирот всех сословий под попечительством графини Левашовой. В 1865 году училище было преобразовано в пансион графини Левашовой на сто воспитанниц при Фундуклеевской гимназии.

Совет Института Благородных девиц должен был состоять из генерал-губернатора, который при этом был непосредственным начальником Института на всех уровнях его управления, а члены совета должны были утверждаться императрицей, под покровительством которой он состоял. Начальник и инспектор избирались советом, но их тоже утверждала императрица. Именно тут обучались более ста девочек из семей дворян, купцов 1-й гильдии, потомственных почетных граждан, священников. Число воспитанниц – 120, из них приказами трех губерний Киевского округа предоставлялось право содержать за свои взносы 60 бедных дворянских детей, а также 60 других из любых губерний своекоштных с оплатой 800 руб. в год. На этом основании Институт был открыт в 1838 году, а в 1839-м было заложено новое здание в 4 этажа на возвышенности по Ивановской улице, которая из-за расположенного здесь Института вскоре получила новое название – Институтская. В главном здании размещались библиотека, классные комнаты, большой зал для собраний, больница, квартира начальницы, церковь Св. Александры и католическая каплица, а также дортуары – общие спальни институток. Об интерьерах в повести И. Нечуя-Левицкого «Хмари»: «Незнайома дама повела дівчаток через рядок покоїв, розкішно убраних. Скрізь блищали дзеркала, бронза, дорога мебіль, скрізь були розстелені дорогі килими. Малим дівчаткам було трохи якось ніяково. Усі вони поправляли на собі одежу, оглядали своє убрання, котре хоч було й гарне, але не було підхоже до обстави. Незнайома дама привела їх в простору світлицю. На софі сиділа начальниця, і вони підступили до мраморного столу».

Инститиут благородных девиц. Фотография конца XIX в.

Институт фактически был средней школой с 6-летним курсом обучения и принимал девочек 8-13 лет. В его программе: «Главной целью женского просвещения является получение сведений, не столько научных, сколько общих, энциклопедических, полезных в домашнем быту».

Обязательными дисциплинами были: закон Божий, русский язык и литература, польский, немецкий, французский языки, история, география, арифметика, основы физики и природоведение, рисование, музыка, танцы, рукоделие. Окончившим выдавалось свидетельство домашней наставницы. Обучение стоило 300 руб. в год, хотя половина воспитанниц училась за казенный счет. Первой начальницей Института была родственница Гавриила Державина (по второй жене) – Парасковья Нилова (урожденная Бакунина). Поэт о ней сказал: «Параше: коей мало в свете краше – взором, сердцем и умом». Инспектором Института в 1850–1871 годах состоял В. Я. Шульгин. Посетив Киев в 1844 году император Николай І заметил, что в Институте дети хорошо говорят по-русски, а вот в Полтавском «все говорят по-малоросски», несмотря на тщетные потуги почтенной директрисы. (Это из воспоминаний художника Н. Н. Ге.)

В 1888 году Институт Благородных девиц отметил свое 50-летие. За это время из его стен вышли 1283 выпускницы, и его популярность продолжала расти. Тут преподавали лучшие педагоги, в том числе профессоры Университета Святого Владимира, 1-й гимназии и Духовной Академии. Под руководством блистательных музыкантов Николая Лысенко и Осипа Витвицкого институтки изучали хоровое и сольное пение, играли на музыкальных инструментах.

* * *

С большими усилиями удалось местной администрации склонить министерство финансов открыть контору Государственного коммерческого банка в Киеве. И хотя устав был утвержден 24 мая 1839 года, деятельность началась лишь в начале 1840 года. Первоначально контора помещалась на Александровской улице, напротив Царского сада, в доме фон Юнка, а в 1845-м приобретен для нее вновь отстроенный каменный дом Дворянской комиссии, который был приспособлен со строительства флигеля для конторы банка, которая переехала сюда. С 1862 года – это контора Государственного банка. Соседнее с ней место было передано для сооружения Купеческой биржи.

П. Селецкий пишет о 1840-х годах: «Воровство и разбой были явлениями чрезвычайно редкими в Киеве, можно сказать небывалыми. Жители пользовались полной безопасностью». А. Н. Богатинов: «Когда мы ехали через Старый город, у церкви Св. Андрея обход спросил нас: „Кто едет?“ Подумаешь, что за время было в Киеве! В 11 часов уже обход по городу, тишина гробовая». По статистике, в год происходило от 2–4 до 7 убийств. Но уже в 1855 году губернатор доносил: «В городе Киеве беспрестанно случаются воровства, по-видимому, происходившие образовавшеюся шайкою под руководством какого-нибудь мошенника, довольно опытного. Средства полиции так ограничены, что трудно ожидать прекращения сего зла. К предупреждению оного необходимо было бы усилить ночные патрули по городу». Далее читаем: «С некоторого времени велось и ныне, к сожалению, продолжается, что идущие и едущие по городу днем и вечером курят сигары и папиросы, даже извозчики примеру сему следуют. Легко может случиться чего, Боже храни, что по малейшей неосторожности курящего произойдет какое несчастье». Вследствие этого сделано распоряжение о печатании объявлений, чтобы никто на улицах и в городском саду «не решался курить». Объявление это приказано было разослать по дворам и вывесить в гостиницах. При тогдашнем положении городов курение на улицах считалось весьма опасным и курящие подвергались суровым взысканиям.

А. П. Вальтер. Фотография второй пол. XIX в.

25 октября 1853 года Николай I присутствовал на торжественном открытии Анатомического театра, который доселе располагался в разных арендуемых помещениях. Стоимость составила 135 тыс. руб. за счет суммы, перешедшей от Кременецкого лицея. Архитектором его был А. В. Беретти. Император назначил лейб-медика Енохина руководить учреждением и внимательно прослушал пространную речь профессора анатомии А. П. Вальтера, стремившегося определить все значение медицинской науки, при этом упомянувшего добрым словом своего наставника Пирогова, «…гений которого служит путеводной звездой в науке анатомии, и указаниями которого руководствовался местный медицинский факультет».

В 1845 году студентом из Волыни Нагурным была создана особая тайная корпорация, по образцу которой начали формироваться тайные польские «гмины». После него 3 года ее деятельностью руководил студент Козачинский. За деятельностью подобных организаций строго следили по указанию Бибикова. Так два очень богатых брата, князья Гейдройцы, не водились со своими братьями-аристократами, а пристали к шляхетскому политическому кружку, собиравшемуся по вечерам в большой квартире, спорили о политике и читали запрещенную литературу. Гейдройцы вместе со шляхтой, в нагольных тулупчиках или свитках демонстративно находились в райках театра. При их помощи и руководстве для образования молодежи была учреждена секретная библиотека. В Университете выделялся князь Кориатович-Курцевич, хотя и очень древнего рода, но бедный, что его очень угнетало. Князь жил в так называемом штрафгаузе, где бедным студентам недорого отпускалась пища, а совсем даром помещение, освещение, прислуга, отопление и стирка белья – нечто вроде общежития. Большинство своекоштных были детьми помещиков, в основном, обеспеченных. Среди киевских студентов отметим графов Тышкевича и Нелина, князей Дебижа и Яблоновского… Учащиеся жили на квартирах, которые сдавали и профессора. Селецкий писал: «Вообще, студенчество в то время было запечатлено аристократическим характером: демократические элементы едва проступали… В аудиториях преобладал польский язык. Состав должностных лиц университетской библиотеки и канцелярии был также польский». Российские либералы, профессора и студенты печалились о судьбе Польши и ненавидели Бибикова… Далее у Селецкого: «Русское студенчество в университете не представлялось такой сплоченной, солидарной группой, как поляки. Состоя большей частью из сыновей левобережных помещиков, менее хозяйственных и достаточных, чем правобережные, они были проникнуты атомизмом и распадались на маленькие кружки – нежинцев, полтавцев, новгород-северцев, черниговцев и т. д. Не было у нас никаких организаций: слова сходка в студенческом лексиконе нашего времени совсем не было, как ни общего вожака и библиотеки (последние явились позже). Выделилась уже группа украинцев, многие которые под влиянием Шевченка стали писать стихи, – Черныш, Мельник, Нос, с политической программой еще не определились… Вообще этот период в киевской студенческой жизни называли „героическим“». Но не из-за политических устремлений, а любви к кутежам!

