Гаотона трепетно провел пальцами по поверхности плотного холста, изучая одно из величайших произведений искусства, что ему доводилось видеть. К сожалению, оно было поддельным.

– Эта женщина безмерно опасна, – зашипели голоса за спиной. – Она очевидный источник скверны.

Глаза Гаотоны были уже не те, что в молодости. И потому он наклонил картину так, чтобы ее получше осветило оранжево-красное пламя, полыхающее в камине. Гаотона прищурился и в очередной раз вгляделся в картину.

«Какая точность! – размышлял он, изучая мазки, осязая слои густых масляных красок. – Ни дать ни взять – подлинник!»

Если бы не умудренные опытом эксперты, у которых дотошный анализ картины тоже занял не один день, он бы нипочем не разглядел, что цветок расположен пусть и самую малость, но все же не на своем месте. А ломтик луны слегка приближен к горизонту.

– Она поддельщица – и, несомненно, искуснейшая из всех ныне живущих, – не унимались голоса за спиной.

Голоса принадлежали товарищам Гаотоны, арбитрам, самым влиятельным чиновникам империи.

– Она известна на всю империю. Ее необходимо казнить в назидание другим.

– Нет, – резким, гнусавым голосом возразила Фрава, верховный арбитр. – Она нам еще послужит. Это ценное орудие. Ее таланты станут для нас истинным спасением.

«Интересно, а зачем такой великой искуснице опускаться до подделок? – думал Гаотона. – С ее-то мастерством можно творить, созидать, а она… Странно, очень странно. Необходимо с этим разобраться».

– Да, – продолжала Фрава, – эта женщина – воровка, и ее искусство отвратительно. Но я-то с ней справлюсь. А ее таланты помогут нам выбраться из ситуации, в которой мы все оказались.

Среди арбитров пробежал едва слышный ропот. Женщина, о которой шла речь, Ван Шай-Лу, была больше чем обычной мошенницей. Гораздо больше. Она умела изменять природу самой реальности. Это вызывало очередной вопрос. Зачем бы ей утруждаться, учиться рисовать? Разве обычное искусство не покажется скучным в сравнении с ее таинственными талантами?

«Вопросы, вопросы. Столько вопросов, на которые еще нет ответов».

Сидя в кресле, Гаотона обвел взглядом коллег, сгрудившихся вокруг стола Фравы, как кучка заговорщиков. Их длинные цветные мантии переливались в ярком свете камина.

– Фрава права, – заявил Гаотона.

Другие арбитры оглянулись на него. Их хмурые лица говорили, что им нет дела до его слов, однако позы подразумевали совсем иное. Сегодня ему редко выказывали уважение открыто, но о его заслугах помнили.

– Приведите поддельщицу, – велел Гаотона, поднимаясь. – Будет небезынтересно ее послушать. Подозреваю, что справиться с ней окажется сложнее, чем предполагает Фрава. Но выбирать нам не из чего: либо мы положимся на таланты этой женщины, либо навеки попрощаемся с властью над империей.

Ропот стих.

Фрава и Гаотона в кои-то веки пришли к согласию. Шутка ли – вовлечь в сокровенные дела самих арбитров поддельщицу!

Один за другим трое сомневавшихся арбитров пусть и с неохотой, но все же кивнули.

– Значит, быть посему, – вполголоса заключила Фрава.

Шай ковырнула ногтем очередной каменный блок. Камень слегка поддался. Она растерла пальцами полученную пыль.

Так и есть. Известняк! Не самый лучший выбор материала при строительстве темницы, но стена, разумеется, сложена из него не целиком. В кладке среди блоков, вытесанных из камней различных пород, такой обнаружился лишь один-единственный.

Шай улыбнулась. Известняк. Этот ничем не приметный блок легко не заметить. И если она права, ей удалось распознать все сорок четыре породы, примененные при сооружении каменной стены ямы-камеры, в которую ее заточили.

Она присела рядом с кроватью и стала выводить на деревянной ножке письмена, для чего использовала вилку, на которой предварительно отогнула в сторону все зубцы, кроме одного. Досадно, что у нее не осталось очков – приходилось постоянно щуриться.

Подделка требовала определенных условий, и необходимо было знать прошлое всякого предмета, его природу.

Шай была почти готова. Трепещущее пламя свечи вдруг выхватило соседние царапины, которыми она отмечала дни в заточении, и настроение мгновенно испортилось.

«Время поджимает», – подумала Шай.

По ее подсчетам получалось, что публичная казнь состоится уже завтра!

Один день… Всего один день! Нервы натянуты, точно струны. Один день на то, чтобы создать печать души и сбежать. Но у нее нет камня души, а вместо инструментов резчика – жалкая вилка.

«Ночи! Ну и влипла же я!»

Очевидно было, что строители тюрьмы расстарались: сложили стены из камней разных пород. Мало того, камни даже одинаковых пород, судя по всему, специально доставляли из разных каменоломен, а следовательно, каждый обладал собственным прошлым. Подделать всю кладку, опираясь лишь на поверхностные знания, которыми располагала Шай, – гиблое дело. Но даже если ей вдруг ниспосланным с небес чудом удастся произвести трансформацию стен, ее наверняка поджидают ловушки, предусмотрительно устроенные зодчими.

«Нет, с помощью бестолковой деревяшки и согнутой вилки из застенка не выбраться, – с неохотой призналась себе Шай. – Необходимо воспользоваться чем-то иным».

Закончив с письменами, она поймала себя на том, что тупо смотрит на согнутый зуб вилки. Отломив его, Шай начала вырезать на деревянном держале – пыталась сделать грубую печать души.

«Нет, Шай, так ты отсюда не выберешься, – мысленно проговорила она. – Нужно найти другой способ».

Шестой день кряду она искала этот другой способ. Пыталась разговорить и даже подкупить надзирателей – любые сведения о природе ее узилища были ценны. Увы, ей так и не удалось ничего узнать.

Раздумья прервал скрип двери – в подземелье кто-то вошел.

Шай, быстро спрятав держало вилки сзади за поясом, вскочила на ноги.

«Неужели казнь перенесли и это случится сегодня?»

По подземелью, отдаваясь от стен гулким эхом, прокатился звук шагов. Шай задрала голову и прищурилась, силясь разглядеть через решетчатый люк пришедших. Четверо надзирателей, а с ними незнакомый мужчина – длиннолицый и длиннопалый. Представитель расы Великих, которая правит империей. На нем сине-зеленое одеяние – признак низшего ранга. Он выдержал экзамен на получение чина, но по служебной лестнице еще не продвинулся.

Шай напряглась в ожидании.

Великий слегка наклонился и посмотрел на нее через решетку. Выдержал паузу, а затем сделал повелительный жест стражам.

– С тобой, поддельщица, желают говорить арбитры, – изрек он.

Стражники сноровисто откинули в сторону люк. Шай поспешно отошла в сторону, и к ее ногам спустилась лестница. Терзаемая сомнениями, Шай стала взбираться.

«Если бы я решила кого-то казнить раньше срока, – размышляла она, – то обманула бы беднягу, чтобы он без принуждения вылез из ямы».

Но ее не заковали в цепи, прежде чем вывели из подземелья.

Осматриваясь по пути, Шай через некоторое время заключила, что ее действительно ведут в покои арбитров.

Шай внутренне подобралась. Итак, новое испытание. Смеет ли она надеяться, что выпадет еще один шанс? Разумеется, ей вообще не следовало попадаться, но что случилось, то случилось. А подставил ее не кто иной, как придворный шут. Воспользовался ее доверием и вероломно обманул.

Каков же хитрец! Стянул подделку имперского Лунного скипетра, подменил ею оригинал и был таков.

Дядя Вон всегда учил, что в жизни обязательно найдется кто-то изворотливее, хитрее тебя. Пускай ты даже самая-пресамая, но рано или поздно все равно тебя надуют.

Шуту она проиграла. Но теперь непременно выиграет – конечно, при условии, что прекратит сокрушаться из-за поражения и поставит себе целью воспользоваться шансом. В этот раз ставка – не богатство, а жизнь! Ее собственная жизнь!

Стражники были Бойцами, поскольку именно так их нарекли Великие. Когда-то Бойцы именовали себя мулла’дилями, но их народ так давно слился с империей, что первоначальное название почти позабылось. Были они гибкими и жилистыми; кожа бледная, волосы – темные, как у Шай, но, в отличие от ее волос, не прямые, а кудрявые. К тому же все они отличались немалым ростом. Шай же принадлежала к народу майпонцев, представители которого завидным ростом никогда не славились, и не чувствовать себя здесь карликом удавалось лишь ценой немалых усилий.

– Эй, ты! – выкрикнула она, обращаясь к самому рослому Бойцу, возглавлявшему группу стражей. – Я тебя узнала!

Моложавый капитан носил столь изысканную прическу, что нечасто надевал шлем. Бойцы были в фаворе у Великих, а потому некоторые из них росли в чинах. Такое продвижение в иерархии у них называлось Возвышением. А этот, судя по виду, принадлежал к числу рьяных. Его броня была начищена до блеска, и он, несомненно, верил, что создан для важных свершений.

– Конь, – продолжала Шай. – Ты перебросил меня через его спину, когда я попалась. Отменный конь у тебя. Рослый, белоснежный, гуришской породы. А ты, как я погляжу, отменный знаток лошадей.

Боец глядел по-прежнему прямо перед собой.

– Женщина, убивая тебя, я получу удовольствие, – тихо, но отчетливо прошептал он.

«А тут красиво», – решила Шай.

Они вошли в императорское крыло дворца. Каменная кладка была изумительна – копировала древний ламиойский стиль, а возвышающиеся повсюду мраморные колонны скульпторы покрыли искуснейшими барельефами. Расставленные между колоннами громадные чаши тоже были сделаны в подражание ламиойским.

Шай вспомнила, что у власти сейчас члены фракции «Наследие», из чего следует, что и сам император – из «Наследия». В эту фракцию входят пять арбитров, которые на деле и управляют империей. В особом почете у членов группировки древние культуры, поэтому часть императорского крыла построена в старинном стиле. Шай не сомневалась, что в «древних» чашах лежат оттиски печати души, благодаря которым эти имитации неотличимы от подлинников.

Да, Великие называли ремесло Шай скверной, но незаконным у этого ремесла был только один аспект: подделывание человека. Подделывание же неодушевленных предметов допускалось и даже поощрялось, при условии надлежащего надзора за этим промыслом.

Опрокинь такую чашу, вынь из нее печать души, и утонченное произведение искусства превратится в неказистую посудину.

Бойцы подвели Шай к инкрустированной золотом двери. Когда та отворилась, на обратной стороне внизу Шай заметила печать души, что придавала двери вид величественной реликвии из далекого прошлого.

И вот Шай в уютной комнате с потрескивающим очагом, толстыми коврами и мебелью мореного дерева.

«Интерьер охотничьего домика, пятый век», – подумала Шай.

Внутри дожидались все пять арбитров, членов фракции «Наследие». Трое из них – мужчина и две женщины – сидели у камина на стульях с высокими спинками, а еще одна женщина – за столом напротив двери. Фрава, верховный арбитр, влиятельнейшая фигура в империи, чей авторитет уступал разве что авторитету императора Ашравана. Ее тога блистала золотом, а седеющие волосы были заплетены в косу, в которую искусно вплели красные и золотые ленты. Надзирала Фрава за весьма и весьма многим, в том числе единолично и за Имперской галереей, обчистить которую Шай намеревалась совсем недавно.

Перед столом, за которым сидела Фрава, стоял Гаотона. Похоже, эти двое что-то горячо обсуждали, но теперь повисла пауза. Гаотона стоял выпрямившись и заложив руки за спину – поза задумчивости. Среди коллег-арбитров он был самым старшим, но, по слухам, наименее влиятельным – император лишил его своего расположения.

С появлением Шай оба пристально оглядели ее, как будто она была кошкой, опрокинувшей дорогую фарфоровую вазу. Шай же отчаянно старалась не щуриться – очков-то нет, а нужно казаться сильной.

– Ван Шай-Лу, – заговорила Фрава, взяв со стола лист бумаги, – список предъявляемых тебе обвинений впечатляет…

«В какую игру играет эта женщина? Ей явно что-то нужно от меня, – решила Шай. – Иначе бы меня сюда не привели. Похоже, это он и есть, мой шанс!»

– Ты выдавала себя за женщину благородного происхождения, – продолжала Фрава. – Подделав собственную душу, проникла в Имперскую галерею с намерением похитить Лунный скипетр. Неужели верила, что мы не отличим твою убогую фальшивку от столь важного достояния империи?

«А ведь и впрямь не отличили, – мысленно ответила ей Шай. – Ведь шут сбежал-таки с оригиналом». – Мысль о том, что в галерее на почетном месте для настоящего Лунного скипетра сияет ее подделка, доставляла Шай превеликое удовольствие.

– И вот еще это. – Фрава щелкнула пальцами, и Боец что-то притащил из глубины комнаты.

Полотно. Стражник положил его на стол. Шедевр, написанный мастером Хан Шу-Ксеном. «Лилия в весеннем пруду».

– Узнаешь? Нашли в твоей комнате в таверне. Имитация одной из самых знаменитых картин в империи. Оригинал находится в моей собственности. Мы передали ее нашим экспертам, и они оценили твою подделку как в лучшем случае любительскую.

Шай встретилась взглядом с Фравой. Та на несколько секунд замолкла.

– Не расскажешь ли, для чего ее сотворила? – продолжила она затем. – Собиралась подменить и утащить оригинал прямо из моего кабинета в галерее? Но зачем тебе картина, если ты намеревалась убежать с Лунным скипетром? Жадность одолела?

– Дядя Вон учил меня иметь на всякий случай запасной план, – ответила Шай. – А окажется скипетр там в нужное время или нет, мне было неведомо.

– Ах, вот оно как… – почти с материнской интонацией произнесла Фрава, хотя в действительности испытывала отвращение вперемешку с брезгливой снисходительностью. – Ты просила, чтобы в рассмотрении твоего дела участвовал арбитр. Многие преступники упрашивают о том же… И мне захотелось откликнуться на твою просьбу. Прежде всего интересно было узнать, зачем ты подделала картину. Неразумное дитя, неужели всерьез надеялась, что тебя оправдают и затем восвояси отпустят? С твоими-то грехами? Неразумное дитя, ты вряд ли представляешь себе, насколько плачевно твое положение. Наше милосердие вовсе не безгранично.

Шай мельком взглянула на сидящих у камина арбитров. Казалось, им до нее и дела нет, однако друг с другом они не общались даже шепотом.

«Что-то важное происходит, – сделала вывод Шай. – И это что-то их чрезвычайно беспокоит».

