Пересказ Кеннета Бё Андерсена и Бенни Бёдкера

Художник Д.К.Мортенсен

Перевод с датского Маргариты Канарской

Text © 2019 Benni Bødker, Kenneth Bøgh Andersen («Originally published as a Storytel Original»)

Illustrations © 2019 John Kenn Mortensen

© М. Канарская, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Зрелище завораживало. Снежинки легким пухом опускались на землю и заключали ее в белую оболочку. Новый мир накрывал прежний. И королева, сидевшая с шитьем у открытого окна, растрогалась, а бывало такое нечасто. Ей было тепло, несмотря на мороз. Его она не страшилась и дышала холодом полной грудью, при этом уносясь мыслями в детство – во времена, когда она танцевала среди снежинок и лепила ангелов из белого покрова. Так много лет прошло с тех пор, как минуло ее детство! Так много лет, как…

Резкая боль прервала ее размышления, и королева опустила глаза. Она укололась иглой. Капля крови собралась на самом кончике пальца и упала на снег. За ней еще одна. И еще. Королева зачарованно смотрела на алые пятна. Это было так красиво – красное на фоне сплошной белизны. Королева распорола вышивку и вынула ткань. Подняла пустые пяльцы из черного дерева и взглянула через них на снег – они словно обрамили пятна крови. В этот миг королева поняла, чего так страстно желала, хотя, как ни странно, раньше это не приходило ей в голову.

– Дочку! – прошептала она. – Я хочу дочку с кожей белой, как снег, румянцем ярким, как кровь, и волосами цвета черного дерева.

И королева, привыкшая добиваться своего, отправилась к королю. А он выполнил то, что она велела. Так происходило всякий раз, ведь Его угасающее Величество не смел ослушаться своей супруги. Дело в том, что она никогда не была принцессой и перед тем, как стать королевой, представляла собой нечто совсем иное…

«Ведьма!» – дразнили ее дети, когда она, маленькая девочка, танцевала на снегу, не проваливаясь. А вот они потом все провалились под лед на озере, пока она сидела на берегу и, улыбаясь, слушала их крики.

Прошло время, и она стала королевой. Она настолько ослепила короля своей красотой, что он мог смотреть только на нее, а вида других людей не выносил. И потому он безвылазно сидел в своей комнате, снедаемый тоской и колдовскими чарами.

Нынче король стал похож на свою бледную тень, однако сохранил остатки былой мужской силы, и вскоре живот королевы округлился. Поначалу королеве не нравилось ее меняющееся тело, и она каждый день рассматривала себя в зеркале, которое немудреным заговором наделила сознанием и умением говорить.

– Зеркальце, скажи-ка, милое, – властно требовала она, – кто в стране сей всех красивее?

И с облегчением выслушивала привычный ответ: «В целом крае нету девы, что прекрасней королевы». Каждый день она задавала один и тот же вопрос и каждый день получала один и тот же ответ. И однажды ночью тело королевы приобрело прежние очертания: она родила дочь с белой кожей, алыми губками и черными волосиками.

– Малышка Белоснежка! – промолвила королева.

Она взяла ребенка на руки и почувствовала что-то похожее на любовь. Младенец открыл глазки, и на миг королева сильно забеспокоилась. Она увидела еще один цвет, цвет, который не она выбирала. Дитя унаследовало его от короля – прекрасные глаза девочки были синие-пресиние, как ясное небо. Девочка была очень красивой. Тревога королевы отступила, лишь когда она задала главный вопрос зеркалу. Услышав привычный ответ, она с облегчением вздохнула и повернулась к люльке, в которой кричал ребенок.

– Тише, тише! – королева приложила девочку к груди. Ее дочь. Ее собственная дочь. Как же она ее любит. – Мама здесь.

Шли годы. Белоснежка росла, с каждым мгновением становясь все краше. И с каждым днем все неспокойнее делалось на сердце у королевы. Теперь она говорила с зеркалом не раз в день, а утром, днем и вечером. С одним и тем же вопросом она просыпалась, с ним же и засыпала.

И однажды утром случилось то, чего королева так боялась, хотя внутри себя понимала, что это неизбежно. Всего четыре часа назад, проснувшись посреди ночи от кошмарного сна, она услышала от зеркала, что хотела. Но все изменилось утром, когда она открыла глаза и вновь задала свой вопрос. Настал момент истины.

– Не было в краю сем девы, что прекрасней королевы. А теперь скажу, не мешкая, всех прекрасней Белоснежка, – ответило зеркало.

Сердце королевы словно ножом пронзили. Она выглянула в окно и посмотрела на дочь, которая рвала в саду цветы, смотря на мир глазами отца. Самого отца Белоснежка не знала. Она никогда его не видела и даже не подозревала о его существовании. Дверь в комнату короля была все время заперта, а ключ королева держала при себе. Невинному несмышленому ребенку было всего семь лет от роду. Всего каких-то семь лет, она еще только начинала расцветать. Рой мыслей пронесся в голове королевы. Возможности. Варианты.

Прижать Белоснежку щекой к раскаленной печке.

Клинком отсечь нос и ухо.

Камнем раздробить зубы и челюсть.

Втолкнуть в клетку к диким собакам.

Но все-таки ей не хотелось иметь изуродованную дочь. Лучше, если дочери у нее не будет вовсе.

Королева приняла решение, и впредь ничто не могло растопить ледяной ком, пульсирующий у нее в груди. Она велела привести к ней кого-нибудь из придворных егерей.

– Отведи Белоснежку в лес, – приказала она. Голос ее звучал спокойно, будто она говорила о погоде. – Там убей и принеси мне ее печень и легкие.

Егерь захлопал глазами от удивления:

– В-ваше Величество?

– Тебе нужно повторить? – Ее глаза – цвет их совсем не напоминал глаза дочери – грозно темнели. – Мне не нужны слуги с таким поганым слухом.

Егерь поспешно поклонился и вышел.

Королева подошла к окну. Увидев, как егерь ведет Белоснежку в лес, она улыбнулась. Той самой улыбкой, как в тот день, когда дразнившие ее дети утонули в озере.

Вечером воротился егерь. Он был бледен. Дрожащей рукой он подал королеве кожаный мешок. В нем лежали печень и легкие Белоснежки. Когда егерь удалился, королева сварила окровавленные куски в соленой воде и съела их, не оставив ни крошки. Никогда еще еда не казалась ей такой вкусной.

Королева бросала взоры на зеркало. Ей не терпелось задать свой вопрос, вернее, услышать ответ. Но она решила подождать: сейчас она не была так хороша – с полным желудком и кровью дочери в уголках рта. Она отложила свой вопрос до утра. Треволнения от событий этого дня должны были уняться. Королева надеялась, что завтра ей все произошедшее покажется сном.

– Мне приснилось, что у меня есть дочь, – прошептала она, – красавица, и я люблю ее больше всего на свете. И тут я проснулась.

Вскоре она заснула. И ей ничего не снилось.

В действительности же королеве не удалось полакомиться печенью и легкими дочери. Белоснежка вовсе не умерла, хоть и была на волосок от гибели.

Егерь сказал, что хочет ей кое-что показать, и девочка пошла с ним в лес. Они все шли и шли, и вот уже замок скрылся за деревьями, а они все продолжали путь. Они остановились лишь у небольшого водопада, возле которого росла зеленая трава с разбросанными по ней яркими цветами. Солнце игриво рисовало радугу в пенящемся потоке воды, но вот оно зловеще блеснуло на лезвии кинжала, который егерь достал из ножен.

– Простите меня, принцесса, – прошептал он и приставил одной рукой острие к горлу Белоснежки, а другой рукой погладил ее по голове. – Прекрасная, прекрасная принцесса.

Белоснежка была слишком удивлена, чтобы по-настоящему испугаться. Ей было всего семь лет, и сначала она решила, что это просто игра.

Но чувства, отражавшиеся на лице егеря, говорили о другом. Каждый вдох сопровождался почти болезненным стоном, слезы градом катились по его щекам. Кожей Белоснежка ощущала холод металла… Вот тут и появился страх. Он накатил на нее, как волна на прибрежную скалу. Стоит егерю надавить чуть сильнее…

Но он не стал.

– Я не могу, – простонал он, опуская кинжал. Затем потупил взгляд, словно от стыда. – Отнесу королеве печень и легкие зверя.

Какая чепуха. Королеве?

Егерь снова взглянул на нее.

– Беги, – произнес он и сразу зычно повторил: – Беги в лес и больше не возвращайся, никогда, слышишь? Беги же!

Белоснежка бросилась бежать со всех ног. Остановилась лишь на миг, когда за ее спиной раздался крик зверя. Это дикий кабан выл от боли. Меж деревьев она увидела, что егерь вытащил стрелу из туши животного и начал кинжалом перерезать ему горло. Девочка отвернулась и быстро побежала дальше, все глубже и глубже забираясь в темный лес, который обступал ее плотной стеной. Ветки хлестали ее, острые камни обдирали ноги. Белоснежка скользила на мокрой земле, скатывалась в глубокие овраги. Малышке казалось, что старые узловатые деревья обращают к ней свои «лица»: уродливые и искаженные, и пристально глядят на нее со всех сторон. Ветер шелестел в верхушках деревьев, будто весь лес таким образом смеялся над бедной девочкой. А Белоснежка думала о матери. Ее родная мама велела егерю… Отчего же она так поступила?

Вдруг девочка заметила избушку и остановилась. Та стояла не на ближайшей лужайке, залитой солнечным светом, а в густой тени, где было темно и влажно. Казалось, избушка вросла корнями в землю, холмы и мох.

Странная то была избушка, что-то в ней было не так. Но что именно, Белоснежка сначала не догадалась. А потом сообразила – избушка как избушка, а дверь слишком маленькая, не больше метра высотой. Топор в колоде меньше обычного, словно игрушечный. На влажной земле отпечатки. Следы ног. Множество следов. Девочка поставила ногу рядом с одним из них. Ее нога была больше.

Белоснежка подошла к двери и постучала. Никто не ответил.

Она осторожно взялась за ручку, и дверь бесшумно отворилась. Белоснежке пришлось нагнуться, чтобы войти. Она с удивлением посмотрела по сторонам. Посреди комнаты стоял стол, на нем – тарелки, чарки и ложки. К столу было придвинуто семь стульчиков. Вдоль стены располагались семь кроваток. Все крошечное.

– Есть здесь кто-нибудь?

Раздалось рычание, и девочка сначала пришла в ужас, решив, что позади нее притаился дикий зверь, но потом поняла, что это урчало у нее в животе.

На маленькой печке побулькивал большой котел. От него шел необычный, но приятный запах. Белоснежка положила себе еды. Поев, она выпила воды из чарки. На вкус вода была кисловатой, но девочке так хотелось пить, что она не стала обращать на это внимание.

Тут же камнем навалилась усталость. Девочка подошла к кроватям и перетрогала их одну за другой, пока наконец не нашла самую мягкую. Но чтобы поместиться на ней, пришлось поджать ноги. Хорошо, что матрас был мягким, и девочка заснула, едва коснувшись головой подушки.

Белоснежке снилась мама, и сон не предвещал ничего дурного.

– Не было в краю сем девы, что прекрасней королевы, – ответило зеркальце. – Но теперь скажу, не мешкая, всех прекрасней Белоснежка.

Земля ушла у королевы из-под ног. Ей пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Перед глазами все плыло.

В то утро она проснулась в хорошем настроении с первыми лучами солнца. Напевая, причесала волосы, надела красивое платье и, встав перед зеркалом, задала вопрос. И услышала не тот ответ, который ожидала.

– Он обманул меня, – прошипела королева и так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Значит, вчера она съела не дочкины легкие и печень. – Он обманул меня!

Солнце еще не взошло полностью над горизонтом, а палач уже занес над егерем свой топор.

Королева снова подошла к зеркалу в своей комнате. Посмотрела в свои глаза. Безусловно, красивые глаза. Но больше не самые прекрасные.

Пока не самые прекрасные.

– Зеркальце, – начала она, подумав, что, если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, нужно сделать его самой, – скажи, не мешкай, куда делась Белоснежка?

Хлопнула дверь. Белоснежка проснулась и едва не закричала. Вокруг кровати стояли семеро диковинных существ и разглядывали девочку большими глазами. Очень большими. Спутанные волосы и длинные до пола бороды скрывали их лица. Эти существа были похожи на людей, но только маленьких и почему-то старых. Будто дети, которые не росли, а только старились.

– Кто… кто вы? – вымолвила Белоснежка. И уточнила: – Что вы за существа?

Человечки переглянулись. То ли они не знали, что сказать, то ли давно позабыли ответ на такой вопрос.

– Гномы, – наконец сказал один из них. Голос его был грубым, как обломки скал, упавшие на землю.

– А ты? – пробормотал другой, показывая на гостью рукой, короткой и толстой, с огромной, как медвежья лапа, ладонью. Под длинными ногтями у этого гнома застряла черная грязь.

– Меня зовут Белоснежка. Моя мама… – Тут у девочки комок подкатил к горлу. На глаза навернулись слезы. Она поведала им обо всем и добавила, что не знает, как быть дальше.

– Остаться у нас? – предложил третий, и остальные согласно закивали. Их большие глаза сияли. – Останься, останься!

Белоснежка нерешительно улыбнулась.

– А где ваша мама?

Мама? Гномы отрицательно покачали головами. Не было у них мамы.

– У вас нет мамы? Вы что, появились прямо из скалы? – Судя по виду гномов и цвету их кожи, напоминавшей кремень, Белоснежка была недалека от истины.

Девочка встала с кровати. Ей было всего семь лет, но ростом она превосходила любого из них.

– Позвольте мне быть вашей мамой? – сказала она и закусила губу. – Вашей доброй мамой.

Гномы захлопали и затопали, издавая странные звуки, должно быть, так они смеялись.

– Тише, тише, дети, – успокаивала их Белоснежка, смеясь вместе с ними.

Девочка подметала пол, когда вдруг раздался стук в дверь.

Белоснежка уже успела заправить кровати, убрать со стола и помахать на прощание гномам. После завтрака те уходили из дома, неся с собой кирки, лопаты и ведра. Она вела себя с ними, как настоящая мама, хотя не была уверена, что хочет играть в эту игру все время. Семеро гномов каждый день уходили в горы добывать золото и драгоценные камни – так они сказали. И показали целую гору добычи за домом.

– Хозяева? – раздался старческий голос. – Есть кто дома?

Белоснежка отложила метлу и выглянула в окно. У дверей стояла торговка с морщинистым лицом. На руке у нее висела корзина. Завидев в окне девочку, старая женщина улыбнулась, обнажив кривые зубы. Торговка открыла корзину и достала связку шелковых лент, заискрившихся на солнце. – Кому прекрасные ленты для корсета? Отдам дешево.

Ленты и впрямь показались девочке чудесными, и она решила, что гномы не обеднеют, если она возьмет немного золота за домом.

– Этот цвет тебе к лицу, – сказала старуха, вытаскивая из корзины жемчужно-белую ленту. – Выйди да примерь. Я помогу тебе завязать.

– Иду, – отозвалась Белоснежка. Мама ведь должна быть всегда красивой. Что-что, а это девочка усвоила.

Она распахнула дверь, старуха широко улыбнулась. В этот миг Белоснежку осенило, что она уже где-то видела эту торговку. А может, та кого-то ей напомнила.

– Какая красивая девочка, – прошептала старуха, холодным пальцем погладив Белоснежку по щеке. А затем накинула на нее ленту. Только обвила не стан, а шею. И затянула так, что лента впилась в кожу и девочке стало трудно дышать. Она отчаянно пыталась вырваться, била руками и дрыгала ногами, да все было напрасно.

Зато теперь она узнала эти глаза, смотревшие на нее с ненавистью.

Тут мир словно сжался, и со всех сторон подступила тьма…

Голоса. Откуда-то издалека…

– Белоснежка!

Голоса приблизились. Кто-то тряс ее за плечи. Тьма стала рассеиваться.

– Поднимайся, Белоснежка!

Девочка открыла глаза и увидела семь склоненных над нею встревоженных лиц. Гномы. Один из них держал в руке нож, другой – обрывки ленты.

Белоснежка закашлялась и села. Шея сильно горела. Гномы принесли воды, и девочка с трудом сделала глоток. Жестами и теми немногими словами, которые они знали, гномы поведали, что произошло. Обычно они трудились дотемна, но сегодня решили закончить работу пораньше. Им не терпелось вернуться домой, где теперь с ними жила девочка. И они подоспели как раз вовремя. Гномы нашли ее лежавшей без чувств у распахнутой двери. С шелковой лентой, затянутой на шее.

– Мама приходила, – промолвила Белоснежка. – Она прикинулась торговкой. – Девочка разрыдалась. – Как она нашла меня? Откуда узнала, что я жива? – Она утирала слезы, которые все продолжали капать. – За что она хочет убить меня? За что она хочет убить меня?

Слова девочки растаяли в звенящей тишине леса.

Вернувшись в замок, королева тотчас бросилась в свою комнату Сняла заклятье, чтобы в зеркале отразилась не морщинистая старуха, а самое красивое лицо в королевстве. На этот раз сомнений не было. Теперь-то Белоснежка мертва.

Так ей казалось. Но в ответ зеркало промолвило…

Белоснежка! Опять эта проклятая Белоснежка!

– Н-нет, этого не может быть, – прошептала королева. – Этого НЕ МОЖЕТ быть! – шепот сорвался на крик.

Должно быть, гномы подоспели вовремя. Королева схватила зеркало, затрясла им так, что отражение пошло рябью. Почему она не убедилась, что лента сделала свое дело? У нее были все шансы свернуть дочке шею. Теперь же все стало намного труднее. Девчонка и гномы будут настороже, а значит, придется действовать хитрее.

Тут взгляд королевы упал на зеркало. В нем отражалась ваза с фруктами, стоявшая на столе позади нее.

План вмиг созрел.

Она подошла к столу, взяла одно яблоко, сморщенное и гнилое у черенка, – фрукты принесли давно. У королевы сразу пропал аппетит, когда она перестала получать от зеркала привычный ответ.

Королева стала нашептывать странные зловещие слова, от которых у обычных людей из ушей могла бы пойти кровь, и постепенно яблоко в ее руке налилось соком. Черенок выпрямился, и на нем вырос листик. Один бок яблока сделался зеленым, как весенняя трава, другой румяным, как вечерняя зорька.

Королева ощутила какую-то пульсацию внутри яблока, словно держала в руках бьющееся сердце. Затем яблоко замерло.

Гномы снова собирались уходить.

– Дверь не открывай! – наказали они, вскидывая на плечи кирки и лопаты. – Никому. – И гномы направились к своим пещерам.

Белоснежка решила, что это глупо. Ведь теперь мать должна была быть твердо уверена в том, что она мертва. Больше нечего бояться…

И тут раздался стук в дверь. Сначала девочка подумала, что это гномы забыли что-то, и она собралась было отпереть засов, но внезапно передумала. Девочка подбежала к окну и выглянула наружу.

Там снова стояла старуха. Не та, что накануне, но…

Но!

«Мама тоже не стала бы два раза подряд переодеваться в одну и ту же старуху», – подумала Белоснежка. Может, она догадалась, что ее дочь вновь выжила – уже во второй раз.

– Купи яблочки, – предложила крестьянка с добродушной улыбкой. – Таких сладких яблочек ты еще не ела. Открой дверь, детка, и попробуй.

– Мне нельзя никому открывать, – ответила Белоснежка изнутри.

– Какое разумное дитя! Ты заслуживаешь подарка. Возьми одно яблочко, – женщина достала фрукт из корзины. Что это было за яблоко! Блестящее, румяное, наливное, у Белоснежки аж слюнки потекли. – Открой окошко и лови!

Белоснежка, сделав усилие, покачала головой:

– Мне нельзя ничего брать от чужих.

– Ну ты и трусиха, – проворчала женщина, – можно подумать, ты боишься, что яблоко отравленное.

Белоснежка молча смотрела на яблоко, будучи не в силах отвести от него взгляд, она почти ощущала на губах его вкус… И тут раздался скрип. Девочка опустила глаза. Сама не понимая, что делает, она стала отпирать задвижки на окне. Ее руки двигались словно сами по себе. Она поспешно отдернула их.

– Взгляни-ка, – женщина достала нож и разрезала яблоко.

Потек сок. Белоснежка вообразила или и в самом деле смогла почувствовать аромат этого спелого яблока сквозь закрытое окно?

– Я съем зеленый бок, а тебе оставлю румяный. И тогда ты убедишься, что бояться нечего. – Женщина откусила кусочек. – М-м-м-м…

«Это и впрямь всего лишь старая крестьянка, – решила Белоснежка. – Добрая старая крестьянка».

Девочка открыла окно и протянула руку Ловко поймала половинку яблока, которую ей бросила женщина. Белая мякоть пенилась соком, и Белоснежка с наслаждением откусила большой кусок. Не успев заметить горьковатый привкус, девочка почувствовала тяжесть. Ее тело онемело, словно по мановению волшебной палочки. Глаза закатились. Белоснежка упала замертво с недожеванным куском яблока, застрявшем в горле. Откуда-то издалека донесся голос крестьянки. Нет, то был голос матери. В нем звучали ненависть и торжество:

– Глупая девчонка, только красный бок был пропитан ядом. На этот раз гномам не спасти тебя. На этот раз…

Вечный мрак.

– Зеркальце, ответь скорее, кто в стране сей всех милее?

И наконец… Наконец-то!

– В краю этом нету девы, что прекрасней королевы.

Да, на этот раз гномы не смогли привести Белоснежку в чувство.

Она умерла и не оживала, и гномы, прежде никогда не плакавшие, рыдали так, будто всю жизнь только этим и занимались.

У них рука не поднялась похоронить девочку. После смерти их любимая мамочка была столь же прекрасна, как и при жизни, и им невыносимо было думать о червях, пожирающих ее плоть в земле.

И потому гномы изготовили для Белоснежки стеклянный гроб и поставили его на полянке возле дома, чтобы покоившаяся в гробу девочка могла соперничать своей сияющей красотой с солнцем и звездами. На золотой табличке гномы написали, как ее зовут и что она королевская дочь. Гномы, у которых больше не было никакого желания добывать драгоценные камни, стерегли Белоснежку день и ночь, и временами им представлялось, что она вот-вот откроет глаза и улыбнется своей лучистой улыбкой. Казалось, что девочка с белой, как снег, кожей, алыми, как кровь, губами и волосами цвета черного дерева просто заснула.

Но Белоснежка не просыпалась.

Она не просыпалась, но все же что-то в ней менялось. Ее тело. Гномы не видели этих крохотных, незаметных глазу изменений, происходящих изо дня в день, – так незаметно пробивается на свет цветок из-под земли.

Девочка в стеклянном гробу потихоньку взрослела.

Годы шли

И шли.

И этот лес огласили неведомые доселе звуки.

Топот копыт. Он приближался все ближе.

Он уже сомневался, что когда-нибудь найдет их и что они существуют на самом деле. Однажды в замке о них рассказал ему старый учитель и показал картинки в толстом покрытом пылью фолианте. Принц зачарованно разглядывал этих необыкновенных существ, казавшихся то ли людьми, то ли камнями, покрытыми мхом, – гномов.

На следующий же день, захватив с собой двух слуг, принц покинул замок. Он всегда был одержим жаждой приключений и возжелал увидеть этих загадочных созданий собственными глазами. Поиски, продолжавшиеся много недель, и расспросы за кружкой пенного пива в придорожных трактирах завели королевича сначала в соседнюю страну, а затем – в простирающуюся за ней. А там – и в самую чащу бескрайнего леса. Поговаривали, что где-то здесь обитали гномы, но до сих пор принц не обнаружил никаких следов.

– Смотрите, – вдруг прошептал один из слуг, указывая на что-то меж деревьев. На лужайку впереди. И верно. Там-то они и сидели. Целых семеро гномов, прямо на открытом пространстве под солнцем, хотя принц слышал, что они обычно держатся тени и влажных мест.

Он спешился и осторожно подошел поближе. Заслышав его, гномы вскочили на ноги, держа наготове кирки и лопаты.

– Я не причиню вам зла, – произнес принц, поднимая руки. Он назвал свое имя, поведал, что он королевский сын, что ему всего лишь хотелось… хотелось…

Тут он осекся, увидев, что окружили эти удивительные существа, пытаясь закрыть своими маленькими телами.

Хрустальный гроб. Гроб, в котором лежала молодая женщина. Прекраснейшая из всех, кого он когда-либо видел! Голова принца внезапно стала легкой, будто все мысли вмиг улетучились.

– Кто эта девушка? – шепотом спросил он. – Почему лежит в гробу?

Гномы переглянулись и опустили свои орудия.

– Белоснежка, – ответил один из гномов голосом таким скрипучим, что едва можно было разобрать слова. – Умерла.

– Умерла? – принц перевел взгляд с девушки на золотую табличку: – Она принцесса… Была принцессой.

Гномы закивали, а один из них, кажется, произнес «мама», но принц решил, что ослышался.

– И сколько времени она так лежит?

– Годы. Долгие годы. – Прозвучал ответ. Это показалось принцу странным. Как такое возможно? Как она могла умереть много лет назад? Ведь ее кожа сияла белизной. Казалось, девушка только-только прилегла отдохнуть и в любую секунду готова проснуться.

Сердце принца забилось с невероятной скоростью, и он, не успев подумать, выпалил:

– Продайте ее мне!

Эти слова прозвучали неожиданно даже для него самого, но принц не мог уехать, оставив ее здесь. Он был уверен в этом так же, как в том, что солнце движется с востока на запад, а земля плоская, как тарелка. Королевский замок хранил множество прекрасных вещей, но все они меркли по сравнению с красотой этой девушки. Белоснежка. Чего стоило одно это имя. Он должен заполучить ее.

– И не думай! – злобно зафыркали гномы. – Она не продается!

– Тогда пусть будет мне подарком. Молю вас! – голос принца зазвенел, как не звенел с самого детства. Так он выпрашивал на кухне еще одно печенье до тех пор, пока ему не разрешали его взять.

Гномы снова схватились за свои орудия. Глаза за спутанными волосами сузились, превратившись в щелки. Не рычание ли донеслось?

Принцу пришлось сменить тактику.

– Послушайте, – начал он, стараясь придать голосу властные нотки, – ей не место здесь, в лесу среди зверья, которое того и гляди растерзает ее. Что тогда вы будете делать? Только представьте это прекраснейшее создание изгрызенным и обглоданным! К тому же она принцесса, и ее место в замке. Я прошу не для себя, подумайте о ней. – Он заглянул каждому гному в глаза. – Она достойна этого.

Принц понял, что попал в яблочко. Гномы ничего не сказали, но оказалось, что им это и не нужно, словно они обсудили все без слов.

Они взглянули на принца, который пристально смотрел на них. Он обдумывал, что станет делать, если они откажутся.

Гномы опустили кирки и кивнули.

Так тому и быть. И принц отправился домой, увозя с собой хрустальный гроб с мертвой принцессой. Гроб несли на плечах слуги, и принц пожелал, чтобы они шли впереди. Так он всю дорогу мог смотреть на Белоснежку.

Прошло немало времени, и они прибыли в замок. Принц сразу же велел отнести гроб в свою комнату.

Он примостился рядом на скамеечке и нежно прикоснулся к прохладному стеклу.

– Белоснежка, – прошептал принц. Теперь он каждое мгновение мог смотреть на нее.

Этим-то он и занялся.

В один прекрасный день он заметил, что люди сплетничаю у него за спиной. Мол, принц день и ночь проводит с трупом молодой женщины. То ли он свихнулся, то ли был околдован, да только эти слухи были ему как с гуся вода, будто он сам сидел в хрустальном гробу. Он больше не принадлежал миру этих людей, ведь его мир заключался в Белоснежке и только в ней. Его воображение рисовало, как она открывает глаза и улыбается ему – эта картина была столь прекрасна, что слезы наворачивались на глаза и катились по бледным щекам принца.

Принц велел, чтобы ему приносили еду, потому что вдали от Белоснежки он не мог проглотить ни кусочка. Если же ему случалось покидать комнату, то слуги тащили за ним гроб – принц ни на миг не хотел выпускать принцессу из виду.