И чтобы в дальнейшем не возвращаться к набившим оскомину еще в Университете революционным событиям, в качестве справки напомню о паре случаев. С первых же дней кончины Александра III студенты Университета потребовали увольнения из своих рядов Амосова и Оршава-Орачевского. Вся вина их заключалась лишь в том, что они осмелились взять на себя роль депутатов от киевских учащихся для возложения венка на гробницу почившего императора, а Амосов, кроме этого, внес 300 руб. от себя на означенный венок. Проявившие свои монархические позиции учащиеся вынуждены были искать возможность продолжать обучение в других вузах. Оставшиеся студенты продолжали требовать реформ на многочисленных сходках, на одной из которых была даже написана «петиция на Высочайшее имя». Ректорат ей ходу не дал, так как в ней были требования: изменение действующего устава; упразднение должности попечителя округа, ректора и инспекции; передача управления Университетом корпорации профессоров, совместно с выборными из студентов; отмена форменной одежды и всяких дисциплинарных взысканий. Киевский университет был единственным в империи, где учреждали пост старосты от каждого факультета или курса.

Политика самодержавия против вольностей студентов отражена в статье В. И. Ленина «Отдача в солдаты 183-х студентов» по поводу опубликования 11 января 1901 года правительственного сообщения «о массовых беспорядках» в Киевском университете.

И чтобі совсем пропала революционная горечь, поговорим о любви!

Вначале своего пребывания в Украине писатель, распутавший тысячи клубков человеческих судеб, восторгался гравированными видами Киева, развешивая их вдоль лестницы своего парижского дома, идеалистически восхищался волынскими «пейзанами». Затем его, измученного ожиданием в приемных и тряской в каретах по жуткому бездорожью, перестали интересовать и восхитительные пейзажи, и всё, что на них происходит.

Но давайте по порядку. Рассказы о жизни великих людей прошлого, в первую очередь писателей, всегда требовали какой-то романтизации, не без доли приукрашивания. Ведь за их шедеврами стоит однообразный, постоянный и изнуряющий труд. Но что знаменательно: Бальзак мечтал, достигнув литературной славы, о славе на поприще государственной службы или о быстром обогащении в коммерции. Даже литература в его понимании была путем к парламенту, министерствам, посольствам. А у нас разве иначе? И как писатели 20 лет назад, Бальзак то основатель «партии интеллигентов», то кандидат на пост посла в Англии или России. Он хотел стать советником русского царя по важнейшим государственным вопросам, защищая авторитет абсолютизма своим пером. При этом писатель со своими предполагаемыми богатыми родственниками хотел обладать целыми уездами Киевщины, Подолии и Волыни, чтобы на личном опыте укрепить свою политическую теорию о крупной земельной собственности как о единственной основе государственной мощи и культурного процветания страны. С этими планами он, финансовый банкрот, и направился к нам, имея позади подорванное непосильным трудом и нездоровым образом жизни здоровье, с потерянными надеждами на успех во Франции.

Кто была его избранница? Эвелин Ржевуская. Она родилась в Погребище, на Киевщине, в 1800 году. В 19 лет вышла замуж за человека, который был старше ее на 22 года, мелочного, жестокого богача Винцеслава Ганского.

Знакомство этой «царицы киевских балов» с классиком началось с легкой интрижки, эпистолярной забавы. Первые письма она писала не сама, к тому же анонимно: «Для вас я иностранка и останусь ею всю мою жизнь: Вы никогда не узнаете меня». Но через год было назначено первое свидание. Когда Ганская увидела семенящего на коротеньких ножках тучного писателя, то тут же спрятала условные знаки – книгу и цветок. Но, увидев его полные жизненной силы, исступленно горящие, прекрасные глаза, протянула их ему. Это произошло в 1833 году и только через 8 лет Бальзак узнал о вдовстве своей избранницы.

До приезда Бальзака в Украину у них были неоднократные, продолжительные встречи в разных уголках Европы. Громадные имения Ганской находились на Киевщине, поэтому писатель пишет: «…Украина представлялась мне единственным в мире краем, где я мог еще видеть совершенно новые явления и людей». И вот его мечта осуществилась, 11 сентября 1847 года он пересекает границу в Радзивиллове, а далее Дубно, Житомир, Бердичев. В этом городе их связь достигла кульминационного момента – 2 марта 1850 года, в костеле Великомученицы Варвары они обвенчались. Но когда впервые живописные картины Украины проплывали в окне кареты, он еще не ведал о тяготах его пребывания и о крушении надежд в этой стране. Нужно отметить, что Франция для российского самодержавия, исполняющего роль европейского жандарма, в то время было средоточием вольтерьянства и возмутительного просвещения. Поэтому не только получение визы представляло определенные трудности. Бальзаку впоследствии приходилось объяснять цензору необходимость получения из-за границы той или иной, самого невинного содержания, книжки. Например, о бетонных конструкциях. Увидев в селах запруды из глины и ивняка, замешанного на коровьем помете, писатель пытался объяснить крестьянам новшества и прогрессивные технологии. И это языком жестов и эмоций, так как иного средства общения у них не было.

Совсем плохо стало Оноре де Бальзаку, когда он узнал о существующих порядках Российской империи. Он, наконец, понял причины нежелания Эвелин Ганской вступить с ним в брак, даже ожидая ребенка. Вот почему в 1846 г. ее беременность была прервана.

Правительство и лично император могли позволить замужество своей подданной с известным, почитаемым писателем. Но после брака Ганская теряла свои права на земли и недвижимость. Владение землей иностранцами в то время было строго-настрого запрещено. Поэтому «Письма из Киева» О. де Бальзака, кроме некоторых, часто приводимых восхищенных строк, полны сетований: «Я схватил в Киеве – уже в четвертый раз – простуду, заставившую меня долго и жестоко страдать…». В последний год пребывания: «Увы! Путешествие в Киев было пагубным для моего здоровья. Со второго же дня моего пребывания, пока я разъезжал с визитами к начальствующим лицам, страшный и гибельный вихрь, называемый здесь метелью, пронесшийся по течению Днепра, быть может, с побережий Черного моря, прохватил меня, несмотря на плотно облегающую меня шубу, и я получил самую ужасную простуду, какую когда-либо испытывал в жизни. Я лихорадил четыре дня и двадцать дней не выходил из комнаты. Бронхи, легкие – всё было поражено… Нет, решительно мой организм отказывается акклиматизироваться здесь». Но не климат Украины стал причиной смерти писателя, последовавшей через полгода, а полностью расстроенный атеросклерозом организм. Киев и Париж лежат почти на одной параллели, 50 0 и 48 0 северной широты. Условия его жизни в имении Ганской в Верховном были более здоровыми, чем парижский режим и обстановка. К сожалению, прекрасная природа Киевщины и заботливый уход невесты не восстановили этот разбитый героическим трудом организм и сердце. Гениями не рождаются, а умирают.