Гаотона стоял молча, его лицо не выражало эмоций. Фрава же взирала на Шай, как сердитый родитель на отбившегося от рук отпрыска; она специально сделала длительную многозначительную паузу. Не иначе, надеялась, что Шай поверит в недосказанное верховным арбитром. Поверит в возможное освобождение, станет в дальнейшем мягкой, податливой и согласится на все, что ей предложат.

«Значит, шанс действительно есть…»

Из чего следует: пора брать дело в свои руки.

– Так вам от меня что-то нужно? – нарушила затянувшееся молчание Шай. – Давайте обсудим ваше предложение. И мою оплату.

– Оплату?! – вознегодовала Фрава. – Девочка, ты что, позабыла? Тебя завтра казнят! Если нам что-то от тебя и нужно, то оплатой послужит только твоя никчемная жизнь.

– Моя жизнь и так моя, – заявила Шай. – И последние дни этого не меняют.

– Неужели? – сказала Фрава. – Тебя заперли в тюрьме для поддельщиков; эти стены сложены из камней тридцати разных пород.

– Сорока четырех, – уточнила Шай.

Гаотона удивленно приподнял бровь.

«Ночи! Хорошо хоть с этим угадала…»

Шай взглянула на Гаотону:

– Вы что же, взаправду полагали, что я под собственным носом песчаника не разгляжу? Забыли, что я поддельщица? Мы знакомимся с породами камней еще на первом году обучения. Этот камень явно привезен с карьера Лайо.

Фрава едва заметно улыбнулась, затем приоткрыла рот, но так ничего и не сказала.

– И да, мне прекрасно известно, что позади камней есть еще и металлические пластины из ралкалеста, неподделываемого металла, – продолжала Шай исключительно по наитию. – Стена – это головоломка, чтобы потянуть время. В самом деле, вы же не стали бы строить камеру из камней вроде известняка, хотя бы на тот случай, что заключенный откажется от идеи насчет подделки и просто попробует проковырять себе путь на свободу. Вы построили стену, но для надежности проложили за ней пластины ралкалеста, чтобы отрезать пути к бегству.

Фрава поджала губы.

– Правда, ралкалест для ваших целей тоже не идеален, – продолжила Шай. – Это слабый металл, и пластины из него получаются довольно нестойкие. Вы слышали что-нибудь об антраците?

Фрава нахмурила брови.

– Это камень, который горит, – ответил Гаотона.

– А вы мне дали свечу, – произнесла Шай и, вытащив из-за пояса за спиной грубую деревяшку – печать души, швырнула ее на стол. – Мне только и оставалось, что подделать стену и убедить камни, что они антрацитовые. Потом я подожгла бы их, и жар расплавил бы ваши пластины.

Шай демонстративно уселась на стул и откинулась на спинку. Позади тихо зарычал стражник. Фрава сжала губы в тончайшую линию, но приказа не отдала. Шай позволила себе расслабиться, глубоко вздохнула и беззвучно вознесла благодарность Неизвестному богу.

Ночи! Арбитры верят всей ее болтовне, а она-то опасалась, что среди них окажется кто-то, мало-мальски разбирающийся в подделках.

– Я намеревалась бежать этой ночью, – продолжила Шай. – Подозреваю, что если вы обратились к такой закоренелой преступнице, то проблема у вас действительно серьезная. Теперь переходим к вопросу оплаты.

– Я все еще могу тебя казнить, – напомнила Фрава. – Прямо сейчас. И прямо здесь.

– Но вы ведь не сделаете этого, верно?

Фрава стиснула зубы.

– Я же говорил, что она тот еще орешек, – обратился Гаотона к Фраве.

Шай уже заметила, что произвела на него впечатление. Но его глаза… В них будто промелькнуло сожаление! Сожаление ли? Прочитать что-либо во взоре старика было не легче, чем книгу на сворданском языке.

Фрава сделала жест пальцем. Появился слуга, неся в руках небольшой продолговатый предмет, обернутый куском ткани.

Шай невольно затаила дыхание.

Слуга поставил принесенное на стол и развернул ткань. Под ней оказалась шкатулка, при виде которой у Шай подпрыгнуло сердце.

Слуга пощелкал запорами и откинул крышку. Внутри шкатулка была обита мягкой материей, в небольших выемках хранились пять печатей души. Печати представляли собой каменные цилиндры размером с большой палец на руке взрослого мужчины. Сверху лежала книжица в кожаном переплете, затертом от долгого и регулярного использования. От нее исходил слабый, но до одури знакомый Шай запах.

Печати в коробке были клеймами сущности! Сильнейшими среди всех печатей души. Они работали непосредственно с личностью и были способны на короткое время переписать характер человека, его биографию, его душу. Каждая печать требовала кропотливой настройки на конкретного человека, и все пять в коробочке были настроены на Шай.

– Пять печатей, способных переписать душу, – продолжала Фрава. – Каждая из них незаконна и являет собой воплощение скверны. Вечером их бы уничтожили, и, если бы ты убежала сегодня, не видеть тебе этих печатей как своих ушей. А сколько времени уходит на то, чтобы создать хотя бы одну такую?

– Годы… – едва слышно прошептала Шай.

Копий у нее нет, а хранить все необходимые заметки и рисунки, пусть даже в самых надежных тайниках, непозволительно опасно. Ведь любой завладевший ими сможет покопаться в ее душе и все про нее узнать. Оттого-то Шай всегда держала их при себе, но теперь попалась, и их отобрали.

– Вот их-то мы тебе и предлагаем за работу, – произнесла Фрава с таким брезгливым выражением лица, будто перед ней поставили тарелку со смесью слизи и зловонного гнилого мяса.

– Согласна.

Фрава кивнула. Слуга захлопнул коробочку.

– А теперь я покажу то, к чему тебе предстоит приложить все усилия и все способности.

На следующий день в дверь Шай, помывшейся, вдоволь наевшейся и впервые со дня заключения хорошо отдохнувшей, постучались.

Комнатенку ей выделили крошечную и, несомненно, самую мрачную во всем дворце. Рама единственного окна была перекошена, а стены изобиловали трещинами. Кроме того, здесь отчетливо пахло плесенью. Если Шай правильно помнила планировку огромного дворца, то ее жилище находилось в безлюдном крыле, большинство помещений которого использовалось в качестве хранилищ всякого добра. К Шай по-прежнему были приставлены бдительные стражники, но на новом месте было все же лучше, чем в яме. Хотя и ненамного.

Стук отвлек Шай от изучения старого кедрового стола, который последний раз натирали маслом, наверное, задолго до ее рождения. Охранник отворил дверь. В комнатенку втиснулся престарелый Гаотона, в руках он нес ящичек дюймов двадцати в ширину и двух в высоту.

Шай бросилась ему навстречу, но…

– Держись от его светлости подальше! – рявкнул хмурый капитан Зу, стоявший рядом с арбитром.

– А иначе что? – небрежно бросила она, забирая ящичек. – Прирежешь меня?

– Когда-нибудь – с наслаждением.

– Да-да, конечно. Когда-нибудь.

Шай прошла к столу, положила на него ящичек и откинула крышку. Внутри оказалось восемнадцать печатей души, и торцы у всех были совершенно гладкими, лишенными даже намека на гравировку. Шай достала одну, вытянула перед собой дрожащую руку и принялась с пристрастием рассматривать печать.

Очки ей вернули, так что щуриться уже не приходилось. Одежду для работы она надела гораздо более удобную, чем то замызганное платье, которое носила накануне. Теперь на ней была простенькая красная юбка чуть ниже колен и блузка на пуговицах. Великие наверняка бы решили, что нарядилась она немодно, – у них сейчас в ходу ризы и мантии свободного покроя под старину. Шай считала популярный фасон скучным. Под блузкой она носила плотную хлопковую сорочку, а под юбкой – легинсы, чтобы при необходимости, избавившись от верхней одежды, радикально изменить облик.

– Хороший камень, – признала Шай. – Добрый.

Она выбрала из лежащих на столе инструментов зубило, кромка которого была толщиной менее острия булавки, и принялась скрести им камень. Тот и в самом деле оказался на редкость качественным! Он отменно поддавался инструменту и совсем не крошился, отчего изображение выходило предельно отчетливым. А после обжига он станет твердым, как кварц. Более совершенную печать души можно получить одним-единственным способом: вырезать из цельного кристалла. Но этот способ невероятно трудоемкий.

В ее распоряжении имелись ярко-красные чернила кальмара с примесью воска. Для поставленной перед Шай задачи сгодился бы любой натуральный краситель, однако краситель животного происхождения подходил все же лучше, чем растительного.

– Ты что, из коридора чашу стащила? – хмуро поинтересовался Гаотона, кивком указав на сосуд в углу комнатенки.

И в самом деле Шай, после неспешного купания шествуя в свое новое жилище, прихватила по дороге чашу. Сопровождавший ее охранник попытался воспротивиться, но она мастерски заговорила ему зубы. И теперь он стоял, краснея от стыда.

– Очень уж заманчиво было определить уровень мастерства ваших поддельщиков.

Шай отложила камень, перенесла чашу с пола на стол и перевернула ее набок. На глиняном дне отчетливо проступал красный оттиск печати. Печать поддельщика легко опознать. Она не просто оставляет след на поверхности объекта, но как бы утопает в самом материале, создавая рельефный рисунок. Край круглой печати тоже был красным, но выпуклым, как при тиснении.

Узнать о поддельщике по стилю печати можно было немало. Судя по метке, изготовитель этой чаши, в отличие от создателя оригинала, безусловного произведения искусства, был напрочь лишен фантазии.

До Шай доходили слухи, что фракция «Наследие» поставила производство подделок на поток. И нанятые ими поддельщики-недоучки выдавали копии под стать тому, как сапожники тачают в кустарных мастерских сапоги.

– Наши работники вовсе не поддельщики, – вскинулся Гаотона. – Мы используем другое слово. Они напоминатели.

– Какая разница, как их называть?

– Разница принципиальная, – возразил Гаотона. – Они, в отличие от таких, как ты, в людские души не вторгаются. И имеется еще одно принципиальное отличие: мы делаем копии, отдавая таким образом дань прошлому. Благодаря нашей деятельности люди познают и чтут свою историю.

Шай скептически подняла бровь. Затем взяла инструменты, приставила рабочую кромку зубила под углом к краю печати и ударила молотком. Печать была наполнена силой, прочно удерживавшей ее на месте. Но удар оказался мощным. Оттиск вылетел, а рельеф на дне сосуда, утратив свою преобразующую силу, стал всего лишь нанесенным обычной краской рисунком. Без клейма чаша оплыла, да и цвет приобрела тоскливо-серый. Печать души не просто меняла внешний вид предмета, но переписывала его историю.

Получалось, что мастера, делавшего чашу, совершенно не волновал результат его деятельности. Скорее всего, он полагал, что болванка – она болванка и есть и для подделывания сойдет в том виде, в каком из-под не слишком умелых рук вышла.

Шай покачала головой и вернулась к работе. Эта печать предназначалась не для императора – Шай совсем не была готова приступать к ее созданию, однако процесс резьбы помогал ей думать.

Гаотона жестом приказал капитану Зу выпроводить всех стражников в коридор, внутри остаться только ему и прикрыть дверь. Когда распоряжение было исполнено, арбитр расположился на одном из двух колченогих деревянных стульев – других в комнатенке не имелось.

– А ты, поддельщица, – та еще загадка, – произнес он.

– Загадка? – нарочито удивленно переспросила Шай, поднимая печать и изучая внесенные на поверхность камня изменения. – И в чем же она?

– Ты поддельщица, а значит, тебя нельзя оставлять без надзора. Иначе сбежишь, едва убедившись, что это возможно.

– Так оставьте при мне стражников, – буркнула Шай, не отрываясь от работы.

– Уж извини, но я сомневаюсь, что тебе будет сложно любого из них запугать, или подкупить, или найти чем шантажировать.

Зу напрягся.

– Я не намеревался оскорбить вас, капитан, – заверил Гаотона. – Я не сомневаюсь в ваших людях, но перед нами искуснейшая лгунья, мошенница и воровка. И поверьте, подвергнувшись чарам, ваши лучшие воины обязательно станут ее марионетками.

– Ну спасибо, – хмыкнула Шай.

– Это не комплимент. Правда же, ты портишь все, к чему прикасаешься. Тебя нельзя оставить под присмотром простых смертных даже на день. И, судя по слухам, заговорить ты способна даже самих богов.

Она продолжала подчеркнуто сосредоточенно работать.

– И в кандалы тебя заковывать нет смысла – все равно выберешься, – мягко продолжил Гаотона. – Так уж получается, что мы дали тебе камень души для решения нашей… нашей проблемы. Но с его помощью ты легко превратишь цепи, скажем, в обычное мыло и сбежишь, да еще и посмеешься над нашей глупостью.

Очевидно, он ничего не смыслил в подделывании. Подделка всегда должна быть правдоподобной, а иначе трансформация не произойдет. Оковы из мыла – даже не смешно. Кто же такие сотворит?

Шай могла, например, определив состав металла, из которого изготовлены цепи кандалов, переиначить процесс их производства в прошлом и сделать одно звено бракованным. Даже если бы ей не удалось выяснить все подробности о прошлом цепи, сбежать она бы сумела: несовершенная печать не возьмется надолго, но Шай хватило бы нескольких секунд, чтобы разбить бракованное звено молотком. Правда, цепь может быть сделана не из стали, а из ралкалеста, но побегу это не помешает, лишь слегка его отсрочит. Ведь камень души есть, да и времени в избытке, значит путь к спасению непременно отыщется. Например, можно слегка трансформировать стену, добавив в ее структуру значительных трещин, а затем вырвать цепь из стены. Или можно, перекроив потолок, расшатать в нем какой-нибудь блок таким образом, чтобы он в заданное время рухнул и разбил хрупкие ралкалестовые цепи. Хотя к столь радикальным мерам следует прибегать только в самом крайнем случае.

– Не вижу повода для беспокойства, – сказала Шай, продолжая трудиться. – Подвернувшаяся работа мне очень даже интересна. К тому же за нее обещано золото. Много золота. Так зачем же убегать? И не забывайте, что при желании я бы сбежала еще раньше – из ямы.

– Ах да, конечно, – хмыкнул Гаотона. – Ты бы перевоплотила стены камеры, подожгла их и улизнула. Любопытно все же узнать, что тебе известно об антраците. О том камне, в который ты намеревалась превратить все блоки стен. Каким именно способом ты собиралась его поджечь?

«А он вовсе непрост, да и соображает отменно. Совершенно напрасно остальные арбитры не учитывают его мнение».

И в самом деле, поджечь антрацит свечой – задача вряд ли выполнимая. Ведь нагреть до температуры воспламенения необходимо целый блок или по крайней мере значительную его часть. А огонек свечи с такой задачей не совладает.