Он с самого начала был уверен – что-то должно произойти, и боялся упустить этот момент. Ведь тогда вся его жизнь рассыплется прахом. Принц стал бодрствовать по ночам. Глядел на девушку, залитую серебристым светом месяца.

– Что мне сделать? – шептал он. – Я точно знаю, что должен что-то сделать.

Принц решил открыть крышку гроба. Он понимал, что это безумие, что он безумен, но понимал и то, что не может совладать с собой, и во мраке ночи он оставил поцелуй на губах мертвой принцессы. Они были холодны, как гроб, в котором лежала красавица.

Неожиданно ее веки дрогнули и стали медленно подниматься.

Принц моргнул и резко выпрямился. Он, видно, задремал, и ему привиделось, что Белоснежка очнулась. Но нет – она так же недвижно лежала в гробу. Юноша вернул крышку на место, еще сильнее ощущая свое безумие.

* * *

Все больше тревожились родители принца, все больше негодовали слуги, которым приходилось таскать тяжелый гроб. И однажды кто-то из них не выдержал. Как-то раз принц присел на скамейку в саду. На его бледном лице темнели черные круги вокруг глаз. Принц задремал, а его слуга, заработавший горб, таская гроб на закорках, не смог совладать с собой. Он открыл крышку и стал трясти Белоснежку с такой силой, что голова ее болталась из стороны в сторону.

– Я больше не могу, не могу, не могу таскать мертвеца, понятно тебе? – причитал несчастный.

Слуга выпустил плечи принцессы и собрался было закрыть крышку, но вдруг, вздрогнув, обернулся. На него налитыми кровью глазами смотрел принц. Юноша проснулся в тот же миг, как слуга поднял крышку, и видел все.

– Виселица или плаха? – спросил он слугу глухим шепотом. – Выбирай…

Продолжить он не успел, потому что услышал звук Словно кто-то долго не мог сделать вдох, а потом наконец вдохнул полной грудью. Звук донесся из гроба. Мертвая девушка открыла глаза и села.

Принц заморгал. Еще одно видение? Он и впрямь сошел с ума?

– Где я? – промолвила Белоснежка, разглядывая кусок яблока, выпавший у нее изо рта, когда слуга тряс ее.

Она выбралась из гроба и посмотрела на принца синими, как летнее небо, глазами. Они были еще прекраснее, чем он мог себе вообразить.

Он прошептал ее имя.

Она кивнула и робко улыбнулась.

Принц улыбнулся в ответ.

Слуга не попал ни на виселицу, ни на плаху.

* * *

Письмо выскользнуло из рук королевы.

– Это… это ложь. Этого не может быть.

В письме лежало приглашение на свадьбу. Свадьбу ее дочери. Имя Белоснежки было написано черным по белому, а послание скреплено красной печатью.

Словно на чужих ногах, королева проковыляла к зеркалу. Тому зеркалу, что не далее, как вчера, поведало ей, что она первая красавица королевства. Слабым шепотом королева произнесла, чуть изменив вопрос:

– Что за дочь страны родной всех прекраснее собой?

И, не веря своим ушам, услышала в ответ:

– Я отвечу, не тая, королева то была. А сейчас, скажу не мешкая, во сто крат тебя прекрасней Белоснежка.

Королева грохнула кулаком по зеркалу – оно разбилось, будто вскрикнуло.

Женщина долго глядела на осколки на полу.

«Зачем она позвала меня? Что задумала?» – проносились мысли в голове королевы.

Она не знала.

Но знала, что собирается сделать сама.

Королева собиралась приехать на свадьбу.

* * *

Спустя две недели королева шагнула в открытые ворота замка, где уже было много гостей. На миг она словно окаменела. Она увидела дочь, восседавшую на троне. Неужели это ее Белоснежка?

Маленькая девочка исчезла, уступив место молодой женщине. Молодой и сказочно прекрасной – зеркало не солгало. Придя в себя, королева притворно улыбнулась и подошла к трону.

– Мама, – приветствовала ее Белоснежка, – мне так не терпелось снова увидеться с тобой.

– Любезнейшая дочь. – Королева крепче сжала нож, спрятанный в кармане. На этот раз она решила не переодеваться и не пользоваться магией. Обычный нож вернее. Как радовалась она, представляя черную рукоять ножа торчащую из груди дочери. Ее кровь, красным пятном расплывающуюся на белом платье. – Я привезла тебе подарок,

– У меня тоже есть подарок для тебя, – Белоснежка хлопнула в ладоши, и толпа гостей расступилась, пропуская слугу, который вбежал с блюдом в руках. Он поставил его перед королевой. Та растерянно остановилась. На блюде стояла пара железных башмаков. Раскаленно-красных, словно их принесли сюда прямо из кузнечного горна.

– Надень их, – велела Белоснежка.

Брови королевы поползли вверх. И брови принца, сидящего подле невесты, тоже.

– Белоснежка? – спросил он. – Что ты задумала?

– На свадьбе принято танцевать. Мама начнет. Я позаботилась о танцевальных туфельках, – она улыбнулась. Глаза ее горели. – Надень их, мама.

Королева подняла ногу, хотя вовсе не собиралась этого делать, но тело перестало ее слушаться. Им распоряжалась Белоснежка. Дочь королевы, той, что до своего замужества занималась совсем другими вещами. Та же ведьминская кровь текла и по жилам Белоснежки. Она была не только молода и прекрасна, но к тому же обладала силой, намного превосходившей материнскую. Королеву сковало, словно цепями, ей ничего не оставалось, как сунуть ноги в раскаленные башмаки. Она почувствовала невыносимую боль, но не вскрикнула, потому что и этого не могла.

– Б-белоснежка?.. – в ужасе прошептал принц, беспокойно заерзав на троне.

Гости заахали и отшатнулись, зал наполнился запахом горелого мяса.

– Тс-с-с, любимый. А теперь – главное. Музыка! – Белоснежка снова хлопнула в ладоши, и заиграли музыканты. – Давай, мама. Пляши! – закричала Белоснежка. Она хоть и казалась молодой дамой, но внутри осталась той же семилетней девочкой.

Принц в ужасе глядел на свою невесту, в ее синие глаза, сиявшие холодным светом. Железные башмаки задвигались в такт веселой музыке, и королеве пришлось двигаться вместе с ними. Она плясала и плясала, ноги ее плавились, мир исчез. Не осталось ничего, кроме боли.

Но она все плясала и плясала.

Последнее, что она услышала, пока свет в ее глазах не померк, были слова Белоснежки, звучавшие издалека:

– Перейдем к застолью.

Все, что осталось от королевы, продолжало танцевать еще долгое время.

Девушка лежала на берегу озера. Она даже вообразить не могла места более умиротворяющего и прекрасного, ведь кроме нее здесь никого не было.

Никого, кто бы звал ее. Никого, кто бы бранил и раздавал указания направо и налево. Кто бы кричал «пошевеливайся, негодная девчонка».

Никто не толкал ее в спину, когда она, подметая пол или готовя еду, случайно оказывалась на пути. Никто не проклинал и не говорил, что ей грош цена. Здесь у озера она была одна.

Когда девушка медленно и лениво приоткрывала глаза, то видела курган, поросший рябиной и падубом, и милее этого кургана ничего для нее не было.

Она также заметила трех серых коней, пустившихся вскачь, унося на спинах трех ее братьев. Девушка равнодушно проводила их глазами. В душе ее ничто не шевельнулось. Поодаль, на пустоши, стояла хибарка матери. Не родной дом, ведь в родном доме хорошо, как нигде. В родном доме ты всегда желанный гость, тебя все любят, и ты отвечаешь тем же. Хибарка же была всего лишь пустой оболочкой и, сколько девушка себя помнила, никогда не была для нее родной.

Так она лежала, сжимая в руках нож и любуясь его блеском в лучах солнца. Она работала им каждый день, но ни одна царапина не испортила гладкий клинок. Девушка потрогала лезвие – оно оставалось таким же острым и ровным, как в тот день, когда она впервые взяла этот нож в руки.

Но вот девушка поднялась с земли. Минуя курган, дважды стукнула по камню, и из темной дыры в кургане показалась рука, поросшая темной шерстью. Узловатые пальцы аккуратно забрали нож и девушка направилась к хибарке.

Она жила с матерью и тремя братьями. Только они впятером – вдалеке от всего и от всех. Вокруг были торфяное болото, лес и озеро, а еще, куда ни глянь, пустошь. Их хибарка была единственным жильем на мили вокруг.

Никаких соседей, никого из людей. Только девушка, ее мать да трое братьев.

Тех самых, что превращали ее жизнь в ад. Мать больше всего любила сыновей, что бы они ни сделали – все хорошо, что бы ни сделала сестра – все не так. Им все дозволялось, ей – ничего. У каждого из них было по серому коню, и братья могли скакать, куда вздумается. Захотят – на охоту, захотят – на ярмарку, обменивать мясо и меха, поговорить с народом да узнать, что в свете делается.

А у девушки были разве что стоптанные деревянные башмаки да вечная работа.

За что они с ней так?

Чем она не угодила матери? Чем не угодила братьям?

Она не понимала. Знала лишь, что обращаются с ней хуже, чем с собакой, да только, кроме них, никого у нее не было.

Каждый день ей приходилось идти на болото, нарезать торф и тащить его назад, чтобы натопить в доме и приготовить еду в кухоньке. Работа эта была тяжелой и изнурительной, на нее едва хватало сил и целого дня, ведь мать вручала дочери одну деревянную лопату, которая с трудом входила в землю.

Каждое утро девушка отправлялась на болото за торфом и каждый вечер возвращалась усталая и измученная, едва держась на ногах.

Вот такой жизнью она жила. Изо дня в день наблюдала, как братья уносились прочь верхом, а сама шла на болото. А вечером видела, как братья возвращались домой, смеясь и болтая о том, чего насмотрелись и наслушались за день.

Вот такой жизнью она жила. Тяжелой жизнью. И было б ей совсем невмоготу, не влюбись в нее однажды один подземный житель.

Знаете, подземные жители обычно ни с кем не водятся. Те самые жители, что обитают в древних курганах, разбросанных по полям и лесам по всей округе. Стоят эти курганы с незапамятных времен. Никто уж и не упомнит, кто поставил их здесь и для какой надобности. Вот в них и обитают подземные жители, и людей они недолюбливают.

Но этот подземный житель каждый день смотрел на девушку, когда она проходила мимо его кургана, чтобы залезть в болото и нарезать торфа, и потихоньку в нее влюбился.

И случилось как-то раз, что девушка присела у кургана немного передохнуть перед тем, как пуститься в обратный путь, и расплакалась.

Девушка все плакала и не могла остановиться.

Она оплакивала свою беспросветную жизнь. Плакала из-за матери и братьев, которым не было до нее дела. Плакала оттого, что ей не выбраться из этих мест, что нет тут, кроме ее семьи, других людей. Плакала из-за тяжелой работы, и оттого, что вовек ничего не изменится.

Так она сидела, оплакивая свою судьбу, и вдруг услышала, как кто-то произнес:

– Что случилось, моя милая?

Девушка обернулась, и удивленно посмотрела вокруг. Сюда никогда никто не приходил. Только она одна копалась в торфяном болоте. Голос-то она услышала, но кругом не было ни души, может, почудилось?

Неужто она помешалась?

Девушка снова заплакала, но кто-то снова задал вопрос:

– Что случилось, моя милая?

Она опять обернулась, но и на этот раз никого рядом не было. Или, может, был? Может, прятался в тени большого камня в кургане?

Пара глаз во мраке. Пара глаз, глядевших на нее.

Вместо того чтобы испугаться, девушка принялась жаловаться на свою тяжелую жизнь и изнурительную работу. Она говорила, говорила и не могла выговориться. Так бывает, если обычно тебя-долго не слушают.

Она говорила, как каждый день залезает в болото, о мокрой и липкой земле, о толстом слое травы, о том, как трудно ее отдирать, о том, как трудно тащить домой торф.

– Когда в другой раз придешь нарезать торф, сперва дважды стукни по этому камню, – произнес голос. – И тогда земля не покажется тебе такой тяжелой, а работа такой утомительной.

Голос говорил ласково и приветливо, и девушка была уверена, что, кто бы там, в тени, ни прятался, он желал ей добра. Впервые в жизни кто-то был ласков с ней.

– Взамен ты должна мне кое-что пообещать, – продолжил голос. Он больше не был ласковым. Теперь он звучал твердо и решительно, но по-прежнему приветливо. – Пообещай мне кое-что, – повторил он. – Пообещай, что вовек никому обо мне не расскажешь.

Девушка пообещала, и с тех пор каждое утро, направляясь к болоту, она дважды стучала по камню в кургане. Вслед за этим подземный житель высовывал из темной дыры руку. В узловатых пальцах он держал нож. Им – то девушка и резала торф.

Окончив работу, она снова дважды стучала по камню, появлялась рука и забирала нож Нож был волшебным, как это часто водится у подземных жителей, им можно было разрезать все что угодно.

Никогда прежде не жила она такой прекрасной жизнью.

* * *

С ножом она за считанные минуты управлялась с дневной работой. Все остальное время девушка лежала на склоне кургана, чувствуя, как ветер перебирает ее волосы, или отдыхала на берегу озера, думая о необычном обитателе кургана.

В мечтах она уносилась далеко прочь от здешних мест. Представляла себя в другой жизни, живущей счастливо в другой стране. Как бы ей хотелось вырваться! Оставить эту хибарку, не ставшую ей родным домом.

Эти дни напоминали летний сон, легкий и радостный, в котором она чувствовала себя любимой. Но, подобно сну, эти дни оборвались столь же внезапно, как и настали. А все оттого, что мать с братьями заметили, что девушка преобразилась.

Она перестала быть такой бледной, печальной и измученной, какой они привыкли ее видеть. Значит, что-то произошло. Время от времени она даже потихоньку улыбалась, думая, что ее никто не видит.

Мать никогда не жаловала дочь и потому сказала как-то вечером трем своим сыновьям:

– Тут дело нечисто. Не иначе, появился у нее помощник. Проследите за ней и выясните, кто он такой.

На следующее утро младший брат не пошел на охоту, а засобирался с сестрой на болото:

– Я помогу тебе управиться с тяжелой работой.

Сестра ему, конечно, не поверила, да он ничего и не собирался делать. Знай, валялся себе на траве у озера, пока она надрывалась, нарезая торф. Девушка не стала стучать по кургану, чтобы получить волшебный нож, ведь она пообещала подземному жителю держать их секрет в тайне.

Работа вновь была тяжкой и утомительной, как прежде. Вечером, когда девушка тащила тяжелый торф домой, ей пришлось управляться с этим в одиночку. Младший брат и не думал помогать. Девушка не могла сдержать слез, проходя мимо кургана, и оттуда раздался шепот:

– Что случилось, моя милая?

Девушка тоже зашептала в ответ, рассказывая о том, что случилось, отчего она не забрала нож, и подземный житель научил ее, как поступить в следующий раз.

Когда младший брат вернулся домой, мать принялась распекать его.

– Не было ничего необычного, – оправдывался он. – Она резала торф, как обычно это и делают. Я умаялся смотреть, как она работает.

– Ах ты, дурень, обвела она тебя вокруг пальца! – рассердилась мать.

И потому на следующий день отправиться с сестрой на болото пришлось среднему брату. Он тоже солгал, что хочет помочь ей, а сам, когда они пришли, все валялся на траве да бездельничал. Глядя на это, сестра стала напевать ему, как научил ее подземный житель.

Она пела, пела и закончила песню словами:

– Ты бодрствуешь, братец, или сон сморил тебя?

Подземный житель обещал, что брат уснет, как только она скажет эти слова. Так оно и вышло. Увидев, что он спит, сестра кинулась к кургану, дважды постучала по камню и получила от своего друга нож.

В тот вечер мать распекала среднего сына – он тоже вернулся домой ни с чем.

– Я заснул, – оправдывался средний брат, – но можно не сомневаться, что она резала торф, как всегда режут. Я только представил себе, как она работает, сразу из сил выбился.

– Ах ты, дурень, обвела она тебя вокруг пальца! – рассердилась мать.

И потому на следующий день отправиться с сестрой на болото пришлось старшему брату. Он тоже солгал, что хочет помочь, и тоже, знай себе, нежился в траве да бил баклуши. Когда сестра запела, старший брат смежил веки, как накануне и средний брат.

Но старший брат не заснул, он был начеку и залепил уши воском, едва сестра начала петь ту самую строчку:

– Ты бодрствуешь, братец, или сон сморил тебя?

Старший брат слегка похрапывал, чтобы сестра убедилась – он спит.

Он приоткрыл глаза и увидел, как она дважды постучала по камню, как из-под земли высунулась рука и отдала волшебный нож сестре. Он видел, как она резала торф и выполняла остальную тяжелую работу, словно то было плевое дело, а потом – как она снова дважды постучалась в курган и отдала нож.

Вернувшись вечером домой, он обо всем рассказал матери и братьям. Мать улыбнулась ему и произнесла:

– Молодец, сынок, теперь-то все встало на свои места. Сейчас я научу вас, что делать завтра… – Она говорила шепотом, чтобы дочь ничего не услышала и ни о чем не догадалась.

Девушка на другой день не почуяла неладное. Братья, как обычно, собирались на охоту, а ей вновь предстояло идти на болото за торфом.

Но на охоту братья не поехали. Мать велела им пойти за сестрой. Так они и сделали. Прокравшись к болоту, они увидели, как она дважды постучала по камню в кургане и как вслед за этим показалась рука с ножом.

Потом братья нашли укромное местечко и там стали дожидаться, когда сестра пойдет обратно. И, как только она появилась, они выскочили из укрытия и бросились на нее. Не успела она опомниться, как они ее схватили.

Младший брат зажал сестре рот, чтобы она не закричала. Средний держал руки, чтобы она не вырвалась, а старший выкручивал из пальцев нож.

Так они заполучили волшебный инструмент.

После братья дважды ударили по камню в кургане, как было заведено у сестры. Высунулась рука, чтобы взять нож. Но тут привычный порядок нарушился.

Нож держал старший брат. Он размахнулся, и острое лезвие одним ударом перерубило руку подземному жителю.

Раздался крик, от которого все они едва не оглохли. От этого крика содрогнулся курган и корни деревьев вышли на поверхность. Словно сама земля кричала и выла от боли.

Окровавленный обрубок спрятался внутрь.

* * *

Для девушки все пошло по-прежнему. Может, братья больше злорадствовали – они же раскрыли тайну сестры, и не было ей теперь больше помощи от подземного дружка. Может, мать еще больше сторонилась ее – дочь же пыталась их перехитрить.

Но в остальном все шло своим чередом. С ней снова обращались хуже, чем с собакой. И на следующее утро опять послали добывать торф старой деревянной лопатой.

Может, девушке на роду написано жить такой жизнью.

Подойдя к кургану, девушка громко вздохнула и дважды постучала по камню. Она прекрасно знала, что рука с ножом больше не покажется – на траве под ее ногами все еще виднелась запекшаяся кровь.

И все же она не могла не постучать. Девушка вглядывалась в темную щель, откуда всегда появлялась рука ее единственного друга. Из этой щели он протягивал ей волшебный нож, на короткое время облегчивший и скрасивший ей жизнь.

Она продолжала вглядываться в дыру и вдруг заметила, что внутри не так темно, как всегда.

В глубине что-то лежало. Что-то блестящее.

Девушка окинула взглядом болото. Ей бы приняться за работу, без волшебного ножа она потратит весь день, а не успеет управиться – останется без ужина.

Но вместо этого она отбросила лопату и опустилась на колени. Затем сунула руку в темную щель. Поначалу с опаской, мало ли что таится в темноте, но потом легла на живот и запихнула туда всю руку.

Внутри что-то было. Она нащупала что-то холодное и твердое.

Девушка вытащила руку. На ладони что-то блестело и сияло не хуже солнца, девушка едва не ослепла. Она прищурилась и только тогда поняла, что держит в руке. Никогда прежде она не видела золота. Но это было именно оно.

Золото подземного жителя.

На ее ладони лежали кольца с причудливыми витыми узорами и толстые золотые цепи. Их звенья соединялись, образуя замысловатые переплетения. Золота было столько, что как раз уместилось у нее в руке. Не иначе, тут целое состояние! Она богата!

Но было нечто, что она могла оценить дороже любого золота. И, может, теперь ей наконец удастся это получить.

* * *

Тем вечером девушка вернулась домой, как всегда, измученная. Спина ныла, ноги налились тяжестью, живот свело, она ведь весь день резала и перетаскивала торф.

Но не один лишь торф принесла она домой. И братья это тут же заметили.

– У нее что-то блестящее! – воскликнул младший брат.

– Золото, если не ошибаюсь, – прибавил средний брат.

– Самое главное – откуда оно у тебя? – вторил им старший брат.

Девушка поступила так, как задумала. Она протянула братьям золото со словами:

– Забирайте его себе, а взамен дайте мне одного коня.

Братья переглянулись и посмотрели на мать. Было видно, как они обдумывают, взвешивают и размышляют, но как бы они ни обдумывали, как бы ни взвешивали и как бы ни размышляли, блеск золота заворожил их и предрешил ответ.

Вот как случилось, что конь одного из братьев достался девушке. Она тут же вскочила на него и поскакала прочь. И ни разу не оглянулась. Ни на хибарку, в которой прожила всю жизнь, ни на мать, ни на братьев, которые лишним словом с ней вовек не обмолвились.

Девушка скакала прочь оттуда – в другую сторону, в другую жизнь. Может, она встретила принца и вышла за него замуж, а может – не встретила.

Зато братья навсегда остались с матерью в хибарке на пустоши.

Они состарились, обшаривая курган и болото в поисках других сокровищ подземного жителя. В том, что золота намного больше, они не сомневались, ведь всем известно, что подземные обитатели – любители собирать несметные богатства.

Братья постарели и поседели, разыскивая золото. Волшебным ножом они вгрызались в курган и болото, не пропуская ни клочка земли, да только все было напрасно.

Потому что с тех пор подземного жителя и след простыл, а вместе с ним и его сокровищ.

Он обрадовался, когда война наконец закончилась, и настал мир.

Солдат повидал такое, что и в страшном сне не привидится, и совершал такое, что людям совершать не положено. Порой он раздумывал над тем, отступят ли когда-нибудь мучившие его кошмары. Станет ли он когда-нибудь прежним человеком?

Солдат часто сражался в первой шеренге и в последнее время больше купался в крови и грязи, чем в воде. От его руки погибло столько людей, что он сбился со счета.

Потому, конечно, он обрадовался, когда комендант пожал ему на прощание руку и объявил, что солдат свободен и может идти, куда ему вздумается. Но вместе с тем….. Вместе с тем какой-то тихий неприятный голос внутри беспрестанно нашептывал: «И что теперь? Теперь-то что?»

Он начал службу молодым и все еще таковым оставался. Все-таки война длилась недолго, хотя казалось, конца ей не будет. Казалось, что всю свою жизнь он только и делал, что пригибался под свистящими пулями да смотрел, как кровь заливала лица друзей и врагов. Солдат ужасно скучал по своим родителям, которые, к несчастью, умерли во время войны. Братья прислали короткое письмо. Напрямую они не винили его в смерти родителей, но между строк читалось, что это он, младший сын, подавшись в солдаты, разбил сердца отца и матери.

И потому его не удивил прием, оказанный ему братьями, когда, много дней проведя в дороге, он наконец постучал в дверь отчего дома. Ему некуда было идти и не было денег, чтобы прокормиться. Война наградила его лишь шрамами и кошмарами, и он надеялся, что братья все же…

Но он ошибся.

– Мы думали, ты погиб на войне, – сказал один из них, а затем сжал губы в тонкую нитку. Его холодные глаза буравили младшего брата, как штык.

«Думали? – мысленно повторил солдат. – Или надеялись?»

– Тебе нечего здесь делать, – другой брат скрестил руки на груди. – Ты решил, что сам справишься. Вот и продолжай в том же духе.

– Но мне причитается доля наследства, – сказал солдат.

Впрочем, солдатом он уже не был. Он был никем, сыном без родителей.

Вот теперь братья заулыбались. Той самой, знакомой с детства улыбкой, которая всегда была, пока они держали его головой в реке или по очереди хлестали крапивой по голой спине. Потому-то он и пошел в солдаты. Чтобы убраться подальше от дома.

– Тебя давным-давно лишили наследства. Понадобились долгие уговоры, но отец, царствие ему небесное, в конце концов, внял голосу рассудка. – Таков был их ответ.

Дверь захлопнулась.

Солдат не знал, как быть. Из пожитков были у него разве что поношенный мундир на плечах да ружье за спиной. Это ружье не раз спасало ему жизнь. Теперь же казалось, что сама смерть тычет косой парню в спину.

Он поплелся по дороге, ведущей в лес. На сердце было тяжело от тоски и отчаяния, и когда солнце покатилось за горизонт и сумерки начали сгущаться, ему стало так плохо, что снова захотелось оказаться на поле брани. Захотелось, чтобы война продолжалась и было куда применить себя, вместо этого бессмысленного существования.

Чем, черт возьми, ему заняться?

Тут раздался резкий звук… Треск. Будто лес застонал от боли, и показалось, что на небе туча заслонила солнце.

Ничего подобного – солдат посмотрел вверх и нигде не заметил ни облачка.

И все же потемнело.

Наступила абсолютная тишина, нарушаемая лишь стуком его сердца. Даже птицы умолкли. Солдат принюхался: «Неужто пахнуло серой?»

Он внезапно почувствовал, что рядом кто-то есть.

Солдат обернулся и заметил в тени какое-то движение. Силуэт. Мужчина? Да, приятного вида пожилой господин в зеленом пальто, почти слившийся с листвой. Незнакомец приближался, в его поступи было что-то странное. Словно он повредил ногу и теперь прихрамывал. Подкрученные усы, улыбающийся рот, глаза – как пулевые отверстия на теле убитого.

Солдат опустил взгляд. Нога мужчины, покрытая шерстью, заканчивалась раздвоенным копытом. Козлиная нога.

Первой мыслью солдата было схватить ружье и попробовать выстрелить, пока не поздно.

Потом он подумал, что уже поздно – тут порох и пули бесполезны.

– Не бойся, – сказал козлоногий, поднимая одну руку. – Я не причиню тебе зла.

Солдат фыркнул и, к своему удивлению, понял, что не особо-то и испугался. Видно, ужасы войны закалили его.

– Думаешь, я в это поверю?

Дьявол еще больше заулыбался. Он приложил руку к груди:

– Браво, но лучше берегись его.

– Кого?

– Медведя, – ответил незнакомец, указывая пальцем с длинным острым ногтем на что-то за спиной солдата.

Тот обернулся и увидел большого бурого медведя. Зверь продирался сквозь кустарник, надвигаясь прямехонько на солдата. Слюна бежала из раскрытой пасти, огромные лапы гулко топали по земле. Медведь стремительно приближался. Молниеносным и отточенным движением парень вскинул ружье, отвел затвор и до отказа нажал курок. От выстрела взлетела стая птиц, а страшный зверь осел. Не больше метра отделяло его от места, где стоял солдат.

– Даже рука не дрогнула. – Дьявол одобрительно присвистнул. – Мужества тебе не занимать, нервы крепче закаленной стали. А хватит ли у тебя пороха заключить сделку?

– Выкладывай! – Солдат снова закинул ружье на плечо. Он собирался отказаться. Разумеется, отказаться. Связываться с темными силами себе дороже. Но почему бы не послушать, что предложит козлоногий господин.

– Дом и золото. Сколько пожелаешь.

– А что взамен?

– Все просто. Это, можно сказать, мечта любого ребенка. – Дьявол подкрутил усы, концы их торчали, как рога. – Семь лет тебе нельзя ни мыться, ни расчесывать волосы и бороду. Нельзя вытирать нос, стричь ногти, менять одежду. И, разумеется, нельзя произносить ни одной молитвы, это само собой. Я дам тебе пальто и плащ, их ты и будешь носить все эти годы. Бедствовать не придется, тебе хватит и на еду, и на ночлег, и на развлечения. Но если до истечения семи лет ты нарушишь уговор или умрешь, то достанешься мне. Я подыскиваю нового привратника, и такой молодец, как ты, как раз подойдет. Как тебе?