До сих пор сохранился дворец с двумя флигелями и костелом, расположенным в приусадебном парке. Во дворце, построенном в 1780 году французским архитектором Блерио, частично сохранилась художественная лепка. В большом зале – фриз с эротичными античными сюжетами. О времени пребывания писателя напоминают цветные витражи и два камина. На втором этаже по лестнице, которую так тяжело преодолевал Бальзак, можно пройти в музей, основанный в 1959 году и крайне запущенный. Впечатляют только комнаты, в которых жил и творил писатель. А создал он там, несмотря на удрученное состояние духа, немало. Бальзак пишет в Верховне драму «Мачеха»; часто цитируемые, но никогда из-за чуждых социалистическому настроению чувств у нас не изданные «Письма из Киева». Они впервые вышли в 1927 году, в русском издании Ивана Лапина в Париже. А самое главное – вторая часть «Изнанки современной истории», под заглавием «Посвященный» – писатель называет эту повесть «детищем Верховни». Действительно, рукопись имеет пометку «Верховня, Украина, декабрь 1847 г.». Именно Украина, а не Малороссия. Эта дата знаменует окончание «Человеческой комедии». Более к своей жизненно важной серии романов Оноре де Бальзак не вернется.

Прихотливая история его творчества завершилась, – как и в сущности, его личная судьба – за тысячу верст от любимого Парижа, на чуждой ему, не ставшей родной, земле. Там, где через десятилетие, возле Бердичева, родился Джозеф Конрад, умерший в Англии и ставший ее признанным литературным классиком.

Пребывание Бальзака в Верховне – печальный эпилог его жизни. Нет, не страдания украинских крестьян, по Рыбаку, были ошибкой писателя. Он их не видел, днями не выходя из комнаты, привыкший сутками, поддерживая себя кофе, работать. Сама мысль о крутой лестнице, которая даже нами, здоровыми туристами, сегодня нелегко преодолевается, претила ему. Он, пишущий в 1848 году «о бессмысленном восстании демократии», столкнулся с жандармским надзором за ним и всеми гражданами николаевской России, чванством и алчностью Ржевуских и Мнишеков, и понял тщетность своих надежд разбогатеть от продажи леса, пакли и другой продукции из Украины.

Можно сказать, что из всех «Человеческих комедий» повесть о любви Эвелин и Оноре была самой печальной!

Верхний памятник Крестителю Руси на Владимирской горке был поставлен по указу Николая І. В январе 1835 года скульптор В. И. Демут-Малиновский представил в Академию художеств свой проект памятника, который и был утвержден царем. Работы, однако, шли медленно. После смерти Демут-Малиновского в 1846 году создание монумента было поручено П. К. Клодту. Он же и отливал бронзовую 5-метровую фигуру князя в своей петербургской мастерской. Торжественное открытие одного из первых в Российской империи памятника состоялось 28 сентября 1853 года. Пьедестал в виде храма устроен на просторной квадратной площадке с пятью ступенями; на углах поставлены тумбы. В барельефе, выполненном также из бронзы, изображено крещение киевлян. Наверху барельефа помещен выпуклый киевский герб, ниже его – Владимирская звезда, а по сторонам – Владимирские кресты. Чугунные части памятника отлиты на Дугненском заводе Калужского уезда. Крест в руке князя первоначально был позолочен, а затем в него были вмонтированы газовые рожки, позже их заменили электрическими лампочками. Вот как писал об этом М. Булгаков: «… сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был виден далеко, и часто в черной мгле… лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город».

В 1852 году в очередной раз посетил Киев наследник престола великий князь Александр Николаевич. К его визиту приурочена І выставка сельскохозяйственной продукции в Контрактовом доме.

Облик города в середине ХІХ века восстановим по свидетельствам современников. И. М. Сбитнев: «Любопытны, величественны и очаровательны окрестности города, если смотреть на них или с крепостного вала, или с главной площади, обсаженой стройными тополями, или с Андреевской горы. При всем том я должен сознаться, что внутренность Киева разочаровала меня. Множество изб ветхих, полуразваленных, на Печерске, Крещатике и Старом Киеве и толпы жидов слишком безобразят город. Если отнять у него великолепные соборы, монастыри, здания в крепости, присутственные места, гимназии и десятка два частных домов, то Киев сделается ничтожным городом. Один только Подол заслуживает внимание очень порядочного города. Мог ли я думать, что этот многолюдный город, посещаемый жителями почти всей России, стоящий на такой богатой судоходной реке, существующий почти 15 веков (!), бывший долгое время столицей великих князей, так мало двинулся во внутреннем благоустройстве. Харьков почти в 6 раз моложе его, но богатством частных домов гораздо выше Киева».