– Не вижу проблем. Часть камней я бы превратила в уголь. А еще там была деревянная кровать. Разломала бы ее и получила дрова на растопку.

– Считаешь, обошлась бы без горна? И даже без мехов? – делано удивился Гаотона. – Ладно, допустим, справилась бы ты и без мехов. Допустим, подпалила бы даже стены, но ведь при этом температура превысила бы две тысячи градусов. Вот скажи, как бы тебе удалось выжить в таком пекле? Ах, ну да! Ты же поддельщица. Смастерила бы себе из постельного белья какую-нибудь защиту, термостойкое стекло или что-нибудь наподобие. Ведь именно таким тебе виделся побег?

Шай продолжала сосредоточенно резать.

Было очевидно, что в подделывании Великие ничего не смыслят. Даже этот, старший из них. Но его житейского опыта с лихвой хватило на понимание того, что заявленным способом ей нипочем бы не удалось сбежать. Ну как можно постельное белье превратить в стекло? Да и трансформировать камни, из которых сложены стены камеры, из одной породы в другую – задача совершенно невыполнимая. Пришлось бы менять слишком многое. Например, переписывать историю камней так, словно неподалеку от каменоломен добывали и антрацит. А потом представлять, будто кто-то перепутал и завез по ошибке породу не с каменного рудника, а с антрацитового.

Как ни силься, необходимого количества перевоплощенных камней в стене не получишь.

Особенно если учесть, что о реальных каменоломнях она имеет лишь самые общие представления. Правдоподобность является ключевым условием при создании подделки, хоть магической, хоть обычной. В народе, конечно, ходят слухи, будто поддельщики запросто перевоплощают свинец в золото. Однако реальность такова, что сделать из золота свинец – дело нехитрое, а вот совершить обратное превращение почти невозможно. Придумать историю для слитка золота, в который кто-то подмешал свинец… Ложь, в общем, получалась вполне правдоподобной, но обратное будет столь невероятным, что печать для подобной трансформации долго не удержится.

– Вы впечатлили меня, ваша светлость, – наконец призналась Шай. – Рассуждаете, словно поддельщик.

Гаотона помрачнел.

– Это был комплимент, – заметила она.

– Я ценю правду, юная леди. Но подделки… – Он одарил ее взглядом разочарованного дедушки. – Я видел одну твою работу. Подделанную картину… Она замечательна и тем не менее создана лишь ради выгоды. Думала ли ты, сколь чудесные работы сотворила бы, посвяти свои способности искусству и красоте, а не богатству и обману?

– То, что я создаю, и есть великое искусство.

– Ошибаешься. Ты лишь копируешь произведения великого искусства, созданные другими. Признаю, твои подделки технически безукоризненны, но они полностью лишены души.

Руки Шай напряглись, и она едва не выронила зубило.

Да как он посмел! Одно дело – угрожать ее жизни, совсем другое – оскорблять творения! Он поставил ее в один ряд с теми… с теми поддельщиками-недоучками, что штампуют чаши.

Она хоть и с трудом, но все же улыбнулась. Тетушка Сол однажды сказала, что даже наихудшие оскорбления следует встречать улыбкой, а огрызаться только на самые незначительные. Тогда никто не догадается, что у тебя на сердце.

– Так что же дальше? – спросила она. – Мы с вами выяснили, что я самая отъявленная негодяйка и обманщица в стенах этого дворца. Но связать меня вы не можете, как не можете и доверить надзор за мной своим людям. И что же предпримете?

– Ну, – вымолвил Гаотона, – следить за твоей работой по возможности буду я сам.

Шай предпочла бы Фраву, – казалось, той манипулировать легче, но и Гаотона в качестве надзирателя был вполне приемлем.

– Как пожелаете, – заявила Шай. – Но сразу же учтите: тому, кто в подделках не разбирается, моя работа покажется чрезвычайно скучной.

– Я явился сюда не для веселья. – Гаотона жестом подозвал Зу. – Всегда буду приходить в сопровождении этого капитана. Он, единственный из Бойцов, осведомлен о ране императора… и о наших планах относительно тебя. В остальное время за тобой будут присматривать другие охранники. Но только посмей заговорить с ними о работе!

– Можете не волноваться, ни с кем разговаривать я не стану. Чем больше народу узнает о готовящейся подделке, тем меньше шансов, что она удастся.

«Более того, – подумалось ей, – стоит мне заговорить с любым охранником, как его тут же казнят – чтобы лишнего не разболтал».

Не то чтобы она любила Бойцов, но все же империю любила еще меньше. А Бойцы, они те же рабы. Ей не хотелось, чтобы кого-то убивали просто так, на всякий случай.

– Вот и славно, – проговорил Гаотона. – Кстати, за дверью ждет наша дополнительная защита от твоего побега. Прошу вас, капитан, заводите.

Зу открыл дверь. Среди охранников стоял долговязый человек в длиннющем, в пол, плаще с накинутым капюшоном. Долговязый степенно прошел в комнату, однако в его движениях было что-то неестественное. Зу затворил дверь, и вошедший откинул капюшон. Глаза его были красными, а кожа на лице – молочно-белой.

– И вы еще смеете утверждать, что мое ремесло – скверна?! – вскричала Шай.

Гаотона, не отреагировав на реплику, поднялся со стула.

– Скажи ей, – обратился он к вошедшему.

Незнакомец изучающе провел по двери длинными пальцами.

– Здесь я поставлю руну, – произнес он с заметным акцентом, указав на точку, расположенную чуть выше пояса Шай и равноудаленно от косяков. – Стоит поддельщице покинуть комнату или трансформировать дверь или руну, и я мгновенно об этом узнаю, а мои питомцы устремятся к ней.

Шай вздрогнула, а затем обратила на Гаотону пылающий взгляд.

– Понимаете ли вы, кого привели во дворец? Это же клеймящий кровью!

– Он уже себя достойно проявил, и мы высоко его ценим, – объяснил Гаотона. – Он предан нам и, самое главное, эффективен. Порой необходимо, чтобы сдержать большое зло, обращаться к помощи зла помельче.

Вновь прибывший достал что-то из-за пазухи, и Шай едва слышно зашипела. В руке клеймящий держал печать души! Грубо выполненную из кости! Его «питомцы» наверняка тоже из костей – подобия человеческой жизни, созданные из скелетов!

Клеймящий взглянул на Шай. Она в ужасе отпрянула:

– Вы не посмеете!

Зу схватил Шай за руки.

«Ночи! До чего же он силен!»

Шай запаниковала.

О, если бы у нее были при себе клейма сущности! С их помощью она бы могла дать отпор, сбежать…

Зу оторвал правый рукав ее блузки и полоснул кинжалом вдоль трицепса. Шай лишь едва почувствовала боль и вырываться не прекратила.

Подошел клеймящий и погрузил печать в рану. Затем развернулся, сделал шаг и приложил окровавленный торец к тому месту на двери, на которое указал ранее. Удовлетворенный работой, неспешно отошел в сторону. На двери осталась ярко-красная, слабо светящаяся метка в форме глаза.

И Шай ощутила резкую боль на месте пореза…

Округлив глаза, она вскрикнула.

С ней сейчас сотворили такое, что даже казнь была бы предпочтительнее.

«Возьми себя в руки, – приказала себе Шай. – Будь той, кто все вынесет».

Она глубоко вздохнула и позволила себе стать другой Шай. Имитацией самой себя, способной сохранять спокойствие даже в подобной ситуации. Это была грубая подделка, всего лишь уловка для ума, но она помогала.

Шай все-таки вырвалась из хватки Зу, а затем взяла платок, протянутый Гаотоной. Промокнула рану. Боль уже почти унялась.

Шай бросила гневный взгляд на клеймящего. Тот самодовольно ухмыльнулся. Губы его были белесыми, полупрозрачными, словно кожица слизняка. Кивнув Гаотоне, он набросил на голову капюшон, вышел из комнаты и даже дверь за собой бережно затворил.

Шай с трудом восстановила дыхание.

В работе клеймящих не было ни изящества, ни мастерства, а наличествовали лишь обман да кровь! Зато их методы были чрезвычайно действенны. Если Шай попытается бежать, клеймящий, запечатавший ее кровью дверь, сразу об этом узнает. К тому же в его распоряжении свежая кровь, настроившая печать на Шай. С ее помощью неживые питомцы смогут настичь беглянку, куда бы она ни направилась.

Гаотона вновь опустился на стул.

– Надеюсь, понимаешь, что с тобой произойдет, если вдруг осмелишься на побег? – по-отечески спросил он.

Шай посмотрела на него со злостью.

– Теперь видишь, поддельщица, насколько критична наша ситуация, – мягко продолжал он. – Если попытаешься бежать, мы без колебаний отдадим тебя клеймящему, а твои кости станут его новым питомцем. Никакой иной платы за работу он не запросил. Так что, не откладывая дело в долгий ящик, приступай к работе. Если сделаешь все, как тебе велено, избежишь незавидной участи.

И она приступила к работе.

Начала Шай с изучения официальных отчетов о жизни императора.

Мало кто понимал, что создание подделки требует серьезнейшего погружения в исходный материал. Вообще-то, любой желающий мог бы освоить искусство подделывания, обладай он твердой рукой и умением не упускать из виду даже самые мелкие детали. А еще ему необходима была готовность тратить недели, месяцы и даже годы жизни на нудную рутину, итогом которой, быть может, и явится идеальная печать души.

Но Шай не располагала годами на предварительную исследовательскую работу, ей было отпущено менее ста дней. Поэтому она читала второпях, страницу за страницей, почти без сна и отдыха и постоянно что-то выписывала. Шай не сомневалась, что правдоподобно подделать душу другого человека за отведенный арбитрами непомерно краткий срок не удастся. Но она все же изображала кипучую деятельность, хотя на самом деле решала другую задачу. Готовила собственный побег.

Наружу ее не выпускали. Иногда в комнатенку притаскивали здоровенную бадью с теплой водой, и тогда удавалось умыться теплой водой и переодеться в свежую одежду, доставленную вместе с бадьей. И за Шай неусыпно присматривали. Не исключая даже того времени, когда она мылась, переодевалась или справляла естественную нужду единственным доступным здесь способом, а именно – сидя на горшке.

Каждый день приходил клеймящий кровью и обновлял оттиск печати на двери. И каждый раз ему вновь требовалась кровь Шай, и на ее руках появлялись новые неглубокие порезы.

А еще к ней частенько наведывался Гаотона – оценивающе наблюдал за тем, как она читает, но ненависти в глазах вроде не было.

Шай же, постоянно прокручивая в уме различные способы побега, вскоре осознала, что есть шанс все-таки втереться к престарелому арбитру в доверие. А затем, если повезет, и манипулировать им удастся.

Шай вдавила печать в столешницу.

Печать души оставляла осязаемый оттиск на любом материале. Шай повернула ее вполоборота. Краска не размазалась. Как-то один из наставников объяснил ей: происходит это потому, что печать соприкасается с душой предмета.

Шай приподняла печать над столом. На нем осталось яр-ко-красное рельефное изображение, как будто вырезанное искусным мастером. В тот же миг неказистый, неполированный кедровый стол преобразился в ладно скроенный, с тончайшей резьбой и серебряной инкрустацией на кромках столешницы и ножках. От безукоризненно гладкой, покрытой густым слоем лака поверхности отразился огонь стоявших перед поддельщицей свечей.

Только что читавший Гаотона выпрямился, а стоявший у двери Зу обеспокоенно дернулся.

– Что это? – требовательно спросил Гаотона.

Шай провела пальцами по крышке стола.

– От прежнего у меня были занозы, – сообщила она, удобнее усаживаясь на стуле.

Тот натужно заскрипел.

«Ты следующий», – решила поддельщица.

Гаотона, будто не веря, что перед ним не иллюзия, приблизился и прикоснулся к столу. Тот, разумеется, оказался настоящим.

– Драгоценное время на мебель потратила?

– Такая работа помогает мне думать.

– Делом занимайся, а не чепухой! – вознегодовал Гаотона. – Империя в опасности!

«Какая там империя, – подумала Шай. – Только ваше правление в ней».

Прошло уже одиннадцать дней, а ей никак не удавалось найти подход к Гаотоне. Не находилось ни одной зацепки.

– Я не покладая рук тружусь над вашей проблемой, – произнесла она. – И проблема эта, скажу я вам, вовсе не из легких.

– А столик заменить для тебя, напротив, легче легкого?

– Разумеется! – охотно подтвердила Шай. – Тут работы всего ничего – переписать историю стола так, будто бы за ним должным образом следили, а не бросили рассыхаться.

Гаотона, осматривая столик, присел на корточки.

– Но эта резьба, инкрустации… Ведь изначально их и в помине не было.

– Ну, я добавила незначительные детали от себя.

Признаться, Шай и сама пока не знала, полностью ли ей удалась трансформация. Не исключено, что через минуту-другую действие печати развеется, а стол опять станет прежним, неказистым. И все же она полагала, что весьма точно угадала прошлое предмета. В хрониках, которые она сейчас изучала, упоминалось, какие подарки откуда были привезены.

«Конкретно этот стол, – думалось ей, – наверняка доставили из далекого Свордана и подарили предшественнику Ашравана. Отношения со Сворданом затем порядком разладились, стол убрали с глаз долой и думать о нем позабыли».

– Я очень долго изучал древнее искусство, – проговорил Гаотона, по-прежнему рассматривая столик. – Но никак не пойму, к какому периоду он относится? К династии Виварэ?

– Нет.

– Это копия работ Шамрава?

– Нет.

– Тогда что же?

– Ничего, – раздраженно произнесла Шай. – Это совсем не копия, а все тот же стол, просто слегка улучшенный. В этом заключался один из основополагающих принципов создания хорошей подделки: был бы оригинал чуть лучше, и люди могли бы предпочесть фальшивку, потому что она превосходит подлинник.

Гаотона поднялся, и взгляд его был озадаченным.

«Он наверняка опять полагает, что мой талант растрачивается понапрасну», – подумала Шай раздосадованно и отодвинула от себя пачку бумаг, в которых со слов придворной челяди в деталях расписывалась жизнь императора. Эти бумаги принесли по просьбе Шай, поскольку ей нужна была неприглаженная правда, касавшаяся жизни императора, а не только сухие строчки из официальных летописей и хроник.

Гаотона вернулся к своему стулу.

– Честно говоря, в голове не укладывается, как можно считать преобразование стола пустячным делом. Я, конечно, догадываюсь, что трансформировать стол значительно проще, чем выполнить наше поручение, но все же и то и другое представляется мне непостижимым.

– Переделать душу человека непомерно сложнее, чем стол.