На что же ему решиться? Солдат вдруг задумался. Семь лет не мыться – делов-то? И еще… У него ничего нет: ни дома, ни денег, ни семьи и, что хуже всего, никакого занятия.

«Так вот тебе занятие, да по нраву! Возможность победить врага. Как тогда на войне», – подумал солдат.

– Уговор, – ответил он.

Заулыбались не только губы, казалось, улыбка проползла даже в мертвые глаза Дьявола.

Нечистый снял свое пальто и отдал солдату:

– В карманах всегда полно звонкой монеты. Трать, как вздумается.

Солдат надел пальто и почувствовал, что в карманах пусто. Но стоило засунуть внутрь руку как он убедился, что Дьявол не солгал. Впервые у него оказалось столько денег.

– Теперь плащ. – Дьявол подошел к медведю и освежевал его своими острыми ногтями. Дымящаяся шкура сочилась кровью, когда нечистый накинул ее на плечи солдата. Но ему и прежде доводилось пачкать кровью свой мундир, а потому он и бровью не повел. – Интересно, когда же мы снова увидимся, человек-медведь?

– Через семь лет, – ответил солдат.

Дьявол расплылся в улыбке:

– Надеюсь.

Солдат наморщил лоб, собираясь спросить, что бы это значило. Но не успел, Нечистый исчез. От него осталась только закапанная кровью трава и зеленое пальто на солдате, прикрытое сверху медвежьей шкурой. В карманах звенели монеты, и человек-медведь улыбнулся. Первое, на что он раскошелится, – это добрый ужин и кружка пива. А может, и две.

Время шло, вместе с ним шел и человек-медведь. Из города в город, из трактира в трактир, навстречу семи годам, которые нужно было прожить.

Первый год дался легко. Человек-медведь ни в чем себе не отказывал. В деньгах недостатка не было, и народ в трактирах охотно пил за его здоровье и за его счет.

Но на следующий год стало хуже. Намного хуже. Понемногу он стал походить на зверя. На чудовище, что, как сказывают, живет в заколдованном замке в чаще леса.

Всклоченные волосы и борода срослись, почти закрыв лицо, такое же грязное, как и одежда. Ногти загибались подобно когтям. И от него исходила такая вонь, что слезились даже собственные глаза.

Сначала резко обрывался смех и разговоры, когда он входил.

Потом люди стали все дальше и дальше отодвигаться от него. После они бросались бежать, стоило ему появиться. Собаки облаивали его, кошки шипели, а дети плакали. Под конец бывшего солдата перестали пускать даже в самые дрянные трактиры, и компанию ему составляли только мухи, с жужжанием кружившие вокруг, как они кружатся и жужжат над мертвыми на поле брани.

А впереди было еще пять долгих лет.

Карманы зеленого пальто наполнялись деньгами, стоило сунуть внутрь руку. Да вот только куда их тратить? Человек-медведь усердно подавал нищим, наказывая им молиться за него. Да была ли сила в купленных молитвах и благословлениях. Тем более купленных на деньги из богатств Нечистого. Вряд ли.

И все же.

Нечистый ведь сказал, что, если солдат умрет до истечения семи лет, он заберет его душу, и человек-медведь полагал, что Дьявол станет насылать на него беды одну за другой.

Однако ничего примечательного не происходило. Случалось, жители прогоняли его вилами из города, но стоило им заслышать звон монет в его вечно полных карманах, как дело принимало иной оборот.

Нет, ничего не происходило, дни медленно сменяли друг друга, и так прошло еще два года. Два долгих года. И когда человек-медведь пил из ручья, утоляя жажду, он не узнавал отвратительного чудовища, смотревшего на него из воды.

Он больше не походил на человека. Больше не чувствовал себя человеком. «Кто я?» – спрашивал он себя. И настало время, когда он едва мог вспомнить ответ. А может, следовало бы спросить: «Что это за чудовище?»

Лето сменилось осенью. И одним пронизывающе-холодным вечером собиралась гроза.

Человек-медведь вышел из своей лесной берлоги и направился в долину, там находился один старый трактир.

Он постучал в дверь и изо всех сил постарался ответить вежливо, когда хозяин спросил, кто это там пришел, хотя его голос… Голос был таким сиплым, что слов было почти не разобрать, ведь он давно ни с кем не разговаривал.

Хозяин все-таки открыл – но сразу же снова захлопнул дверь.

– Сюда тебе хода нет, – прерывающимся голосом сказал трактирщик из-за закрытой двери.

– Тогда пусти меня в хлев. Твоя скотина мне не помешает.

– Зато ты ей помешаешь. Напугаешь до дрожи.

– Тогда дай комнату. Плачу двойную цену. Десятикратную цену.

– Десятикратную? – Короткое молчание. Затем лязг засова, и дверь снова отворилась. За нею человек-медведь увидел пару глаз, недоверчивых, но жадных. – Деньги вперед.

Не так-то просто выудить из кармана столько монет, когда твои ногти превратились в длинные когти, но в конце концов ему удалось.

– Занимай самую дальнюю комнату да не вздумай никому на глаза показываться, – наказал хозяин. – У меня приличное заведение, и приходится заботиться о своем добром имени. Живее!

Зажав нос, трактирщик провел гостя в его комнату.

Скрипучая кровать, масляная лампа, освещавшая только середину комнаты. Тараканы, ползущие по стенам. И еще таз для умывания.

Человек-медведь долго сидел, уставившись на него.

На улице начался дождь.

* * *

Той ночью он чуть было не сдался.

Минуло четыре года, а казалось, что все сорок. Каждый день тянулся бесконечно долго, каждый день – презрительные взгляды и обращенные к нему спины. И каждая ночь тянулась бесконечно долго, а в ней – кошмары про войну. Осталось терпеть всего три года: меньше половины, но не было чувства, которое бывает, когда минуешь рубеж. Казалось, что впереди зияет бесконечность. Пройдут оставшиеся три года, и что дальше? Кем он все-таки хочет стать? Человек-медведь не знал, но заметил, что начал разговаривать сам с собой. И порой видеть то, чего не было.

Может, потому Дьявол и не стал насылать на него несчастья? Потому что надеялся, что солдат продержится все семь лет? Потому что знал, в кого он в конце концов превратится, а не это ли настоящая победа?

Видно, это та война, которую не выиграть. Солдат решил, что в преисподней ему вряд ли будет намного хуже, да и должность привратника понемногу стала казаться заманчивой. Там у него найдутся собеседники, и он станет с улыбкой встречать своих собратьев, впуская их, когда наступит их черед, в черные врата.

Неожиданно он заметил какой-то предмет в углу и сначала подумал, что это змея. Но нет, то была веревка. А над кроватью виднелась надежная балка.

– Ты тут, Нечистый? – прошептал человек-медведь. – Подслушиваешь, что у меня на уме? Hl подкинул веревку и позаботился о балке?

В ответ по крыше тихо барабанил дождь.

Капли стекали по стеклу.

Солдат поднялся с кровати. Подошел к веревке, еще не зная, что собирается сделать: то ли швырнуть за окно, то ли перебросить через балку и обернуть вокруг шеи.

Тут до его ушей донесся звук.

Всхлипывания. Из-за стены. Из соседней комнаты.

Хотя грязь толстым слоем покрывала тело человека-медведя, она не коснулась его души и сердца. Если кто-то попал в беду, нужно помочь, считал он. Во всяком случае, этого предводитель темных сил не запрещал.

Человек-медведь вышел из своей комнаты и направился в соседнюю. Дверь была приоткрыта. Солдат толкнул ее, она бесшумно отворилась.

Освещенный одинокой керосиновой лампой в комнате сидел старик и грыз ноготь. На столе перед ним стояла полупустая бутылка. Старик повернул голову к вошедшему и, увидев фантастическую черную фигуру в проеме, вскочил.

– Дьявол! – ахнул он.

– Отнюдь, – отозвался человек-медведь, поднимая руки в знак мирных намерений. – Всего-навсего добрый друг, решивший узнать, чем помочь ближнему.

– Помочь? – переспросил старик, словно не уловив смысл слова. Он, вздыхая, покачал головой и приложился к бутылке. – Буду чрезмерно благодарен, если ты сможешь заставить богиню удачи мимоходом взглянуть в мою сторону.

Человек-медведь хотел было спросить, что же с ним приключилось, да не успел. Старик сам принялся рассказывать. Ему столь же необходимо было излить кому-нибудь душу, сколь бывшему солдату – услышать человеческий голос.

– Богатым мне быть не доводилось, но до дна в сундуке я никогда не добирался. Да только последние годы оказались худыми, и сундук почти опустел. Много дураков пыталось до меня, и я туда же – решил сыграть, чтобы быстро разжиться, да вот только… – Говоривший снова покачал головой. – Теперь мне даже за эту комнату нечем заплатить, и ждет меня тюрьма, а мою семью – богадельня.

– Ты не окажешься в тюрьме, – возразил человек-медведь. – А твоя семья не окажется в богадельне. На вот… – он вытащил из кармана пару монет. – Этого с лихвой хватит на комнату. – Он вывернул карман, и монеты со звоном посыпались в его ладонь. – А этого – чтобы вернуть удачу себе и семейству. – Он спрятал монеты в кожаный кошель и бросил его старику.

– Ты… – старик потрясенно таращился на кошель. – Ты вовсе не дьявол, совсем наоборот. Как я смогу когда-нибудь тебя отблагодарить?»

Человек-медведь собрался было ответить, что не нуждается в благодарности, но собеседник вновь опередил его:

– Есть у тебя жена?

– Э-э-э, нет, – изумился вопросу солдат.

Жена? С его-то видом? Кто же пойдет за него? Может, старик не разглядел, что он собой представляет? В комнате царил полумрак, да и содержимое бутылки не способствовало остроте зрения.

– Тогда идем со мной. Выберешь одну из моих дочерей. Все они писаные красавицы, а заслышав, что ты сделал для нашего семейства, согласятся выйти за тебя.

«Может, и согласятся, – подумал солдат. – Да вернее всего откажутся, лишь только меня завидят».

Но так он хотя бы подольше пробудет в компании. Человек-медведь поблагодарил старика и согласился.

В тот же миг ударила молния, озарив светом всю комнату, и старик оцепенел, разглядев человека-медведя во всем его устрашающем обличии.

– Послушай, – прошептал старик. И солдат подумал, что сейчас тот скажет, что передумал. Старик сглотнул и попытался изобразить радушную улыбку. – По всему видать, тебе и впрямь нужна жена. Мы отправимся завтра утром.

* * *

– Они в горнице, ждут тебя с нетерпением, – объявил старик-отец. Он оставил человека-медведя на пороге, а сам пошел к дочерям – объяснить, какой важный гость к ним пожаловал, и подготовить их к его… своеобразному виду.

Нельзя сказать, что старику это удалось.

Старшая дочь, громко вскрикнув, убежала, как только человек-медведь вошел, издавая зловоние и окруженный полчищем мух.

Вторая попятилась, и, упершись в стену, прошептала, что лучше выйдет за самого черта, чем за стоявшее перед ней страшилище.

А младшая не двинулась с места. Человек-медведь понял, что она собрала всю свою волю. Девушка была столь же прекрасна, сколь он отвратителен. Из-за свисавших на лицо волос она не могла различить цвет его глаз. Зато он мог видеть ее – зеленые, как весенняя листва.

– Ты не должна… – начал было он.

Но девушка подошла к нему на шаг ближе.

– Ты помог нам, значит, у тебя доброе сердце, – прервала она его. – Раз тебе обещали невесту, значит, так тому и быть. Я согласна.

Незаметно для других лицо человека-медведя за спутанными волосами озарилось улыбкой, и от этого грязь слегка осыпалась с его щек.

Но видно было, что его нареченная с трудом сдерживает слезы. И он понимал причину. Но он надеялся, до конца не веря, что будет вот так стоять, и потому всю ночь готовился.

– Возьми, – произнес он, протягивая девушке половину кольца. Кольцо это он попросил ее отца купить по дороге, велев кузнецу разломить его пополам. – Спрячь его хорошенько. Ты согласилась, да только не пришло еще время нам играть свадьбу, потому даю тебе только полкольца. Я должен бродяжничать еще три года. И если к исходу третьего года не вернусь, значит, меня нет в живых и ты свободна.

– Три года, – побледнев промолвила девушка, сглотнув ком в горле. Она, видимо, пыталась представить себе, какой вид примет человек-медведь по прошествии еще трех лет. Но похоже, представить такое было не под силу ее воображению.

– Я знаю, что хочу слишком многого, и все же обещай мне, что эти три года ты будешь молиться Богу, чтобы он на это время оставил меня в живых.

Девушка слабо кивнула:

– Я… я обещаю.

– Тогда до встречи.

Девушка ничего не ответила, но человек-медведь и не ждал ответа.

Он распрощался и вышел, услышав, как средняя сестра с презрением в голосе произнесла у него за спиной:

– Теперь-то ты видишь, каково это быть такой доброй дурехой. Намотай на ус, любезная сестрица. Только протянешь ему руку, он вонзит в тебя свои когти.

А старшая сестра, тем временем вернувшаяся в горницу, стоило гостю ее покинуть, насмешливо хихикнула:

– Да уж, поберегись. Медведи любят сладкое. Дойдешь в своей доброте до приторности, сожрет он тебя с потрохами.

Младшая же сестра – при благополучном исходе будущая жена – промолчала.

«Три года, – думал человек-медведь. – Каких-то три года».

С удвоенными силами бродил он по городам и весям, и дни больше не тянулись так долго. Впервые забрезжил свет в конце тоннеля, впервые он знал, за что бороться, и потихоньку ночные кошмары о кровавых ужасах войны сменились сладкими сновидениями о поджидавшей его девушке.

Пр и благополучном исходе.

Так и получилось. Человек-медведь все время опасался, что вот теперь, когда он знал, ради чего жить, Дьявол нанесет удар и беды градом посыплются на него, но ничего особенного не происходило.

Его миновали встречи с разбойниками, хотя те могли бы прослышать о странном человеке в зеленом пальто, в карманах у которого всегда водились денежки. Ядовитые насекомые не кусали, дикие звери не нападали, не разила молния, и он не падал с крутых обрывов. Даже болеть ему не приходилось, а медвежья шкура согревала самыми холодными и ветреными ночами, и человек-медведь подумывал, уж не славная ли девушка оберегает его своими молитвами.

Три года – долгий срок, но не бесконечный. И вот настал день… Когда они вдруг закончились.

* * *

В то утро его разбудил хорошо знакомый звук. Такой же невыносимый треск, как в тот злополучный день семь лет назад. Такой же запах серы.

Бывший солдат открыл глаза и увидел Дьявола, возникшего из серого предрассветного тумана. В отличие от человека-медведя, Нечистый нисколечко не постарел.

– Ть! справился, – сказал он солдату. И тот с удивлением понял, что в голосе его нет ни злости, ни разочарования. Скорее голос был довольным, и человек-медведь почувствовал внутреннее беспокойство. В договоре он проглядел какой-то пункт?

– Я ни разу даже Отче наш не произнес, – заметил солдат, поднимаясь на ноги. Но были люди, что молились за меня Всевышнему, и их молитвы помогли мне пережить эти семь лет. Так что теперь… – Он сбросил с себя медвежью шкуру и вернул Дьяволу зеленое пальто. – Теперь хотелось бы помыться.

– Погоди, – остановил его Нечистый. Солдат замер. – Если ты окунешь это тело в лесное озеро, там погибнут все рыбы. Позволь мне. – Дьявол улыбнулся из-под усов. – Это самое малое, что я могу сделать. И я настаиваю, – добавил он, чтобы человек-медведь не успел, поблагодарив, отказаться. Из воздуха появился таз с водой, ароматное мыло, ножницы, гребешок и все для бритья.

Солдату не улыбалась мысль увидеть бритву в руках своего противника. Воображение рисовало, как этой бритвой тот перерезает ему горло.

– Да нет же, этак было бы нечестно, – словно в ответ на эти мысли раздался голос Дьявола. – Я подобным не увлекаюсь.

Нечистый аккуратно орудовал и лезвием, и ножницами, вот уже смыта семилетняя грязь, и солдат не узнавал себя, разглядывая свое отражение на гладкой поверхности озера. Из воды на него смотрело мужественное и красивое лицо. Красивое, как никогда прежде. Дьявол не пренебрег ни одной мелочью.

Позади раздался звон. Бывший солдат обернулся. На земле стоял вместительный мешок с золотыми монетами.

– Как и обещал, – сказал Дьявол, удаляясь в тень. – Поспеши же. Твоя невеста ждет.

И исчез.

Солдат, теперь вовсе не походивший на медведя и не ощущавший себя таковым, немного поглядел на место, где только что стоял Нечистый. И быстро зашагал прочь, зажав под мышкой мешок.

В ближайшем городе он приобрел добротный бархатный камзол и нанял экипаж с четверкой белых лошадей.

Он волновался. Даже больше – он боялся.

Конечно, он справился. Заключил пари с темными силами и выиграл его, но…

Как там девушка?

Все-таки прошло три года, и кто знает, что могло с нею произойти. Может, оттого Дьявол так загадочно улыбался?

Добравшись, он увидел, что дом не изменился. А в окне горницы он сразу приметил свою невесту. Она сделалась еще краше, чем он помнил, и его сердце, и без того учащенно бившееся, зашлось в волнительном трепете.

Отцу, очевидно его не узнавшему, солдат представился офицером. Офицером, страдающим от голода и жажды:

– Дорога была длинной, и я был бы крайне признателен, если бы у хозяина нашлось что-нибудь.

– Две невесты на выданье, ежели угодно, – ответил старик-отец с надеждой во взгляде, косясь при этом на мешок с деньгами. – Третью предложить не могу, уже просватана.

– Позвольте все же начать с трапезы, – улыбнулся гость.

Хозяин провел его в горницу. Все три дочери сидели там. Две старшие растерянно захлопали глазами при виде такого красавца. Тотчас подсели к нему, каждая со своей стороны, всячески стали обхаживать да расхваливать. От его синих глаз и черных волос, причесанных самим Дьяволом, их сердце таяло. Сестры подливали гостю вина и подавали лучшие блюда из тех, что имелись в доме, ласково разговаривали с ним и наперебой рвались завладеть его вниманием.

Зато младшая неподвижно сидела напротив. В черном платье, глаза опущены на сложенные руки. Но незнакомец, к явному неудовольствию старшей и средней сестер, чаще всего поглядывал именно на нее.

– Отчего ты такая мрачная? – спросил он.

– Потому что ей идти замуж за медведя, – насмешливо ответила одна из сестер.

Другая презрительно улыбнулась:

– Она думает о том, как скоро он ее сожрет.

– Замуж? – повторил гость. – И я бы не прочь жениться. Уже давно подыскиваю себе хорошую невесту. И мне кажется, что на этот раз я пришел куда надо.

Старшие сестры быстро переглянулись. Поспешно вышли из горницы, и вскоре послышались злобное шипение и препирательства из-за самого нарядного платья.

– Пускай себе наряжаются, – произнес гость, протягивая руку через стол. – Я пришел за другой.

Младшая сестра удивленно подняла глаза. Он раскрыл ладонь. На скатерть упала половинка кольца.

Она вздрогнула.

– Ты? – прошептала девушка.

Дрожащей рукой она достала вторую половину кольца, которую носила на шее, и приложила к той, что лежала на столе.

– Вы только гляньте, как они подошли друг дружке, – улыбнулся солдат и взял невесту за руку. – Ты все еще согласна выйти за меня замуж, хоть я и изменился немного?

* * *

Чуть погодя вернулись старшие сестры, разодетые в пух и прах.

Они резко остановились и улыбки сползли с их лиц, стоило им увидеть младшую сестру в объятиях красивого гостя. Потом они уставились на две половинки кольца на столе, сложенные в одно, и поняли, от чего отказались… Что упустили и это…

Этого они не могли вынести.

Но об этом солдат и его нареченная узнали только вечером.

Когда неожиданно раздался стук в дверь.

* * *

На улице смеркалось, и когда первые звезды зажглись на небе, послышался звук шагов за дверью. Шагали неритмично, будто ходивший хромал… Или будто он…

– Побудь здесь, – сказал бывший человек-медведь, когда в дверь трижды постучали.

– Кто это? – спросила невеста, с тревогой глядя на него. Словно она тоже почувствовала, что пришел необычный гость.

– Побудь здесь – повторил он и вышел из горницы.

На пороге стоял Дьявол в зеленом пальто. Улыбка шире, чем обычно, глаза цвета сгущающегося мрака.

– Ты думаешь, что все эти годы тебя оберегал он, тот, кого ты называешь всемогущим, – произнес Дьявол. – Ничего подобного, это был я. Твоя душа оставалась чистой, и я знал, что не одолею тебя. Зато другие… С другими оказалось проще.

– Что ты с ними сделал? – прошептал солдат, внезапно догадавшись, о ком говорит Нечистый. Сестры его невесты, которых никто не видел с тех пор, как они выбежали из дома, клокоча от ярости.

– Я? – Дьявол приложил руку к груди. – В общем-то ничего. Они сами все сделали. Я же просто их слегка подтолкнул. Но только словами. «Посмотри, как счастлива твоя сестра… Видишь, от чего ты отказалась?» Ну и тому подобное. Они были очень внимательными слушательницами.

– Где они?

– Одна утопилась в колодце. Другая повесилась на дереве в лесу. Теперь обе у меня. – Под закрученными усами расплывалась улыбка. Белые зубы светились в сумерках. – Я получил две души вместо одной. И это, мой друг, я называю хорошим концом хорошей сказки.

Он отвесил легкий поклон, засунул руки в карманы зеленого пальто и, насвистывая, зашагал по тропинке, нацеливаясь на другие судьбы.

Думаете, эта История о Розе и чудовище? Вы уверены? На самом деле она об отвратительном вероломстве. О предательстве, которому нет прощения. Об отчаянии и отверженности.

Об отце, предавшем свою дочь, которую он должен был защищать, не щадя собственной жизни, и о тех, кто просто стоял и смотрел, ни во что не вмешиваясь.

В этой истории совсем нет ничего хорошего, спросите вы? Ничего доброго и поучительного? Можно извлечь из нее что-нибудь, что сделает нас мудрее? О да, кое-что в ней все же есть.

Мораль этой истории просто замечательная: никогда ни о ком не стоит судить по одежке, а истинная суть человека скрывается внутри, нужно слушать свое сердце и не обращать внимания на то, что думают другие.

Но главное, в этой истории есть нечто прекрасное – девушка. Назовем ее Розой.

На самом деле звали ее иначе, потому что в том месте, где она жила с отцом и двумя старшими сестрами, не приняты были такие поэтичные и милые имена. Там жили крестьяне, рыбаки и прочие труженики, а у таких людей нет времени на поэзию или магию, или другие подобные занятия.

Девочка была совсем крохой, когда люди нарекли ее Розой за любовь к цветам. А еще за то, что при взгляде на нее все улыбались, как улыбаются, глядя на благоухающие бутоны, наполняющие радостью солнечные летние дни.

Вот такой была Роза, и потому никто не называл ее иначе.

Отец ее был купцом, и настал тот роковой день, когда он сообщил, что едет за море торговать на ярмарке. Трем сестрам предстояло самим управляться с хозяйством в его отсутствие, но это девушкам было не в новинку и вполне под силу. Они уже выросли и не нуждались в присмотре.

– Когда вернусь, привезу каждой по гостинцу, – сказал отец. – Чего бы вам хотелось?

Сестры Розы долго не раздумывали.

– Нарядное платье, – ответила старшая.

– Пару изящных туфелек, – сказала средняя.

Тогда отец повернулся к Розе и спросил, чего она желает. И Роза ответила, как всегда отвечала:

– Чтобы ты вернулся домой целым и невредимым.

Отец улыбнулся, потрепал ее по щеке и снова спросил, что же ей привезти.

– Ты знаешь, что мне милее всего, – ответила Роза.

Много недель спустя отец возвращался домой к трем своим дочерям, с нетерпением дожидавшимся его приезда. В его поклаже было великолепное платье с вышивкой и вырезом, в их местечке подобного и не видывали. Рядом с платьем лежала пара туфелек из тончайшего шелка – стоит только появиться в них на празднике, каждый заметит. Вот только младшей дочери не вез он гостинца, и его это весьма огорчало. Розу радовали только цветы. Легко сказать, да только как достать чудесные цветы посреди зимы?

Торговцы на ярмарке лишь смеялись в ответ, когда он разыскивал розу для своей младшей дочери, а когда стучался в дома с большими садами, хозяева в ответ качали головами: он и впрямь думает, что цветы могут расти в снег и мороз?

Все перепробовав, отец в конце концов оставил попытки отыскать цветы для Розы. И потому весь обратный путь его мысли были заняты тем, как же выйти из положения. Что привезти младшей дочке, чтобы та не огорчалась, когда он станет раздавать гостинцы ее сестрицам?

Обратный путь проходил через обширный лес. Даже здесь снег лежал плотным покровом, и купцу пришлось нелегко, но он, хоть и с трудом, продолжал двигаться вперед. Ему хотелось выбраться из леса как можно скорее. Обе лошади – тягловая и та, что везла его самого – были нагружены товарами, которые купец вез домой на продажу. Ежели разбойники нападут и ограбят, плохо дело будет. Нечего станет продавать, а оттого дочери не только останутся без гостинцев, но и кормиться будет нечем.

Все же он остановился – на поляне перед ним высился замок, которого он прежде не видел. К замку вела длинная аллея. Место казалось заброшенным. Свет в башнях не горел, ворота были заперты и, похоже, много лет не отпирались. Кругом царило запустение.

И все же такого диковинного места ему видеть не доводилось, хотя странствовал он немало.

Со всех сторон к замку примыкал огромный сад. В одном конце сада было пустынно и лежал снег, как и повсюду в том лесу, где оказался купец. Голые деревья казались скелетами, протягивающими узловатые пальцы к небу, кусты с опавшей листвой стояли оцепеневшие и одинокие. Все вокруг покоилось в холодных объятиях зимы.

Зато в другом конце сада…

В другом конце царило лето! Деревья шелестели листьями, и мало того – на их ветвях висели плоды. Старые яблони склонились под тяжестью яблок – подходи и рви. Кусты были усеяны красной и черной смородиной, крыжовником и еще какими-то сладкими и сочными ягодами.

В этой стороне сада кипела жизнь, все благоухало и услаждало взор яркими красками, светило солнце и веял теплый ветерок. Водой из старого колодца можно было утолить жажду. Но главное – цветы. Здесь росли календула, подсолнухи, и циннии бок о бок с большими розовыми кустами цвели так, что сердце радовалось, и казалось, что пышные розы одна за другой вытягивали шейки, стараясь взглянуть на всадника.

Может, купцу стоило удивиться при виде такой диковины. Может, ему вовсе не следовало останавливаться и разглядывать этот чудной нарушающий законы природы сад, в одном конце которого царило лето, а в другом – зима. Может, ему нужно было пришпорить коня и выбираться из леса с той скоростью, на которую только был способен его скакун.

Да только все мысли купца были заняты одним предметом: красными розами, что росли на кусте прямо перед ним, и сорвать их можно было, даже не спешиваясь.

Наконец-то он нашел гостинец для Розы. Наконец-то нашел, что обещал ей и что напрасно искал на протяжении всего обратного пути.

Ему уже представлялось, как она обрадуется, когда он войдет в дом с целым букетом роз, самых прекрасных из всех, что ей довелось видеть.

Каждый листик на кусте был плотным и блестящим, каждый бутон благоухал волшебным ароматом, он срывал их, пока не нарвал целый букет, красоту которого не могли затмить ни нарядное платье, что он вез старшей дочери, ни изящные туфельки для средней.

Он рвал цветы и радовался, когда вдруг услышал голос:

– Кто это тут крадет мои сокровища?

С перепугу купец укололся об одну из роз, что держал в руке. Он обернулся, но никого позади себя не увидел. Мужчина был один, если не считать таинственного голоса.

Голоса хриплого, будто с трудом выдавливающего слова. Словно это зверь пытается говорить человеческим языком.