Через десятилетие наш город представляли иначе. Возьмем еще раз воспоминания Н. Ге: «Киев был не тот как теперь – он был главным образом на Печерске, где Московская и Никольская были главными улицами, Липках, как и теперь; затем на Подоле и на Старом городе, который кончался у Золотых ворот, где был вал. Остальное были пустыри и провалья, носившие разные названия. На одном из пустырей строился университет, и место называлось „Новое строение“… Остановились мы в известной тогда „Зеленой гостинице“ (против Лавры), из окон которой был виден план для военных упражнений, ходили мы по улицам и заходили каждый день в кондитерскую Беккерса на Московской улице». На Крещатике, 10 находилась популярная кондитерская Финке. Прошло несколько лет, и город приобрел несколько другой вид, что испокон веков беспокоило обывателей: «Постройка крепостных зданий на Печерске и ломка домов для очищения места перед крепостью, уничтожение целой части города (Клова) – вот события киевской городской жизни, бывшие предметом оживленных разговоров в семьях киевлян… Одновременно с ломкой Клова и Печерска под крепость очищалась площадь между Софийским и Михайловским монастырями под постройку присутственных мест вместо сломанных на Печерске. У Бибикова была мысль обновить уже очень обветшалый Киев. На Печерске, где ломать и не предполагалось, были запрещены все починки. Но и по всем частям Киева все строения были осмотрены и ветхие из них отмечены с улицы прибитой табличкой „предназначен к ломке“. В то же время город разрастался за окраинами. Возникало мало-помалу Новое Строение. Домохозяева, чьи дома были сломаны, получали участки, образовавшие большую часть города, начиная от Золотых ворот и от Бессарабской площади за Крещатиком. Участки отводились по новому составленному плану… На моих глазах пробивалась улица Владимирская, через холмы, окружающие город и исполняющие в то время значение крепостных валов, которые я видел еще при всей их обширности… Тотчас за Золотыми воротами дорога спускалась среди валов на поляну, совершенно свободную, на поле настоящее, и так полем доходили мы до университета, проходя мимо каких-то военных или интендантских сараев-магазинов. Гимназия (1-я) и Левашовский институт уже начали строиться позже, а где была намечена Владимирская улица, был построен уже по линии ее один только дом (там временно помещался Анатомический театр). Теперь центр торговли был перенесен на новое торговое русло – Крещатикскую долину, которая с того времени и стала обстраиваться, скоро сменила свою первобытную простоту, свою тихую жизнь». Две лучшие книжные лавки Степана Ивановича Литова, приобретенные у книготорговца Лапицкого и располагавшиеся в каменных рядах на Никольской улице с переходом на Крещатик, помещались вначале на углу, а потом на месте известного Grand-Hotel. Оба дома были деревянные, но с колоннами, в стиле того времени. На Крещатике, в доме Эйсмана размещался лучший мануфактурный магазин Быльцева. Большая часть домов, неважно, казенных или частных, строилась плотниками и каменщиками из центральных губерний. Они выполняли работы быстро и прочно. В дневнике Аскоченского: «Киев как бы сызнова рождался, изменялся, впрочем, не выходя со своей незабвенной простоты. Дети слышали все эти толки, разговоры; на устах у всех было звучное имя великого администратора Бибикова, пред которым и дети дрожали, не только взрослые, встречая „безрукого“ на прогулке по улицам Крещатика». «На Старом городе в то время было два или три одноэтажных дома из камня и столько же из двухэтажных; были две-три ветхие деревянные церкви; одна из них „Скорбящей Божьей Матери“, которую каждую субботу посещала киевская знать женского пола и где часто бывал всемогущий Д.Г. Бибиков. Две другие – Св. Троицы и И. Златоуста. Старый Киев был обнесен еще валами, были в нем запустелые неогороженные сады и развалившиеся лачужки, вросшие в землю. Одна из них находилась против Софийского собора, возле развалин церкви Св. Ирины. На Старом городе не было совсем лавок. Всё пространство между университетом, валами и житомирской заставой представляло пустырь, изрытый оврагами и холмами… На Лыбеди тогда еще охотились. За ботаническим садом строилось большое здание арестантской роты гражданского ведомства, а оттуда к Лыбеди и митрополичьей роще стали строиться маленькие деревянные домики, крытые гонтом и дранью, они покрыли налево всё пространство от Васильковской улицы и заставы – Новое строение: так что вся местность представляла совершенную деревню. В этой части выделялся возле университета лишь дом профессора Новицкого. На Васильковской улице тоже стояли старые деревянные дома, но было и несколько каменных одноэтажных, в одном из них аптека. По левую сторону пустыря тянулся к Крещатику бульвар, засаженный молодыми тополями. Вдоль древнего вала вытягивалась к Крещатику Фундуклеевская, ранее Кадетская, улица с вновь строящимися полутораэтажными каменными домами. Прямо с бульвара можно было, поднявшись по тропинкам на гору, пройти к крепости через так называемые „кресты“ (остатки кладбища), заселенные опасным людом. Аристократической частью считались Липки, где жили высшие чиновники и помещики в собственных одноэтажных домах с садиками, между которыми на спуске Лютеранской улицы выделялся огромный дом с круглым фронтоном и колоннами. Он принадлежал Сулиме, потом жене генерала Ловцова, а теперь завещан благотворительным заведениям. По другую сторону Липок против Царского сада шли двухэтажные дома». За Царским садом, впоследствии Мариинским парком, до второй половины ХІХ века был надлежащий уход. Вначале за садом смотрел мастер Лангауз, а спустя полстолетия – «смотритель государственных садов» коллежский асессор Спиридонов. Под его надзором были Кловский, Виноградный и Шелковичный сады. Когда виноград в Киеве достигал зрелости, вино из него не делали. Поблизости, в Шполе находился «изрядный виноградный сад и выделывалось из него вино, но вкусом не отличалось». В 1840-х годов в Плоской и Старокиевской части и в предместьях Куреневка и Зверинец было 127 частных садов и 409 огородов, на которых стали садить картофель по настоянию П. Румянцева-Задунайского.

Почтовая контора в ХVIII веке находилась на Подоле, а после пожара – в камянице близ Николы Набережного, 10 лет спустя – на углу Александровской и Андреевской. Лишь в 1849 году почта переезжает на Крещатик, в дом О. Ю. Головинского. В одном из флигелей усадьбы этого богатого польского помещика размещался его крепостной оркестр. За десятилетие до этого в доме находился лазарет для пленных турок, которых лечил городской врач Гамм. В 1843 году строятся фонтаны: напротив Театра (ныне Европейская пл.) за счет губернатора Фундуклея и на Крещатикской площади (Майдан Незалежности) за счет генерал-губернатора Бибикова. Вода, однако, считалась неприятной на вкус и пригодной лишь для тушения пожаров. Это вполне обоснованно, так как еще задолго до строительства фонтанов на этом месте (Козьем болоте) были видны остатки плотины и мельницы, т. е. фонтаны питались верховодкой, а она была застоялой. В 1851 году на Крещатике начали строить новый дворянский двухэтажный дом с магазинами, потом его достроили и расширили. Тогда лучшими на этой улице считались дома Эйсмана, Крещатик № 20 и № 12 – Миклашевского, владельца знаменитого фарфорового завода. У Ф. Эрнста написано, что в доме Миклашевского вся утварь, включая камины, была из фарфора. Необычный интерьер этого дома сохранялся до 1930-х годов, пока там не устроили рабочее общежитие: «…сверх того несколько каменных лавок да два-три дома между Институтской, бывшей Ивановской и Александровской улицами. Все прочие дома были одноэтажные, деревянные, даже крытые гонтом. Таков был внешний вид полуразрушенных, полустроящихся возвышенных частей города, оспаривающих уже первенство у Подола, где продолжали иметь место торговля и ее главный двигатель – Контракты. На Подоле особенно выдавались здание Контрактового дома, магазин Барского и склад хрусталя Мальцева на набережной Днепра, а на Александровской улице дома Серебрянникова и Чернышева. В 1845 г. разлив Днепра уничтожил 77 домов, а 451 дом повреждены, в первую очередь находившиеся внизу лавки и магазины. Если „ломка“ старых жилищ способствовала украшению города, то этому служили жестокие пожары, возникающие из-за устройства самих жилищ и недостатка воды, на который постоянно жаловалась администрация. Из-за постоянных пожаров были изданы специальные предписания домохозяев иметь на крышах бочки с водой, держать ночных сторожей… Рассказывали, как полицеймейстер и даже сам Бибиков объезжают ночью и проверяют сторожей в ожидании несчастья, обыватели с тревогой ложились спать». Пожаров показано ежегодно 2–5; в 1841 – 10, в 1843 – 6, а в 1844 – 11. В те годы в Киеве было 282 колодца.

Возьмем 1845 год: гражданское и военное население составляло 64 тыс., при этом прибывало богомольцев от 50 до 80 тыс. Нельзя не отметить, что по разным надобностям в городе находилось до 60 тыс., из них иностранцев – 949, а евреев около 39 тыс. Заводов насчитывалось 59, фабрик – 14, и, кроме того, 6 заведений для приготовления варенья. Завод сальных свечей Ходунова был основан в 1811 году, а спустя 30 лет перенесен в Лыбедскую часть. Другое предприятие этого направления – купца Бубнова. С 1840 года – завод стеариновых свечей Финке. В Плоской части были основаны братьями Дехтеревыми заводы медных, железных и чугунных изделий. В Лыбедской части появился завод химических изделий Сегета. Около 1807 года на Куреневке возник кожевенный завод Ланге, через 30 лет перешедший к орловскому купцу Серебрянникову, значительно его расширившему. Работы на заводах и строительстве выполнялись мастерами из центральной России, потому что местные рабочие считались небрежными и посредственными исполнителями. Тогда же Киев стали причислять к наиболее доходным городам империи.

Генерал А. В. Аносов почти десятилетие служил комендантом киевской крепости и запомнился горожанам доброжелательностью и искренним стремлением помочь им. По его приказу была разобрана часть крепостной стены, засыпан ров и через образовавшуюся брешь проложены рельсы трамвая. На месте огромного пустыря, тянувшегося от Военно-Никольского собора до самой цитадели, он создал парк (теперь Вечной Славы), который воспринимается и сейчас как естественное продолжение знаменитых нагорных киевских парков. Время в парке отмечалось по-столичному – выстрелом из пушки в полдень. Алексей Васильевич организовал здесь аттракционы, спортивные площадки для детей и молодежи, где проводились спортивные игры, поэтому парк назвали Комендантским или Аносовским. Колоритной фигурой любимца старого Киева заинтересовался А. Куприн, использовав его образ в повести «Гранатовый браслет», где Анохин фигурирует под собственной фамилией, это дает основание полагать, что на сей раз писатель строго придерживался фактов, не вдаваясь в слишком смелые домыслы.