– Теоретически я, конечно, это понимаю. Но вот практически… В чем тут разница?

Шай пристально посмотрела на него.

«Похоже, он стремится побольше разузнать о том, чем я занимаюсь».

Он, разумеется, понимал, что она попытается сбежать. И оба старательно делали вид, что ни о чем подобном не догадываются.

– Ладно. – Шай встала и подошла к стене. – Поговорим о создании подделок. Стены камеры, в которой вы меня держали, сложены из сорока четырех пород камня. Все это только ради того, чтобы задержать меня на максимально возможное время. Чтобы сбежать, мне пришлось бы выяснить состав и происхождение каждого блока. А для чего?

– Для того, чтобы подделать стену. Это же понятно.

– Хорошо. Но зачем мне переписывать историю каждого отдельного блока? – спросила она. – Ведь можно заменить один блок или несколько, сделать между ними какой-нибудь туннель или лаз и просто удрать.

– Я… – Он нахмурился. – Признаюсь, ответа у меня нет.

Шай провела рукой по стене комнаты. Стена была покрашена, хотя за давностью лет краска во многих местах шелушилась, а кое-где свисала рваными лоскутами. Под пальцами отчетливо чувствовались отдельные блоки.

– Все в этом мире, Гаотона, пребывают в трех реальностях: Физической, Когнитивной и Духовной. Физическая – это то, что мы видим и осязаем. Когнитивная отражает то, как наш разум воспринимает объект и как объект воспринимается самим собой. В Духовной же реальности находится душа объекта, сама его сущность, а также все его связи с предметами и людьми, его окружающими.

– Да пойми ты наконец, – нетерпеливо произнес Гаотона, – меня не пронять языческими байками.

– Ну да, конечно, вы же служите солнцу, – с трудом подавив смешок, вымолвила Шай. – Ой, нет, восьмидесяти солнцам. И несмотря на то что все они как две капли воды похожи друг на друга, вы верите, что каждый день восходит новое… В любом случае вы попросили рассказать о моем искусстве и объяснить, почему воссоздать душу императора значительно сложнее, чем трансформировать стол. Идея реальностей играет здесь важную роль.

– Ну хорошо, хорошо. Продолжай.

– Итак. Если предмет существует как единое целое продолжительное время и воспринимается окружающими таковым тоже долгое время, то этот предмет и сам все сильнее и сильнее воспринимает себя единым целым. Возьмем, например, наш стол. Он состоит из некоторого количества различных деревянных частей. Но воспринимаем ли мы его как набор этих составных частей? Мы воспринимаем его как единое целое. Таким образом, чтобы подделать стол, мне нужно представить его целостным. Аналогичным образом обстоит дело и со стеной. Стена в моей камере существует уже давно, а потому ощущает себя единым целым. Возможно, отдельные блоки все еще воспринимают себя обособленно от стены, но, если бы я попыталась поработать с ними, мне бы непременно воспрепятствовала стена. Ведь сама она воспринимает себя уже как единое целое.

– Сама стена, – бесцветным голосом заговорил Гаотона, – воспринимает себя уже как единое…

– Вот именно.

– Ты говоришь так, будто стена наделена душой.

– Все вещи наделены душой, – уверенно заявила Шай. – Каждый объект как-то воспринимает себя. Ключевую роль играют связи и намерения. И именно поэтому, уважаемый господин арбитр, я не могу просто переписать личность вашего императора, оттиснуть на нем печать и на том покончить с делом. Например, в семи отчетах сказано, что любимый цвет императора – зеленый. А почему именно зеленый, вам известно?

– Нет, – признался Гаотона. – А тебе?

– Мне тоже пока не известно, – призналась Шай. – Предполагаю, что данный цвет нравился брату Ашравана, умершему, когда Ашравану было всего шесть. Тогда получается, что император обожает этот цвет, поскольку он напоминает о безвременно ушедшем родственнике. А может быть, император любит зеленый из-за чувства привязанности к родине? Ведь он родился в Укурги, а флаг в этой провинции как раз зеленый.

Гаотона, казалось, растерялся.

– Неужели принимать во внимание необходимо и столь ничтожную мелочь?

– Ночи! Конечно же! И еще тысячи и тысячи подобных мелочей. Я могу в некоторых случаях ошибиться, да наверняка ошибусь, однако надеюсь, что это не сильно повлияет на результат. Вероятно, у поддельного императора будет слегка другой характер, и это нормально, ведь все люди день ото дня меняются. Но если я допущу слишком много ошибок, характер уже не будет иметь значения, потому что печать не возьмется. Предполагаю, что, если печать на императоре придется обновлять каждые пятнадцать минут, поддерживать иллюзию станет невозможно.

– Разумно предполагаешь.

Шай снова села и, вздохнув, вернулась к отчетам.

– Ты сказала, что справишься, – проговорил Гаотона.

– Да, сказала.

– И ты уже проделывала подобное с собственной душой.

– Свою душу я знаю досконально, – заявила Шай. – Знаю все события моей жизни, всю подноготную. Доподлинно знаю, что нужно изменить, чтобы добиться требуемого эффекта, но даже собственные клейма сущности сотворить без ошибок было весьма непросто. Теперь же мне предстоит не только проделать подобное для другого человека, но и сами преобразования сотворить значительно более обширные, чем в случае с собственной душой. А на все про все мне отпущено менее ста дней.

Гаотона кивнул.

– А теперь скажите, что вы делаете для поддержания иллюзии, будто император находится в добром здравии, – попросила Шай.

– Мы делаем все необходимое.

– И все же меня одолевают сомнения. Согласитесь, в обмане я разбираюсь куда лучше большинства из ныне живущих.

– Думаю, ты удивишься, узнав, насколько и мы тоже поднаторели в области обмана, – возразил Гаотона. – Мы же, в конце-то концов, политики.

– Ладно, ладно… А еду вы ему посылаете?

– Разумеется, – ответил Гаотона. – Блюда в императорские покои доставляются трижды в день, на кухню возвращаются пустые тарелки, хотя императора, конечно, тайно кормят отваром. С посторонней помощью он все выпивает, но взгляд его остается пустым, и сам он словно глухонемой.

– А ночной горшок?

– Он не в состоянии следить за собой, – ответил Гаотона, поморщившись. – Мы надеваем ему подгузник.

– Ночи! И никто горшок для виду не выносит? Не находите, что это выглядит подозрительно? Что начнутся перетолки между прислугой и охраной? Такие вещи необходимо учитывать!

Гаотона покраснел.

– Прослежу, чтобы горшок выносили. Но, признаться, мне не нравится, что кто-то еще будет входить в покои императора. Ведь тем выше вероятность, что случившееся раскроется.

– Подберите кого-нибудь, кому полностью доверяете, – посоветовала Шай. – А вообще, предлагаю ввести правило, позволяющее войти к императору, только имея при себе специальную пластинку с вашим личным знаком. Да, я уже слышу ваши возражения, слышу, что, мол, часть дворца поблизости от императорских покоев и без того прекрасно охраняется. Знаю, изучала, когда готовила ограбление галереи. Только вот подосланные убийцы убедительно доказали слабость вашей охраны. Настоятельно предлагаю последовать моему совету. Чем больше уровней безопасности, тем лучше. Если перестанет быть тайной случившееся с императором, сидеть мне снова в клетке… и ждать казни.

Гаотона со вздохом кивнул:

– Какие еще будут предложения?

Просочившись сквозь трещины в оконной раме, прохладный ветерок принес в комнату Шай запах незнакомых специй и низкий гул голосов. Город снаружи отмечал Дельхабад – праздник, о котором всего лишь два года назад никто и слыхом не слыхивал. Таким образом фракция «Наследие» возрождала из пучины забвения очередное древнее торжество, склоняя общественное мнение в свою пользу.

А толку-то? Ведь империя – не республика. Правом возведения на престол нового императора обладают лишь арбитры различных фракций.

Шай переключила все свое внимание с праздника за окном на дневник императора.

«Я наконец согласился с требованиями членов фракции, – гласила очередная запись. – Предложу мою кандидатуру на пост императора, как настаивает Гаотона. Болезнь с каждым днем все больше подрывает здоровье Йазада, и уже скоро будет избран его преемник».

Шай отметила в своих записях, что Гаотона настоятельно призывал Ашравана добиваться престола. А ведь позже Ашраван в своем дневнике отзывался о Гаотоне весьма пренебрежительно.

Что в их отношениях изменилось?

В поисках разгадки Шай обратилась к другой записи, сделанной годы спустя.

Личный дневник императора Ашравана ее очаровал. Император вел его от руки, и инструкция на титуле гласила, что дневник надлежит уничтожить сразу же после его смерти.

Дневник арбитры выдали ей с превеликой неохотой. Его же надлежало сжечь! Но у арбитров имелся железный аргумент: император еще не умер. Телом он вполне жив, а значит, пока нет необходимости уничтожать записи.

Они говорили с уверенностью, но Шай видела в их глазах сомнения. Разгадать арбитров не составляло труда – всех, кроме Гаотоны, чьи мысли продолжали ускользать от нее. Эти люди не понимали, почему император вел дневник, зная, что потомки никогда не прочитают и не оценят его записи. Зачем доверять свои мысли бумаге, если не для того, чтобы их прочитали другие? «Арбитрам также не дано понять, – подумала Шай, – почему поддельщица получает удовольствие от создания фальшивки. И как она может радоваться тому, что люди любуются ее изделием, а не шедевром, о подмене которого никто даже не догадывается».

Дневник рассказал ей об императоре намного больше, чем официальные хроники, и причиной служило не только его содержание. Страницы потерлись от постоянного листания. Да, Ашраван хотел, чтобы его записи читались, но не потомками, а только им самим.

Так какие же воспоминания Ашраван подбирал столь тщательно, что снова и снова перечитывал их в своем дневнике? Был ли император тщеславен и в силу этого наслаждался былыми победами? Или, наоборот, не был уверен в себе? А может, он часами искал подходящие слова, желая оправдать совершенные в прошлом ошибки?

Дверь в комнату без стука отворилась. Да и зачем стучать? Ведь Шай уже лишили всякого подобия личной жизни, она по-прежнему пленница, возросла только ее значимость.

В сопровождении капитана Зу в комнатенку величаво вошла арбитр Фрава. На ней была мантия мягкого фиолетового цвета, и на сей раз в поседевшую косу слуги вплели ленты золотого и фиолетового цветов.

Шай неслышно вздохнула и поправила очки. Гаотона ведь ушел праздновать вместе со всеми, и она уже готовилась провести ночь, штудируя документы и обдумывая предстоящую работу, а заодно и предстоящий побег.

– Мне сообщили, – надменно произнесла Фрава, – что ты не очень-то торопишься.

Шай отложила книгу.

– На самом деле подготовка заняла совсем немного времени, и я уже приступаю к изготовлению печатей. Сегодня я напомнила арбитру Гаотоне, что мне все еще нужен человек, хорошо знающий императора. Связь между ними позволит мне должным образом опробовать печати. Разумеется, действие оттисков продержится недолго, но, надеюсь, времени хватит на проверку предварительных предположений.

– Подходящего человека для тебя подберем. – Фрава прошлась вдоль стола, ведя по полированной поверхности пальцами, остановилась возле его угла и слегка надавила на красный оттиск. – Как я погляжу, ты немало усилий вложила в трансформацию стола, но оттиск сразу бросается в глаза. Почему ты не спрятала его снизу?

– Потому что горжусь своей работой, – объяснила Шай. – Любой поддельщик, выдайся ему возможность, внимательно осмотрит мое творение и по достоинству оценит.

Фрава фыркнула:

– Тебе нечем гордиться, воровка. Да и вообще, ты занимаешься подделками, но разве смысл их создания не в том, чтобы никто не узнал об их лживой природе?

– Когда как, – ответила Шай. – Конечно, если незаконно копируешь картину, факт подделки лучше не афишировать. Но если занимаешься подделыванием, то скрытность – лишь помеха делу. Оттиск на этом столике уже никуда не денется. Всем своим видом он говорит о приложенном мною труде. Которым вовсе не грех гордиться.

В этом заключался странный парадокс ее жизни. Занятие поддельщика – это не только печати души, это искусство подражания во всей его полноте. Почерки, предметы искусства, личные печати… Прежде чем приступить к изучению печатей души, будущие поддельщики, обучением которых в народе Шай занимались почти тайно, осваивали все обычные виды подделок.

Печати души – высшая форма этого искусства, но их же и труднее скрыть. Да, можно поставить оттиск на часть предмета, не бросающуюся в глаза, а затем замаскировать. Шай доводилось так делать. Тем не менее, пока остается оттиск и риск его обнаружения, подделку нельзя назвать совершенной.

– Оставьте нас, – вдруг приказала Фрава стражникам.

– Но… – попытался возразить Зу, шагнув вперед.

– Не в моих привычках повторять, капитан, – отрезала Фрава.

Он заворчал под нос, но все же поклонился, а затем злобно посмотрел на Шай. Казалось, одаривать ее угрожающими взглядами стало в последние дни его второй работой. Тем не менее Зу вслед за подчиненными вышел и захлопнул дверь.

Обновленный с утра оттиск печати клеймящего кровью выделялся на двери. Клеймящий приходил каждое утро в одно и то же время – Шай делала на этот счет специальные записи. Если же он слегка задерживался, исходящий от метки свет перед самым его визитом слабел… Оставалось лишь надеяться, что однажды клеймящий не успеет, но пока он являлся вовремя.

Фрава внимательно наблюдала за Шай, будто что-то просчитывая. Шай же неотрывно смотрела арбитру в глаза.

– Зу, наверное, опасается, что я в его отсутствие сотворю с вами что-нибудь ужасное.

– Зу не блещет великим умом… хотя, когда следует кого-то устранить, он незаменим. Надеюсь, тебе не доведется испытать его сильные стороны на себе.

– Неужели совсем не страшно? Ведь вы остались наедине с монстром.

– Не с монстром, а всего лишь с оппортунистом, – ответила Фрава, подойдя к двери и вглядевшись в светящийся оттиск. – Вреда ты мне не причинишь. Тебе наверняка интересно, почему я выпроводила стражу.

«На самом деле, – подумала Шай, – я совершенно точно знаю, почему ты это сделала. Равно как и то, почему ты выбрала час, когда остальные арбитры гуляют на празднике и точно не застанут тебя здесь».

Предложение! Сейчас оно наконец прозвучит.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – начала Фрава, – сколь много пользы извлекла бы империя, прислушивайся император к гласу мудрости, который бы… ему своевременно давал советы?

– Уверена, что император Ашраван к мудрым советам всегда прислушивался.