– Я только сорвал несколько роз, – пролепетал купец. – Хотел отвезти букет своей дочери.

– Роза, или лошадь, или слиток золота, какая разница? – снова произнес невидимый собеседник. – Кража есть кража. И кара за нее – смерть.

Тут купец понял, откуда раздавался голос. В глубине зимней части сада, во мраке между черных стволов горели два огонька. Пара глаз в темноте. Рот на расплывчатом лице. Зубы. Острые зубы на заросшем шерстью лице.

Лицо зверя и человеческий облик.

Лицо зверя и человеческий голос. Почти человеческий.

– Кража карается смертью, – повторил голос.

– Погоди, – ответил купец, стараясь говорить спокойно, хотя, понятное дело, спокойным он не был. – Я и не думал красть. Я вовсе не вор. И не просто нужен был букет роз для младшей дочери.

– Даже у розы есть шипы, и у всего своя цена, – возразил голос. – Ты поплатишься жизнью.

Таинственная фигура оставалась стоять во мраке зимнего сада. Она была такой же мрачной, как и тени вокруг. Словно сама была тенью. Порождением тьмы.

– Пощади, – прошептал купец. – Я сделаю все, что пожелаешь.

Фигура подобралась чуть ближе и снова остановилась, и все же купцу казалось, будто она пытается дотянуться до него, казалось, будто мрак вокруг сделался гуще.

Мужчина чувствовал, будто эта темная фигура высасывает из него жизнь и силы, он все слабел и слабел.

– Пощади, – повторил купец. – Я заплачу за розы. Я не вор. Отдам все что угодно. Только сохрани мне жизнь.

Чудище помолчало.

– Все что угодно? – повторило оно.

Купец кивнул, он просил, он умолял, он заверял, что отдаст что угодно, и при этом чувствовал, как силы покидают его, ощущал, как потихоньку слабеет.

Наконец, голос снова заговорил:

– Я сохраню тебе жизнь, но взамен ты отдашь мне в жены свою младшую дочь, – произнес он. – Тебе достанется жизнь, мне – девушка. Это уговор!

– Да! – тут же согласился купец.

Может, в глубине души он сознавал, что переступил черту. Что так он предал собственную дочь. И не будет ему прощения. Но в этот миг им владело только одно чувство.

Страх.

Он оцепенел от ужаса. Мысли беспорядочно носились в голове.

Он чувствовал, как смерть тянется к нему из тени, и оставался только один выход: выбраться живым из этого леса во что бы то ни стало.

– Да! – почти прокричал купец. – Да, уговор!

– Через неделю ты снова придешь сюда и отдашь мне мою невесту, – произнес голос. – Через неделю.

Но купец так спешил убраться из этого места, что едва ли слышал, что сказал голос, едва ли слышал слова, на которые ответил согласием. Ему хотелось оказаться как можно дальше отсюда, пока ужасная фигура не дотянулась до него, не утащила за собой во мрак. Пока и его не превратила в тень.

Наконец очутившись дома после долгих странствий, отец отдал каждой дочери тот гостинец, который она заказывала.

Старшая получила нарядное платье и была очень довольна. Средняя – изящные туфельки и обрадовалась. Младшая – букет чудесных роз и была счастлива больше сестер.

– Но будь осторожна, моя милая, – предупредил отец. – Даже у розы есть шипы.

– Почему ты это говоришь? – спросила Роза. – Ты же знаешь, они никогда меня не колют.

И она обняла отца, но от радости не заметила, что он не обнимает ее в ответ. Не обнимает по-настоящему. Не заметила, что он не может заставить себя. Не заметила, что его вероломство уже отдалило их друг от друга. Она не понимала, что все его мысли были заняты чем-то иным.

– Я в самом деле на это надеюсь. Я в самом деле на это надеюсь, – пробормотал купец.

Вероятно, по этой причине отец собрался снова уезжать ровно неделю спустя. Дочери спросили, куда он собирается. В ответ он сказал что-то про ярмарку. Важные сделки не терпели отлагательств, в целом так оно и было. Да и не было гарантий, что та заключенная им сделка, состоится. Ведь нельзя так просто взять и обменять дочь на какие-то цветочки, и что это вообще за ерунда такая – одновременно зимний и летний сад? Должно быть, это один из тех кошмаров, что возникают в голове у одинокого странника, слишком долго находящегося в дороге.

Так думалось купцу, тронувшемуся в путь, и потому дома его не оказалось, когда чудовище постучалось в дверь. Дочери были одни и сидели вокруг стола, когда раздался искаженный голос:

– Отворите, я пришел забрать то, что принадлежит мне.

Сестры в испуге переглянулись, но поскольку не видели ни от кого дурного и знали, что отец скоро вернется, открыли дверь.

Они закричали от страха, увидев стоящую в темноте фигуру, были в ужасе от звучавшего голоса, который больше походил на звериный рык, чем на человеческий. Но громче остальных кричала от страха младшая дочь. Потому что чудовище схватило ее. И ей предназначались слова этого жуткого гостя:

– Время пришло, а моя невеста не появилась. И теперь я забираю то, что принадлежит мне!

Испуганные сестры просто стояли и смотрели на происходящее, а чудовища уже и след простыл.

Оно побежало по направлению к лесу, закинув Розу на плечо. Словно она была подстреленной добычей охотника, которую несут домой, чтобы приготовить на ужин.

Возможно, вы подумали, что чудовище обитало в пустом заброшенном замке? Отнюдь. В больших и светлых залах замка на стенах висели ковры с изысканными орнаментами и стояла прекрасная мебель. Столы, покрытые нарядными скатертями, были уставлены яствами, а в камине горел огонь. В простенке между двух окон играли музыканты, и возникало чувство, что вы купаетесь в свете и веселье и теплых летних днях, которым нет конца.

Вторая же половина замка была совсем иной. С иными залами. В них не было ни тепла, ни света, ни уюта. Их наполняли холод и мрак.

– Входить туда запрещено, – предупредило чудовище Розу. – Пообещай мне, что ты никогда не откроешь эту дверь. И вон ту. И ту тоже.

Они осматривали огромный замок, переходя из комнаты в комнату. Из одной столовой в другую, из одного парадного зала в другой, а оттуда – сначала в одну, а потом в другую башню. Все комнаты были красиво убраны картинами и вазами с цветами, источающими волшебный аромат, и ярко освещены факелами.

Вместе с тем кругом находились и иные комнаты, двери и галереи. Указывая на них, чудовище снова предупреждало Розу:

– Входить туда запрещено. Тебе запрещено открывать вот эту дверь.

То же самое касалось и парка, окружавшего замок. В одном конце было солнечно и зелено, и кипела жизнь, и здесь Роза могла гулять сколько душе угодно, а в другом конце – темно, холодно, пусто и безмолвно, и сюда вход Розе был запрещен.

Казалось, все имело здесь свою противоположность.

Каждый прелестный и милый предмет имел пару, но искаженную и уродливую.

Каждому солнечному пятну соответствовала такая же густая тень, каждое проявление жизни и радости имело свой антипод.

Последнее же предупреждение касалось самого чудовища, и оно было самым важным:

– Тебе запрещено смотреть на меня. Обещай всегда глядеть в сторону.

Роза обещала не ходить в зимнюю часть сада. Она пообещала не ходить в темные комнаты и не смотреть на чудовище.

Роза бы пообещала что угодно, потому что до смерти боялась!

Боялась так, что ее голос, не переставая, дрожал, и даже дышала она с трудом.

Конечно, ведь ее похитило кошмарное чудовище. Ей ведь удалось разглядеть его, как ни пыталось оно держаться тени. Чудовище шло позади, показывая ей замок, и старалось все время быть во мраке. В лучшем случае из темноты виднелись его глаза и зубы. Острые зубы.

И все же один раз Роза его увидела. Когда они шли на верх башни, чтобы взглянуть на летне-зимний сад. Чудовище зашло за поворот спиральной лестницы, по которой они поднимались все выше и выше и уже дошли до самого верха, так показалось Розе.

И вот тут ему пришлось обернуться, чтобы открыть тяжелую дверь и войти в комнату под крышей, тогда-то она на краткий миг увидела его. Мелькнуло лицо, поросшее шерстью. Человеческое лицо с носом, ртом, глазами, но вместе с тем звериное, покрытое жесткой рыжеватой шерстью.

Его лицо показалось лишь на миг, но его хватило, чтобы Роза задрожала. Она тряслась от страха, вспоминая увиденное, и вместе с тем изо всех сил старалась не подавать вида. Так было нужно. Она не могла бы ответить почему, но знала, что это так.

Нельзя было показать чудовищу, что она увидела, какой он на самом деле.

В конце он показал, где она будет спать. Ее комнату.

– Не ходи туда, куда не позволено, – повторило чудовище. – Не открывай двери, открывать которые не дозволено, и не смотри на меня. Будешь поступать, как я велел, ничего с тобой не случится, обещаю.

С этими словами оно вышло, оставив Розу одну наедине со своим страхом. Наедине со своей злосчастной судьбой.

* * *

Конечно же, Розе было страшно и на следующий день, и в последующие дни. Страшно с того вечера, как чудовище забрало ее из дома. Но нельзя же бояться вечно. Нельзя день за днем трястись от страха. Конечно, человека может охватить такой страх, что он даже думать будет не в состоянии, а только почувствует, как колотится сердце, но так не может продолжаться бесконечно.

Наступает момент, когда ты или сдаешься, или начинаешь бороться.

Роза думала только о том, как бы сбежать подальше от этого проклятого замка, разыскать дорогу в лесу и попасть домой – к батюшке и сестрицам.

Но быстро поняла, что сбежать не получится.

Все двери, ведущие наружу, были заперты, окна не открывались. А когда ей разрешалось гулять в саду, она ни на миг не оставалась одна. В тени всегда таилось нечто, наблюдавшее за ней. Чудовище. Оно держалось в темных местах между кустами и деревьями, не показывалось ей на глаза, но и не выпускало Розу из виду.

Раздумывать о побеге не имело смысла.

Прошло время и случилось невероятное – Розе больше не хотелось сбегать. В ее комнате было все необходимое. Стоило ей обмолвиться о чем-то еще, как на следующее утро желаемое лежало перед ней на столе, будь то книги, краски, инструменты или наряды.

Где бы она ни очутилась, повсюду стояли свежие цветы, и казалось, летний сад никогда прежде не цвел так пышно.

Чудовище исполняло все ее прихоти. У нее не было забот, ей не нужно было выполнять никакую работу.

Ей было запрещено покидать замок и сад, в остальном же она могла делать все, что душе угодно.

Роза делила с чудовищем все трапезы. Они сидели каждый за своим концом длинного стола, глядя, как там появляется одно изысканное блюдо за другим. Чудовище и здесь сидело в тени, так что ей никогда не удавалось увидеть его, на нее же лился яркий свет от канделябров, так что она блистала.

Окончив трапезу, они беседовали. И их беседа могла длиться часами. Роза поняла, что может говорить с чудовищем обо всем на свете. Не то что дома. Там сестрицы только и сплетничали что о своих дружках, да о шитье, да о новых платьях, а батюшка хоть и любил ее, но обращался с младшей дочерью, как с ребенком.

С чудовищем же Роза говорила о жизни и любви, обсуждала вопросы и идеи, которыми каждому из нас хочется иногда с кем-нибудь поделиться.

И еще она поняла, что, если не вспоминать ту минуту, когда перед ней промелькнуло лицо чудовища, то оно, или скорее «он» – именно тот, кто ей нужен.

Она без сомнения была пленницей в этом замке, но пленницей по своей воле, не желавшей себе другой судьбы.

Впрочем, одно желание у нее было.

Она скучала по своим родным. Время шло, тоска становилась все тягостнее, вскоре став совершенно невыносимой. И в конце концов чудовище спросило у Розы, что с ней происходит.

– Мне тревожно, – ответила девушка. – Сама не знаю, отчего. Тревожусь, не приключилось ли чего дома. Не болен ли батюшка или одна из сестриц.

Чудовище отозвалось каким-то невнятным звуком.

– Мне нужно повидаться с ними, – сказала Роза. – Убедиться, что они живы и здоровы.

Еще один невнятный звук.

– Хорошо, – произнес он наконец. – Я позволю тебе взглянуть в мое зеркало.

И он повел Розу в какую-то комнату. Там стояло зеркало, занавешенное черным покрывалом.

Чудовище встало позади нее и отдернуло покрывало, и тут она увидела отражение. Всего на миг. На миг показался прекрасный юноша в светлом наряде со светлыми волосами и глазами, сиявшими под стать солнцу.

Юноша, над которым тяготело проклятие.

Но обернувшись, Роза увидела лишь чудовище и быстро опустила глаза, ведь она обещала не смотреть на него, и это обещание никто не отменял.

– Что случилось, милая? – ласково спросило чудовище. – Ты увидела что-то неприятное?

– Нет-нет, – заверила его Роза. – Вовсе нет, скорее напротив…

Тогда чудовище осторожно подтолкнуло ее к зеркалу.

– Всмотрись в него, ведь это необычное зеркало, – произнес он. – Оно покажет ответы на твои вопросы.

Роза не поняла, что это значит, но все же встала перед зеркалом, как показало ей чудовище. Сначала отражение в зеркале было подернуто дымкой, но постепенно очистилось. Из дымки появилось изображение.

В зеркале Роза увидела не себя, а какую-то темную то ли комнату, то ли нишу – трудно было разглядеть. Но более всего это походило на альков с пологом. Тут Роза сообразила, что этот альков у них дома, это постель отца. Девушка приникла к зеркалу и смогла разобрать, что в постели кто-то лежит. То был отец. Он лежал в постели, бледный и недвижимый. Его одолела смертельная болезнь. Подле него сидели сестры и промокали ему лоб влажными полотенцами. Казалось, ему осталось недолго.

Сестры рыдали, Роза почувствовала, как слезы подступили к горлу, и заплакала вместе с ними. Отвела испуганный взгляд от зеркала.

– Позволь мне вернуться домой, – попросила она чудовище. – Всего на несколько дней. Батюшка нуждается во мне. Если я не окажусь дома сейчас, боюсь, будет слишком поздно.

Чудовище молчало. Роза с испугом подумала, что рассердила его, но не решалась обернуться. Она осторожно повторила свою просьбу, все так же сидя к нему спиной. И тогда чудовище откликнулось:

– Отправляйся домой, раз отец нуждается в тебе. Но пообещай вернуться ко мне через неделю.

– Обещаю, – ответила Роза.

– Через неделю, – повторило чудовище. – Ты должна управиться за это время.

* * *

Отец действительно был при смерти. Он слег, когда Роза пропала, и с тех пор не вставал и едва притрагивался к еде и питью.

Из головы не шли мысли о том, что сталось с его младшей дочерью, как ее похитило чудовище из пустынного леса, как утащило за собой и, может, уже сожрало.

А более всего он мучился оттого, что беда с дочкою приключилась по его вине.

И потому камень упал с души отца, когда Роза появилась возле его постели. Он слабо улыбнулся дочери. Впервые за много недель улыбка появилась на его лице, как сказали сестры.

Но было слишком поздно.

Отец умер вскоре после возвращения Розы. Она держала его за руку когда он испустил дух. Потом закрыла ему глаза и опустила саван на лицо. Ее утешало лишь то, что она хотя бы успела с ним попрощаться.

Вместе с сестрами Роза сидела ночью у постели отца, и вместе они оплакивали свою потерю. Потом нужно было заниматься похоронами, и в сердце не осталось ничего, кроме скорби.

Когда она наконец вернулась в замок к лесному чудовищу, прошло много больше обещанной ею недели.

Роза сразу же почуяла, что случилась беда.

Последние метры аллеи она пробежала так быстро, как только могла. Она чувствовала: ох, случилась беда. Что-то не так. И она бросилась к замку со всех ног.

Вскоре она увидела, что зимний сад разросся, а в летнем исчезли зеленая листва и цветущие кусты. Теперь и здесь деревья стояли голые, а кусты облетели. Стало так же пусто и мертвенно, как в зимнем саду. Скоро снег и мороз доберутся сюда и все окажется во власти зимы.

В замке стояла тишина, в столовой не звучала приятная музыка, по галереям не разносилось эхо шагов официантов, подающих роскошные блюда, в вазах не стояли цветы, и не было никаких признаков того, что чудовище с нетерпением ждет ее возвращения.

В замке было так же пусто, как в зимнем саду. Пусто и мертвенно. Куда бы ни заходила Роза – повсюду веяло холодом. Словно она оказалась в развалинах замка, который слишком долго простоял посреди леса покинутый и заброшенный.

Все окна были занавешены теперь черными портьерами. Повсюду царили мрак и тоска, множившиеся оттого, что нигде не видно было следов чудовища. Как ни искала его Роза, как ни окликала – все напрасно.

Чудовище исчезло, и вместе с ним исчезло из замка то, что Роза так полюбила.

В тоске и печали она вышла из замка. Без чудовища он превратился в пустую оболочку. Проходя через сад, она видела, как здесь замирает жизнь. Повсюду в летнем саду листья вяли и падали на землю.

Все отцвело. Она заметила гору капустных кочанов, те уже начали подгнивать. Зима ледяным дыханием касалась всего в парке, превращая в ничто.

Роза направилась к капустным кочанам, что-то притягивало ее, хотя она не понимала, что именно. Девушка тронула их ногой. Сначала осторожно, а потом распинала их в разные стороны, и тут-то увидела, что скрывалось под ними.

На земле под старой гнилой капустой лежало ее дорогое чудовище.

Сердце Розы замерло.

– Он умер. Нет, этого не может быть. Пожалуйста, только бы он не умер… – прошептала она.

Роза огляделась. Бросилась к колодцу и опустила в него ведро. Оно ударилось об лед – зимний сад добрался и сюда.

Она попробовала снова. С силой опустила ведро вниз и услышала треск. Еще раз. Наконец зачерпнула ведром ледяной воды и подняла его наверх.

Со всех ног кинулась девушка назад к чудовищу Взглянула на него, лежавшего среди парка, такого же мертвого и безмолвного, как благоухавшие прежде кусты. Плеснула на него воды. Потом еще и еще, пока не смылась вся грязь. Тут чудовище открыло глаза и посмотрело на нее.

Впервые Роза смотрела прямо в глаза чудовищу, в его лучистые глаза, сияющие подобно солнцу, и, не отрывая взгляда, протянула руки, чтобы помочь подняться.

И только теперь заметила, что чудовище больше и не чудовище вовсе! На его лице не осталось шерсти. Перед Розой стоял прекрасный юноша в белом наряде со светлыми волосами и добрыми глазами.

Летний сад снова зацвел. Снег и мороз отступили от кустов, цветов и деревьев. Стали пробиваться ростки, все снова наполнилось жизнью, но ничего этого Роза не видела.

Она не сводила глаз с юноши, лицо которого однажды мелькнуло перед ней.

Того самого юноши, на котором лежало проклятье. Но она сняла его, полюбив за прекрасную душу даже в облике чудовища.

Того юноши, что сжимал ее руки и не хотел выпускать.

Все дружно повторяют «пути Господни неисповедимы», но задумывались ли вы когда-нибудь, что это за Господин такой, пути которого неисповедимы?

Речь о Господе Боге, деяния которого нам, простым смертным, трудно уразуметь? Или о Дьяволе, чьи планы скрыты от обычных людей темной пеленой? Кто из них определяет наш путь и играет с нами в свою игру? Властелин Света или Тьмы? Кто решает, каким будет наш следующий шаг? Мы сами? Или же мы не более, чем пешки в игре, правила и цели которой навсегда останутся для нас тайной?

На подобные вопросы редко кто находит быстрый ответ, не было его и у троицы бродячих подмастерьев. Скитания привели их к развилке дороги, и теперь им предстояло решить, что делать дальше.

Подмастерья наперед условились странствовать вместе. Они ушли далеко от дома и исходили много дорог, но продолжали скитаться. И еще они условились не разлучаться и повсюду искать работу в одном и том же месте, но, казалось, удача стала им изменять. У мастеров больше не находилось для них работы, и они не могли платить подмастерьям жалованье. Трем приятелям стало не на что жить, и скоро им пришлось бы начать побираться.

– Что будем делать? – спросил первый. – Здесь нельзя оставаться, работы тут нет.

– Да, нужно идти дальше, – отозвался второй. – И, если в следующем городе мы не найдем работу, придется нам разойтись и попытать счастья поодиночке.

– Но прежде, чем расстаться, давайте условимся с хозяином трактира, что мы напишем ему, кто куда отправился, – предложил третий. – Так через него мы будем узнавать новости друг о друге и не потеряемся.

На том и порешили, а затем принялись укладывать свои инструменты и скудный скарб, чтобы отправиться в путь до наступления темноты.

Подмастерья как раз собирались выйти из города, когда к ним подошел незнакомец. Прилично одетый господин в добротном зеленом пальто и шляпе. Его повелительный взгляд выдавал человека, привыкшего поручать работу другим, вместо того, чтобы мараться самому.

– Прошу простить, если вмешиваюсь не в свое дело, – начал господин. – И все же куда вы направляетесь?

– Это и впрямь не твое дело, – ответил один из трех товарищей, – но тут нет никакого секрета.

– Мы подмастерья в поисках работы, – подхватил второй. «Да и почему не ответить, раз незнакомец спрашивает вежливо, и, по всему видать, при деньгах?» – подумал он.

– До сего дня мы делили друг с другом худо и добро, – вторил им третий. – Но работы здесь для нас нет, и потому, видно, придется нам скоро разойтись в разные стороны.

Незнакомец улыбнулся и кивнул, словно ему-то все известно о подобных трудностях. Известно о любых трудностях в целом свете, и все их он готов уладить.

– Вам незачем расходиться, – возразил незнакомец. – Если сделаете то, о чем вас попрошу, уверяю, у вас будет достаточно работы и денег. Сможете никогда не разлучаться, если вам так хочется. Мало того, превратитесь в респектабельных господ. Денег хватит и каретой обзавестись, и прислугой.

– Мы согласны на все, что угодно, – ответил первый подмастерье.

– Если только речь не идет о нашей душе или ее спасении, – добавил второй.

– Можете не беспокоиться, – ответил господин. – Ваши души меня не интересуют.

Все это время третий пристально рассматривал незнакомца. И не мог избавиться от мысли, что есть в нем что-то странное. Что-то настораживающее. Что-то «с душком».

Одни сделки и уговоры можно заключать со спокойной душой, а вот от других лучше держаться подальше. Опасность проявляется почти всегда одинаково. Если предложение сказочно выгодное, значит, за ним что-то скрывается. Не иначе тебя пытаются надуть.

И стоит особо насторожиться, если вдобавок пахнуло серой. Такой тухловатый душок заползает в нос, и никак от него не отделаться. Учуял серу – быть беде.

Еще немного, и продашь свою душу.

Как раз такой запах учуял третий подмастерье. Неуловимый душок тухлых яиц, хотя незнакомец был прилично одет и, казалось, относился к сословию людей, которые ничем, кроме розовой воды и свежего белья, не пахнут. Мало того – третий подмастерье заметил еще кое-что.

Незнакомец стоял, скособочившись, словно не мог ступить на одну ногу.

Или словно одна нога была у него человеческая, а вторая – козлиная.

Определенно, что-то настораживало, и подмастерью не хотелось иметь с незнакомцем никаких дел.

Но приличный господин тут же уловил замешательство трех приятелей. Он ведь был мастером заключать всевозможные сделки, так что поспешно замотал головой.

– Вам нечего бояться, – заверил он. – Ваши души мне ни к чему, мне нужна совсем другая душа, тот человек уже наполовину мой, и время его заканчивается.

Понятно, что после этого у подмастерьев развеялись все сомнения, теперь-то они знали, кто такой этот незнакомец на самом деле. Пусть он и приодет, и речь его обходительна и изыскана, и предложение заманчиво. Но, с другой стороны, раз не за их душами он охотится, так отчего бы не согласиться.

Поскольку троица больше не возражала, незнакомец объяснил, что от них требуется.

Первый подмастерье на все вопросы должен был отвечать «мы втроем». Второй – «за деньги», а третий – «так и надо». Отвечать им следовало по очереди и только так, и ничего другого не говорить.

И до тех пор, пока подмастерья будут выполнять наказ незнакомца, будут при деньгах, а если нарушат уговор, то денег навсегда лишатся. В конце он дал им столько золотых монет, сколько уместилось в их кошелях, и объяснил, в каком трактире остановиться, когда они доберутся до следующего города.

Трое подмастерьев резво пустились в путь, пребывая в уверенности, что совершили удачную сделку и больше с незнакомцем не встретятся.

Проведя целый день в дороге, они, усталые и голодные, уселись за стол в том самом трактире. Огляделись и тут же заметили, что в зале царит гнетущая тишина. Огонь в камине весело горел, из кухни доносился аромат жаркого и свежеиспеченного хлеба, но постояльцы не вели разговоры друг с другом, никто не смеялся и не поднимал бокалы. Трактирщик подошел к их столу с вопросом:

– Будете что-нибудь заказывать?

На это первый подмастерье ответил:

– Мы втроем.

– Ясное дело, – отозвался трактирщик. – Я и сам вижу.

– За деньги, – произнес второй.

– Ясное дело, – снова отозвался трактирщик. – Без денег вам здесь не дадут поесть-попить и нигде не дадут.

– Так и надо! – заключил третий.

– Ясно дело, что так и надо, – произнес хозяин.

Он покачал головой, отходя от их стола, и явно подумал, что гости не в своем уме.

Троица переглянулась и рассмеялась.

Но еда оказалась вкусной, порции большими, пиво на вкус сладковато-горьким, как и положено, пенилось, да и на обслуживание нельзя было пожаловаться.

Они закончили трапезу, и хозяин принес счет.

– Мы втроем, – сказал, смеясь, первый подмастерье.

– За деньги, – произнес второй.

– Так и надо! – добавил третий.

– Ясно дело, что так и надо, – отозвался хозяин. – Вашей троице придется заплатить. Я без денег кормить вас не стану.

Трое подмастерьев расплатились и наградили хозяина щедрыми чаевыми. Денег ведь у них было куры не клюют, так какая им разница, что хозяин снова покачал головой, а остальные посетители показывали на них пальцами и перешептывались.

– Видно, эти ребята не в своем уме, – сказал один из постояльцев.

– Да не иначе, – отозвался хозяин. – Бог, верно, создал их не такими, как мы.

Перешептывания, косые взгляды и насмешки не помешали подмастерьям остаться в трактире. Они долго скитались, недоедали, здесь же могли позволить себе все, что продавалось. Причин отправляться дальше пока не было.

К тому же они от души потешались. Каждый раз, когда их спрашивали о чем-то, они отвечали «мы втроем», «за деньги» и «так и надо!» И пока оставались в трактире, ничего другого не говорили, зато замечали и слышали все, что творилось вокруг.

Они замечали усталых путников, появлявшихся в трактире с набитыми сумами и тяжелыми от денег поясами. Очевидно, на следующий день гости так рано поднимались, что никто не видел, как они снова трогались в путь. А еще замечали, что хозяин с хозяйкой что-то замышляют и, разговаривая в полголоса, указывают на них, думая, что подмастерья на них не смотрят.

Как-то раз в трактир прибыл богатый купец и потребовал комнату для ночлега. На ярмарке удачные сделки сыпались на него одна за другой, и сумы его были набиты до отказа.

– Присмотри за моими сумами, – попросил купец хозяина, – неспокойно мне, пока болтается тут эта троица сумасшедших. Того и гляди, обнесут меня.

Хозяин поднял сумы и почувствовал, до чего же они тяжелые. По всему видать, купцу на ярмарке везло. Не иначе в сумах уйма золота, и хозяин позаботился о лучшей комнате для такого постояльца.

Около полуночи, думая, что все заснули, хозяин с хозяйкой вышли на лестницу. Он держал в руке топор, и они шли крадучись, ступая почти беззвучно. Эти двое точно знали, на какую ступеньку лестницы встать, чтобы не заскрипеть. Сделав два шага, останавливались: убедиться, что никто не проснулся.

Своим ключом они отперли дверь в комнату купца. Купец мирно спал под толстым одеялом, не ведая, что его ждет. Пока жена караулила в коридоре, муж занес топор и одним ударом сделал сон гостя вечным.