За свою службу он не только никого не высек, но даже не ударил ни одного солдата. Во время Польского восстания он отказался расстреливать пленных. А командиру полка просто, без тени рисовки, ответил: «Шпиона я не только расстреляю, но если прикажете, лично убью. А это пленные, я не могу».

Вернувшись с Балканской войны, оглохший и хромой, комендант всегда ходил без оружия с палкой в правой и слуховым рожком в левой руке, в старомодном сюртуке, в фуражке с большими полями. При нем непременно были два ожиревших, ленивых, хриплых мопса со свисающимися языками. Вся троица была глухой, поэтому задолго до их появления слышались крики коменданта и хриплый лай его свиты. Сам он был когда-то женат, но так давно, что позабыл об этом. Еще до Балканской войны его жена сбежала с проезжим актером, пленясь бархатной курткой и кружевными манжетами лицедея. Генерал посылал ей деньги до самой смерти, но к дому не подпускал, несмотря на сцены раскаивания и слезные письма. Детей у них не было. Аносов этого не скрывал, и любил приговаривать: «Первое время ходил, как бешеный, готов был убить обоих, но вскоре отошло. Бог уберег от кровопролития. И хорошо! Избежал я участи большинства мужей, ставших вьючными верблюдами, дойными коровами, домашней вещью… Нет! Всё к лучшему».

А. В. Аносов. Фотография 1899 г.

Вспомним о другом знаменитом киевском персонаже. И. И. Фундуклей всю жизнь оставался холостяком. Был чуть выше среднего роста, брюнет, круглолицый. Лицо без красивостей, достаточно привлекательное, хотя проскальзывало что-то женское. Он был достаточно молчалив, не обладал красноречием, считая дела важнее слов. Имел крепкое телосложение и обладал необычайной силой. Раз под Липовцом загрузла его коляска, хотели идти в село за волами, но Иван Иванович узнав, в чем дело, взялся рукой за конец оси и освободил коляску.

Фундуклей говорил практически на всех языках Европы, но пользовался этим лишь с иностранцами. С гражданами общался исключительно по-русски. Тонкий знаток живописи и владелец замечательных полотен, никогда не толковал о живописи.

У Ивана Ивановича в канцелярии заведовал полицейской частью весьма способный чиновник Попов, маленького роста с большой плешью. Отличался способностями и умом, за что сослуживцы прозвали его Сократом. Он начал строить большой каменный дом, который практически закончил. Оказалось, что у Сократа недостача 20 тыс. руб. Фундуклей удивился, зная, что тот не привержен картам и разгулам. На вопрос: «Где деньги?» Попов признался, что построил на них дом, и при продаже его деньги вернет.

Иван Иванович Фундуклей

Иван Иванович понимающе отнесся к этому поступку, внес деньги за «неосторожного» чиновника, а дом забрал себе, достроил и… пожертвовал его под женскую гимназию. Через несколько лет после отъезда любимого губернатора в Варшаву киевляне в его память назвали ее Фундуклеевской.

Когда Шевченко арестовали, он был во фраке и гладко выбритый. Фундуклей спросил у него: «А чего Тарас Григорьевич так оделись?» На что Шевченко ответил, что готовился к венчанию Костомарова, который пригласил его «боярином». Губернатор усмехнулся: «Где суженный, там и боярин». Но, несмотря на большую симпатию к великому Кобзарю, был вынужден по приказу свыше его арестовать.

Возмущает факт: улицу Ленина переименовали в Богдана Хмельницкого вместо возвращения ей исконного названия – Фундуклеевской, мол-де Фундуклей арестовывал Шевченко… Ну и что?! Он, как должностное лицо, выполнял приказ из Петербурга. Его гражданская ответственность была выше присущих ему симпатий!

Достойно проявил себя он и в деле кирилло-мефодиевцев. Во время их ареста генерал-губернатор Бибиков был в отъезде и, получив приказ об обыске и задержании Н. Костомарова, губернатор сделал всё от него зависящее, чтобы предупредить ученого об опасности.

В 1869 году, когда городские и имперские власти активно занялись благоустройством Киева, одна из улиц – Кадетская – получила его имя. В 1872 году Фундуклей был избран почетным гражданином Киева. Эти почести свидетельствовали о большой симпатии жителей к своему бывшему начальнику. После него и губернатора-праведника Павла Прокопьевича Панкратьева им не довелось видеть столь выдающихся людей во главе города.

Из-за отсутствия возможности кратко пересказать его биографию, более чем достойную пера романиста, я остановлюсь только на особо пикантных фактах, интересных современному читателю. Но не только на любовных приключениях, хотя их у моего героя было предостаточно, – он даже имел свой гарем.

Итак, Чайковский Михаил Илларионович родился в 1804 году в с. Гальчин на Бердичевщине в семье подкормия Житомирского, древний род которого переселился из Малой Польши на Волынь в XVII веке. По матери Петронелле был связан с гетманом Брюховецким. Потеряв рано отца, Михась воспитывался дедом Глембоцким как «истинный аристократ в духе казачества и шляхетства». С детства он пристрастился к соколиной охоте, приручал скакунов, среди сверстников не было равных ему в стрельбе. Единственное, что заставляло его сидеть на месте, – это народные думы казака Левка. В школе Вольсея усилил его любовь к героической украинской старине Гулак-Артемовский. Потом обучение в Волынском лицее, расположенном в Межеречье-Корецком. Там правили ксендзы-пиаристы «ордена революционного, демократического, скорее космополитического, чем чисто польского», – так вспоминал о них наш герой, утверждая, что это учебное заведение, где воспитанников приучали к самостоятельности и борьбе за справедливость, а не совершенствовали нудную латынь.

Став по окончании лицея бакалавром, Михай, учитывая желание матери, неохотно поехал в «неказацкую Варшаву» для поступления в университет. Мать вскоре умерла, и он прекратил учебу, тем более, что смерть дяди-богача сделала его собственником большого поместья. Там он себя проявлял настоящим демократом, разговаривая с крепостными на равных. Это сыграло свою роль, и когда в имение Чайковского во главе отряда для его ареста явился адъютант киевского губернатора Левашова, то еле-еле унес ноги от разъяренных крестьян, пожелавших повесить офицера и жандармов. Благодарный Михайло, уходя воевать за свободу, всю свою землю безвозмездно отдал крестьянам.

Принимая участие в Польском восстании, Чайковский писал: «Сочувствуя полякам, Украине также следовало подняться». Этого не произошло, и движение оказалось неудачным, о чем вскоре и заявил наш герой: «Поляки ушли за границу, имея 130 тысяч отличного и хорошо вооруженного войска. У них не было единодушия, не было определенной цели, не было короля, а Реч Посполита кутила и прокутила вдовий грош, свою добрую славу и свое святое дело».

В описываемый период жизнь свела Михайла Чайковского с Каролем Ружицким, на дочери которого он женился. Вынужденные покинуть Россию, друзья направились на Запад, отказавшись от службы в австрийской армии. Оба искателя приключений стремятся за Дунай, где их пылкое воображение рисует картины привольной казацкой жизни. Но поменяв планы, вместо низовьев Дуная они направились в Париж, где друзей приняли за «бежавших из Сибири воинов Наполеона». Тут и началась литературная деятельность Михая Чайковского, полностью навеянная родными украинскими впечатлениями. Ему помогали друзья, среди которых великие поэты Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Цеприан Нервид.