– Иногда прислушивался, – согласилась Фрава. – Но временами он становился просто невыносим. По-моему, было бы замечательно, если бы после перерождения император утратил эту свою досадную черту. Ты согласна со мной?

– А я-то полагала, будто вам нужно, чтобы он и впредь поступал в точности как прежде, – делано удивилась Шай.

– Все верно. Но я знаю, что ты, одна из величайших поддельщиц в истории, особенно преуспела в создании печати собственной души. И тебе, конечно, по силам в точности воссоздать душу нашего бесценного Ашравана, одновременно с тем наделив его склонностью к голосу разума… Особенно к голосу разума определенных лиц.

«Огненные ночи! – подумала Шай. – Да ты толкаешь меня на то, чтобы я прорубила для тебя черный ход в душу императора. И тебе даже хватает наглости говорить об этом совершенно прямо, без обиняков!»

– Возможно, я… воплощу в жизнь ваши благие пожелания, – пробормотала Шай, будто обдумывая подобную возможность впервые. – Но хотелось бы также и мне рассчитывать на достойное вознаграждение.

– Будет тебе достойное вознаграждение, – заверила Фрава. – Насколько я понимаю, сразу после освобождения ты планируешь покинуть столицу. Но стоит ли? Если столичные власти станут к тебе благосклонны, перед тобой откроются воистину шикарные возможности.

– Давайте ближе к делу, арбитр, – заявила Шай. – Мне предстоит долгая ночка напряженной работы. И я вовсе не настроена упражняться в словесности.

– В городе процветает торговля контрабандой, – поспешно заявила Фрава. – И за этой торговлей пока что приглядываю я. Но если добросовестно выполнишь поставленную мною задачу, надзор за этой деятельностью я поручу тебе одной.

Фрава, подобно прочим непосвященным, совершила стандартную ошибку, предполагая, что знает причину, по которой Шай занимается своим ремеслом. Фрава была уверена, что контрабандист и поддельщик – по сути одно и то же, поскольку и тот и другой сознательно нарушают законы. А значит, Шай уцепится за столь соблазнительную возможность.

– Заманчивое предложение, – вымолвила Шай, пуская в ход свою самую искреннюю улыбку из тех, что граничат с откровенной ложью.

Ответная улыбка Фравы была широкой.

– Я ухожу, а ты поразмысли над моим предложением. – Фрава открыла дверь и громко хлопнула в ладоши, давая стражникам знак войти.

Шай в изнеможении опустилась на стул.

Уже не первый день она ожидала чего-то подобного. Ожидала, но все же предложение Фравы ее напугало.

Обещание награды – обман. Возможно, эта женщина и впрямь способна поручить Шай взимание дани с торговцев контрабандой, но делать этого она не станет. Возможно, Фрава не планирует убить Шай в ближайшем будущем, но что помешает ей сделать это после того, как та примет предложенный пост?

И если бы только это…

«Фрава уверена, что вложила в мою голову идею насчет управления сознанием императора. Но положиться на созданную мною подделку она отныне не может, поскольку не сомневается, что лазейку я сооружу. Да только лазейка в итоге даст мне, а вовсе не ей полный контроль над Ашраваном».

И что из этих умозаключений следует?

А однозначно из них следует то, что у Фравы на подхвате есть как минимум один поддельщик, которому она абсолютно доверяет. Этому поддельщику, разумеется, недостает ни таланта, ни смелости для самостоятельного изготовления печати чужой души. Но он при необходимости тщательно изучит работу Шай и обнаружит созданные ею лазейки. А затем изготовит печать души так, что управление императором в свои руки возьмет Фрава. Мало того, он, скорее всего, в состоянии даже закончить работу Шай, если эта работа окажется более или менее близка к завершению.

Шай намеревалась потратить большую часть отпущенных арбитрами дней на тщательную подготовку к побегу. А теперь она поняла, что казнить ее могут в любой момент.

– Что ни день, то что-то новенькое, – произнес Гаотона, придирчиво осматривая витраж.

Витраж этот был особенно вдохновенной работой Шай. Попытки отреставрировать окно с помощью подделывания проваливались одна за другой. Даже в самом лучшем случае оно уже минут через пять превращалось в прежнее – разбитое, разболтанное, с щелями по краям.

Но неожиданно Шай обнаружила застрявший в раме кусочек цветного стекла и сразу сообразила, что окно это, оказывается, как и многие другие во дворце, некогда было витражом. Витраж, очевидно, разбили в стародавние времена, но чинить его или заменять новым мастера не соизволили, а просто вставили в потрескавшуюся раму обычное стекло.

Шай восстановила окно, приложив печать к правому нижнему углу рамы, и теперь оно выглядело так, будто кто-то хозяйственный своевременно обнаружил и устранил изъян. Печать на этот раз сработала правильно, окно стало вновь считать себя красивым и превратилось в изящный витраж.

– Вы обещали, что сегодня приведете испытуемого для проверки промежуточного этапа моей работы, – напомнила Шай.

Она сдула пыль с печати, которую только что вырезала, и с обратной, лишенной гравировки стороны нанесла резцом несколько простеньких штрихов, знаменующих готовность изделия. Ей всегда казалось, что знак похож на очертания ее родины, Май-Пон.

Печать была готова, заключительные штрихи сделаны, и Шай поднесла ее к пламени свечи.

Такова была особенность камня души – при соприкосновении с огнем он затвердевал намертво. Это был необязательный этап. Фиксирующего знака на тыльной стороне вполне хватило бы, а печать можно было вырезать на чем угодно, лишь бы рисунок был верным. Однако благодаря способности затвердевать камень души особенно ценился как материал для печатей.

Когда печать почернела от копоти с обеих сторон, Шай поднесла ее к губам и сильно подула. Сажа слетела, и взору открылся красивый, отливающий красно-серым, подобный мрамору камень.

– Свое обещание я, разумеется, сдержал, – сообщил Гаотона.

Шай откинулась на спинку стула, который недавно, как и намеревалась, переделала из расхлябанного в удобный и изящный.

Кем же окажется испытуемый, которого во имя великой цели арбитры обрекли терпеть безмерные страдания от богопротивного ремесла Шай? Кто-нибудь из личной охраны императора? А может, мелкий служка, например личный писарь?

Гаотона подошел к столу и опустился на второй стул.

– Ну и где наш испытуемый? – Шай в нетерпении взглянула на дверь, рядом с которой, как обычно, застыл капитан Зу.

Гаотона развел руками:

– Начинай.

Шай резко выпрямилась.

– Вы?!

– Да, я.

– Но вы же арбитр! Один из самых влиятельных людей в империи!

– Я? Один из самых влиятельных? Да я как-то этого и не заметил. В любом случае моя кандидатура полностью соответствует требуемым тобой параметрам: родился я там же, где и Ашраван, и знаю его весьма и весьма близко.

– Но ведь сущест… – Шай запнулась на полуслове.

Гаотона слегка наклонился и скрестил на груди руки.

– Мы с коллегами долго обсуждали разные кандидатуры. Но в конце концов сошлись на том, что не имеем права подвергать воздействию твоего богохульства не вовлеченных в решение данной проблемы, обычных верноподданных императора. Оставалось одно: пойти на испытание кому-то из нас.

Шай мотнула головой, стряхивая оцепенение.

«По велению Фравы любой во дворце стал бы подопытным кроликом! Да и по приказанию других арбитров стал бы. Несомненно, Гаотона сам напросился».

Все арбитры без исключения считали его основным конкурентом. То есть их более чем устраивало, что Гаотона станет жертвой ужасных деяний Шай. Она, разумеется, не намеревалась причинять ему вред, но разве Великого убедишь в этом словами?

Шай придвинула стул к Гаотоне, открыла коробочку и извлекла из нее печать из тех, что вырезала за последние три недели. Как ни странно, но ей хотелось успокоить Гаотону, и потому она пустилась в разъяснения:

– Эти печати не возьмутся. Иными, понятными и не поддельщику словами, изменения, вызванные печатями, крайне неправдоподобны и вряд ли продержатся более минуты.

Гаотона задумался, затем кивнул.

– Душа человека значительно отличается от души любой вещи, – продолжала Шай. – Человек, постоянно развиваясь, меняется. Поэтому оттиск печати на человеке обладает особенностью очень быстро терять свой эффект, в отличие от тех, что наложены на вещи. Эффект даже самой виртуозной печати, наложенной на человека, как правило, пропадает менее чем через день. Даже изменения, вызванные во мне собственными клеймами сущности, к примеру, нивелируются самое большее через двадцать шесть часов.

– А как же душа императора?

– Если я создам его печать правильно, – отвечала Шай, – то возобновлять ее оттиск придется каждое утро, точно так же, как проделывает это с моей дверью клеймящий. Но, в отличие от печати клеймящего, моя будет сделана так, что ежеутренне император будет просыпаться, помня все, что с ним произошло накануне. Однако как телу не обойтись без сна, так и печати – без обновления. И я надеюсь, что создать окончательную печать мне удастся так качественно, что выполнять ритуал каждый вечер сможет кто угодно, даже сам Ашраван.

Шай протянула Гаотоне черновую печать, и тот принялся сосредоточенно крутить ее в руках.

– Каждая печать, которую мы сегодня испытаем, меняет прошлое весьма незначительно, – продолжила она. – Проверку пройдут лишь некоторые малозаметные черты характера. Вы с Ашраваном во многом схожи, из чего следует, что если все, проделанное мною раннее, выполнено без изъянов, то печати на вас возьмутся. Но все же вы не он, поэтому внесенные в вас изменения даже в самом лучшем случае продержатся совсем недолго.

– Ты имеешь в виду, что в руках у меня – шаблон души императора? – спросил Гаотона, пристально глядя на печать.

– Нет, лишь подделка ее малой части. Я даже не уверена, что конечный результат будет рабочим. Насколько мне известно, аналогов тому, что я сейчас делаю, не было никогда. Хотя существуют упоминания о том, что кто-то подделывал чужую душу в своих… неблаговидных целях. В своей работе я основываюсь на этих сведениях. Насколько я знаю, если на вас печати продержатся хотя бы минуту, на императоре они возьмутся куда лучше, ведь они основаны именно на его прошлом.

– Небольшая часть его души… – едва слышно пробормотал Гаотона, отдавая Шай печать. – Правильно ли я понимаю, что созданные тобой печати ты в итоге не станешь использовать? Они послужат лишь для сегодняшней проверки?

– Правильно. Однако те элементы, что сейчас сработают, войдут в конечное изделие. Можно сказать, что эти печати – одиночные буквы с большого свитка; когда я закончу, я смогу собрать их вместе и рассказать с их помощью историю. Историю о прошлом и характере человека. К сожалению, даже если подделка возьмется, небольшие различия с оригиналом будут неизбежны. Поэтому настоятельно советую вам распространять слухи о ранении императора: мол, тот получил сильный удар по голове, и тогда, если различия вдруг окажутся очевидными, их легко будет объяснить.

– Уже ходят слухи о его смерти, – признался Гаотона. – И слухи эти напористо распространяются фракцией «Слава».

– Ну так всенародно объявите, что он не погиб, а всего лишь ранен.

– Но…

Шай подняла печать.

– Даже если я совершу почти невозможное, поддельная память не будет полной. Она будет содержать лишь то, что об императоре прочитала или о чем догадалась я. Несомненно, у Ашравана было множество частных, незадокументированных бесед, о содержании которых мне ровным счетом ничего не известно. Я наделю его развитым умением притворяться – я хорошо разбираюсь в таких вещах, – но на одном притворстве далеко не уедешь. Однако личность его все равно будет подделкой, и рано или поздно провалы в памяти обнаружатся. Активно распространяйте слухи, Гаотона, и они вам сослужат хорошую службу.

Кивнув, Гаотона закатал рукав и подставил руку. Шай подняла печать. Гаотона вздохнул, зажмурился и кивнул еще раз. Как всегда, когда Шай имела дело с живой плотью, ей на миг показалось, что печать продавливает нечто твердое. Словно рука Гаотоны вдруг стала каменной.

Странное от этого возникает чувство, когда работаешь с живым человеком. Шай повернула и вытащила печать, оставив на руке Гаотоны красный оттиск. Она извлекла карманные часы и взглянула на секундную стрелку.

От печати поднимались тонкие струйки красного дыма; такое происходило, только если печать ставили на живой объект. Душа сопротивлялась изменениям. Но печать не рассеялась мгновенно. Шай выдохнула. Добрый знак.

Интересно… Если поставить такую печать на императора, как поведет себя его душа? Отторгнет ли привнесенные изменения? А может, наоборот, сообразив, что ее излечивают от раны, обрадуется, как то окно, которое отчаянно жаждало вернуть себе былую красоту?

Гаотона открыл глаза.

– Твоя печать… Она сработала?

– Пока держится, – сказала Шай.

– Ни малейшей разницы не ощущаю.

– Так и должно быть. В будущем император, если ощутит на себе печать, заподозрит неладное. А теперь говорите не задумываясь первое, что придет в голову. Ваш любимый цвет?

– Зеленый, – ответил Гаотона.

– Почему?

– Потому что… – Гаотона озадаченно склонил набок голову. – Просто потому, что он мне нравится.

– А как насчет вашего брата?

– Я его почти не помню. Он умер, когда я был еще совсем ребенком.

– И случилось это как нельзя кстати, – бросила Шай. – Ведь император из него вышел бы никудышный. Если бы его, конечно, вообще выбрали…

Гаотона поднялся.

– Не смей говорить о нем плохо! Да я тебя… – Он напрягся, глядя на Зу, который уже потянулся к рукояти меча. – Я… Брат?

Действие печати рассеялось.

– Минута и пять секунд, – пробормотала Шай, взглянув на часы. – Для начала неплохо.

Гаотона рассеянно прикоснулся тыльной стороной кисти ко лбу.

– Кажется, я помню брата. Но… у меня его нет и отродясь не бывало. И все же я помню, как боготворил его, и помню ту боль, что пережил, когда он умер. Ох и плохо же мне тогда было…

– Сейчас это пройдет, как после кошмарного сна, а уже через час вы ничего толком не вспомните. – Шай сделала на листе пометки. – Мои слова насчет брата вы восприняли чрезвычайно бурно. Да, Ашраван, можно сказать, боготворил его. Но чувств своих никогда не выказывал, храня их глубоко под сердцем. Возможно даже, из-за убеждения, что император из брата получился бы лучше, чем из него.

– Ты уверена?

– Насчет брата? Конечно уверена. Эту печать я слегка подправлю, но считаю, что в целом она удалась.

Гаотона откинулся на спинку стула и принялся сверлить Шай глазами, будто намереваясь добраться до самых потаенных мыслей, до самой души.

– Ты отменно разбираешься в людях, – проговорил он наконец.

– Этому учат задолго до того, как допускают к камням души.