На следующее утро в трактире поднялась суматоха. Купца нашли мертвым в постели в луже крови. И золото его, конечно же, пропало. Ужасное зрелище потрясло постояльцев, и они горячо обсуждали, чьих это могло быть рук дело. Обсуждали и гадали, всю дорогу поглядывая на трех подмастерьев, что так странно вели себя с момента первого появления в трактире.

В конце концов хозяин высказал то, что у каждого было на уме:

– Это троица рехнувшихся подмастерьев совершила убийство.

Многие согласно закивали. Всем было известно, что они совсем безумны, очевидно, что у них с головой не в порядке. Знать, они и совершили это ужасное злодеяние, и с этим надо было что-то делать. Хозяин позвал подмастерьев и спросил:

– Это вы убили купца?

Трое подмастерьев в замешательстве переглянулись. Они не знали, как быть, но первый все же ответил:

– Мы втроем. – На этот раз ему было несмешно.

– За деньги, – продолжал второй.

Ему тоже было несмешно, когда он повторил свой глупый ответ. Они больше заговорщически не улыбались друг другу, не потешались над лицами людей, которым раз за разом повторяли одно и то же. Однако ни один не решился ответить иначе, приятели смекнули, что все с самого начало было подстроено. Подмастерья хоть и понимали, что из-за уговора вот-вот попадут в переплет, но опасались нарушить данное слово.

И третий в конце добавил:

– Так и надо!

Что тут скажешь! Трактирщик обвел взглядом присутствующих.

– Вы все это слышали, – прокричал он. – Они сами сознались в ужасном преступлении!

По трактиру прокатился рев. Посетители бросились на трех подмастерьев, пытаясь схватить их. Кто-то уже выхватил из-за пояса нож, кто-то побежал искать какое-нибудь оружие.

Трое приятелей сбились в кучку. Им было ясно, что их ждет. Сейчас их выволокут на улицу, и толпа станет рвать их на мелкие кусочки, пока не свершится возмездие. Пока трое убогих «убийц» не будут наказаны.

Так бы и случилось, да только хозяин встал между ними и толпой. Он оттолкнул двух наиболее ярых линчевателей, чтобы те не дотянулись до подмастерьев.

– Поубавьте пыл, – заявил он. – Их нужно отвести к судье и судить, чтобы потом не говорили, что мы действовали не по закону! – При этих словах он подмигнул жене, не сомневаясь в исходе дела.

По толпе прокатилась волна недовольства. Многим хотелось решить вопрос на месте. Покончить с ними, повесив эту троицу на площади, чтобы все и каждый видели, как у них в городе обходятся с чужаками, что замышляют худое. Хозяин снова поднял руку:

– Позовите стражу и уведите троих подозреваемых, – и он снова заговорщически подмигнул, но на сей раз всем разгоряченным постояльцам трактира. И добавил: – Не отвертеться им теперь от плахи.

Трое подмастерьев очутились в камере. Она находилась в подвале Ратуши, но оттого не легче – воняло мочой, потом, гнилью и страхом. Узкая полоска дневного света проникала сквозь решетку под самым потолком, и до них все время доносилось шуршание слежавшейся соломы на полу.

Крысы шныряли меж ног туда-сюда, пытаясь найти, чем бы поживиться. В углу лежала груда грязного тряпья, оказавшаяся другим арестантом. Он не произнес ни слова. Просто таращился в пустоту да расковыривал свои сочащиеся раны.

Трое подмастерьев переглянулись. Им было страшно. Очень страшно. Их глаза блестели в темноте. Каждый видел страх в глазах остальных, и впервые с тех пор, как им встретился таинственный незнакомец, заключивший с ними эту странную сделку, они готовы были о ней пожалеть. Первый подмастерье прочистил горло и собрался было заговорить, как тут раздался голос.

– Потерпите еще немного, – произнес он.

Троица обернулась, но голос исходил не от безумца, лежавшего на полу. Тот по-прежнему молчал, уставившись в пустоту, словно уже давно не принадлежал этому миру.

Голос доносился из противоположного угла, находящегося дальше всего от крошечных окошек. Темнота была там гуще. Солнечный свет не проникал, из угла выступали какие-то тени.

Оттуда шел голос.

Было не разобрать, что таилось в темноте, но ни один из приятелей не решался подойти ближе. Они не двинулись с места и еще теснее сбились в кучу. На этот раз никто из них не заметил, что запахло серой. Да и как бы они могли учуять этот запах, если в камере так смердело нечистотами и гнилью?

Однако подмастерьям было ясно, кому принадлежал голос.

– Потерпите еще денек, и не выпускайте благосклонную судьбу из рук, – продолжал голос. – Ни один волос не упадет с ваших голов, обещаю.

Голос умолк. Тишину страшной камеры нарушало только дыхание трех приятелей.

Они не произнесли ни слова, да и нужды в том не было. Все трое знали, кто удостоил их визитом. Даже если и случилось когда усомниться, с кем на самом деле они заключили сделку, то теперь все сомнения рассеялись.

Незнакомец был никем иным, как Повелителем Тьмы.

К ним приходил Дьявол. И сделку они заключили с самим Дьяволом.

И Дьявол собирался их спасти.

На следующий день, вскоре после восхода солнца трех арестантов вывели из камеры. Они зажмурились от света и вздрогнули, когда их вытолкали на площадь с лобным местом. Здесь стоял высокий столб, к которому привязывали преступника, а потом появлялся палач с кнутом. После преступника поднимали на самый верх столба, и там он сидел на потеху всему городу, пока ему не позволяли спрыгнуть вниз. Но к тому времени он обычно настолько ослабевал, что, приземлившись, ломал ноги. Если, конечно, ему везло.

В свете утреннего солнца столб отбрасывал длинную тень, так что казалось, будто он пытается схватить подмастерьев. Но позорный столб был слишком мягким наказанием. Трех приятелей провели через площадь, вывели за городскую стену и привели на Воронью Горку, здесь их ждали судьи и виселица. Кругом на высоких шестах раскачивались отрубленные головы и повсюду валялись кости – для устрашения и назидания. В трех петлях виселицы казненным предстояло болтаться, пока их полуразложившиеся трупы не свалятся сами собой и не станут добычей стаи ворон. Отсюда и шло название местечка.

Подмастерьев вытолкнули вперед, и они предстали перед судьями – суровыми господами в красно-черных одеяниях, с мрачными лицами и жесткими взглядами.

– Это вы убили купца? – спросил самый старший.

Стояла звенящая тишина. На Вороньей Горке собралась уйма народу. Пришел весь город. Стояли лавки, там продавались колбаски, селедка и пиво. Место оцепили лучники на случай волнений среди пришедших поглазеть на казнь.

Но никто не проронил ни слова. Будто весь мир затаил дыхание.

– Отвечайте же, – настаивал судья. – Вы убили купца?

Троица подмастерьев переглянулась. В их взглядах сквозила тревога. Им было страшно. Они не забыли, что накануне сказал им голос из темноты.

И тогда первый подмастерье поднял голову и взглянул на судью.

– Мы втроем, – произнес он.

Толпа ахнула, а судья продолжал:

– За что вы убили его?

Второй подмастерье поднял голову и взглянул на судью.

– За деньги, – ответил он.

Толпа снова ахнула, люди заговорили и принялись так громко кричать, что лучникам пришлось навести порядок.

– Мерзавцы! – воскликнул судья. – И вы не раскаиваетесь? Не раскаиваетесь в своем гнусном деянии?

Третий подмастерье поднял голову и взглянул на судью. Он не знал, что делать. Почувствовал, как сердце гулко заколотилось в груди, словно он утратил контроль над собой. Но не оставалось ничего другого, как произнести:

– Так и надо!

Опять стало тихо. Судья нарушил тишину, снова взяв слово.

– Сознались! – провозгласил он, обращаясь к толпе. – Они сознались! И должны поплатиться жизнью!

По толпе прокатилась волна ликования. Казалось, народ все стекался и стекался к Вороньей Горке. Никому не хотелось пропустить такое небывалое зрелище: должны разом казнить сразу трех преступников!

Зазвонили колокола городских церквей. Помощники палача схватили трех подмастерьев и подвели ближе к плахе. За убийство не вешали, а отрубали голову, и меч уже лежал наготове. Такой меч следовало держать обеими руками, но палач был крупным и сильным и мог отсечь голову одним ударом, если не был чересчур пьян.

Всегда оставалась надежда.

К троице преступников подошел священник и спросил, желают ли они помолиться вместе с ним за спасение своих душ. Приятели переглянулась, но ни один не открыл рта. Они по-прежнему боялись нарушить уговор, но повторить эти проклятые слова тоже не решались.

Священник предпринял последнюю попытку, потом отошел от преступников, сделав знак палачу, что настал его черед. Двое помощников поднесли меч, блеснувший на солнце. Оно тем временем поднялось высоко в небе.

Первого подмастерья подвели к плахе. Заставили опуститься на колени. Помощники отпустили его и расступились. Подмастерье сидел спиной к палачу, не видя его. Но слышал звук приближающихся шагов.

Толпа молчала. Те, кто прежде кричал, смеялся, показывал пальцем и бегал взад-вперед, затихли. Все были захвачены леденящим душу представлением, которое разворачивалось у них на глазах.

Подмастерье слышал, как тот приближается. Затем он остановился. Теперь палач стоял прямо у подмастерья за спиной. Несчастный скорее почувствовал, чем услышал, как занесли меч. Тяжелый меч, которому предстояло отделить от тела его голову, если удар палача окажется точным.

Подмастерье зажмурился.

Но до него не донесся свист меча, рассекающего воздух. Вместо этого он услышал грохот повозки, на всех парах мчавшейся к Вороньей Хбрке.

Подмастерье открыл глаза и увидел карету, запряженную четверкой огненно-рыжих коней. Карета эта неслась с такой скоростью, что искры разлетелись из-под колес, когда она остановилась. Он увидел белый платок, которым размахивали из окошка кареты. И услышал за своей спиной голос палача:

– Помилование! Едут с помилованием!

Те же слова донеслись из кареты:

– Помилование! Едем с помилованием!

Вслед за этим дверца кареты распахнулась, и из нее вышел незнакомец. Как и в первый раз, он казался приличным господином и одет был в длинное зеленое пальто и шляпу. Богач как богач, ничем не отличавшийся от остальных, и все же было в нем нечто, отчего вздох прокатился по толпе. Вроде и не было в его облике ничего необычного, напротив, незнакомец внушал доверие и располагал к себе. И все же нельзя было не заметить какого-то изъяна.

Казалось, он слегка хромал. И вокруг него витал слабый запах серы.

Троица подмастерьев, конечно, сразу признала незнакомца, но он на них даже не взглянул. А обратился прямо к судьям.

– Эти трое невиновны, – заявил он. И только после этого повернулся к подмастерьям: – Теперь вы можете рассказать, что видели и что слышали, – разрешил он. – Говорите без утайки.

Троица переглянулась, потом оглядела людское море. Воронья Хорка замерла в ожидании. Все затаили дыхание, чтобы ничего не пропустить.

Все, кроме одного. Он казался скорее испуганным, чем удивленным. Да даже больше – объятым страхом. Лишь он один начал было прокладывать себе путь сквозь толпу.

– Мы не убивали купца, – начал первый подмастерье.

– Тот, кто сделал это, находится здесь, – подхватил второй.

– Вон убийца! – закричал третий. Он ткнул в толпу, указывая на трактирщика.

Тот расталкивал народ, спеша убраться прочь с Вороньей Горки, прочь от людей, которые уже поглядывали на него.

– А если вам требуются доказательства, поищите в подвале заведения, – добавил незнакомец. – Уверен, там вы обнаружите и других жертв алчности этого человека.

Хозяин трактира уже пробрался к городским воротам, но дальше путь ему был заказан. Люди обступили его.

– Пропустите меня, – кричал он. – У меня дела в трактире.

Но народ лишь плотнее сжимал кольцо вокруг него, и как он ни трепыхался, как ни кричал и ни вопил, но не мог двинуться ни туда, ни сюда.

Тем временем помощников палача послали в трактир обследовать подвал. Там, в самом дальнем углу, в запертой кладовке они нашли именно то, о чем говорил незнакомец. Трупы сплошь свисали с потолка, точно подвешенные для вяления окорока или колбасы. То были несчастные одинокие путники, остановившиеся на ночь в трактире и под покровом ночи убитые жадным хозяином, а после ограбленные им и его женой.

Трупы владельцы трактира прятали в подвале, а если кто-то подходил и интересовался пропавшими постояльцами, парочка отвечала, что те, дескать, отправились дальше, а куда – неизвестно.

Так что в тот день на Вороньей Горке палач снес голову не трем подмастерьям, а хозяину трактира. Приятели же могли теперь направиться, куда пожелают. Что они и сделали, ведь, хотя в конечном итоге все обошлось для них благополучно, никакого желания дольше задерживаться в этом городе у них не было.

– Вот я и заполучил эту желанную душу, – сказал на прощание Дьявол подмастерьям. – Теперь вы свободны от нашего уговора, и до конца жизни у вас будет сколько угодно золота.

С этими словами Дьявол распрощался с тремя подмастерьями и получилось, что он наказал зло и наградил добро.

С тех пор трое приятелей его не видели, но их неотвязно преследовал запах серы. Как они ни терли себя и ни переодевались, душок до конца не отставал, и народ частенько их сторонился. Ведь пути Господни неисповедимы, и нужно быть настороже, когда выбираешь, с кем иметь дело и какие сделки заключать.

Но богатство они обрели, что верно, то верно.

Есть те, кто считает некоторые истории до того омерзительными, что и рассказывать их негоже. Другие возражают: «Все хорошо, что хорошо кончается».

Так вот эта история…

А, впрочем, судите сами.

Она ненавидела его. Ненавидела настолько, что сама порой удивлялась. Не своему бешеному отвращению к мальчику, а тому, как резко менялись обуревавшие ее чувства, стоило ей перевести взгляд с одного ребенка на другого.

Вот как сейчас, когда она наблюдала за детьми через чердачное окошко. Те играли во дворе за домом. Ее сердце наполнялось нежностью при каждом взгляде на дочку, которую она обожала. Ради этой девочки она была готова почти на все.

Зато мальчик… Она видеть его не могла. Его белую кожу и рыжие волосы. Ничего общего с младшей сестрой, с ее веснушками и темными косами.

Нет, не родной сестрой. Сводной.

Мать мальчика умерла в родах, и ее похоронили во дворе под кустом можжевельника. Таким было ее последнее желание.

«Она была настолько счастлива, когда ты появился на свет, что ее сердце не вынесло такой радости».

Она слышала, как это сказал пасынку ее муж. Мальчик сидел, округлив глаза, и слушал. Сперва он спросил, отчего отец женился во второй раз, и разговор перешел на почившую мать. Слова отца звучали почти сказкой, только не было в ней счастливого конца. Муж с женой мечтали иметь ребенка, а его все не было. Шли годы, с ними угасала надежда.

И вот однажды…

– Что? – спросил мальчик.

В это время мачеха подслушивала за дверью.

– Твоя мама порезала палец. Стояло прекрасное зимнее утро. Она стояла у куста можжевельника и чистила яблоко. Нож соскользнул, и капли крови упали на снег. И тут она поняла.

– Поняла что?

– Что когда-нибудь у нее родится мальчик с рыжими волосами, белой кожей и сильным сердцем. Ровно девять месяцев спустя ты появился на свет.

– Думаешь, это можжевельник помог? Этот куст что, волшебный? – спросил мальчик.

– Э-э-э… – замялся отец. – Так, во всяком случае, думала твоя мама.

– А про маму можно сказать, что она жила счастливо до самой смерти?

– Думаю, да, она была счастлива.

Сын немного помолчал. Потом сказал:

– Как бы мне хотелось, чтобы она была жива.

В ответ отец потрепал его по щеке.

– Теперь у тебя есть новая мама, и она любит тебя ничуть не меньше. А скоро появится братик или сестренка. Разве не здорово?

Мальчик кивнул, и, казалось, что он на самом деле так считает.

– Папа?

– Что?

– Ты не думаешь…. Ты не думаешь, что она тоже умрет, когда родится ребенок?

Отец не обратил внимания, зато заметила мачеха – ей показалось, в голосе мальчика сквозила надежда.

– Не волнуйся, сынок, – успокоил отец, – все будет хорошо.

Так и случилось. Искрящимся весенним утром, когда можжевельник стоял в цвету, на свет появилась здоровая и крепкая девочка. Мальчик любил сестренку, а девочка, которую назвали Малене, любила брата, это каждый видел.

Из-за этого мачеха возненавидела его еще больше. Ей была ненавистна мысль о том, что он, он один, унаследует все имущество, когда ее муж однажды уйдет в мир иной.

Во дворе смеялись дети, а у нее в голове стояла картинка – голова мальчика под водой. Ее рука, вцепившаяся ему в волосы. Его брыкающееся тело, которое наконец обмякает.

– Чему ты улыбаешься, мама?

– Мачеха обернулась и посмотрела на дочь, стоявшую в дверях чердачной комнатки.

Щеки девочки раскраснелись. Они с братом играли в салочки, бегая вокруг можжевельника. Она и не заметила, как дочь вошла.

– Просто подумала о чем-то. – Женщина снова развернулась к окну и посмотрела на мальчика, карабкающегося по можжевельнику.

Чертов куст. Его она тоже не любила. Что-то в нем было такое, отчего у нее по коже бежали мурашки, а сердце билось быстрее. Когда ветер играл листьями, куст будто шептал что-то, и она уговорила мужа срубить его. Этот куст напоминает о ней, так она сказала. Прошипела: «Теперь я твоя жена, и у тебя от меня ребенок. Тебе полагается больше всех любить меня, а не ту, что умерла».

«Ладно», – ответил он и, понурив голову, пошел за топором. Но куст не брали ни блестящая сталь, ни зубья пилы. На коре не осталось ни зазубрины.

Может, куст и впрямь волшебный, хоть на нем и не было золотых плодов и серебряных листьев. Волшебный или…

«Заговоренный», – подумала она, наблюдая, как мальчик ползает в глубине куста. Надеялась, что у него соскользнет нога, и, падая, он сломает шею.

Тут она поняла, что дочь все еще стоит позади нее и что она что-то попросила. Женщина попросила девочку повторить.

– Можно мне яблоко, мама?

Яблоки хранились в большом сундуке, там было прохладно, и плоды не гнили. Но обитая железом крышка была слишком тяжелой для детей, сами ее поднять они не могли.

Она кивнула, пошла к сундуку, достала одно яблоко и протянула дочери.

«Братец тоже хочет яблоко», – сказала Малене.

В ту же секунду в сердце женщины вспыхнула злость, унять которую становилось все труднее. Отчасти злость была обращена на дочь. «Что ей стоит тоже возненавидеть этого мальчишку?»

– Ах, он тоже хочет. – Голос в любой миг готов был перейти в шипение. – Так пусть сам придет и возьмет. Ты что ему, прислуга?

– Нет, но…

– Пока он не придет, ты тоже ничего не получишь! – Она бросила яблоко обратно в сундук и захлопнула крышку. – Пора привыкать. Сначала твой брат. Всегда.

В слезах Малене вышла из комнаты и пошла к можжевельнику.

Сквозь окно до нее донесся голос дочери. Девочка говорила брату, что тому нужно самому идти за яблоком. А ей дадут яблоко только после него.

Вскоре он появился в дверях.

– Можно… можно мне яблоко? – осторожно начал он. – И еще одно для Малене.

Ему было страшно. Отца не было дома, так что можно было легко схлопотать оплеуху.

– Ты ничего не забыл, детка?

Он сглотнул. Поглядел на носки ботинок.

– Можно мне яблоко… мама?

Она смотрела на него, ощущая странное покалывание в пальцах. Затем подошла к сундуку и открыла крышку.

– Ну так возьми, – визгливо велела она. – Да поживее.

Мальчик подошел к сундуку, чтобы поспешно схватить первое попавшееся яблоко, но замешкался. Наклонился вперед, стараясь достать более крупное из глубины. Вот этот миг все и решил. Ей овладела первобытная ярость. Мачеха посмотрела на голую шейку ребенка – как раз напротив торчала острая скоба для замка – и вмиг перешла от идеи к действию.

Она не просто отпустила тяжелую крышку, она со всей силы захлопнула ее.

Железная скоба прошла сквозь шею, как лезвие гильотины, и тельце мальчика осело на пол.

На миг женщина оцепенела, уверенная в том, что все происходящее ей только чудится. Просто еще одна фантазия.

Красная лужа на полу, растекаясь, достигла ее ног, и злодейка пришла в себя.

Она медленно подняла крышку сундука.

Отрезанная голова казалась лежащим среди яблок экзотическим фруктом. Застывший взгляд открытых глаз был устремлен на мачеху. Она почувствовала, как накатила новая волна ужаса. Не от того, что она натворила. А от того… И что теперь? Что же теперь ей делать?

Со двора донесся смех. Женщина подняла глаза и выглянула в окно. Ее дочь бегала вокруг можжевельника, пытаясь поймать бабочку.

Ее любимая дочь, ради этой девочки она была готова почти на все.

Почти.

Она торопливо подняла тело мальчика, лишенное головы, стащила его вниз по лестнице и усадила на стул перед домом. Кровь все еще сочилась из среза, но ее уже без труда можно было стереть мокрой тряпкой. Потом женщина принесла голову и приладила ее к телу, и прикрыла в красную полоску белым платком. После засунула мальчику в руку протертое от крови яблоко. Отступила на пару шагов посмотреть, что вышло. Мертвые глаза пасынка пронзали ее насквозь.

Ей оставалось не забыть про пол на чердаке и ставшие ярко-красными яблоки, но с этим придется подождать. Сейчас нужно выбираться из этой западни.

Она отправилась на кухню и занялась готовкой. Готовила и напевала.

В котле забулькало, и в этот миг она услышала голос дочери, доносившийся с улицы. Девочка о чем-то спрашивала брата. А тот, разумеется, не отвечал.

Чуть погодя, Малене пришла на кухню.

– Мама, – сказала девочка. – Братец сидит у двери. В лице ни кровинки. Я спросила, можно ли взять яблоко, которое он держит в руке, а он ничего не ответил.

– Это яблоко твое, – разрешила мать. – Попроси его еще раз, и, если он снова не ответит, дай ему в ухо.

– Н-но…

– Ты меня поняла? – прошипела она. – Только так можно научить ему подобных вести себя, как следует! Или мне пойти показать тебе, как дают в ухо?

– Нет, мама, – девочка потупила глаза. – Я сама. – И исчезла в дверях.

Через миг – снова голос Малене.

Потом – тишина.

Потом – шлепок, удар и испуганный крик.

Губы матери изогнулись в улыбке. Она побежала к дочери. Девочка стояла подле мертвого брата и громко всхлипывала. Отрезанная голова лежала на земле.

– Как же так, Малене? – воскликнула она. – Что же ты наделала?

– Я-я-я просто сделала так, как ты сказала… и вот… вот… – рыдала дочь. – И ударила-то я совсем легонько, но… Я убила его, мама. Я…

– Успокойся! – она схватила девочку за плечи. Затрясла, чтобы та пришла в себя.

Первая часть плана удалась, но еще не все было сделано. Пока еще.

– Послушай-ка. То, что ты наделала, ужасно. Но это не твоя вина, и теперь нам нужно позаботиться о том, чтобы ни одна душа никогда про это не узнала. Ты слышишь меня?

Глаза Малене блуждали, казалось, дочь вот-вот потеряет сознание.

– Ты меня слышишь? – Она с силой затрясла девочку.

Малене захлопала глазами:

– Что я должна сделать, мама?

– Нам нужно избавиться от тела, пока не вернулся отец. Я знаю, как, а тебе придется мне помочь. – И она рассказала дочери, что собиралась предпринять. Ужас в глазах девочки заплескался с удвоенной силой.

– Н-нет.

– Ничего другого не остается, – возразила мать. – Иначе сегодня же отправишься на костер, да только этим ты не вернешь братца, сама понимаешь. Мы поступим, как я сказала да поскорее. Все уладится.

Она обняла дочь, крепко прижала к себе.

Ради тебя я готова на все, моя девочка. На все.

Спасибо, мама.

Я возьму туловище, ты – голову.

Они вместе вошли в дом. Вместе уложили мертвого мальчика на стол в кухне. Вместе разрезали его на мелкие кусочки и бросили в кипящий котел.

Но плакала одна Малене, и от ее горьких слез кипящая вода делалась солоноватой.

* * *

Едва ли Малене заметила приход отца. Она сидела на скамье устремив взгляд куда-то вдаль. Перед глазами у нее все еще стоял брат.

Его бледное лицо.

Отваливающаяся голова.

Нож, скользящий по мягкой плоти.

У девочки было такое чувство, будто все это – страшный сон. Мать же только цедила сквозь зубы:

– Хватит нюни распускать, слезами горю не поможешь.

Девочка изо всех сил пыталась унять слезы, но они все катились по щекам.

– О, пахнет чем-то вкусным, – донеслись слова отца. – Что у нас сегодня на ужин?

Голос матери, веселый и задорный:

– Мясо с кислой капустой.

Еще миг – и она закричала бы. Просто кричала бы без остановки. Но тут девочка почувствовала чье-то прикосновение, моргнула и увидела перед собой доброе лицо отца. Он накрыл ее руку своей ладонью.

– Что с тобой такое? – спросил он. – Отчего ты плачешь?

– Я уже сказала ей, хватит реветь! – ответила мать, накладывая еду в тарелку. От еды поднимался горячий пар, и к своему ужасу Малене поняла, что запах и правда вкусный. – Она плачет по твоему сыну.

Малене вздрогнула и уставилась на мать, а та ответила ей строгим взглядом.

– Моему сыну? А что с ним такое? И где он вообще?

– Он отправился к своему деду. Спросил, можно ли остаться там на месяц. Я разрешила. Думаю, ему не повредит.

– Месяц? Долгий срок, однако. – Отец взял ложку и погрузил ее в капусту. Подул. – Сперва мог бы и попрощаться.

– Он попрощался со мной, ему так не терпелось пуститься в путь.

– Ты слишком добра с этим мальчуганом, – промолвил отец, отправляя ложку в рот. – Ну полно, Малене. Парень ведь не навсегда ушел. Ужин сегодня просто пальчики оближешь. А добавка будет? Я мог бы один съесть весь котел.

– Ешь вволю. Я много наготовила. И Малене мне помогала.

– Умница, дочка, – отец улыбнулся девочке, а сам меж тем обгладывал косточку. Потом он бросил ее под стол и взял из тарелки следующую. Он все ел и ел, пока котел не опустел, и стало казаться, что жилет на нем вот-вот треснет.

Под столом лежала горка костей. Не хватало только черепа, он все еще лежал на дне вместительного котла.

Дурной сон. Чем еще это может быть, как не дурным сном?

Когда родители поднялись из-за стола, Малене взяла свой лучший шелковый платок и собрала все косточки. Потом достала из котла череп и положила сверху. Завязала в узелок и отнесла то, что осталось от тела брата, к можжевеловому кусту, шелестящему на ветру зеленой листвой.

От слез девочки земля сделалась мягкой и податливой, и Малене голыми руками выкопала под кустом ямку.

– Прощай, милый братец, – заплакала она. Опустила косточки в ямку и присыпала сверху землей.

В ту же секунду ветер стих.

Но листья на кусте по-прежнему шелестели. Шептали странными непонятными голосами, и вдруг куст задвигался. Ветки раскачивались взад-вперед, как при урагане, хлопали одна о другую в своеобразном ритме.

Девочка вздрогнула и, пошатываясь, отошла на несколько шагов.

Вдруг из ниоткуда возник густой туман. Он окутал можжевеловый куст белым покрывалом. В самой его середине горело чистое красное пламя. Раздался шум крыльев, и из потока света вылетела красивая птица со сверкающими перьями, блеснувшими в лучах заката.

Туман рассеялся, снова показался можжевеловый куст. И ямка в земле тоже. Затаив дыхание, Малене глядела на могилку, которая оказалась пустой. Шелковый платок с косточками исчез. И это…

Это был волшебный куст. Именно так говорил о нем братец.