Михай Чайковский присоединился к Конфедерации польского народа. Особенно он подружился со знаменитым политиком Адамом Чарторийским, который, устав сдерживать буйный нрав нашего земляка, направляет его в Черногорию помочь князю Вассоевичу овладеть престолом. Попытка не удалась, и вот Чайковский уже в Стамбуле, где турецкое правительство поручает ему организовать казачьи отряды. Им понравилась идея нашего земляка образовать казачью Польшу-Украину. Чайковский сумел добиться доверия Риза-паши, военного министра, фаворита султана, и стал очень влиятельным человеком в стране.

Для нас интересна идеологическая платформа Чайковского, построенная на чарующих рассказах деда и песнях бандуристов. Этот романтик-идеалист был абсолютно уверен, что лишь для казачества возможно воссоздание независимой державы от Дона до Вислы. Его деятельность настолько пришлась по душе султану Абдул-Меджиду, что он позволил Чайковскому стать активным защитником интересов турецких поданных – славян, а их был не один миллион. Казак Михай покровительствует основателям независимой Болгарской церкви – священникам Неофиту и Иллариону, боснийцам, старообрядцам Белой Криницы (теперь Черновицкая область), другим религиозным общинам христиан. Наш земляк ставил своей целью объединение всех славянских народов вне зависимости от вероисповеданий и политической принадлежности. И Николай I возненавидел его и потребовал от Франции лишить Чайковского гражданства. Тогда по предложению султана наш герой принял мусульманство и вторично, уже по новому обряду, женился на виленской красавице Снядецкой, волей случая попавшей в Турцию.

Началась Крымская война. Чайковский, теперь Садык-паша, становится начальником всех казацких формирований Порты, а их было немало: от Кавказа до Балкан. Он, единственный не христианин, возглавил Славянский легион, сражающийся на территории Болгарии и Румынии. Освободив от русской армии Бухарест, он силами своих казаков и староверов-некрасовцев удерживал его 15 дней. Я не буду описывать боевой путь его подразделений на Балканах. Нужно понимать, что там при турках не всегда было плохо, как мы привыкли видеть в фильмах. По заключении мира Чайковский был поставлен румелийским беглербеем (начальник султанской кавалерии) и получил задание очистить Балканы от разбойничьих шаек, с чем довольно скоро и легко справился.

Во время охраны порядка в Греции до него дошли известия о Польском восстании 1863 года, к которому он отнесся отрицательно, о чем писал через 10 лет в газете «Кіевлянинъ», четко подметив, что восстание помещиков – это «протест против надела крестьян собственностью». С греческой границы кавалерия генерала Садык-паши, ставшая регулярной гвардией, была переведена в Константинополь. В 1867 году он направлен в Болгарию, где вспыхнуло восстание, но что удивительно, репрессии были направлены не против возмущенных христиан, а наоборот, были наказаны виновники притеснений – турецкие администраторы. В отличие от сегодняшних политиков, Чайковский искал причины недовольства не в подчиненных, а в тех, кто ими управляет. Болгары удивленно притихли, чем был очень доволен султан. Ну, подумаешь, Садык-паша повесил пару беев – их у стамбульского правителя много!

Годы шли, заскучал наш земляк за Днепром и Тетеревом, и отпросился он у своего турецкого правителя домой. А тут из России пришло разрешение вернуться. Самому императору Александру II очень понравилась политика Садык-паши в Болгарии. Наш герой поселился в Киеве на Печерске, принял православие. Пресная киевская публика как-то не впечатляла великого авантюриста, он в одиночестве бродил по пустынным паркам, которых и тогда было немало в нашем городе. Стал больше писать, ежедневно посещать церковь. Совершенно неожиданно произошла встреча с самим Александром II, который при крещении его дочки согласился стать кумом турецкого генерала в отставке. Но вскоре киевские обыватели Чайковскому наскучили, а деньги из Турции стали поступать реже и реже, поэтому экс-паша переехал в подаренное ему императором имение Борки (Кролевецкий уезд Черниговской области). Еще в Греции импульсивный вояка полюбил юную красавицу и женился на ней. Но скучающая в Борках гречанка предпочла молодого управителя 80-летнему старику. Гордый шляхтич хотел зарубить их обоих, но сабля заржавела и не вынималась из ножен. Пришлось уехать к своему приятелю в соседнее село и погрузиться в беспробудное пьянство. Но тоска по героическому прошлому и положение рогоносца не давали покоя, и на 82-м году жизни последний казак-романтик застрелился.

В отличие от Александра Дюма, похищавшего или сочинявшего сюжеты для фабрикования романов, Михай Чайковский сам пережил много и находился в гуще вереницы авантюрных событий. У него было три государственных подданства, три войны, три брака, три вероисповедания. Вернувшись в родную Украину и не найдя там приключений в силу возраста, Чайковский стал заново их переживать, печатая свои воспоминания и другие литературные произведения. Мне пришлось читать некоторые из них. Они не такие плохие, как считают российские литераторы Пыпин и Спасович. Чайковский написал много, и не всё было равноценно. Но знаменитую душераздирающую сцену убийства своих сынов Гонтой в «Гайдамаках» Тарас Шевченко позаимствовал в «Вернигоре» Чайковского. Особых политических убеждений и привязанностей у Михая Чайковского не было, он всегда считал, что поляки и украинцы имеют одни корни. Кстати, российский академик-археолог Янин того же мнения. Литературные сочинения старого казакофила были изданы в 12 томах, а лучшая повесть «С устьев Дуная» впервые увидела свет в газете «Кіевлянинъ» в 1873 году. Проходит время, но нет ничего о нем, ни фильмов, ни даже плохоньких повестей. Да разве можно было раньше по-доброму писать о том, кто отнял у России Севастополь?! Вообще о Крымской войне 1854–1856 годов мы знаем очень мало, и то только с российской стороны. А там воевали англичане, французы, турки и сардинцы. Эту лакуну заполняют музеи в Балаклаве и Севастополе, созданные прекрасным человеком, меценатом и знатоком военной истории Алексеем Шереметьевым.

А теперь, в результате подлого захвата Крыма, эти музеи перестали существовать, а уникальные экспонаты, являющиеся личной собственностью братьев Шереметьевых, преступно похищены!

Но когда Аскоченский брался за религиозную тематику, стиль преображался. Его произведения по истории Академии – важные и уникальные явления. Книга «Киев с древнейшим его училищем Академией», напечатанная в 1856 году в университетской типографии, «посвящается всем воспитанникам Киевской Академии бывшим, настоящим и будущим». В советское время она была в спецхране и ее мог получить для просмотра только научный работник, занимающийся этой проблемой и имеющий «ксиву». И вдруг… в Лейпциге, в 1976 году, в издательстве, выпускающем репринтные переиздания антиквариата, выходит эта книга Аскоченского. Это солидное описание церковной жизни в биографиях духовных иерархов достойно переиздания и в наши дни. Через пять лет появляется «История Киевской Духовной Академии по преобразованию ее в 1819 г.». Автор довольно подробно исследует жизнь знаменитого странствующего монаха-паломника Василия Григорьевича Григоровича-Барского, отдельная книга вышла в 1854 году. Несмотря на тяжелый неуживчивый характер, он поддерживал приятельские отношения с О. Афанасьевым-Чужбинским и Т. Шевченко. Великий Кобзарь читал ему свою поэму «Ян Гус» и другие не прошедшие цензуру произведения, о чем Аскоченский писал в своих воспоминаниях. Впоследствии, в 1860 году, Т. Г. Шевченко иронично вспомнил Аскоченского в стихотворении. От затяжного психического заболевания Виктор Ипатьевич умер 18 мая 1879 года.