– Такой талант, и… – прошептал Гаотона.

Шай охватило раздражение.

С какой стати этот старик смеет судить ее и упрекать в том, что она понапрасну растрачивает свою жизнь? Подделывание и есть ее жизнь! И ее истинная страсть!

Она подумала об одном, очень особенном клейме сущности, которое сейчас было заперто со всеми остальными. О самом дорогом из пяти, несмотря на то что Шай ни разу им не воспользовалась.

Она сделала вид, что не замечает пристальный взгляд Гаотоны. Обижаться – непозволительная роскошь. Тетушка Сол всегда говорила, что самая большая опасность в жизни – гордыня.

– Давайте проверим следующую печать.

– Хорошо, давай. Но знаешь, я уже порядком запутался. Твои предыдущие рассказы дали мне пусть и общие, но все же представления о процессе подделывания. А теперь мне совершенно непонятно, каким образом печать вообще сработала на мне. Ведь ты же сама уверяла, что подделывание требует максимального правдоподобия. Но в моем случае о каком правдоподобии речь? Ведь у меня не было никакого брата.

– Что ж, попробую объяснить. – Шай поудобнее уселась на стуле. – Я переписала вашу душу, сделав ее в некоторой степени подобной императорской. Точно так же я недавно переписала душу окна, поставив в него новый витраж. В обоих случаях изменения сработали благодаря тому, что были уже знакомы с объектами. Оконная рама и раньше имела представление о витраже. Ведь когда-то он в ней находился, и, несмотря на серьезные повреждения в прошлом, память о витраже сохранилась. Мне оставалось лишь овеществить эту память. Что касается вас, то вы провели немало времени с императором. Благодаря этому ваша душа знает его душу точно так же, как и рассмотренная нами оконная рама знает витраж. Я поставила вам на руке печать, и ваша душа получила частичку того, о чьем существовании отлично знала и прежде… Хотя, разумеется, знания этого хватило лишь ненадолго, и вскоре ваша душа напрочь отвергла эффект изготовленной мною печати.

Взгляд Гаотоны в смятении блуждал, сам же арбитр хранил молчание.

– Вы, наверное, считаете все сказанное мной суеверной чепухой? – некоторое время спустя спросила Шай.

– Звучат твои слова… весьма мистически. – Гаотона развел руками. – По-твоему, окно имеет представление о витраже, а человеческая душа – о душе другого, близкого ему человека?

– Эти принципы действуют независимо от наших желаний, – сказала Шай и приготовила следующую печать. – Мы думаем об окнах, мы знаем о них; в духовном пространстве формируется… понятие о том, что такое окно. Оно обретает своего рода собственную жизнь. Вне зависимости от того, принимаете вы мои объяснения или нет, факты остаются неизменными: я могу проверять печати на вас, и если они держатся больше минуты – это несомненное свидетельство, что я на верном пути. Конечно же, в идеале мне бы опробовать мои творения на самом императоре, но, увы, в своем нынешнем состоянии разумно отвечать на вопросы он не сможет. Мне нужно не только добиться того, чтобы печати взялись, но и правильно их сочесть. А для этого необходимо, чтобы вы описывали свои ощущения. Так я смогу скорректировать узоры должным образом. Подставляйте руку – проверим действие очередной печати.

– Хорошо. – Гаотона приготовился.

Шай приложила к его руке новую печать, провернула на пол-оборота, отняла ее, и оттиск на руке Гаотоны, полыхнув красным, бесследно исчез.

– Проклятье! – буркнула Шай.

– Что случилось? – Гаотона коснулся пальцами предплечья, но лишь размазал чернила – оттиск пропал так быстро, что даже не успел их задействовать.

– Похоже, что ничего. – Шай внимательно рассматривала поверхность печати, выискивая дефекты. – С этой я, очевидно, ошиблась, причем весьма радикально.

– А каких именно черт характера императора касалась эта печать?

– Именно тех, что сподвигли Ашравана стать императором. Разразите меня огненные ночи! Я ведь ни секунды в ней не сомневалась! – Шай, покачав головой, отложила печать в сторону. – Получается, что Ашраван стал императором вовсе не потому, что в глубине души хотел доказать семье, что действительно способен им стать. И даже не ради того, чтобы наконец-то выйти из тени брата.

– Я скажу тебе, поддельщица, почему он это сделал, – произнес Гаотона.

Шай изучающе смотрела на него. Очевидно, что именно Гаотона поспособствовал восхождению Ашравана на престол, но в конечном счете император возненавидел арбитра. Возненавидел именно за свое восхождение?

– Интересно, – сказала она. – Почему?

– Он намеревался многое изменить в империи.

– В дневнике об этом ни слова…

– Он был скромным.

Шай в удивлении приподняла бровь. Услышанное шло вразрез со всеми записями, с которыми она ознакомилась.

– Конечно, он был весьма своенравным и невыносимо упрямым в спорах, но тем не менее в глубине души – весьма скромным. Его скромность – очень важная черта его характера. Тебе необходимо это учитывать.

– Я учту, – сказала Шай.

«Ты ведь и с ним так же себя вел, – подумала она. – Смотрел разочарованно, намекая, что нам бы следовало быть лучше, чем мы есть».

Не только Шай казалось, что Гаотона относится к ней как дедушка, разочарованный поведением внучки.

Из-за этого хотелось отмахнуться от него. Вот только… он предложил свою кандидатуру для испытания печатей. Считая то, что она делает, ужасным, он принял это наказание сам, а не прислал кого-то другого.

«Ты ведь искренен, старик?» – подумала Шай.

Гаотона откинулся на спинку стула, размышляя об императоре, и взгляд его сделался отрешенным. Шай ощутила беспокойство.

Среди ее коллег по цеху многие посмеивались над честными людьми, называя их легкой добычей. И очень заблуждались. Честный человек совсем не обязательно наивен. Лживого дурака и честного дурака одинаково легко обмануть, только способы будут разные.

Но честного и умного человека обмануть всегда намного сложнее, чем умного лжеца.

Потому что искренним по определению сложно притворяться.

– Что за мысли скрывает твой взгляд?

– Думаю я о том, что вы, должно быть, относились к императору в недавнем времени точно так же, как и ко мне сейчас. Иными словами, бесконечно брюзжали по поводу того, что и как надлежит совершать.

Гаотона фыркнул:

– Кажется, именно этим я и занимался, но мои взгляды вовсе не были ошибочными. Он же мог… Мог бы стать кем-то большим, чем был. Так же, как и ты могла бы стать прекрасным художником.

– Я и есть прекрасный художник.

– Настоящим художником, я говорю.

– Так и есть.

Гаотона покачал головой:

– Картина Фравы… Похоже, кое-что мы упускаем из виду. Фрава приказала обследовать подделку, и эксперты обнаружили несколько неточностей. Сам я их, разумеется, без чужой подсказки и не разглядел бы, но они там несомненно имеются. Поразмыслив, я счел их несуразными. Ведь все мазки выполнены безупречно. Я бы даже сказал, мастерски, а манера письма полностью совпадает с манерой письма художника, создавшего шедевр. Но если ты отменно воссоздала тончайшие приемы, присущие кисти автора, зачем тогда, например, расположила луну слегка ниже, чем на оригинале? Такую ошибку, разумеется, сложно заметить, но мне кажется, ее ты допустила намеренно.

Шай потянулась за следующей печатью.

– И полотно, которое признано оригиналом, – продолжал Гаотона. – То, что сейчас висит в кабинете Фравы… Тоже подделка? Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. – Шай тяжело вздохнула. – За несколько дней до того, в который я намеревалась украсть скипетр, я прощупывала систему безопасности дворца. Проникла в галерею, добралась до кабинета Фравы и подменила картину.

– Значит, та картина, которую считают подделкой, на самом деле оригинал, – заключил Гаотона, улыбаясь. – И ошибки на холсте в кабинет Фравы ты нанесла намеренно, создавая видимость того, что оригинал и есть копия!

– Вообще-то, нет, – возразила Шай. – Хотя, признаюсь, к подобной уловке я в прошлом не раз прибегала, но в данном случае обе картины – подделки. Просто первая, очевидная, оставлена для того, чтобы ее обнаружили, если что-то пойдет не по плану.

– Получается, оригинал до сих пор где-то припрятан… – произнес заинтригованный Гаотона. – Изучая систему безопасности дворца, ты так, между делом, заменила оригинал шедевра копией. Вторую же копию, качеством чуть похуже, оставила в своей комнате на случай, если попадешься во время будущего проникновения во дворец за скипетром или тебя выдаст сообщник. Тогда бы ты призналась только в попытке кражи картины. И мы бы обыскали твою комнату в гостинице, обнаружили фальшивку и пришли к выводу, что похитить ты намеревалась именно картину, но подмену еще не осуществила. И мы бы не стали искать подлинник.

– Примерно так все и случилось.

– Что ж, весьма разумно, ведь за кражу у частного лица положено гораздо менее суровое наказание, чем за попытку выкрасть предмет государственной важности. За похищение картины ты бы получила максимум десять лет, но уж никак не смертную казнь.

– К великому сожалению, меня по наводке шута схватили, как только я вышла из галереи со скипетром.

– Но что с оригиналом картины? Где ты его… Где он спрятан? – запинаясь, спросил Гаотона. – Он все еще во дворце?

– В некотором роде, – ответила Шай. – Ведь именно там я его и сожгла.

С лица Гаотоны медленно сползла улыбка.

– Ты лжешь!

– Не в этот раз, старина. Видите ли, пронести подделку внутрь – легче легкого, поскольку на входе никого толком не проверяют, но на выходе-то досматривают, да еще как. Следовательно, выносить картину из галереи было бы неоправданно рискованно. А подмену изначально я, если помните, совершила лишь ради того, чтобы проверить надежность охраны. В общем, интересовал меня только скипетр, а вовсе не картина, и потому, подменив картину, я тут же кинула оригинал в ближайший камин в главной галерее.

– Сама не понимаешь, что наделала! – в сердцах воскликнул Гаотона. – Это же был оригинал работы Шу-Ксена. Его самый величайший шедевр! Шу-Ксен ослеп и более творить не способен. Ты вообще представляешь ценность… В голове не укладывается. Зачем ты так поступила?

– Никто ничего не узнает, все будут удовлетворены подделкой. Следовательно, вред от моих действий минимальный.

– Отдаешь ли ты себе отчет в том, что картина была бесценным произведением искусства?! – Гаотона впился в Шай взглядом. – Твой поступок – просто проявление гордыни, и ничего более. Ты и продавать-то ее не собиралась, желала лишь потешить самолюбие. Изначально стремилась к тому, чтобы именно твоя работа оказалась на всеобщем обозрении в галерее. Ты лишила нас всех великолепнейшей картины только ради того, чтобы возвысить себя в собственных глазах.

Шай пожала плечами. На самом деле причины, побудившие ее сжечь картину, были куда серьезнее, чем представлялось Гаотоне. Хотя она действительно уничтожила шедевр.

– На сегодня мы закончили. – Побагровевший Гаотона поднялся и в отчаянии махнул рукой. – А ведь я подумал… Эх, чтоб тебя!

Он рывком распахнул дверь и вышел.

Каждый человек – изначально головоломка.

Так говорил Тао, первый наставник Шай. Поддельщик – вовсе не мошенник или шарлатан, а художник, живописующий не красками, а людскими воспоминаниями и помыслами.

Дурить людям голову по силам почти любому оборванцу с улицы, истинный же поддельщик стремится к более возвышенным целям. Обычные мошенники туманят человеку разум и уносят ноги, прежде чем раскроется обман; поддельщик же творит нечто настолько совершенное, настолько прекрасное и реальное, что оно даже малейшему сомнению не подвергается.

«Уважай людей, которых обманываешь, – учил Тао. – И со временем научишься их понимать».

Шай сейчас не просто работала, а создавала истинно правдивую книгу бытия императора Ашравана. И книга эта в своей правде превзойдет все хвалебные оды, написанные императорскими писцами. Она затмит даже труд самого императора о его собственной жизни. Шай медленно продиралась сквозь тернии, постигая истинный характер Ашравана, собирала из разрозненных кусочков цельную мозаику-картину его помыслов и поступков.

Гаотона назвал императора идеалистом. Сейчас, при перечитывании ранних записей императора, эта черта характера стала очевидна Шай. В частности, об идеализме свидетельствовали слова императора о подданных. По его мнению, империя вовсе не была чудовищем. Но была ли она прекрасна? Тоже нет. Империя просто была, просто существовала.

Традиции возвеличивания Великих были в империи непоколебимы. А поступление на государственную службу, сулящее престиж и обогащение в основном за счет поборов, в большей степени зависело от взяток и родственных связей, чем от образованности и личностных качеств претендента на должность. Настоящих же тружеников – крестьян, ремесленников и мелких торговцев – установившаяся в империи система тысячами жадных ручонок без зазрения совести обирала до нитки.

Таким образом, простые люди постоянно страдали, но все же стоически терпели умеренную тиранию. Они и к повсеместной коррупции привыкли относиться как к ниспосланной свыше данности. Ведь большинство из них понимало, что альтернативой нынешней жизни является лишь хаос, полный непредсказуемости и ничем не ограниченного насилия.

Сложившиеся в империи порядки ни для кого секретом не являлись. Ашраван искренне мечтал изменить их к лучшему. Во всяком случае, мечтал поначалу.

А потом… Потом, собственно, ничего особенного не случилось. Поэты, возможно, в стихах укажут лишь на один какой-то изъян в характере Ашравана, который и свел его изначальные помыслы на нет. Но как густой лес изобилует травами, кустами, цветами и замысловато переплетающимися лозами, так и всякий человек полон самых разных эмоций и желаний. И каждое из них борется в душе с себе подобными, словно прекрасный цветок в том же густом лесу за клочок земли. В общем, изъянов в человеке всегда хватает. А значит, если Шай решит вдруг заложить в основу окончательной печати души императора только один-единственный очевидный недостаток, в итоге выйдет не человек, а лишь жалкая пародия на человека.

Но стоит ли вообще стараться? Не сосредоточиться ли на том, что нужно арбитрам? А нужна им марионетка, которая будет с успехом выступать на официальных мероприятиях.

Такой император окажется вполне способен обмануть двор, хотя серьезной проверки, конечно же, ему не выдержать. Пусть так, но нынешним арбитрам не составит труда вскорости убрать его с глаз долой, сославшись на тяжелое состояние здоровья.

В общем, Шай под силу сотворить пародию на императора.

Да, Шай может проделать такую работу.

Может, но не хочет.

Это слишком примитивно, слишком скучно. Она же не уличная воровка, живущая одним днем. Сделать настоящего живого Ашравана – истинный вызов ее талантам.