– Ты ведь воротишься, правда? – прошептала Малене, устремив взгляд в небо, туда, где скрылась птица. – Знаю, что воротишься.

Девочке почудилось, что где-то вдалеке запела птица, и вдруг поняла, что слезы высохли. Малене улыбалась.

* * *

Приближался полдень. Ювелир сидел у себя в мастерской и сосредоточенно делал цепочку из золота, когда до его ушей долетел какой-то звук. Никак птица поет? Прежде он никогда не слыхал, чтобы птица так насвистывала. В ее звонкой трели угадывались слова… Или показалось? Слова звучали неразборчиво, но проникали прямо в душу и заставляли сердце биться быстрее.

Ювелир поднялся и вышел на улицу.

Он вглядывался в небо, туда, откуда раздавалось щебетание. Идя на звук, он споткнулся о сточный желоб, и туфля слетела с его ноги. Он и не заметил. Как не замечал ничего, кроме дивной птицы, сидевшей на крыше его дома. Ее красные и белые перья блестели в лучах солнца.

Вдруг птица смолкла.

– Милая птичка, спой эту песню еще разок, – попросил ювелир. – Не откажи.

Птица по-прежнему молчала. Потом склонила головку набок, поморгала черными глазками и прощебетала:

– Цепь!

Ювелир посмотрел на нее с удивлением.

– Я так и знал, – пробормотал мастер. – Я так и знал, что в твоей песенке есть слова.

Он поднял сверкающее золотое украшение:

– Ты про эту цепочку? Я отдам ее тебе, только спой еще раз.

Птица расправила крылья и слетела вниз к ювелиру. Схватила правой лапкой цепочку, вернулась на крышу и оттуда снова запела. На этот раз в ее музыкальной трели явственно слышались слова:

– Мать… Съела… Платок… Милая…

А мастер неподвижно стоял и прислушивался. Птица допела песню и улетела, и только тогда ювелир понял, что по его щекам текут слезы. И что при этом он улыбается от уха до уха.

* * *

В следующий раз птица исполнила свою песню сапожнику Он чинил стоптанную подошву и собирался забить очередной гвоздик, но так и застыл с поднятым молотком в руке. Отложив башмак и инструмент, он буквально выскочил на улицу.

Сначала птицы нигде не было видно. Яркий солнечный свет бил в глаза, и ему пришлось заслонил их рукой Да вон же она, на крыше! Ему почудилось, или он впрямь слышит слова в этой чудной песне? Словно в щебечущих переливах скрывается целая история. История жуткая, но прекрасная в своей жути.

Сапожник окликнул жену и детей, и подмастерьев, и девушку, идущую по улице, ведь это чудо какое-то, и никто не заслуживает такого наказания – не услышать песню этой птицы и не почувствовать того трепета в душе, что на короткий миг каждого делает лучше.

И тут птица смолкла.

– Разве ты не споешь свою песню еще раз? – шмыгнул носом сапожник. Он и не заметил, что плачет.

– Туфли! – прощебетала птица.

– Туфли? – сапожник ошарашенно захлопал глазами. – Она сказала «туфли»? Вы тоже это услышали?

– Она хочет, чтобы ей заплатили за пение, отец, – ответила его младшая дочь таким тоном, будто на свете нет ничего более очевидного. Девочка сняла с себя красные туфельки. Это была ее лучшая пара обуви, и надевалась она только по особым случаям. Таким, как этот.

– Бери, – сказала девочка, протягивая туфельки.

Птица спустилась с крыши. В одной лапке она держала цепочку, теперь в другой оказалась пара чудесных туфелек. Птица снова уселась на крышу. И трогательная чарующая песня снова заполнила улицу. В этом мелодичном посвистывании можно было различить слова:

– Отец… Кости… Можжевельник… Красивый…

То ли кто-то научил птицу говорить, то ли она сама пытается научиться?

Сапожник привлек к себе жену и детей, и будто только сейчас понял, как сильно он их на самом деле любит, и ему захотелось, чтобы песни не было конца. И все же он испытал облегчение, когда птица наконец смолкла и улетела, ведь продолжай она петь, его сердце неминуемо разорвалось бы. Только вот от радости или грусти – этого он и сам не знал.

И все же про что она насвистывала, эта птица?

* * *

На мельнице гнули спины двадцать крепких батраков, и пот лил с них градом. Одни таскали мешки с мукой, другие обмолачивали зерно, третьи мололи на жерновах.

Вдруг один из них застыл.

– Тихо, – крикнул он. – Послушайте-ка.

Раздавалось хлопанье мельничных крыльев, скрип веревок и подъемных блоков, звук мелющих жерновов. Но было что-то еще.

Второй батрак бросил работу. И следующий. И еще двое. Пятеро…

И вот уже все двадцать стояли как вкопанные и слушали.

– Вы когда-нибудь слыхали, – прошептал первый, – чтобы птица так пела?

Они поспешно вышли из темной мельницы на дневной свет и зажмурились. На старой липе сидела птица с красными и белыми перьями и насвистывала так, что душа радовалась.

Да только одна ли радость была в этой песне? Нет, в ней сквозило и большое горе, и батраки сдернули шапки, словно на похоронах. Никогда еще не доводилось им слышать песни прекраснее. Никогда еще не доводилось им слышать песни печальнее.

Вдруг птица смолкла.

– Пой, птичка, – попросил один из батраков сдавленным от слез голосом. Он последним вышел из мельницы. – Я не слышал начала твоей песни.

– Жернов, – просвистела птица. Она замахала крыльями, и батраки увидели цепочку и пару красных туфелек у нее в лапках.

– Я так и знал! – воскликнул второй. – Она умеет говорить. Вы слышали? Она сказала «жернов».

– Выбирай, какой пожелаешь, милая птичка, – подхватил третий, – но только спой эту песню заново.

Сказал, само собой, в шутку. Если птице что и нужно, так это пшеничные зернышки, и он направился было на мельницу, чтобы зачерпнуть пригоршню.

Но птица удивила батраков, да так, что те глаза выпучили. Слетев с дерева, она опустилась на землю и засунула голову в отверстие одного из старых жерновов. А после – словно огромный камень, висевший у нее на шее подобно воротнику пастора, весил не больше сучка – взмыла на верхушку мельницы и оттуда защебетала.

Работники раскрыли рты и застыли, как изваяния. В птичьем пении они явственно услышали слова:

– Убила… Сестра… Плакать… Куст… – Будто птица когда-то знала песню, а теперь могла воспроизвести из нее лишь отрывки.

Хотя никто не мог понять историю, которую рассказывала птица, каждый чувствовал ее сердцем, и слезы текли по их лицам, оставляя полоски на засыпанных мукой щеках и огибая растянутые в жизнерадостных улыбках губы.

Допев, птица улетела, и батраки провожали ее взглядами, пока она не растаяла в синеве неба.

– Как… – начал один. – Как птица может поднять жернов?

– Не про то ты спрашиваешь.

– А про что надо?

– Зачем птице жернов?

Ответа не последовало. Батраки вновь принялись за дело, и долго никто из них не мог произнести ни слова.

* * *

– Мать меня убила.

Женщина вздрогнула и осмотрелась. Что бы это могло быть?

Кто это произнес? Голос снаружи? И что он такое сказал?

Она встала и подошла к чердачному оконцу. Вокруг было пусто, только шептал листьями куст можжевельника. Это его она услышала?

Чертов можжевельник. После смерти брата ее дочь несколько часов провела около куста. Просто стояла, будто ждала чего-то. Не тронулась ли девочка умом, в самом деле?

Хоть ныть перестала. В конце концов она велела Малене лечь в постель. Девочка устала и сразу же провалилась в сон. Засыпала с улыбкой, бормоча три слова, от которых у матери волосы на затылке встали дыбом. Она хотела было встряхнуть дочку, разбудить и выяснить, о чем она говорит. Но вряд ли Малене вспомнила бы, вместо слов теперь раздавалось ее ровное дыхание.

«Он воротится назад» – вот что она произнесла, и мать поспешно вышла из комнаты, чувствуя, как мурашки бегут по рукам.

И вот она пришла на чердак. Стояла, затаившись, и прислушивалась.

Что же такое она услышала?

Ничего. Не раздавалось ни звуков, ни голосов. Даже листья можжевельника были теперь неподвижны.

– Почудилось, – прошептала она, вернулась к ведру и отжала тряпку.

Много часов она потратила на то, чтобы оттереть пол от крови пасынка и перемыть яблоки в сундуке.

Надо ж было так все заляпать! Колени и спина болели – она простояла на четвереньках несколько часов.

– Мой отец съел меня.

На этот раз она услышала этот голос так же отчетливо, как и шлепок тряпки об пол, когда выронила ту из рук. Так же отчетливо, как если бы говорящий стоял прямо у нее за спиной. Она резко развернулась – никого. Женщина была одна на чердаке.

Или все же нет?

«Он воротится назад», – так сказала тогда Малене. Малене, которая…

– Моя сестрица была безутешна.

– Нет! – ахнула женщина, когда голос заговорил в третий раз. У нее зашумело в ушах и поплыло перед глазами. Деревянный пол зашатался под ногами, и она задела ногой ведро. Окрашенная в красный вода разлилась по всей комнате. Затекла под шкаф, под комод, под кровать. – Не может быть!

– Она собрала мои косточки в шелковый платок.

Злодейка рванула дверь и сбежала вниз по лестнице, прочь от этого голоса, прочь, прочь, и едва не налетела на мужа, выбежавшего из комнаты внизу.

Глаза женщины блестели безумием. По ее виду можно было подумать, что она увидела, а вернее услышала привидение, по его – что он стал свидетелем чуда.

– Ты тоже это слышишь? – спросил он, хватая жену за руки.

– Ч-что? – она старалась казаться удивленной, словно не понимала, о чем он говорит, но безуспешно. Ее голос дрожал. Внутри все дрожало.

– Птицу, что так чудесно поет, – ответил он. – Я никогда прежде такого не слышал.

– Птица, – прошептала она. И тут сообразила, почему этот голос звучал так странно. Потому что это был не человеческий голос, а песня птицы.

– И положила покоиться под кустом.

– Да это целая история, – сказал муж, открывая дверь. А женщина хотела только одного: захлопнуть ее и закричать, нет, заорать, чтобы он не выходил на улицу.

Но крик застрял горле. Мужчина вышел, в глазах у нее потемнело.

Когда мир снова стал прежним, она опять увидела перед собой мужа, на лице у него было изумление, а в руке – золотая цепочка.

– Ты только взгляни, что мне бросила птица, – недоумевал мужчин.

Черные точки запрыгали перед глазами, и она, словно будто сквозь густой туман, разглядела прибежавшую Малене.

– Братец! Ты вернулся! Я знала это.

– Братец? – услышала она голос мужа. – О чем это ты, Малене?

Но девочка не ответила. Она уже выскочила за дверь, на залитый солнцем двор. Там на крыше пела птица:

– Под кустом со сладкими ягодами.

Женщине казалось, что мир распался, как карточный домик. Все кружилось быстрее и быстрее, сердце колотилось, мысли путались, и, словно находясь в смутном сне, она увидела, что дочь снова вошла в дом. На какой-то безумный миг ей показалось, что у Малене в руках внутренности. Сердце и печень. Но это была пара блестящих красных туфель.

– Смотрите, что он мне бросил!

– Малене, – голос мужа казался очень далеким. – Почему ты называешь птицу своим братом?

И глухой голос дочери ответил, в нем звучали стыд и горечь:

– Я… я совершила нечто ужасное… Мама… Мама помогла мне.

– Малене! – крикнула она. Или ей только показалось? Ее ли это был голос? Будто чужой. И руки, схватившие Малене, казались чужими. Казался чужим рот, пытавшийся улыбнуться мужу: – Это просто ее выдумки. Просто…

– Теперь я птица, красивая птица.

На миг наступила полная тишина, все замерли. И тогда птичка снова запела, громко и отчетливо, и на этот раз все они услышали его. Весь жестокий рассказ от начала и до конца, исполненный так дивно, так дивно.

– Моя мать убила меня,Мой отец съел меня.Моя сестрица была безутешна,Она собрала мои косточки в шелковый платокИ похоронила под кустом.Под кустом со сладкими ягодами.Теперь я птица, красивая птица».

– Мама, – прошептала Малене, вырываясь из ее рук. – Так это сделала ты?

– Сынок, – прошептал отец и покачнулся. – Это правда ты?

Женщина отшатнулась, будто получила удар. Издавая то ли стон, то ли рычание, она сорвала со стены ружье мужа и выскочила из дома, на ходу взводя курок. Неважно – птица или мальчик, теперь этот чертов малец должен умереть навсегда!

Она сделала три шага и заметила упавшую на нее тень, взглянула вверх и как раз успела заметить мельничный жернов, со свистом летящий на нее.

* * *

Малене увидела, как птица села на куст можжевельника. Потом, будто из иного мира, появилось белое, как снег, облако и окутало птицу. А в середине облака то разгоралось, то гасло чистое, яркое пламя. Когда облако рассеялось, снова показался куст. А под ним сидел он.

Ее братец. Ее любимый братец. Живехонький!

– Это все мать. Ты ни при чем, – произнес он и рассказал, как все случилось. Про яблоко и сундук.

– Она обманула меня, – воскликнула Малене.

Ее брат кивнул.

– Это значит… – едва слышно прошептал отец. – Мясо в капусте… Это…

Мальчик снова кивнул.

Малене обернулась и взглянула на мать, раздавленную мельничным жерновом.

И при этом ничего не почувствовала. Вообще ничего. Впрочем, было одно чувство. Ненависть.

– И что же нам делать? – пробормотал отец. – Люди никогда не поверят, что какая-то птица сбросила на нее мельничный жернов.

Наступило молчание.

Лишь от игры ветра перешептывались листья можжевельника.

– Я проголодался, – нарушил тишину мальчик. Слова прозвучали как ответ на вопрос отца, и Малене вспомнила, как же вкусно пахли приготовленные матерью мясо и кислая капуста. Вспомнила, с какой жадностью отец поглощал еду.

– Я тоже, – подхватил отец.

Тут Малене сообразила, что братец предложил сделать.

И ничего при этом не почувствовала. Совсем ничего. Впрочем, одно чувство было. Плод.

Втроем они отнесли тело на кухню.

Все наелись досыта.

Два брата. Две ветви одного дерева. Двое детей, растущих в одном месте, в одной семье, в одном и том же скромном доме, но при этом таких разных, как север и юг, ночь и день, тьма и свет.

Два брата, двое детей, растущих вместе, и с каждым днем все больше расходящихся в разные стороны, и вот уже никому и в голову не приходит, что они в родстве друг с другом, что у них общие корни.

Два брата, из которых один со временем разбогател, а другой так и остался бедным. Первый богател все больше, второй все больше нищал и под конец едва мог прокормить себя и свою семью.

Богач же бедняку не помогал.

Ни разу не выручил он своего несчастного брата, ведь поди-ка разбогатей, если осыпать людей деньгами, каждый должен выкручиваться сам, как умеет.

Бедняк торговал зерном. На зерне не очень-то разживешься. Он частенько возвращался к жене и детям с пустым кошелем, и семье приходилось голодать и надеяться, что завтра станет лучше. От богатого-то брата помощи ждать нечего. Хоть и жили они в одном городе, и из плохонького, захудалого домишки бедняка был виден дом брата, огромный, роскошный, возвышающийся над остальными домами в городе.

Плод стал каждодневным спутником бедняка, и тот день, когда он катил по лесу свою тележку, не был исключением. Бедняк шел на рынок в соседний город продавать зерно, но бочки на тележке были полупустыми, больших денег с них не выручить.

На ужин придется опять есть черствый хлеб, и бедняк размышлял о том, что скоро скатится на самое дно. Он работал до изнеможения, но не мог заработать даже на еду своим домашним. Если не произойдет чудо, придется отправлять жену с детьми на улицу просить подаяния. От одной этой мысли делалось тоскливо.

Он был так поглощен мрачными перспективами, что не заметил, как свернул с дорожки, по которой обычно шел через лес. И сообразил, что очутился в незнакомом месте, только когда добрался до холма, которого прежде не видел.

Бедняк в удивлении остановился. Видно, он слишком углубился в лес. В самую чащу, куда солнечные лучи напрасно пытались проникнуть сквозь гнилые листья и высохшие ветки, и где все живое было объято холодом и мраком.

Холм возвышался над окрестностями, и бедняк никак не мог взять в толк, отчего он не замечал его прежде. Не то чтобы он изучил каждый закуток леса, но уж точно исходил его вдоль и поперек по дороге на рынок и обратно, или в поисках хвороста, или когда браконьерствовал, невзирая на королевские указы, если совсем донимала нужда.

Но этого холма прежде не видел, хотя тот был таким огромным, что издалека виднелся между деревьями (и, если не знать разницы, можно было принять его за небольшую гору). Бедняк, опершись спиной о тележку, с изумлением разглядывал холм, как вдруг услышал вдалеке треск веток под чьими-то шагами и грубые голоса. Звуки долетали до него, минуя толстые ветви деревьев.

Бедный брат не стал мешкать.

Голоса в самой чаще леса явно не сулили ничего хорошего. Тропки, по которым через лес шел честной народ, были далеко, здесь же оказывались только те, кто заблудился или не хотел, чтоб другие видели, чем они занимаются.

Не иначе это разбойники.

Шайка разбойников шла по лесу. И если бедняк не хотел лишиться надежды живым вернуться домой к семье, нужно было убираться отсюда. Он живо закатил тележку в кусты и прикрыл ее листьями. А сам забрался на корявое дерево. Едва он успел надежно устроиться на ветке высоко над землей, как голоса зазвучали совсем близко.

Он прижался к ветке, наклонившейся под его тяжестью, и взглянул на кустарник, в котором спрятал тележку. Случится беда, если ее найдут и украдут ту малость зерна, что у него осталась. Но будет в сто раз хуже, коль обнаружат его и перережут ему горло. Так обычно поступают местные разбойники.

Так-то оно было вернее – не оставлять свидетелей, что могут поведать об их злодействах и привести на виселицу Лучше перерезать на одно горло больше, чем меньше, ведь коль скоро ты попал на виселицу, поздно жалеть.

Их было двенадцать, бодро шагающих по лесу. Двенадцать дюжих и с виду диких мужланов, кричали, гоготали и толкали друг дружку.

Двенадцать жутковатых мужиков тащили набитые мешки и полные сундуки, а из-за пояса у них торчали ножи.

Ножи, все еще красные от крови.

Бедняк был рад-радешенек, что успел схорониться.

Прижавшись к дереву, он наблюдал, как разбойники остановились у высокого холма.

Если это, конечно, были люди.

Всем ведь известно, что не одни разбойники и шайки бродячих наемников бесчинствуют в лесах, едва стемнеет.

Есть еще и тролли.

Пр о них особо не болтали. Большинство старалось вообще не говорить слова «тролль», но тролли-то существовали. Уж это как пить дать.

Тролли обитали в лесах испокон веков. А когда-то они жили здесь повсюду. Были первыми обитателями здешних мест, порождениями огня и скал. Сколько люди помнили, тролли всегда селились в лесах и холмах. Одни тролли были небольшими, похожими на гномов, другие – огромными великанами, но все обладали недюжинной силой, и, скажем так, у них лучше получалось драться, чем разговаривать.

Старухи рассказывали, что тролля всегда можно обмануть. Если он прежде не убьет тебя.

Наверное, вам странно, что бедняк сомневался, кто эти двенадцать, стоящие перед холмом на том самом месте, где минуту назад стоял он, – тролли или обычные люди.

Тому есть простое объяснение – отличить тролля от человека практически невозможно. Кто-то примется убеждать вас, что это не так. Что, дескать, человека никогда не спутать с троллем. Тролли хвостатые, поросшие шерстью и больше напоминают зверей, чем людей.

Вовсе нет.

У тролля может быть и хвост, и шерсть, и сросшиеся брови, и ходить они могут сгорбившись, будто принюхивающиеся звери, выискивающие добычу, и облизываться, собираясь отведать человечины.

Но тролли могут жить и среди нас, одеваться, как люди, разговаривать, как люди, и вести себя, как люди. Пока не обнаружат себя.

А потому бедняку с его ветки было не разобрать, от разбойников ли он прячется или от стаи троллей, обитавших в этой части леса, но поразмыслить над этим ему не удалось, потому что в этот миг произошло нечто необычное.

Все двенадцать выстроились перед холмом. И один из них прокричал:

– Сим-сим, сим-сим, откройся!

После этих слов земля на холме разверзлась, и вся дюжина скрылась внутри. Затем холм закрылся, и все вокруг стало прежним. Бедняк удивленно таращился вниз. Казалось, что на самом деле ничего этого не было. Что ему все почудилось.

Может, это от голода сводило кишки, вот он и стал грезить наяву?

Да только внизу была запрятана его тележка, а сам он сидел наверху, прижавшись к дереву. А раз так, значит, не привиделось.

Бедный брат не рискнул спуститься – а вдруг они снова появятся? И правда – прошло совсем немного времени, как холм разверзся и все двенадцать вышли один за другим. Они говорили, хохотали и бахвалились пуще прежнего, да только их мешки и сундуки опустели. Лишь ножи все так же отливали кровью.

Когда все они вышли из холма, один из них прокричал:

– Сим-сим, сим-сим, закройся!

Вход в пещеру исчез закрылся, и вся дюжина углубилась в лес.

* * *

Бедняк все сидел на дереве. В надежном месте.

И не слезал, пока не смолкли разговоры и хохот. Не смолкли их харканье, и их покашливания, и их топот, разносящийся по лесу. Он все сидел, пока не опустилась ночь. Ему уже давно пора было быть дома, ведь жена и дети начнут недоумевать, что же с ним стряслось.

Он все сидел, и только когда убедился, что эта шайка ушла так далеко, что уже не обнаружит его, рискнул слезть с дерева.

Бедный брат вовсе не был смельчаком. Он вытащил свою тележку из кустов и собрался было со всех ног кинуться домой. Но не мог не бросить прощального взгляда на таинственный холм, которого прежде не замечал.

Он и подумать не успел, как с его губ, будто сами собой, слетели слова:

– Сим-сим, сим-сим, откройся!

Он произнес их, запинаясь, почти шепотом, словно вовсе не то хотел сказать, словно он страшился произнести эту приговорку, но эффект был тем же. Волшебные слова подействовали, как и прежде, – холм открылся.

Самым верным было бы тотчас уйти оттуда. Не вмешиваться в дела, которые бедняка не касались. Сразу же бежать домой к семье. Но открытый настежь холм, казалось, затягивал его зияющим темным проходом, ведущим глубоко внутрь, во мрак и неизвестность.

Будто у него и выбора не было, кроме как отправиться внутрь, оставив за спиной последние отблески дневного света.

Бедняк шел вперед по проходу, следуя его поворотам, изгибам и извивам, пока темнота не обступила его со всех сторон, и он скорее чувствовал, чем видел, что минует одну пещеру за другой. А еще он понял, что эта дюжина из высокого холма вовсе не разбойники.

Или, вернее сказать, необычные разбойники.

А все потому, что в темной пещере стоял жуткий смрад. Воняло мочой и потом, застарелой кровью и еще чем-то более жутким и намного более древним.

Вонь была того рода, что бывает только в местах обитания троллей. И даже если прежде вам не доводилось встречать запах тролля, вы бы не ошиблись. "Такую отвратительную вонь не может выдержать ни человек, ни зверь.

Нет бы бедняку бежать, едва учуяв запах тролля. Но он не убежал.

Он шел все дальше в темноту.

Бедный брат зажал нос и попробовал дышать через ткань плаща, он кашлял и хрипел, задыхаясь в этом ужасном смраде, но продолжал идти дальше навстречу темноте.

Не мог остановиться.

И вдруг тьма рассеялась, и он увидел, как среди черноты что-то блестит. Но это не был отблеск крови, и наткнулся он не на останки несчастных, павших жертвами ненасытных и кровожадных троллей. Поговаривают, что есть у троллей еще одна неуемная страсть.

И страсть эта – богатство.

Бедняк подошел ближе и увидел, что в этой пещере хранилось столько сокровищ, что от их блеска вокруг было светло, как днем. Он отважился пройти еще немного вперед и увидел золото. Золотые монеты, стопками и грудами лежавшие на полу, напоминали горы зерна или припасов в амбаре. Здесь хранились жемчужины всевозможных размеров, драгоценности, искрившиеся в отсветах золота и серебра, и прочие богатства.

В этой пещере были собраны все сокровища троллей, и в таком количестве, которое бедный брат никогда бы и представить не мог.

Что же ему теперь делать?

Он с самого начала знал, что не уйдет отсюда с пустыми руками. Ему придется что-то забрать. Тут столько золота, что даже одна пригоршня может изменить его жизнь. Ему больше не придется засыпать голодным. Жене и детям не придется побираться. Ох, и заживут же они!

Да и вообще, эти сокровища не принадлежат троллям. Каждому ведь ясно, что они нажиты грабежами и убийствами, которыми обычно промышляют эти злобные создания. И ничего нет постыдного в том, чтобы забрать немного домой. Даже наоборот, золото сослужит кому-нибудь добрую службу вместо того, чтобы просто тут лежать.

Ничего страшного не случится. Особенно если взять совсем немного. И не трогать алмазы, рубины, сапфиры и жемчуга, а взять только по горсти золотых монет в каждый карман.

Сказано – сделано. Бедняк бросил на прощание взгляд на сокровища и поспешил выбраться из холма. Оказавшись снаружи, он стал хватать ртом воздух как тот, кто долго пробыл под водой и наконец снова смог вдохнуть. После бедняк сказал:

– Сим-сим, сим-сим, закройся!

Вход в пещеры закрылся, как тогда, когда тролли произнесли те же слова. Бедняк схватил свою тележку и ринулся из леса, словно за ним гнались все двенадцать троллей.

* * *

Может статься, бедняк сказал, что сокровища не принадлежат троллям, просто чтобы убедить себя, что не зазорно взять себе немного золота. Да только придя домой, он сдержал данное себе обещание.

Бедный брат потратил деньги на благие цели.

Конечно же, сперва он позаботился о собственной семье. Пусть спрятанное в холме золото и было обагрено кровью, да только ценность его оттого не становилась меньше, и бедный брат купил жене и детям хлеба, съестного и даже вина.

Они больше не ложились спать с пустым желудком. И всего у них теперь было вдосталь. Бедняк оставил торговлю зерном и вместо этого занялся добрыми делами, тратя на них неожиданно доставшееся ему золото. Он делился с теми, кто был беднее его самого, и пошла о нем молва как о щедром и честном человеке.

И потому золота хватило ненадолго.

Когда все монеты закончились, бедный брат постучал в дверь богатого. Для того не осталось незамеченным, что брат разжился деньгами. Он видел, что прежде нищий брат теперь мог позволить себе то одно, то другое, и мотал все на ус.

– Я пришел к тебе за помощью, – сказал бедняк.

– Не понимаю, – ответил богач, всегда готовый радоваться чужому несчастью. – Я-то думал, у тебя всего хватает. Думал, что теперь ты богат, как я.

– Да нет же, – покачал головой бедный брат. – Это все слухи. Ты же знаешь наш народ. И мне нужна твоя помощь.

– Конечно, – заверил богач.

Он мысленно в предвкушении потирал руки, вовсе не собираясь давать деньги в долг своему брату Никогда не давал и впредь не станет этого делать. Но он испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, наблюдая, как унижается бедняк. Как кланяется ради незначительной суммы. Просто чтобы разок поесть – так обычно говорил бедный брат.

Но на сей раз он попросил о другом.

– Одолжи мне свой черпак для зерна, – сказал бедняк. – Свой-то я подарил. Я очень скоро верну его тебе. Не откажешь ведь в такой малости?

Отказать богач, конечно же, не мог, хоть и злился, недоумевая, зачем понадобился бедняку черпак для зерна, коли зерном он больше не торговал. И как так вышло, что вскоре он снова повел себя так, будто у него денег куры не клюют: отправил детей в лучшую школу и накупил жене новых платьев. Мало того, он стал строить дом на городской площади, побольше да понаряднее, чем у богача!