Киевское общество, по свидетельству современников, состояло из польских и русских семейств, привлеченных в Киев графом Левашовым, который заботился о развитии общественной жизни и добром согласии между представителями разных национальностей. Из русских были известны своим гостеприимством дома князя Кудашева, П. И. Голубцова, женатого на графине Екатерине Дмитриевне Толстой, П. Я. Лукашевича, Ф. Р. Иваненко…

Семья А. В. Васильчикова также принадлежала к высшему петербургскому обществу. После рождения детей супруги переехали в свои украинские имения Киевской губернии, чтобы оградить их от пагубного петербургского светского влияния. Александра Ивановна в молодости была красавицей и фрейлиной блистала при дворе. Мать ее отличалась строгостью правил, которые передала своим дочерям. Вышла замуж она за человека весьма обыкновенного, но доброго, богатого и имевшего большие родственные связи (Разумовские, Репнины, Загряжские); сестра его была замужем за князем Кочубеем… Карлгоф пишет: «Мы жили на Крещатике, недалеко друг от друга. Дом ее вели на английский манер, и гувернер-англичанин мистер Джонс играл важную роль; дочери ее были похожи на английских леди, хотя имели русскую гувернантку».

Польские семейства были не менее колоритные: графы Тышкевичи, Илинские, Шимановские… У Проскуры старшая дочь была замужем за Шишкевичем, а потом вышла за Н. С. Мартынова, о котором расскажем подробнее ниже.

С 27 октября по 6 ноября был совершен второй поход в Малую Чечню. Снова бой на р. Валерик, где опять отличился Лермонтов. Спустя трое суток снова очередной поход, уже в Большую Чечню, с теми же последствиями. Как свидетельствовали советские историки, «все операции русских войск носили скорее карательный, чем боевой характер». 20 ноября в Герзель-ауле состоялся смотр военным министром А. И. Чернышевым отряда Галафеева, в составе которого была Лермонтовская сотня. Министру не понравился распущенный вид войск: отсутствие строя и единой формы, бороды, бритые головы… Он отменил дальнейшие рейды и отпустил подразделение на зимние квартиры.

Лермонтов, узнав о представлении его к наградам и переводе в гвардию, 14 января 1841 года отправился в Петербург с надеждой на отставку. Там сообщили, что из списка награжденных его вычеркнули. Возвратясь на Кавказ, он всё еще надеялся своей храбростью заслужить желанную отставку. В середине мая ему была выдана подорожная в Темир-Хан-Шуру (Чечня). Однако по пути к месту назначения поэт заехал в Пятигорск, где получил разрешение остаться на непродолжительное лечение.

Приведя это подробное описание действий Лермонтова в Чеченской кампании, понимаешь причины офицерского ожесточения в дуэли. В бессмысленной Кавказской войне они почувствовали запах смерти, стали к ней равнодушны и привыкли убивать.

Дуэль М. Ю. Лермонтовас Н. С. Мартыновым состоялась во вторник 15 июля 1841 года. Поэт был убит выстрелом в грудь навылет. Многие обстоятельства этого трагического события остаются неясными, поскольку показания очевидцев – самого Мартынова и секундантов М. Глебова и А. Васильчикова – давались на следствии, когда участники дуэли, вопреки истине, старались приуменьшить собственную вину. Ссыльные А. Столыпин и С. Трубецкой, утаив свое присутствие, избежали строгого наказания. Не буду здесь останавливаться на обстоятельствах, приведших к дуэли. Они достаточно освещены. Условия дуэли оказались очень тяжелыми. Друзья поэта до последней минуты были уверены, что дуэль закончится пустыми выстрелами, и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями в воздух, противники подадут друг другу руки и поедут… ужинать. Поэтому не было ни врача, ни экипажа на случай рокового исхода.

Дуэль состоялась в 7 часов вечера. Секунданты отмерили 30 шагов и положили сходиться на 10 шагов каждому по команде. Лермонтов стоял неподвижно. Мартынов рассказывал своему сыну, что Лермонтов стоял в рейтузах и красной канаусовой рубашке, ел вишни, выплевывая косточки. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и с близкого расстояния выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило. Пуля попала в сердце в тот момент, когда он поднял руку вверх и выстрелил в воздух.

Причины произошедшего нужно искать в самом Мартынове, которого презирал Лермонтов. Будучи на год младше поэта, Николай Соломонович учился вместе с ним Школе юнкеров. Выпущен в декабре 1835 году корнетом в кавалергардский полк, где тогда же служил Ж. Дантес. Лермонтов бывал в доме родителей Мартынова и, по-видимому, приударял за его сестрой – Натальей, которой даже посвятил стихотворение. Недалекий Мартынов любил пооригинальничать, порисоваться, обратить на себя внимание. Не отличившийся в боях особой удалью или храбростью, решив, что военная служба не для него, так как на Кавказе она сопряжена с опасностью, он в чине майора, в феврале 1841 года ушел в отставку и поселился в Пятигорске. Желая казаться лихим чеченом-джигитом, он брил голову, наряжался в какие-то необыкновенные черкески и бешметы, засучивал рукава, привешивал к боку огромнейший кинжал и принимал смелые, вызывающие насмешки, позы. Временами «напускал на себя байронизм» и ходил мрачный, молчаливый, в нахлобученной шапке. На приехавших «на воды» дам он оказывал неотразимое впечатление, и этим нажил себе немало завистников и недоброжелателей. Лермонтов с юности подметил слабости «Мартышки» – так называл своего приятеля – и сделал его излюбленной мишенью для своих язвительных шуток и насмешек. Особенно нравилось ему ставить Мартынова в смешное положение перед дамами, к обществу которых оба они были неравнодушны. Сохранилось даже несколько карикатурных рисунков. Мартынов, иногда бездарно кропавший стишки и прозу, испытывал зависть к поэту, прекрасно понимая, что он является прототипом Грушницкого. Это подтверждается слабой поэмой «Герзель-аул», в которой Мартынов, подражая Лермонтову, полемизирует с ним.

Друзьям, по существующим неписаным правилам участников дуэли, нельзя было оправдывать убитого поэта. Только спустя 20 лет были опубликованы подробные правдивые воспоминания.

Большие трудности начались при захоронении. Духовенство не решалось предать тело земле по христианскому обряду без разрешения властей. По существующим правилам, установленным Николаем І, погибший на дуэли приравнивался к самоубийцам, которым отпевание не полагалось. 17 июля в конце дня состоялись похороны при стечении всего Пятигорска, однако отпевания не было и в церковь гроб не был допущен: «Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, а слезы множества сопровождающих выразили потерю общую, незаменимую». Только через 9 месяцев по просьбе бабушки Е. Арсеньевой гроб с телом был перевезен в Тарханы и погребен в фамильном склепе.

Один из командиров Лермонтова, определивший его в Чеченский отряд, Павел Граббе, узнав о гибели, сказал: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти».

Военно-судное дело о дуэли закончилось тем, что Мартынов, Глебов и князь Васильчиков были признаны виновными и приговорены все трое к лишению чинов и прав состояния. Следователей очень интересовали причины, побудившие Мартынова стрелять в упор в поднявшего вверх руку с пистолетом человека. Но вмешательство Николая І (дело поступило к нему 3 января 1842 года) привело к неоправданно мягкому приговору: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию. Титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной тяжелой раны».