Шай поймала себя на мысли, что действительно хочет дать Ашравану новую реальную жизнь.

Она прилегла на кровать, уже переделанную в удобную – с красивыми балясинами, балдахином и мягким одеялом, – и задернула полог.

«Зачем возрождать Ашравана к истинной жизни? – подумала Шай. – Ведь арбитры прикончат тебя прежде, чем ты узнаешь, получилось ли задуманное. Твоей единственной целью должно быть собственное спасение».

И все же…

Все же сам император…

Почему Шай решила подменить Лунный скипетр? Да потому, что эта державная реликвия известна всем и каждому. А Шай мечтала, чтобы ее работа лежала на самом почетном месте в грандиозной Имперской галерее.

Но сейчас ей предстояло сотворить совершенно невероятное. Интересно, кому-нибудь из поддельщиков удавалось подобное?

Созданный ею властитель на Троне Роз…

«Хватит, – велела она себе. – Не увлекайся. Гордыня, Шай! Не поддавайся ей».

Шай открыла последние страницы книги с записями. Те самые, на которых набрасывала план побега. Записи были зашифрованы, и посторонний увидел бы лишь перечень терминов и имен.

На днях прибежал запыхавшийся клеймящий. Боялся, что он не успеет вовремя обновить печать. От него разило перегаром. Воистину, дворец принимал его гостеприимно. Если бы только Шай удалось сделать так, чтобы он явился утром пораньше и в тот же вечер вдрызг напился, тогда бы…

Клеймящие кровью жили в землях Джамара на болотах. Болота же эти граничили с горами, в которых обитал народ Бойцов. Разумеется, эти народы друг друга на дух не переносили, и взаимная нелюбовь, уходя корнями в глубокую древность, была гораздо сильнее преданности империи.

Некоторые Бойцы из охраны не таясь кривились, стоило на пороге появиться клеймящему. Шай, решив завести с ними дружбу, бросала время от времени шутки и краткие реплики, подчеркивающие ее сходство со стражниками.

Бойцам запретили разговаривать с Шай, но шли недели, а она только и делала, что копалась в книгах да изредка общалась с арбитрами. Охранники заскучали, а теми, кому скучно, проще манипулировать.

В распоряжении Шай было достаточно камня души, и она могла бы воспользоваться им, но простейшие методы, как правило, более действенны. Ведь люди всегда ждут, что поддельщик применит печати. А Великие навыдумывали множество историй о темном колдовстве и о поддельщиках, размещающих оттиски на ступнях спящего человека, чтобы менять его индивидуальность и насиловать разум.

На самом же деле печать души для поддельщика – крайнее средство. Слишком уж легко ее обнаружить.

«Хотя за мои клейма сущности я сейчас готова отдать правую руку…»

Она почти соблазнилась мыслью вырезать себе новое клеймо сущности для побега. Конечно, стражники начеку. И вообще, попробуй незаметно провести сотни тестов, необходимых для того, чтобы печать заработала как надо. Станешь испытывать ее на собственной руке, и охранники вмиг заподозрят неладное. А Гаотона для подобных целей точно не подойдет. Использовать же непроверенное клеймо сущности… Затея точно не из лучших.

Нет, при побеге все же следует полагаться на традиционные уловки, а к помощи печати души прибегнуть в самом крайнем случае.

К следующему приходу Фравы Шай была полностью готова.

Верховный арбитр остановилась в дверном проеме, прищурившись, огляделась и решительно шагнула внутрь. Проскользнув мимо нее, охранники, на этот раз уже без указаний, покинули комнату, а явившийся вместе с верховным арбитром капитан Зу, немедленно заняв их место, затворил дверь.

– А ты, как я погляжу, потрудилась на славу, – заметила Фрава.

Шай приподняла голову. Арбитр говорила об улучшениях в комнате, а никак не об основной работе. Всего лишь несколькими днями ранее Шай трансформировала пол комнатенки, что не составило великого труда. По документам ведь легко выяснить, кто строил, из какого камня, откуда и когда тот камень сюда завезли…

– Вам нравится? – спросила Шай. – Думаю, мрамор отменно гармонирует с камином.

Фрава повернулась и удивленно моргнула.

– Камин? Откуда здесь?.. Мне кажется или комната действительно стала просторнее?

– За стенкой располагалась небольшая кладовка, но ею никто не пользовался, – заявила Шай. – А перегородку между помещениями возвели совсем недавно, может года два назад. Я слегка переписала процесс ее конструкции, так чтобы эта комната стала большей из двух, и обзавелась камином.

Фрава выглядела ошеломленной.

– Даже и не знаю… – Она вновь нацепила на себя привычную маску надменности. – Похоже, к своим обязательствам ты относишься более чем легкомысленно, поддельщица. Ведь ты здесь не дворец реконструируешь, а императора к жизни возвращаешь.

– Работа с камнем души меня успокаивает. И трудиться приятнее в просторном помещении, чем в тесном чулане. Да не волнуйтесь, будет вам душа императора в срок.

Арбитр прошлась по комнате, изучая заваленный бумагами стол.

– То есть работу над камнем души императора ты уже начала?

– И не над одним. Это дело непростое. Я проверила на Гаотоне уже более сотни предварительных образцов.

– На арбитре Гаотоне, – поправила Фрава.

– Именно, на старике Гаотоне. И каждая опробованная на нем печать – лишь крошечный кусочек общей картины. Как только получу все работоспособные фрагменты, приступлю к изготовлению совсем уж миниатюрной гравировки. В итоге одна печать вместит в себя с дюжину уже проверенных.

– Как так? Ведь ты только что заявляла, что испробовала уже больше ста, а в финальную версию войдет лишь дюжина из них?

Шай фыркнула:

– Дюжина? На душу человека? Да что вы, Фрава. Финальная печать, которую придется ставить на императора каждое утро, послужит лишь ключом. Или, иными словами, краеугольным камнем. И активировать она будет сеть из сотен удачно изготовленных печатей. – Шай достала из груды бумаг книгу с записями и раскрыла ее там, где находились наброски окончательных печатей. – Эти символы необходимо нанести на металлическую пластину, а затем связать ее с итоговой печатью-ключом. И полученную пластину императору предстоит всегда носить при себе.

– Ему еще и какую-то пластину таскать придется? – Фрава нахмурилась. – И печать заново каждое утро ставить? Не находишь ли, что вести нормальный образ жизни при таких условиях императору окажется крайне затруднительно?

– Полагаю, – парировала Шай, – что сам пост императора изначально исключает ведение нормального в обычном понимании образа жизни. Не волнуйтесь, все получится. Пластину целесообразнее вмонтировать в украшение. Например, в медальон или браслет с квадратными сегментами. Посмотрите на мои клейма сущности. Они точно так же устроены, и в коробочке под каждым лежат пластинки. – Шай слегка замялась. – Тем не менее я никогда раньше такого не делала; никто никогда подобного не делал. Но весьма вероятно, что через некоторое время мозг императора впитает в себя всю необходимую информацию, и необходимость ставить печать ежедневно отпадет. Это примерно как год за годом отпечатывать одно и то же изображение на стопке бумаг в том же самом месте – в итоге на нижних страницах проявится рисунок.

– И все равно считаю предложенное тобой совершенно кошмарным.

– Даже более кошмарным, чем оставить императора мертвым? – спросила Шай.

Фрава взяла книгу с заметками и эскизами Шай и захлопнула ее.

– Прикажу писцам скопировать все, – как бы между прочим сообщила она.

Шай поднялась.

– Книга мне нужна.

– Не сомневаюсь в этом, – кивнула Фрава. – Потому-то ее и скопируют. Для страховки.

– Копирование займет много времени.

– Верну я тебе твои драгоценные записи завтра же, – бросила Фрава и направилась к двери.

Шай кинулась следом, но путь ей преградил Зу, наполовину вытащив из ножен кинжал.

Фрава, остановившись, обернулась:

– Спокойно, капитан. Поддельщица всего лишь защищает проделанную работу. И это правильно. Это говорит о том, что она старалась.

Взгляды Шай и Зу пересеклись.

«Да он и впрямь жаждет моей смерти! – заключила Шай. – Дело плохо».

Она поняла, в чем причина. Зу поручено охранять дворец, а Шай совершила там кражу и попалась только из-за доноса императорского шута, да и то лишь после того, как покинула галерею. Вот и выходит, что со служебными обязанностями капитан не справился. Хочет расквитаться.

Шай отвела взгляд. Как бы ни было тошно, но выглядеть сейчас надлежит сломленной, покорной.

– И поаккуратнее, – предупредила она Фраву. – Проследите, чтобы писцы не утеряли ни одной странички.

– Я буду обращаться с твоими записями так трепетно, как если бы от этого… зависела жизнь императора. – Фрава нашла свою шутку забавной и одарила Шай редкой улыбкой. – А ты подумала над вопросом, который мы недавно обсуждали?

– Подумала.

– Ну и?

– Мой ответ – да.

Улыбка Фравы стала шире.

– Отлично. Что ж, скоро снова поговорим.

Верховный арбитр ушла с книгой, содержавшей два месяца кропотливой работы. Шай знала, что копировать записи эта женщина вовсе не намеревается. Она покажет их своему поддельщику, и, если тот решит, что сделанного достаточно для завершения работы, от Шай без лишнего шума избавятся, не дожидаясь возражений других арбитров. Зу будет счастлив прикончить ее собственными руками.

Этой ночью Шай не спалось.

Она была уверена, что подготовилась вполне тщательно, но все же приходилось ждать. И ожидание это было сродни затягивающейся на шее петле. Что, если она все же истолковала ситуацию превратно?

Все записи в книге Шай специально делала малодоступными для понимания посторонним. Порукой тому служили и мелкий неразборчивый почерк, и перекрестные ссылки, и списки – многочисленные списки напоминаний о том, что ей предстоит сделать… В итоге получился пухлый манускрипт, кричащий о том, что работа невероятно сложна.

Записи представляли собой подделку, и подделку сложнейшую… Подделку, которая имитировала не определенный объект, а создавала заведомо превратное представление об общем содержании книги.

«Держись от меня подальше, – внушала та. – Претворить в жизнь хоть что-то из написанного нереально. Лучше уж оставь эту каторгу на долю Шай! Иначе ты потерпишь провал и заплатить придется собственной головой…»

Эти записи были одной из самых тонких подделок, которые Шай когда-либо создавала. В каждом слове и правда, и ложь, и разобраться, насколько сильно текст влияет на восприятие читающего, смог бы только искусный мастер-поддельщик.

А насколько хорош поддельщик Фравы?

И доживет ли Шай до утра?

Она не спала. И это притом, что хотела и должна была, а ожидание, растянувшееся в часы, было сущим мучением. Но мысль о том, что за ней придут и застанут спящей, казалась уж совсем невыносимой.

Измучившись вконец, Шай встала и извлекла из груды на столе очередную стопку бумаг, повествующих о жизни Ашравана. Охранники, игравшие в карты за этим же столом, подняли удивленный взгляд. А один даже, рассмотрев болезненную усталость на ее лице и покрасневшие, запавшие глаза, кивнул на лампу.

– Яркий свет заснуть не дает? – спросил он сочувственно.

– Вовсе нет, – ответила Шай. – Просто мысли из головы не идут.

Она вернулась в постель и, листая страницы, на весь остаток ночи погрузилась в жизнь Ашравана.

Досадуя на отсутствие книги с записями, она взяла чистый лист и принялась делать новые заметки. Позже она добавит их в книгу. Конечно, если ей эту книгу вернут.

Похоже, она наконец-то поняла, почему Ашраван утратил юношеский оптимизм.

Отчасти, конечно же, причиной тому повсеместные в империи коррупция и бюрократия. А отчасти – недостаток уверенности в себе самом. Но эти причины не были главными.

Основной причиной краха всех прогрессивных устремлений Ашравана стала сама его жизнь.

Жизнь во дворце, в этой частице империи, напоминала работу часового механизма. Здесь каждый выполнял свою роль. Конечно, не все его детали функционировали безупречно, но в целом механизм со своей задачей справлялся.

Ашраван вовсе не был ленив, но жил в праздности, а побороть продажность и косность в империи можно, лишь собрав всю волю в кулак. Но стоит ли напрягаться именно сейчас? Что мешает в следующем месяце властно потребовать неукоснительного приведения в жизнь всех намеченных перемен? Но с каждым месяцем молодому императору все труднее было справляться с громоздкой бюрократической машиной, а вот плыть по течению великой реки, именуемой Империей Роз, все легче, все приятнее.

Таким образом, Ашраван становился все менее требовательным, все более снисходительным, и все больше его заботили убранство и красота дворца, а вовсе не жизнь подданных. И все больше значимых в империи руководящих функций подминали под себя арбитры.

Шай вздохнула. Разумеется, описание это было весьма упрощенным, поскольку совсем не учитывало, каким доподлинно человеком был император и каким стал. Хронология событий ничего не говорила о его характере, о любви к дискуссиям, о взглядах на красоту или о том, что он писал весьма посредственные стихи и страстно ожидал от окружающих самых искренних похвал.

Хронология событий также ничего не говорила о высокомерии императора или о его тайном желании стать кем-то другим, лучшим. Не говорила, почему он снова и снова перечитывал собственный дневник. Может, выискивал в нем тот переломный миг, то уникальное событие, после которого он ступил на неверный путь?

Если Ашраван задавался этим вопросом, то ответа так и не нашел. Ведь редко можно с уверенностью сказать, где именно в жизни ты оступился. Люди меняются медленно, незаметно. Крайне редко случается тот шаг, что уводит тебя с дороги на зыбкую почву. Ты делаешь все новые шаги, и кажется, что вернуться на прежний путь можно в любой момент, как вдруг ты осознаешь, что давно заблудился. И вот ты уже в другом городе, оторопело гадаешь, почему тебя подвели дорожные указатели.

Дверь в комнату отворилась.

Шай сорвалась с кровати, едва не уронив бумаги.

За ней пришли!

Но нет!

Сквозь витраж вполне отчетливо пробивался солнечный свет, а стражники позевывали и потягивались.

Всего лишь наступило утро.

В комнату ввалился клеймящий. Похоже, снова с похмелья и, как нередко бывало прежде, в руках держит какие-то бумаги.

«Сегодня он что-то раненько, – подумала Шай, взглянув на карманные часы. – Но с чего бы вдруг? Обычно он запаздывает».

Клеймящий сделал надрез, и руку Шай, как обычно, пронзила жгучая боль. Клеймящий молча запечатал дверь и выскочил из комнаты, будто отчаянно спешил на важную встречу.

Шай потрясла головой в задумчивости.

Всего лишь через минуту дверь открылась вновь и вошла раздраженная Фрава. Стража отсалютовала ей, а она с хлопком опустила книгу на стол.