Снести такое унижение богатый брат никак не мог. Он не находил покоя от зависти и непременно желал вызнать, где бедняк раздобыл денег. Откуда у брата столько золота? Но как он ни просил, как ни умолял, как ни грозил и не ныл, бедный брат ничего не сказал.

Но когда тот в другой раз пришел за черпаком, богач решил узнать правду. Тайком он смазал дно черпака дегтем, и когда брат пришел его вернуть, ко дну и в самом деле что-то прилипло.

Это оказалась золотая монета.

– Ах, вон оно как, – пробормотал себе под нос богач. – Моим черпаком он таскает откуда-то золотые монеты.

Богатый брат спросил у бедного.

– И зачем тебе понадобился мой черпак? – Он снисходительно улыбнулся, как улыбается тот, кому открылась великая тайна, и продолжил: – Я-то думал, что ты бросил продавать зерно.

Бедняк покачал головой.

– Не так чтобы совсем, – ответил он. – И черпак мне понадобился, чтобы, как водится, отмерить ржи и ячменя.

– Надо же, – промолвил богач, – и на каких таких чудесных полях растет эта рожь?

И он протянул черпак брату, указывая на дно с монетой, она выдала бедняка с головой. Бедный брат попытался выкрутиться, но богач настойчиво выспрашивал, откуда у того золото, и в конце концов обвинил его в воровстве.

– Сейчас пойдем к судье, – пригрозил он, – ему-то ты расскажешь, откуда у тебя деньги.

Тут-то у бедного брата язык и развязался. Он рассказал о волшебном холме, набитом невероятными сокровищами, о том, как наткнулся на него, как оказался внутри и как одолжил у богача черпак, чтобы вернуться и набрать еще золота.

– Ты хочешь сказать, что там еще много осталось? – поинтересовался богатый брат.

– Я взял такую малость, что и заметить нельзя, – заверил бедняк.

Услышав это, богач отпустил брата, теперь-то он вызнал все, что нужно. И коли бедный брат не соврал, коли холм и впрямь набит золотом, алмазами, драгоценными камнями и сокровищами, ему-то черпак не понадобится, чтобы унести это богатство.

Как бы ни так.

Коль скоро судьба дает шанс, нужно разводить руки пошире. Брать все, что можно.

И потому богатый брат отправился в лес на самой большой телеге, а когда нашел холм, о котором рассказывал брат, то прихватил с собою все взятые из дома мешки и сундуки, чтобы набить их сокровищами.

– Сим-сим, сим-сим, откройся! – велел он.

Бедный брат не слукавил, холм в самом деле отворился. Богач вошел внутрь и скрылся в темноте.

Сперва он ступал осторожно. Если тролли внутри, вряд ли они ему обрадуются. Но убедившись, что он один и в темноте больше никто не прячется, богач ускорил шаг.

Под конец он помчался вперед по темным проходам и пещерам в погоне за сокровищами. До него тоже донесся жуткий смрад, которым, казалось, пропиталась земля. Смрад от того, что поколения троллей жили здесь в собственных нечистотах, смрад, который до смерти напугал бы все живое.

Но богач бежал вперед, влекомый желанием найти сокровища, о которых рассказывал бедный брат. И не разочаровался. Добравшись наконец до самой дальней пещеры и увидев золото и сокровища, сверкавшие в темноте подобно луне и звездам ясной зимней ночью, он понял, что и вообразить бы подобного не смог.

Бедняк не преувеличивал. Сокровищ было столько, что навали их богач навалом на телегу, в пещере еще осталось бы. Здесь высились груды драгоценных камней, добытых из глубочайших горных расселин. Здесь лежали золотые монеты. Горы золотых монет. Здесь были собраны изысканные ювелирные украшения: кольца, цепи и браслеты. И много чего еще.

Все это богатство было награблено и похищено у королей и императоров, купцов и крестьян, принцев и принцесс, мастеровых и коробейников. Троллям было все едино: они всех грабили и убивали.

А теперь все сокровища принадлежат ему.

Ему принадлежат все до единого драгоценные камни, все до единой жемчужины, все до единой золотой монеты. Он был просто богат, а скоро станет главным богачом в стране и всех заткнет за пояс!

Богатый брат стоял в этой необыкновенной сокровищнице и озирался. Не знал, с чего начать. Его мечты вдруг стали реальностью. И им нет предела. Богатство принадлежит ему, и оно такое огромное, что в голове не укладывается.

Богач зачерпнул горсть золотых монет и отшвырнул их. Вместо них зачерпнул горсть жемчугов и отшвырнул в сторону. Потом схватил большой алмаз, но и его отшвырнул. Так он перебирал сокровища, пока не дошел до королевской короны. Короны из чистого золота, украшенной камнями, они сияли один ярче другого.

Богач надел корону себе на голову и громко расхохотался. Он хохотал, радуясь своей удаче, глупости брата и светлому будущему, маячившему впереди.

Корона сидела на голове удобно и плотно, и богатый брат не стал ее снимать.

Она принадлежала ему так же, как и все остальное.

Наконец он стал набирать себе сокровища. Карманы наполнил жемчугом и золотом, а все до единого мешки и сундуки, принесенные с собой, набил украшениями и драгоценными камнями.

Покончив с этим, богатый брат поспешил к выходу, чтобы поскорее вернуться и набрать еще, он закричал:

– Симели, Симели, откройся!

Ничего не произошло.

Богач поставил мешки и сундуки и попробовал еще раз. Наверное, он просто не отдышался после бега и нечетко произнес приговорку. Богач спокойно вдохнул и повторил:

– Симели, Симели, откройся!

Ничего не произошло.

Он схватился за голову. Все не то. Богатый брат стал колотить по стенам холма. Он забыл это чертово слово. Он был так поглощен сокровищами, пока пересчитывал золото, обдумывал, сколько же оно стоит, что забыл заветное слово.

– Сизам, Сизам, откройся! – кричал он.

И опять ничего.

Богач стучал по стенкам холма. Он брыкался, и топал ногами, и бегал кругами, пытаясь вспомнить это треклятое слово.

Под конец он просто молотил куда придется, так что кровь выступила на костяшках.

– Сезам, Сезам, – вопил он. – Сезам, откройся!

Он все выкрикивал и выкрикивал это и не мог вспомнить верного названия.

И чем больше он кричал и вопил, чем больше пинал холм и колотил по нему, тем страшнее ему становилось.

– Сезам, Сезам. Откройся! Сезам, откройся!

Он уже и думать забыл про сокровища. Да и зачем они, если ему отсюда не выбраться? Если ему не убежать из этого жуткого места?

Хам его и нашли двенадцать троллей. Они вернулись из очередного разбойничьего набега, неся под мышками мешки, набитые новыми сокровищами.

– Сим-сим, сим-сим, откройся, – прокричали они.

Вход в холме отверзся. Богач услышал троллей и тут же вспомнил. Ну конечно, вот они, нужные слова! Их он должен был прокричать. Но теперь было слишком поздно.

Тролли захохотали и зашумели, увидев лежавшего на грязном полу.

Сил у него поубавилось, пока он пытался выбраться, и вокруг валялись его сокровища.

– Наконец-то мы тебя поймали, негодник! – сказали тролли. – Неужто ты и впрямь думал, что мы не заметили, что ты наведывался сюда аж три раза?

Богатый брат хотел было вскочить на ноги и бежать, да куда отсюда убежишь.

Разве можно ускользнуть от двенадцати троллей – они окружили его, глядя голодными глазами и истекая слюной.

– Ты грабил нас трижды, – продолжали тролли, – но этот раз последний. Теперь ты попался!

– Это не я! – завопил богач. – Это не я, а мой брат!

Но тролли его не слушали.

Он кричал и молил не убивать его, говорил, что ничего не взял, что это все брат, бедный брат, это он приходил за сокровищами. Богач все умолял и просил прощения, и угрожал, и оправдывался.

Пока наконец один из троллей не вытащил нож и не отрезал ему голову. Больше богатый брат не сказал ни слова.

Золото и драгоценности тролли вернули на место в большую пещеру, прибавив к ним только что награбленные сокровища. Туда же отправилась и голова богатого брата. Корона была надета на нее так туго, что тролли не смогли ее снять, и просто швырнули в общую кучу.

Раздался звон – это голова богатого брата приземлилась на кучу золотых монет. Там ее и увидел бедный, когда в следующий раз решился отправиться в пещеру за золотом. Он лишь раз взглянул на голову богатого брата с остекленевшими глазами и в сверкающей короне и со всех ног бросился наутек, чтобы больше никогда не возвращаться.

А голова богача там так и лежит, если только не скатилась вниз.

Дровосек тащился по лесу, неся на плече топор и тяжело переставляя ноги. Не знал, что ему делать. Просто понятия не имел.

На востоке взошло солнце, от его красных лучей засверкала роса на траве и листьях. День обещал быть чудесным.

«Если бы можно было прокормиться чудесными днями», – подумал дровосек, чувствуя, как сжимается в груди.

Что же ему все-таки делать?

Три года назад он стал отцом чудной девочки со светлыми локонами. Стоило ей улыбнуться, и сердце отца таяло. Их с женой единственное дитя. Тот день был счастливым. Но тут же набежали мрачные мысли, словно черные тучи на горизонт.

Ведь жили они в бедности. Едва хватало на себя, а теперь еще и третий рот…

– Может, теперь удача возвратится, – сказала жена, погладив покрытую пушком детскую головку. Он улыбнулся и закивал в надежде, что жена окажется права.

Но она ошиблась.

Прошло три года, а лучшие времена так и не настали для маленького семейства, жившего на опушке леса. Совсем наоборот. Денег не хватало даже на хлеб, хотя дровосек усердно молился. А дальше – только хуже. Дочь ведь росла, как это бывает с детьми, она ела все больше и больше, и…

Вдруг он заметил, что освещение изменилось. Словно утреннее солнце распалилось с удвоенной силой. Он почувствовал, как волоски на руках зашевелились, и поднял взгляд. Лес расплывался от слез у него в глазах, и на мгновение он поверил, что прекрасная женщина, стоявшая перед ним, – просто игра воображения.

Он моргнул.

Она никуда не делась. Стояла в солнечном свете, окруженная золотым сиянием, от него пылали ее длинные темные волосы. Ему показалось, или он и впрямь различал деревья сквозь нее?

– Ты кто?.. – начал он, но голос изменил ему.

– Я Дева Мария, – откликнулась женщина, подходя к дровосеку. Он заметил, что она оставляла следы на траве. Отбрасывала тень. – Мать младенца Христа.

Дровосек опустился на колени. Стал мять трясущимися руками стянутую с головы шапку.

– Святая дева, – прошептал он.

– Бедный дровосек, – она положила ладонь ему на плечо. Рука была теплой. – Ты беден и нуждаешься. Все твое семейство нуждается.

Он кивнул, думая о том, увидит ли он свое тело распростертым на земле, если обернется. Может, голод уже расправился с ним, и она пришла забрать его с собой.

Дева Мария покачала головой.

– Не тебя, – отозвалась она. – Твою дочь.

– М-мою дочь?

– Приведи ее. Я заберу ее в Царствие Небесное и стану ей матерью. Ее жизнь уподобится сну, от которого не хочется очнуться. – Она сжала плечо дровосека. – Приведи ее прямо сейчас. А я пока подожду у ручья.

Дровосек смотрел на Деву Марию.

Его сердце гулко стучало.

Гулко.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он.

Дровосек направился домой. Его походка сделалась тверже, чем по дороге в лес. Но чем ближе к дому он подходил, тем осторожнее ступал.

Дровосек нашел жену во дворе за домом. Она сидела на скамеечке перед тощей козой, пытаясь выдавить из нее хоть каплю молока. Жена не смотрела на дочку, рвавшую в стороне одуванчики.

Дровосек подхватил девочку на руки. Сделал ей знак не шуметь и заставил себя улыбнуться. Он бросил взгляд на жену и убедился, что она его не заметила. Он подумывал рассказать ей, что их дочке теперь будет хорошо, и дать попрощаться с нею.

Но не знал, что на это скажет жена, и решил не рисковать.

С дочкой на руках он поспешил назад на то место, где ждала святая дева.

Дева Мария улыбнулась и нежно провела рукой по щечке девочки.

– Папа? – удивилась малышка.

– Не бойся, – заплакал дровосек. Он и не заметил, как слезы побежали по щекам. Ему казалось, что внутри у него образовалась огромная черная дыра.

Дровосек спустил дочь с рук и поднял с земли топор:

– Теперь тебе будет хорошо.

Он не мог заставить себя.

Он заставил.

Попрощался.

– Пойдем со мной, милое дитя, – Дева Мария подняла девочку на руки. Погладила по золотистым волосам, сиявшим в лучах солнца.

– Ты кто?

– Я теперь твоя мама. И обещаю заботиться о тебе.

– П-папа? – малышка повернулась к дровосеку. Но он не обернулся. Топор был брошен рядом, плечи его сотрясались от рыданий. В траве позади него что-то лежало, но девочке было не видно, что там, и от этого она почему-то обрадовалась.

– Сейчас мы отправимся домой, солнышко, – сказала Дева Мария. – Сейчас мы отправимся домой.

Дровосек не рассказал жене, что произошло. Куда подевалась их горячо любимая дочка.

Она как сквозь землю провалилась. Они искали ее, искали и перестали. Может, она упала в ручей, а может, попала в лапы дикому зверю…

Они рыдали, пока слезы не иссякли.

– Она у милостивого Господа, – шептал дровосек, обнимая жену. Та потерянно смотрела в пустоту. Словно ей виделось почти то же, что и ему. Любимая дочка. Топор. Кровь. – Она у милостивого Господа.

Никогда он не был так близок к истине.

Детство девочки за золочеными воротами рая было таким прекрасным, насколько можно вообразить. Здесь ей всегда находилось занятие, было во что поиграть, повсюду ждали приключения. И еды было вдоволь. Сахарное печенье, сладкое молоко, сочные фрукты, мягкий хлеб – и всего, сколько душе угодно. Вскоре она позабыла, каково это – голодать, как и позабыла тех двоих, которых в другой жизни звала мамой и папой.

Девочке жилось хорошо. Она росла в радости. Скажем прямо, в счастье.

И неудивительно, как-никак она оказалась в раю.

Так минуло одиннадцать лет.

Она была в саду, когда мать окликнула ее. Девочка сидела под цветущей яблоней, разглядывая что-то в низком кустарнике. Что-то удивительное на вид – хрупкое и пористое. И ее позвали как раз тогда, когда она догадалась, что это такое.

Змеиная кожа.

Девочка вздрогнула и отбросила ее. Мать всегда предостерегала ее от змей. Говорила, что они опасные и могут пролезть повсюду.

– Иду, – откликнулась девочка и побежала к большому дому, в котором, кроме нее, жили все ангелы.

Она собиралась рассказать матери о змеиной коже, но передумала. Ведь ей могли запретить гулять в саду. Она любила мать больше всего на Небесах, но знала, что та бывает чересчур строга. Да к тому же – раз есть кожа, значит, где-то есть и змея, а любопытство было сильнее страха: опасно это или нет, но ей хотелось увидеть это создание.

Мать ждала дочь на пороге. В руке она держала большую связку ключей.

– Что это? – спросила девочка.

– Это, – ответила Дева Мария, – ключи от тринадцати дверей на верхнем этаже. Мне предстоит надолго отлучиться, и я хочу, чтобы ты пока последила за ними.

Она протянула девочке ключи, та взяла, тихонько ахнув. Тринадцать дверей на верхнем этаже! Неужели? Ей давно не терпелось узнать, что за ними, но мать всегда отвечала отказом.

– Первые двенадцать дверей открывай на здоровье. Каждый день по одной. А последнюю в конце коридора, для нее предназначен самый маленький ключ, открывать запрещено. Понятно?

– Почему?..

– Понятно? – повторила Дева Мария, подняв бровь. – Если ослушаешься, с тобой случится страшное несчастье.

– Да, мама.

– Умница. Я на тебя надеюсь.

Только когда Дева Мария уехала, девочка сообразила, что не спросила мать, куда та собралась. Она думала о ключах. Только о них.

И больше всего о самом маленьком.

Каждый день девочка отворяла одну из двенадцати дверей, и каждый день испытывала ужасное разочарование.

Она чувствовала себя так, будто ее обманули. Ну да, комнаты были наводнены золотом, сиянием и блеском, но она же выросла в Царствии Небесном и привыкла к подобным вещам.

Еще большее разочарование она испытала при виде двенадцати стариков, по одному в каждой комнате. Они сидели в окружении толстых пыльных книг и исписывали страницу за страницей белоснежными перьями. Они были так погружены в свой труд, что даже не заметили присутствия девочки, и, громко зевнув, она захлопнула последнюю, двенадцатую, дверь, в надежде, что старик внутри от испуга опрокинет чернильницу.

Один ангел с торжественным видом поведал ей, что старики – сами апостолы, следовавшие за единственным сыном Бога-отца, и работают они не над чем-нибудь, а над продолжением…

– Скукота, – прервала девочка. – А последняя дверь?

– Открывать ее запрещено, и тебе это прекрасно известно.

– Почему запрещено?

– Потому что так велела твоя мать. – Прозвучал ответ и положил конец беседе.

Девочка не могла взять в толк, почему ей не могут сказать, что за той дверью? Прямо скажем, то, что скрывалось за двенадцатью дверями, ее не впечатлило. Что же такого особенного за последней дверью? И вообще, если отпирать ее нельзя, зачем мать оставила ей ключ?

Никакого смысла в этом не было.

Вокруг никого – она повернулась к двери в конце коридора. Такая же дверь, как и остальные.

Она была совершенно одна. Только она и дверь. И еще ключ у нее в кармане.

«Если ослушаешься, с тобой случится страшное несчастье».

В другом кармане лежала змеиная кожа. Она подняла ее в день отъезда матери. Девочке нравилось прикасаться к ней – сухой и мягкой. Проведешь по ней пальцем, она зашуршит, будто зашепчет.

– Только разок заглянуть, – прошептала кожа, – никто никогда не узнает.

Девочка закусила губу.

– Мне запрещено.

– Тогда зачем ты пришла? Разворачивайся и уходи. Забудь об этом.

– Но… у меня не получается.

– Вот именно. Так что поспеши.

Она на цыпочках подошла к двери, вставила ключик в замочную скважину и повернула. Дверь с тихим скрипом отворилась, и за ней…

Сердце замерло.

Глаза выпучились, хотя поток света, хлынувший ей навстречу, должен был заставить ее зажмуриться. Потому что там, в центре ослепительного вихря, светящегося тысячью солнц, мелькнул он. Триединый всемогущий Господь, и девочка почувствовала, как череп ее будто пошел трещинами от этого зрелища, не предназначенного для человеческого глаза. Создатель сидел к ней спиной. И она поняла, что ей повезло. Если бы она увидела его лицо… Если бы взглянула в его глаза… Она превратилась бы в пыль.

Не сознавая, что делает, девочка подняла руку и окунула палец в божественный свет. В тот же миг ее палец сделался полностью золотым, и она, обомлев, отдернула руку.

Тут представший перед нею непостижимый образ стал разворачиваться, и девочка почувствовала, как волной накатил страх. Она захлопнула дверь, заперла ее и с прыгающим в груди сердцем бросилась по коридору, пронеслась вниз по лестнице, выбежала в сад и помчалась к речке. Там она стала скрести и тереть палец, всего лишь прикоснувшийся к божественному свету.

Но как она ни старалась, золото не сходило.

Она все еще сидела у речки, когда вернулась мать. Девочка притворилась, будто не слышит, как ее зовут. А когда увидела, что мать идет к ней, захотела немедленно спрятаться. Но что толку, да и вообще… Ее никто не видел. Никто не знал, что она отперла запретную дверь, так что если она не будет показывать палец…

– Я здесь, мама, – крикнула она, подбегая. Хотела обнять мать, но не решилась. – С возвращением!

Мать тоже не обняла ее. Стояла молча. Заговорила, только когда протянула руку и попросила вернуть ключи.

Девочка отдала ключи.

– Мама, я видела апостолов! Я…

– Ты открывала тринадцатую дверь?

Девочка покачала головой. Она знала, что нельзя лгать, но знала также историю двух первых людей, созданных Богом. Они тоже нарушили запрет и были жестоко наказаны. Они, правда, сознались.

– Что ты, мама. Конечно же, нет.

Дева Мария обняла девочку и притянула к себе. Держала, крепко прижав. Только бы мама не почувствовала, как стучит ее сердце.

– Ты точно не открывала ту дверь? – прошептала мать.

– Нет.

Дева Мария разжала руки. Они стояли у края реки, и в воде виднелись их отражения, тут девочка сообразила, что в речной ряби можно различить ее золотой палец, который она прятала за спиной. Девочка быстро сунула руку в карман.

Подняла глаза и встретилась с пристальным взглядом матери, пронзавшим ее насквозь. Она никогда раньше не видела у матери такого взгляда. Такого жесткого. Такого сурового.

– Ты ослушалась и не призналась в этом.

– Н-но, мама…

Голос Девы Марии был таким же, как и взгляд. Жестким и суровым.

– Ты больше не заслуживаешь места в Царствии Небесном.

После этих слов словно земля разверзлась под девочкой. И она стала падать.

Она падала. И падала…

Она очнулась в сумрачном лесу. Глаза старых корявых деревьев пялились на нее со всех сторон из складок морщинистой коры. Солнечный свет не проникал сквозь кроны, и даже клочка неба не было видно за ними.

Она никогда не бывала здесь раньше, и все же это место что-то смутно напоминало.

Забытый ужас, пережитый в самом раннем детстве, и отдельные картинки возникали в голове, как вспышки молний.

Слезы на бородатой щеке. Рука, проводящая по ее волосам. Занесенный топор.

Ей хотелось позвать на помощь, докричаться до матери, но ни звука не слетело с ее губ. Она была нема, как деревья вокруг.

Девочка хотела бежать отсюда, но куда бы они ни направлялась, повсюду дорогу ей преграждали терновые кусты, их шипы были похожи на орлиные когти. Сквозь них невозможно было продраться.

Исцарапавшись в кровь и порвав платье, она укрылась в дупле старого дуба. Девочка беззвучно плакала во сне, еще не ведая, что этот дуб станет ее домом на долгие годы.

Летом она питалась кореньями, ягодами и пила росу с травы. Зимой кормилась орехами, которые припасала с осени, и снегом. Она наполняла дупло опавшими листьями и забиралась под них, как зверь, пережидая дождь, бурю и стужу.

Ее одежда давным-давно износилась и истлела на ней, и ей оставалось лишь прикрываться своими длинными волосами, постепенно доросшими до пят.

Сперва она чувствовала себя несчастной, как и предсказывала мать.

Но она была не единственным ребенком Девы Марии, которому выпала жестокая доля, и постепенно она перестала оплакивать свою судьбу.

Проку в этом не было. Что есть, то есть, и она такая, какая есть, и никто не в силах это изменить.

И вот однажды, когда весеннему солнышку удалось чуть пробиться сквозь кроны деревьев, лес огласили незнакомые звуки.

Визг. Вслед за ним несколько шлепающих звуков.

Она увидела, как, словно живой, зашевелился терновник, и через миг из колючего куста появился юноша. Он прокладывал себе путь мечом и за собой тащил вороного фыркающего коня.

Сначала он скользнул взглядом по девушке, она затаилась у дуба, завернувшись в свои грязные волосы, и почти слилась с корой. Потом что-то все-таки привлекло его внимание, и он повернул к ней голову.

– Что это… – прошептал юноша и вложил меч в ножны. Осторожно подошел. – Я выслеживаю здесь оленя, и что же нахожу вместо этого? Кто ты, что здесь делаешь?

Девушка показала на горло и покачала головой.

– Ты не можешь говорить?

Она снова покачала головой. И в третий раз тоже – в ответ на его вопрос, знает ли она, кто он.

– Ты не знаешь, кто я, а я не знаю, кто ты. – Он улыбнулся. – Значит, у нас уже появилось что-то общее. Не знаю, как ты здесь оказалась, но это неподходящее место для такой красивой девушки, как ты. – Он протянул руку: – Пойдешь со мной?

Девушка рассматривала его добрую улыбку и зеленые глаза, в этот раз она кивнула. Попыталась тоже улыбнуться. Она почти забыла, как улыбаются.

– Твой палец! – воскликнул он, взяв ее за руку. Он таращился на золотой палец. – Как это вышло?

Она пожала плечами, и он задержал на ней взгляд.

– Слово – серебро, а молчание – золото, – сказал юноша, подсаживая ее на коня.

Они скакали почти весь день. Он говорил, а она слушала, и сейчас этого вполне хватало ей для счастья: слышать голос другого человека.

Когда они добрались до города, он махнул рукой:

– Вон мой дом на вершине холма.

Она недоуменно посмотрела на него, и он засмеялся:

– О, я, верно, забыл рассказать тебе об этом. – Он пришпорил коня, и тот поскакал к огромному замку, венчавшему холм. – Я король.

Вышло так, как иногда выходит.

Сначала он спросил, останется ли она жить в замке.

Она кивнула.

Позже он спросил, выйдет ли она за него замуж.

Она покачала головой.

Он спросил, почему.

Знаками и жестами она объяснила, что не ровня ему.

Он возразил, что это он ей не ровня. Сказал, что любит ее, что у нее не только палец, но и сердце золотое, и единственное его желание – провести с ней остаток дней.

Он снова спросил, выйдет ли она за него замуж.

Она кивнула, думая, что нет для нее большего счастья.

Оказалось, что есть.

Через год девушка, превратившаяся теперь в королеву, родила сына. Здорового и ладного мальчика. Она приложила его к груди, и ее сердце готово было разорваться от любви. Даже на Небесах она не испытывала такого головокружительного счастья, и в душе благодарила свою мать за то, что та ее изгнала.

Видимо, делать этого не стоило.

В ту ночь королева проснулась оттого, что освещение в комнате внезапно поменялось. Она открыла глаза и на мгновение решила, что настало утро. Но за окном по-прежнему было темно, и в разрывах неба светили звезды.

У колыбели стояла фигура, от нее исходило свечение, будто она искупалась в серебряном свете луны.

Ее мать.

Прошло много лет, но Дева Мария нисколько не постарела. Не изменился и ее взгляд. Он был таким же жестким, как когда она вышвырнула дочь за ворота Царствия Небесного, и молодая королева поспешно спрятала палец под одеяло.

– Скажи правду и признайся, что ты ослушалась, – сказала мать, и королева задумалась, наблюдала ли та за ней из своей небесной обители. Ждала подходящего случая? Ее голос звучал не просто строго. Угрожающе. – Иначе я заберу с собой твое дитя.

– Нет! – вскрикнула королева, неожиданно для себя снова обретя дар речи.

Это «нет» она прокричала последним словам матери и ответила так на ее первые слова после стольких лет разлуки? Едва ли она сама успела осознать происходящее, потому что в глубине души не верила, что мать способна на такое. Не верила, что та может осуществить свою угрозу.

Дева Мария вздохнула. Достала спящего младенца из колыбели и исчезла.

«НЕТ», – снова попыталась закричать королева, заорать, но ни один звук не сорвался с губ. Голос снова пропал, и королева осела на пол в беззвучных рыданиях. Так наутро ее и нашел король.

– Где наш ребенок? – спросил он, уставившись на пустую колыбель. – Где наш сын?!

Даже если бы она могла, то не представляла, что ответить.

Мир превратился в серую бесформенную массу, в ней королева потерянно слонялась в последующие дни.

Перед глазами все время стоял ее ненаглядный сыночек.

Она все время видела, как он исчезает.

На листе бумаги она написала мужу, что не знает, что произошло. Когда она проснулась, ребенка не было. Просто… не было.

В тайне от всех она несколько раз пыталась изложить свою историю на бумаге. Рассказать правду. Но всякий раз комкала листы и бросала в камин. Ее записки напоминали бред сумасшедшего, рассказ, порожденный больным рассудком.

Муж не обвинял ее в случившемся, напротив, крепко прижимал к себе, и в его объятиях ей как-то удавалось отрешиться от потянувшихся хмурых дней.

И слухов, которые стали расползаться.