История распорядилась так – Мартынов проходил покаяние там, где крестили поэта – в Киево-Печерской Лавре. По рассказам, Лермонтов родился слабым ребенком, и его бабушка Елизавета Алексеевна, урожденная Столыпина, дала обет для укрепления здоровья крестить его в Киевских святынях, что и было произведено в 1817 году, после смерти ее дочери, оставившей сына на попечение матери.

После того, как Мартынов выдержал военный арест, Киевская духовная консистория назначила ему 15 лет церковного покаяния. Недовольный решением этого судебного ведомства епархии, Мартынов подал прошение императору через священный синод о смягчении приговора и дозволения во время церковного покаяния иметь жительство там, куда потребуют его домашние обстоятельства. Этот негодяй пишет из Киева: «Не имея средства доказать положительно, что убийство было неумышленное, я могу однако же представить некоторые обстоятельства из самого дела, сообразуясь с которыми и последовало столь милостивое решение Вашего Величества. По следствию оказалось, что я был вынужден стреляться вызовом моего противника, что уже на месте происшествия выжидал несколько времени его выстрела, стоя на барьере, и, наконец, что в самую минуту его смерти был возле него, стараясь подать ему помощь, но, видя бесполезность моих усилий, простился с ним, как должно христианину. Взяв во внимание всё вышеизложенные мною обстоятельства, я всеподданнейше прошу, дабы повелено было истребовать означенное дело из Киевской духовной консистории и рассмотреть его, и сколько возможно облегчить мою участь».

Синод в 1843 году сократил срок покаяния до пяти лет, которое он должен быть проходить у настоятеля киевской церкви отца Панова. Мартынов должен был за месяц отвесить 3 тысячи поклонов. Вот сколько стоила смерть поэта! По непроверенным данным, именно в Лавре, внеся большой вклад, крестился в зрелом возрасте отец Мартынова – Соломон.

О пребывании Мартынова в Киеве есть сведения Петра Селецкого, напечатанные в «Киевской старине» в 1884 году, где читаем про «приятное семейство Проскуры, состоящее из отца, очень умной матери и двух взрослых дочерей. Старшая была замужем за Шишкевичем, развелась и вышла впоследствии за Мартынова Николая Соломоновича, сосланного в Киев за убийство на дуэли Лермонтова. Меньшая, очень красивая брюнетка, вышла замуж за Гребянку, тоже ненадолго».

Любимым местом вечерних прогулок Мартынова был Царский сад. Тогда тут можно было одновременно увидеть всё общество города. Самоуверенно и гордо шагал он главной аллеей со своей неизменной спутницей С. Шишкевич. Белый бешмет, которым он пленял сердца пятигорских красавиц, в Киеве был заменен синим халатом с расшитыми на нем золотыми звездами. Он свысока смотрел на всех, направляясь в Царский дворец лечиться минеральными водами, устроенными там на манер Северного Кавказа. Вначале Соломонович раскланивался со всеми, но большинство, презиравшее его за содеянное, не отвечали на приветствия. Поэтому вскоре Мартынов, с державшей его под ручку дамой, имевшей законного мужа, стали делать вид, что никого не знают. Лишь отбивание тростью по руке в такт музыке, постоянно здесь звучавшей, свидетельствовало, что он всё слышит и видит. Лишь после освобождения от епитимьи Мартынов смог жениться на получившей развод С. И. Проскуре-Шишкевич и уехать в Москву, где и умер 15 декабря 1875 года. В последние годы убийца писал воспоминания, пытаясь оправдать свое преступление.

У меня однажды произошел спор с приятелем, выступившим в печати в защиту Мартынова. Дескать, Лермонтов был плохим, поэтому его и убили. Это не единичное мнение, ведь смерть Лермонтова окутана тайной. Недаром появилось множество публикаций о подлом выстреле безымянного казака и тому подобная ахинея. Но все противники и защитники Лермонтова, его современники и потомки, письменно и устно утверждали: Мартынову нет оправдания и смерть продолжателя литературного гения Пушкина на его совести.

Окончательное решение о сооружении памятника Николаю І было принято лишь спустя 12 лет. Местом для него выбрали сквер перед Университетом, заложенный по указу монарха. Пожертвованных сумм на сооружение памятника было недостаточно, всего 36 тыс. руб. По ходатайству генерал-губернатора графа А. П. Игнатьева из военного министерства было отпущено на отливку памятника 2 тыс. пудов меди, а из Гниваньских каменоломен пожертвовали гранит, необходимый для пьедестала в количестве 48 тыс. пудов.

В 1893 году состоялась закладка монумента по проекту скульптора М. А. Чижова и архитектора В. Н. Николаева. Бронзовые части отливали на фабрике Гаврилова в Петербурге. Для выполнения каменнотесных работ были выписаны специалисты – гранитчики из Тверской губернии и полировщики из Смоленской.

Памятник Николаю I. Открытка 1910 г.

Торжественное открытие памятника состоялась 21 августа 1896 года в присутствии Николая II. На высоком гранитном пьедестале стояла пятиметровая статуя императора в форменном сюртуке с эполетами. Он опирался левой рукой на тумбу с лежащим на ней планом развития Киева. В средней части гранитного пьедестала с четырех сторон на бронзовых барельефах были изображения сооружений, появившихся благодаря попечению Николая I – Университета, Цепного моста, Кадетского корпуса и 1-й гимназии. Кроме того, с лицевой стороны находился вензель императора в венке и над двуглавым орлом: «Николаю I благодарный Киев». Обратную сторону украшало изображение киевского герба и надпись: «Сооружен в царствование Николая II». Обошелся этот величественный монумент в 150 тыс. руб. Памятник уничтожен одним из первых. Бытует легенда, что из гранитного постамента в 1936 году сделали могильный памятник историку и руководителю Центральной Рады М. Грушевскому. В 1939 году на этом месте, как символ «справедливого возмездия», был поставлен памятник Т. Шевченко.

Со смертью Николая І из России полностью ушла эпоха феодализма и абсолютной власти «батюшки-царя». Пагубность ее подтвердила судьба Крыма и Севастополя, когда небольшие эскадры и относительно немногочисленные подразделения союзных войск смогли высадиться на территории казавшейся могучей империи и нанести поражение ее войскам. Сдача Севастополя навсегда осталась позорным пятном в истории России. Не помогло мужество и героизм набранных из украинских земель солдат, и умение и профессиональное самопожертвование тысяч командиров, призванных из разных мест. Это стало печальным итогом колониальной, бесчеловечной политики Николая I.

* * *

Мы в этой книге дошли до середины ХІХ столетия, когда в царствование Николая І началось расшатывание фундаментов мощной и громадной империи. Тревожными сигналами стало «брожение умов» после победы над Наполеоновской Францией. Оно вылилось в восстание декабристов, публикацию вольнолюбивых стихов Пушкина и Шевченко, человеколюбивой прозы Тургенева и Герцена… Затяжная и ожесточенная война на Кавказе, в ходе которой горцы защищали свои дома и веру! Итогом буксования имперской государственной машины стала Крымская война, закончившаяся позорным миром и потерей территории. Она привела к смерти императора, человека эмоционального и болезненно переживающего свои неудачи. Не думаю, что его братья Константин или Михаил лучше бы справились с поставленными задачами сохранения имперских порядков. Со смертью Николая І закончилась эпоха имперского правления. На беду для государства – печально!

Российскую империю невозможно было не то что испортить, но даже изменить! Ее развитие фактически не завершилось ни капитализмом, ни позднее – социализмом. Что же качается путинизма – то это дикая гримаса античеловеческой автократии.