Однажды один дошел и до нее. Королева шагала по длинным галереям замка и собиралась завернуть за угол, когда услышала шепот горничной:

– Ни для кого не секрет, что король нашел супругу в чаще леса. Она жила дикаркой. Безмолвным зверем. Поговаривают, что там, среди вековых деревьев, она якшалась с темными силами. И что ослепила короля колдовскими чарами. А что до младенца… – При этом горничная еще больше понизила голос, и, казалось, было слышно, как дыбом встают волоски на руках слушателей, а служанка продолжала: – Поговаривают, что королева съела мальчика. Что она людоедка.

Горничная уверяла, что даже кое-что слышала той роковой ночью. Треск, с которым зубы крошили маленькие косточки.

Скрытая от них стеной королева сползла на пол, ей страшно хотелось закричать. Если бы только она могла кричать. Просто кричать.

Слухи достигли и ушей короля. Он их жестко подавил. Запретил распускать под страхом смертной казни, и недели не прошло, а троих уже вздернули, и они болтались на виселице.

Но проще разделаться с людьми, чем со слухами. И королева стала замечать, что король уже не так крепко обнимает ее.

Но, может, оттого, что делать это ему становится все труднее и труднее: ее живот снова начал округляться.

* * *

В этот раз королева родила девочку, прекрасную, как утренняя заря. Королева взглянула в голубые глазки, впервые открывшиеся навстречу миру, которые были как две капли воды похожи на глаза ее брата, и поостереглась почувствовать себя счастливой. Она не сомневалась, что мать следит за ней, и нанесет дочери очередной визит.

Она не ошиблась.

Самой темной и глубокой ночью появилась Дева Мария. Она стояла ровно на том же месте, что и год назад. Ее рука лежала на колыбели, в которой спал младенец.

– Повинись в своей непокорности. Скажи правду и признайся в грехе. – Дева Мария наклонилась и подняла девочку. – Ты знаешь, что иначе произойдет.

Королева не могла сомкнуть глаз, ожидая прихода матери. Теперь она шагнула к святой деве. Королеве пришла в голову одна мысль, когда она услышала, как горничная называет ее людоедкой. И на этот раз она не стала прятать свой золотой палец, сиявший в лунном свете.

– Люди судачат, что я в сговоре с темными силами, – промолвила королева. Ее голос хрипел, ведь она не пользовалась им долгие годы, но звучал убедительно. Твердо. – Говорят, я ведьма.

– Повинись!

– Только кто из нас ведьма?

– Сознайся же, детка. Скажи, что открыла дверь.

Королева в упор смотрела на мать. Направила на нее золотой палец:

– Я не открывала!

Дева Мария потрясенно глядела на дочь. Она открыла рот, но не издала ни звука. Словно сама внезапно потеряла дар речи.

А затем исчезла вместе с младенцем.

Когда наутро король нашел колыбель пустой, он в ужасе воззрился на супругу.

Вскоре ее взяли под стражу.

* * *

В тот же день королева предстала перед судом. Ей предъявили ужасающие обвинения, она же ничего не могла сказать в свое оправдание. Да и не хотела. Этим детей не вернешь.

А раз они не могут вернуться к ней, она отправится к ним.

Королеву приговорили к сожжению на костре, и, когда оглашали приговор, по ее лицу скользнула бледная улыбка.

Все быстро подготовили к казни. Пока королеву привязывали к столбу, она думала о змеиной коже в траве, о ключике, о непостижимом образе в неправдоподобном сиянии.

Языки пламени поднимались вокруг все выше, шипя и извиваясь, подобно змеям, а она в этот миг думала о своем муже. Он подарил ей такое счастье, а она отплатила ему горем, но надеялась, что однажды он узнает правду и простит ее. Но прежде всего… Е[режде всего она думала о своих детях, горячо любимых детях, которых ей не довелось узнать, но она не сомневалась, что если бы снова оказалась перед выбором, снова стояла бы перед запретной дверью, то вновь открыла бы ее и вновь стала бы отрицать свою вину, иначе никогда не познала бы эту жизнь – детей и любовь.

Вот огонь добрался до нее. Огненные языки лизали кожу, и она обугливалась, волосы загорелись, королева чувствовала запах своей потрескивающей плоти. И неизвестно, то ли от боли, то ли от ее собственного упорства, но только дар речи вернулся.

– Да, я открыла ее! – закричала она во весь голос. Королева орала, устремив взгляд в Небеса. – Я открыла ее. Ты слышишь? Я это сделала!

И в тот же миг пошел дождь. Равномерный поток, от которого языки пламени стали съеживаться, и постепенно сошли на нет. Дым взвился к небу черным плотным столбом, словно гигантский канат.

– Моя милая девочка, почему же ты раньше молчала? – спросил мягкий голос рядом с нею. Ее мать. Она держала в объятиях обоих детей и протянула их дочери. – Кто раскаивается, получает прощение.

Веревки на запястьях королевы прогорели, она дрожащими руками приняла детей, прижала к себе.

– Живи счастливо до самой смерти.

Королева даже не заметила, как исчезла Дева Мария. Она смотрела на детей. Видела только их. И думала: «Ты не поняла, мама. Я не раскаиваюсь».

Тут за пеленой густого дыма, скрывавшего ее от толпы, раздались крики:

– Вы слышали, что она сказала!

– Она призналась в своих злодействах!

– Огонь затухает! Она прибегла к колдовству!

– Факелы сюда! Несите факелы!

Секунда – и огонь заполыхал с новой силой. Тихий, почти грустный дождь был не в силах погасить его, но королева даже не пыталась взывать о помощи. Дети были с ней, с ней они будут и по другую сторону. Она была счастлива.

Все скрылось в пламени.

Свет…

* * *

Костер догорал. На пустой площади остался один король. Он долго смотрел невидящим взглядом на обугленные останки, проклиная тот день, когда в лесу ему повстречалась ведьма. Вдруг он увидел, что в пепле что-то сверкает, медленно подошел.

Наклонился и поднял золотой палец. Он был холодным. Видимо, пламя его не коснулось.

Тут король увидел еще что-то и замер.

Ноги его подкосились, король упал на колени.

– О Боже, – прошептал он. Перед ним в куче пепла лежали, нет, не один – три черепа. – О Боже.

Фея Восточной башни жила в лесу с незапамятных времен. Сумрачный лес на границе королевства простирался вдаль и вширь, и корни деревьев в том лесу достигали центра земли, а кроны подпирали небо. Самые толстые и старые стволы были в чаще, куда не проникали лучи солнца и не заходил ни один человек, если ему была дорога собственная жизнь. Там – то, в самой середине, где проходит черта между этим и тем миром, находилась древняя башня феи.

Башня эта возвышалась даже над самыми старыми елями в лесу, наблюдавшими, как люди рождаются и умирают, но для старых деревьев эта смена поколений была всего лишь мгновением. Из башни открывался обзор на все срединное королевство, отсюда фея следила за всем, что происходит.

А все происходящее было делом ее рук или чар.

Падает ли птица на землю, рождается ли новая жизнь, наживаются ли или утрачиваются состояния, засыпают ли могилу – ничто не обходилось без ее внимания или участия.

Если наверху, над самыми высокими деревьев мерцал по ночам красный огонек, каждому становилось ясно, что фея варит в восточной башне волшебное зелье, бормоча заклинания.

Давно это было…

Давно не мерцал красный огонек. Давно никто не видел фею Восточной башни. Так понемногу люди перестали вспоминать ее саму и ее колдовство и позабыли про могущество ее чар. Позабыли и король с королевой Срединного королевства, страстно желавшие иметь ребенка.

Они перепробовали все, что могли. Ходили к разным феям, знахаркам и мудрецам, отправлялись в паломнические поездки по святым местам, купались в особых источниках, принимали отвары трав, настойки и микстуры, в общем, следовали любым советам. Но все было напрасно.

Королева и король горевали, потому что больше всего на свете желали иметь ребенка. Какая участь ждет Срединное королевство, если ребенка не будет? Если королевская чета не родит наследника, который займет трон после отца, когда придет время? Может, королевство ждет раздор, несчастья и гражданская война, когда брат пойдет на брата, а сестра на сестру в борьбе за трон?

Королева и король пребывали в тоске и унынии, и совсем было отчаялись, но тут-то и произошло чудо.

Как-то раз королева пошла купаться. Из воды на берег вылез краб.

– Твое желание скоро исполнится, – объявил краб. – Твое заветное желание исполнится, и у тебя родится дочь.

Королева, конечно же, обрадовалась предсказанию, а когда вскоре поняла, что так оно и есть – она забеременела, то испытала столь неописуемую радость, что даже, и это неудивительно, не задумалась о взаимосвязи между двумя этими событиями.

Не спросила себя, что это за краб, и почему ее заветное желание вдруг наконец исполнилось по прошествии стольких лет. Не поломала голову над тем, как же все так случилось, хотя ей, как и всем, следовало бы знать, что в этом мире ничто не дается даром, крабы обычно не разговаривают, и желания сами собой не исполняются.

Королева с королем не терзались подобными вопросами, потому что были счастливы, а когда человек счастлив, он сосредоточен только на своем счастье. Они были безумно рады оттого, что их желание исполнилось. Вскоре у них родилась маленькая принцесса.

Королева с королем так хотели поделиться своим счастьем, что созвали гостей на грандиозный пир. Пригласили всех самых родовитых людей королевства. Пригласили правителей королевств и княжеств по другую сторону обширного леса. И, конечно, пригласили двенадцать фей королевства, чтобы каждая благословила новорожденное дитя.

На праздничный стол королева с королем поставили двенадцать роскошных золотых тарелок, предназначенных для двенадцати фей. Празднество было столь пышным и великолепным, что о нем еще долго шла молва. Слуги вносили блюда одно изысканнее другого. Зажаренные целиком молочные поросята, паштеты с фазанами, распустившими крылья во всем великолепии, заливные из целых карпов и, наконец, торты, которые готовили не меньше недели.

После трапезы феи вручили маленькой принцессе свои дары. Остальные гости клали на стол с подарками золотые и серебряные украшения, прекрасные камни, а феи в дар принцессе выткали чудесную жизненную нить, да такую, что можно было только мечтать.

Первая фея наградила принцессу добродетельностью, вторая – красотой, третья – мудростью. Вот дошла очередь до двенадцатой феи, и она едва успела вручить свой дар, как большие ворота распахнулись, и в замок вошла фея Восточной башни.

Умолкли голоса и смех. Все замерли, боясь даже вдохнуть.

Тринадцатая фея, стоявшая посреди зала, отличалась уродством. Лицо ее, покрытое морщинами и бороздами, походило на кору древних деревьев сумрачного леса, среди которых она обитала. Фея, маленькая и сгорбленная, смотрела на собравшихся темными, почти бездонными глазами.

Словно в их глубине таились силы, о которых никому не положено знать.

Гостей изумил и поразил ее приход, ведь все давно позабыли о волшебнице Восточной башни. Самой великой и могущественной. От нее набрали свою силу остальные феи, но никто не удосужился пригласить ее, и все потому, что она веками замкнуто жила в Восточной башне. Никто туда не заходил и оттуда не выходил.

И вот она стояла среди них.

Прошло мгновение, королева и король оправились от испуга. Они бросились лихорадочно прислуживать новой гостье и ублажать ее, но время назад не повернешь вспять.

Тело тринадцатой феи сотрясала дрожь, не от бремени лет, а от ярости и злости.

– Может, я не достойна приглашения? – промолвила фея. Голос был звучным, хоть и надтреснутым от старости. – Может, я недостаточно хороша? Недостаточно родовита для вашего младенца?

Королева и король велели слугам поставить стул и положить на него особо мягкую подушку. Они поднесли золотую тарелку и наполнили бокал. Они выкрикивали приказания направо и налево, пытаясь умилостивить фею, чтобы она простила их забывчивость.

Но фея Восточной башни не двинулась с места, лишь пристально разглядывала присутствующих своими темными глазами. Она не присела и не притронулась к еде и питью. Вместо этого фея промолвила:

– Но вы не останетесь без подарка. Я вручу самый значительный из даров, что преподнесут принцессе: когда ей исполнится пятнадцать лет, она уколется о веретено и упадет замертво.

Вздох прокатился по залу, а фея после этих слов развернулась и удалилась из зала так же внезапно, как и вошла. Она воротилась в пустой лес, в свою высокую башню.

А во дворце королева с королем в рыданиях и воплях, стенаниях и причитаниях изливали свою боль, горе и тоску. Они схватили ничего не ведающую дочь, принялись обнимать ее, поливая слезами, и тут вперед вышла двенадцатая фея.

– Я еще не вручила свой подарок, – промолвила она и взглянула на мертвенно-бледных родителей с дочерью на руках. – Я не могу отменить заклинание, как бы мне ни хотелось, – продолжила фея. – Волшебница Восточной башни обладает силой, большей, чем у нас вместе взятых, да и нельзя просто взять и поменять свою судьбу. Но все же кое-что я могу сделать. И потому говорю: принцесса уколется о веретено, когда ей исполнится пятнадцать лет. Но она не упадет замертво. Вместе со всеми обитателями дворца она заснет на сто лет.

Король и королева взглянули на двенадцатую фею, и слезы снова полились у них из глаз. Повсюду в парадном зале раздавались всхлипы и шмыганье носом, ведь смерть и есть долгий сон, так в чем же разница между первым и вторым?

Их дитя заколдовали.

Время шло, и маленькая принцесса росла, становясь красивее, разумнее и милее день ото дня. Все веретена в Срединном королевстве были уничтожены, и король приказал, чтобы никто не смел использовать веретено либо хранить его.

Со временем люди забыли об ужасной судьбе, уготованной принцессе. Каждый год она являла миру одну из тех благословенных черт, которыми ее одарили феи, и принцессу все любили. И прежде всего ее родители, в них все еще жила благодарность за то, что у них появилась дочь.

Но сбываются не только благословения, но еще и проклятия.

И однажды случилось то, что должно было случиться, принцессе как раз минуло пятнадцать лет, а королевская чета была в отъезде.

Поначалу родители ни на миг не спускали с дочери глаз. Король с королевой следили за ней и были настороже всегда и везде. Но проходит время, и, если не случается ничего дурного, теряешь бдительность. К тому же король и королева понимали, что принцесса становится такой взрослой, что им нет нужды все время держать ее под неусыпным надзором. Принцесса делала все, о чем ее просили, и вообще превратилась в разумную и смышленую девочку, как и пророчили феи.

Как-то раз принцесса в одиночку расхаживала по огромному замку, переходя из зала в зал. Король и королева предупреждали дочь, чтобы она ходила только по знакомым местам, но когда ни отец, ни мать, ни придворная дама не следовали за ней по пятам, она обследовала замок от подвала до чердака.

Она разглядывала все то, что прежде ей видеть не доводилось, трогала все то, чего раньше не касались ее руки, и наконец оказалась возле старой и узкой лестницы, ведущей к самой древней замковой башне.

Сюда принцесса никогда прежде не заходила. И тут ее наверняка ждет что-то интересное.

Девочка стала подниматься по узким каменным ступенькам, за долгие годы они истерлись и покосились. Чем выше она поднималась, тем уже становилась лестница. Дойдя до верха, она уперлась в старую покосившуюся деревянную дверцу с торчавшим в ней желтым ключом.

Принцесса повернула ключ, дверь тотчас распахнулась, и девочка вошла в маленькую комнату под самой крышей старой башни.

И оказалась не одна.

В комнатке сидела женщина с веретеном и пряла нить. Она сидела на стуле, таком же старом и шатком, как она сама. Лицо женщины, изрезанное морщинами и бороздами, говорило об ее почтенном возрасте, темные глаза казались бездонными, как самая глубокая ночь.

– Неужели ко мне гостья? – произнесла женщина надтреснутым голосом, не утратившим, несмотря на возраст, своей звучности. – Это так чудесно, подойди-ка поближе. Последний раз меня навещали ужасно давно.

И принцесса подошла поближе, с любопытством разглядывая старуху.

Могло показаться странным, что старуха сидела тут со своим веретеном, ведь король приказал уничтожить их все. Мало того, она сидела в его собственном замке.

Возможно, причина была в том, что эта комнатка находилась в самой заброшенной части замка, в башне, построенной во времена, когда короли еще не жили в нем, и в его стенах был разбойничий вертеп, отсюда бандиты нападали на местных жителей и грабили их. В эту башню давно никто не поднимался, потому что в стенах появились бреши, из-за них тут гулял ветер и дождь попадал внутрь, а крыша грозила обрушиться кому-нибудь на голову.

И, наверное, не стоило удивляться, что в этой самой башне жила старуха, про которую все давно позабыли, а она никогда не слышала ни о каком проклятии, и потому сидела с веретеном и пряла пряжу, словно не было на свете занятия более обыкновенного.

Вернее, так оно и было на самом деле.

А может, все неслучайно. Может, изначально было предначертано, что принцесса окажется именно в этой комнате. Ведь никто не знает, какую нить сплетает судьба, в какие сети нам суждено попасть.

Но сейчас здесь сидела старуха и пряла пряжу из шерсти, и принцесса с любопытством смотрела на веретено, которое жужжало, подпрыгивало и вертелось у той в руках.

Принцессе никогда не доводилось видеть ничего подобного, потому что вот уже как пятнадцать лет никто в Срединном королевстве не осмеливался пользоваться веретеном.

– Можно мне попробовать? – попросила принцесса. – Может, и я смогу заставить эту штуку танцевать.

Когда она смотрела на старуху, ей каждый раз казалось, что она встречалась с той прежде. Когда-то очень давно. Тут старуха снова заговорила, и сомнения рассеялись принцесса была уверена, что никогда раньше не слышала этот голос.

– Уж поверь мне, деточка, – ответила старуха. – Оно будет танцевать для тебя, сколько пожелаешь.

Веретену не пришлось танцевать, потому что стоило старухе протянуть его принцессе, случилось то, что должно было случиться.

Принцесса укололась, предсказание сбылось. Один легкий укол, и голова у принцессы закружилась.

Комната завертелась перед глазами… Старуха…. Бездонные глаза… Морщинистое лицо…

Все плыло, словно не веретено, а она сама прядет, подпрыгивает и весело танцует.

А потом принцесса упала на пол.

Она падала и падала… А потом надвинулся густой мрак и жужжание смолкло.

Принцесса заснула глубоким сном, и никому было не под силу разбудить ее.

Но не одна она. Король с королевой, едва вернувшись домой, заснули во внутреннем дворе перед замком вместе со свитой.

И лошади в конюшнях, и голуби под крышей.

Сон оборвал звонкий лай собак и жужжание ленивых мух между окон.

Все заснули беспробудным сном. Заснули, и все погрузилось в тишину и мрак.

Потух даже огонь в каминах, и жаркое перестало шипеть на сковороде, а повар, собиравшийся дать подзатыльник поваренку, застыл с занесенной рукой.

И девушка, ощипывающая курицу, и садовник в парке, и солдаты на страже, и виночерпий, и старушки с вязаньем, и каждая живая душа в замке – все заснули глубоким беспробудным сном.

Никто в замке не избежал чар, которые наслала на принцессу фея Восточной башни.

* * *

Прошло немного времени, и высокие заросли терновника окружили замок. Невероятно быстро тонкие ветки оплели стену и заполонили внутренний двор. Заросли становились все гуще и гуще, все выше и выше, и вскоре каждый камень огромного замка оказался увит терновником.

Стена терновника – густая и высокая – скрыла весь замок, виднелся лишь шпиль старой башни, да и то только издали.

То, что исчезает из виду, со временем выпадает и из людской памяти, но историю про бедняжку Спящую красавицу старые люди по-прежнему пересказывали. Они сидели у очагов, раскачиваясь взад-вперед, и сказывали сказки всем, кто присаживался у их ног и готов был слушать.

Среди слушателей были принцы, и герои, и отчаянные солдаты, они отправлялись узнать, правдива ли история, может, в самом деле, где-то спит заколдованная принцесса. И всех до единого постигла страшная участь.

Казалось, кусты терновника защищали старый замок. Цеплялись за каждого, кто пытался пробиться сквозь их строй, шипы, словно руки, крепко держали каждого героя и каждого принца и выдавливали из них жизнь.

Чем больше те пытались вырваться, тем сильнее впивались шипы, тем глубже затягивали их в заросли.

И вот им уже было не выбраться.

История Спящей красавицы обошла все королевство, ее пересказывали долгие годы, а потом никто уже не помнил, на самом ли деле она произошла или то всего лишь еще одна сказка со скучным концом, которую мамы и бабушки, папы и дедушки рассказывают в назидание детям. Чтобы те запомнили, что нужно всегда слушаться взрослых.

Так продолжалось до тех пор, пока один молодой принц не приехал в Срединное королевство на охоту. Целый день с самого восхода солнца он и его свита провели верхом, и в конце этого долгого дня они отправились в трактир. Наевшись досыта и попробовав местное пиво, которое всем пришлось по вкусу, принц принялся расспрашивать одного старика о замке, который он издали заметил в лесу.

– Это просто развалины, – ответил старик. – Там ты найдешь разве что неупокоенных духов и призраков. Лучше бы тебе отыскать в лесу другие места для охоты, если хочешь привезти домой еще одного кабана.

– А ты не путаешь, старик? – спросил принц. – Бабушка рассказывала мне совсем другую историю о заколдованном замке и принцессе, которой суждено спать сто лет. Может, ты ее не слышал?

– Отчего ж, мне прекрасно известна эта история, – возразил старик.

– И с тех пор прошло ровно сто лет, не так ли? – продолжал принц.

– Так, ровно сто лет, – подтвердил старик.

– Что ж отговариваешь наведаться туда? – снова спросил принц.

Старик схватил его за руку.

– Потому что там слишком опасно, – объяснил он. – Смельчаки вроде тебя без счета пытались добраться до принцессы, да только никто из них не вернулся. Если история про Спящую красавицу не выдумка, то она – кошмар. И держаться от замка следует подальше.

Но принц был молод, а любой молодой человек считает себя неуязвимым.

– Мой меч остер, а я отважен, – возразил юноша.

С этими словами принц обвел взглядом зал трактира, он говорил громко и не сомневался, что все сидящие вокруг посетители слышали, какой он храбрый, хотя, может, последняя пара кружек пива была лишней, и хмель вкупе с воодушевлением от удачной охоты ударил ему в голову.

Старик только покачал головой на хвастливые речи принца.

– Не стоит оно твоей жизни, – произнес он. – У тебя острый меч, но он быстро затупится о шипы, а сам ты повиснешь на них пугалом среди прочих "смельчаков".

– Да ты и впрямь веселый собеседник! – отозвался принц.

Он громко рассмеялся, заказал еще пива и вернулся к своим спутникам, а старик все качал головой. Он надеялся, что принц, проснувшись наутро с тяжелым похмельем, позабудет о своих намерениях.

* * *

Но юный принц ни о чем не забыл. Напротив, ему всю ночь снилась одна только Спящая красавица, и лишь наступило утро, он тронулся в путь.

Свиту принц оставил в трактире, и потому меч был его единственным спутником. Обширный лес, со временем поднявшийся вокруг заброшенного замка, выглядел темным и мрачным. Принцу он показался древним и недобрым. Но как только его конь вступил в чащу, принц заметил меж деревьев тропинку, которая привела его прямо к старому замку.

Принц спешился и подошел поближе.

Взору его предстало жуткое зрелище. Как и предсказывал тот старик.

Скелеты и полностью или полуистлевшие трупы висели на шипах и ветках куда ни глянь. На одних все еще были доспехи, другие сжимали луки и двуручные мечи. Но никого не защитило ни оружие, ни броня.

Все они пытались пробраться сквозь терновник.

Все до единого боролись за свою жизнь, и все до единого потерпели поражение.

Но принц не позволил страху взять верх. Он выхватил меч и, подойдя вплотную к кустам, занес руку собираясь прорубать себе дорогу, но тут терновник будто сам собой расступился, пропуская его внутрь.

Принц шел сквозь густые заросли, но терновые ветви даже не касались его. Когда же он оглянулся, то увидел, что терновник снова сомкнулся, словно прохода никогда и не было.

В конце концов, принц дошел до замка.

– Есть кто живой? – прокричал он.

Разумеется, никто, не отозвался. Стояла тишина, и нарушал ее только сам принц.

Своим прерывистым дыханием. Скрипом ворот. Шагами через двор. Повсюду царило безмолвие.

Гнетущее безмолвие, таким же гнетущим и странно застывшим было и само место, в котором он оказался.

Принц бродил в тишине, но не в одиночестве. Во дворе лежали королева с королем. В конюшне он увидел мальчика, который, видимо, уснул, когда чистил коня. Возле погреба – слугу с бочонком вина.

Никто из них не подавал признаков жизни.

Все казались мертвыми.

Словно случилось что-то страшное, и от этого все застыли в том положении, в котором были застигнуты.

Словно кто-то вмиг заморозил их.

Принц бродил по огромному замку, переходя из зала в зал, и повсюду встречал тлен и запустение, а еще придворных и слуг, лежавших, как мертвые.

Наконец он обошел весь замок, и осталась только старая башня, шпиль которой все так же возвышался над терновыми зарослями. Этот шпиль он и заметил издали.

Принц взглянул на узкую лестницу, на давно истертые ступени, такие покосившиеся, что по ним с трудом можно было подняться, на стены, потрескавшиеся и обвалившиеся, и решил, что нечего там искать.

И все же пошел наверх.

Он поднялся по лестнице и открыл деревянную дверь с торчавшим в ней желтым ключом. На полу прямо у своих ног увидел Спящую красавицу. Казалось, она только что погрузилась в спокойный сон.

Принц упал на колени, он глядел на прекрасную девушку, лежавшую перед ним, и думал о том, что все оказалось правдой. Значит, древние предания о заколдованном замке и спящей принцессе не вымысел.

Тут принц стал оплакивать страшную судьбу, постигшую эту девушку, нагнулся и поцеловал ее. Где уж ему было удержаться, ведь это было предначертано.

И принцесса очнулась.

Спящая красавица впервые за сотню лет открыла глаза, вместе с ней во дворе замка проснулись король с королевой, и весь двор, и лошади, и собаки, и голуби под крышей, и рыбы во рву, который окружал замок.

Даже огонь снова разгорелся, и жаркое зашипело на сковороде, мухи зажужжали, и поваренок получил надолго отложенный подзатыльник, и девушка снова принялась ощипывать курицу, как ни в чем не бывало, словно и не было этого столетнего сна.

Одна Спящая красавица в недоумении смотрела на принца, что стоял на коленях подле нее. Принц заглянул ей в глаза.

– Отчего у тебя на лице тревога? – спросил принц.

– Я спала, и мне снились тревожные сны, – ответила принцесса.

Она потянулась и оглядела комнату, словно не помнила, как здесь оказалась. А вот принца она помнила. Он был в ее снах.

– Мне снилось, что произошло что-то жуткое, – продолжила принцесса. – А ты пришел и спас меня. Мы влюбились, поженились и родили двоих детей. Девочку по имени Утро и мальчика по имени День. Но твоя мать оказалась злой волшебницей. Ее заветным желанием было сожрать обоих, потому что только человечина могла утолить ее ненасытный голод. Однажды она велела придворному повару убить Утро и приготовить на ужин. Повар пребывал в тоске, ведь он, как и все, любил наших детей, но он знал, сколь опасно перечить волшебнице. И…

– Это всего лишь дурной сон, – перебил принц.

Он заключал Спящую красавицу в объятия и помог подняться.

– Ты проспала сто лет, поэтому неудивительно, что ты видела тревожные сны.

– Думаешь, причина в этом? – спросила принцесса.

– Без сомнения, – заверил принц. – Моя мать вовсе не злая фея, и тебе ничто не угрожает.

Потом принц и Спящая Красавица спустились по узкой лестнице в замок. Все очнулись ото сна, и в каждом зале звучали голоса и смех после ста лет вынужденной тишины.

Настал срок, и принц с принцессой поженились, и у них родилось двое детей, сон Спящей красавицы сбылся. А фея Восточной башни давным-давно удалилась в свой безлюдный и мрачный лес, и никто не сомневался, что впредь она не покажется. Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не заметил красный огонек, замерцавший в таинственной древней башне в обширном лесу на границе Срединного королевства…