– Проснулась? – нетерпеливо произнесла Фрава. – Писцы свое дело сделали. Принимайся за работу.

И тотчас вышла из комнаты.

Шай облегченно вздохнула. Ее уловка сработала, и в запасе есть несколько недель.

– Получается, этот символ, – Гаотона указал на сделанный Шай эскиз будущей главной печати, – означает конкретный момент времени. Семь лет назад? Я не ошибся?

– Вы не ошиблись, – подтвердила Шай и сдула пыль с только что вырезанной печати. – Схватываете на лету.

– Еще бы. Ведь я, можно сказать, ежедневно подвергаюсь хирургическому вмешательству. И какими именно ножами оно осуществляется, мне в высшей степени не безразлично.

– Изменения никоим образом не…

– Никоим образом не отражаются на мне и не отразятся в дальнейшем. Ты меня в этом уже много раз заверяла. Помню. – Он протянул руку к Шай. – Если порежешься единожды, ранка затянется, но, если одно и то же место резать каждый день, непременно образуется шрам. И с душой человеческой ведь то же самое?

– С душой все совершенно иначе, – ответила Шай и прижала очередную печать к руке Гаотоны.

Он ей так и не простил сожженного шедевра Шу-Ксена. Она отчетливо ощущала это при взаимодействии. Гаотона был не просто разочарован в ней – он на нее злился.

Со временем гнев угас, и восстановились нормальные рабочие отношения.

Гаотона поднял голову:

– Все-таки странно.

– Что именно вам кажется странным? – спросила Шай, отсчитывая секунды по карманным часам.

– Помню, как сам себя уговаривал стать императором. И… и злился на себя самого. Матерь Света!.. Неужели он и правда обо мне так думал?

Наконец-то эта печать заработала!

– Да, – ответила она. – Считаю, что именно так он к вам тогда и относился.

Печать действовала пятьдесят семь секунд. Неплохо!

Осталось совсем немного. Скоро Шай сможет понять императора, и все детали мозаики встанут на свои места.

Каждый раз, когда Шай создавала что-то значимое – картину, скульптуру или изящное ювелирное изделие, – еще до завершения работы к ней неизменно приходила отчетливая картинка окончательного результата. И тогда доработка становилась делом рутинным.

Сейчас произошло именно так: перед мысленным взором возник истинный образ императора, вся его душа, пусть и с незначительными пробелами. Шай так много прочла об Ашраване, что он стал ей близким, почти другом. И потому задача довести начатое до логического завершения превратилась для нее в необходимость.

А с собственным побегом можно и подождать.

– Эта – та самая? – спросил Гаотона. – Та самая печать, с помощью которой ты пыталась несколько раз выяснить, почему он согласился стать императором?

– Да, – вымолвила Шай.

– Его дружба со мной… – пробормотал Гаотона. – Получается, что решение явилось результатом наших долгих дискуссий и… И еще причиной стало чувство стыда, которое возникало у него в разговорах со мной.

– Несомненно.

– И печать взялась?

– Да.

Вставший было Гаотона опустился на стул.

– Матерь Света… – прошептал он.

Шай положила печать к тем, что уже успешно опробовала.

За последние недели ее, подобно Фраве, успели навестить все арбитры. И каждый сулил горы золота, потому что жаждал единолично исподволь управлять императором. Только Гаотона не пытался подкупить ее.

В голове не укладывалось, что находящийся у самой вершины иерархической системы Гаотона оказался честным человеком. Из чего, к сожалению, следовало, что использовать его будет гораздо сложнее.

– Должна сказать, – заметила Шай, повернувшись к нему, – что вы снова меня поразили. Вряд ли кто-нибудь из Великих стал бы тратить время на изучение печатей души. Они все, даже не пытаясь вникнуть, панически шарахаются от того, что считают злом. Ну а вы свое мнение не изменили?

– Нет, – ответил Гаотона. – Я по-прежнему считаю твое ремесло если не абсолютным злом, то по крайней мере кощунством. И все же кто я такой, чтобы судить? К тому же дальнейшее правление Великих, увы, теперь полностью зависит от тебя и от твоего искусства, которое мы с такой легкостью называем скверной. Наша жажда власти оказалась сильнее нашей совести.

– В отношении прочих арбитров ваши слова полностью верны, – согласилась Шай. – Но вами, несомненно, движут совершенно иные мотивы.

Он удивленно приподнял брови.

– Вы просто хотите вернуть Ашравана, – продолжила Шай. – И отказываетесь признавать, что потеряли его. Вы любили его как сына… Любили того молодого человека, которого воспитывали как будущего императора и в которого верили, даже когда он сам в себя не верил.

Гаотона отвел взгляд.

– Но если у меня полностью получится возрождение, все равно он будет уже не тем Ашраваном, которого вы знали. Вы ведь это понимаете?

Гаотона кивнул.

– Но… хорошая имитация может оказаться не хуже оригинала, – продолжила Шай. – Вы из фракции «Наследие». Вы окружаете себя фальшивыми древностями и копиями давно утраченных произведений искусства. Поддельный император не будет сильно отличаться от ваших любимых подделок. А еще… вам хочется знать и помнить, что ради него вы сделали все от вас зависящее.

– Как тебе удается? – тихо спросил Гаотона. – Я краем уха слышал, какие разговоры ты ведешь с охранниками. Ты знаешь всех по именам, и тебе даже известно, как живут их семьи, что любой из них любит и что делает по вечерам… И всеми этими сведениями ты обзавелась, просидев несколько месяцев взаперти?

– Люди, согласно своей природе, пытаются овладеть всем, что их окружает. – Шай, поднявшись, взяла другую печать. – Люди строят стены, защищаясь от ветра, и крыши – от дождя. Люди приручают стихии, подчиняют саму природу своей воле и мнят себя всесильными.

Правда состоит в том, что, поступая таким образом, люди лишь заменяют одну воздействующую на них среду другой. И к примеру, вместо ветра на них уже влияют возведенные ими же самими стены. Человеческие пальцы касаются всего, до чего способны дотянуться. Люди ткут ковры, выращивают пищу, и поэтому каждая вещь в городе, которую мы видим и чувствуем, является результатом чьего-то воздействия.

Мы верим, что способны управлять людьми. Но это самообман, если мы не понимаем людей. Управление окружающей средой не сводится к защите от дождя или ветра. Оно заключается и в знании того, почему служанка проплакала всю ночь или почему охранник постоянно проигрывает в карты. Или почему работодатель нанял именно вас, а не кого-то другого.

Гаотона смотрел, как Шай садится и протягивает ему печать. Неохотно закатав рукав, он сказал:

– Похоже, мы недооценили тебя, девушка. И даже наша предельная осторожность в отношении тебя окажется в итоге недостаточной.

– Весьма возможно, – сказала она. – А теперь сосредоточьтесь. – Шай приложила к его руке печать. – И скажите, почему вы с детства ненавидите рыбу.

«Мне уже пора, – думала Шай, пока клеймящий делал на ее руке ежеутренний надрез. – Сегодня. Сегодня я отсюда наконец-то удеру».

В другом рукаве ее сорочки была припрятана бумага – внешне точная копия тех, что приносил с собой клеймящий, когда приходил раньше обычного.

Двумя днями ранее Шай заметила на одной такой бумаге следы воска. Несомненно, это было письмо. Значит, она ошибалась в этом человеке с самого начала.

– Ну и как, новости нынче добрые? – участливо спросила она, пока клеймящий смачивал печать в ее крови.

Его тонкие бледные губы растянулись в глумливой ухмылке.

– Из дома, – как ни в чем не бывало продолжила Шай. – У вас же переписка с женщиной из Джамара. Вы сегодня получили от нее ответ. Разве нет? Почта приходит по утрам. В дверь раздается стук, и вы…

«И ты сразу же просыпаешься, – мысленно добавила она, – и потому-то в такие дни приходишь сюда вовремя».

– Должно быть, вы очень по ней скучаете. И оттого каждый раз прихватываете письмо с собой, а не оставляете в комнате.

Клеймящий с силой схватил Шай за ворот сорочки и притянул к себе.

– Не смей говорить о ней, ведьма! – прошипел он в лицо. – Даже думать о ней не смей! И оставь при себе свои грязные трюки и магию!

Он оказался гораздо моложе, чем Шай полагала поначалу. С джамарцами вечно так: непонятно, стареют ли они вообще, поскольку волосы у всех от рождения белые, как и кожа.

«А мне бы следовало задуматься о его возрасте давным-давно, – упрекнула себя Шай. – Ведь он же еще совсем юнец».

Шай насупилась.

– И про трюки и магию говоришь мне ты? – процедила она. – Ты, держащий в руках измазанную в моей крови печать? Кто, если не ты, угрожал мне скелетами? А что могу я? Только старый стол отполировать!

– Я просто… Просто… А-а-а!.. – Беспомощно всплеснув руками, парень затопал к двери, поспешно обновил на ней печать и выскочил вон.

На лицах стражников, следивших за этой сценой, отражалась смесь беспечного веселья и неодобрения. Шай специально подбирала слова так, чтобы внушить охране: она совершенно безобидна, а вот ее собеседник, клеймящий, существо сугубо противоестественное. За эти три месяца стражники привыкла относиться к ней как к дружелюбной хлопотунье, увлеченной своим невинным ремеслом. Клеймящий же внушал страх: он макал в чужую кровь печать, чтобы использовать ее в каких-то таинственных ритуалах.

Охранники очень кстати отвернулись, и Шай решила, что пора обронить бумагу. Она медленно опускала правую руку. Еще чуть-чуть, и из рукава выпадет листок, что и послужит началом реализации плана. Побег наверняка удастся!

«Но подделывание еще не завершилось. Душа императора не создана!..»

Шай заколебалась. И это было ее ошибкой.

Дверь захлопнулась, и благоприятная возможность ускользнула.

Разом лишившись сил, она подошла к кровати и присела на краешек. Поддельное письмо так и осталось в рукаве.

Почему она засомневалась? Неужели у нее так слаб инстинкт самосохранения?

«Подождать еще немного я вполне могу, – заверила она себя. – Во всяком случае, до того дня, когда будет готово клеймо сущности Ашравана».

Шай говорила себе то же самое в течение последних нескольких дней, а может, даже не одну неделю. А ведь Фрава в любую минуту могла нанести удар. Та снова и снова приходила под разными предлогами, чтобы забрать записи. Несомненно, относила туда, где их тщательно изучали. А работа приближалась к рубежу, за которым другой поддельщик сможет разобраться в записях Шай и закончить начатое ею.

По крайней мере, он будет в это верить.

Чем дальше продвигался проект, тем четче Шай осознавала, насколько безумен он и сложен. Но в то же время ей все сильнее хотелось успешно завершить его, несмотря ни на что.

Она взяла книгу с записями о жизни императора. Нашла нужную страницу и принялась читать о годах юношества. И вдруг поймала себя на мысли о том, что вся ее работа не более чем притворство, скрывающее истинную цель – побег. И эта мысль причиняет ей щемящую боль. Сбеги она сейчас, и ему больше не жить!

«Ночи! – подумалось Шай. – Да ты привязалась к императору. Относишься к нему совсем как Гаотона».

Она не может испытывать такие чувства к Ашравану. Коли на то пошло, она ни разу с ним не встречалась. К тому же его все презирают.

Но раньше было по-другому. И если рассуждать беспристрастно, то он не заслужил презрения. Он куда сложнее, чем о нем думают. Как и любой человек. Шай способна его понять, способна увидеть в нем…

«Ночи!»

Она решительно встала и положила книгу на стол.

Через шесть часов отворилась дверь, Гаотона шагнул в комнату и замер в изумлении. Шай как раз приложила к противоположной от входа стене печать, а от печати во все стороны зазмеились зеленые, багряные, янтарные виноградные лозы.

Изображение на стене, словно обретя собственную жизнь, безудержно разрасталось, на ветвях распустились листья, и в образовавшихся гроздьях завязывались ягоды. Листья увеличивались в размерах, ягоды же, набравшись соков и света, стали упругими и спелыми. На стене проявлялись все новые и новые детали, к примеру, из-под вьющихся лоз выглянули шипы с капельками алмазной росы на острых кончиках. Возникнув будто из ниоткуда, по контурам изображения побежала сверкающая золотом окантовка, отчего фреска сразу же стала глубже, объемнее, и каждый дюйм ее наполнился иллюзией движения.

Гаотона трепетно вздохнул и стал рядом с Шай.

Вошел Зу, а двое охранников поспешно покинули комнату и закрыли за собой дверь.

Гаотона протянул руку и прикоснулся к стене, но краска, разумеется, оказалась сухой, поскольку стена полагала, что расписана была именно таким образом уже годы и годы назад. Гаотона, опустившись на колени, изучил два оттиска, поставленные Шай в противоположных углах фрески у самого пола. Каждый содержал в себе собственные инструкции относительно того, каким должно быть изображение. Третий же оттиск, поставленный выше, произвел трансформацию. В нем заключалась информация о том, когда и при каких обстоятельствах в прошлом создали эту фреску и какие предпосылки тому послужили.

– Как?.. – спросил Гаотона.

– Один из опекающих меня Бойцов сопровождал Ацуко из Джиндо во время его визита во Дворец Роз, – ответила Шай. – Ацуко тут тяжело заболел, и ему пришлось три недели провести в спальне, расположенной как раз этажом выше.

– А твое подделывание перенесло изображение из той спальни в эту комнату?

– Не совсем. Такое изображение было там в прошлом году, и его уничтожила просочившаяся сквозь потолок вода. Но стена в том помещении до сих пор помнит Ацуко, который проводил там дни и ночи напролет. Он был тогда слишком слаб, чтобы покинуть дворец, но на рисование ему хватило сил. Коротая время, он каждый день добавлял к уже созданному узору то листья, то ягоды, а то и капли росы.

– Печать, которую ты описала, не возьмется, – возразил Гаотона. – Подделка неубедительная, поскольку содержит слишком много изменений одновременно.

– Пусть изменений и много и пусть произведены все сразу, но они сложились в единую линию и привели меня… – Поглощенная в течение последних шести часов неистовым творческим порывом, Шай толком не помнила происходившее, но все же уверенно заявила: – Привели меня именно туда, где и создается истинная красота.

Она убрала печать.

– И все же… – попытался возразить Гаотона.

– Она возьмется, – перебила его Шай. – Если бы вы были стеной, что бы предпочли? Быть серым и скучным или живым и ярким?

– Стенам не дано думать!

– Это не мешает им желать.

Гаотона покачал головой, бормоча что-то про суеверия.

– Сколько тебе потребовалось времени? – спросил он.

– Чтобы сделать эту печать души? Я занималась ею урывками в течение месяца. Эта стена – последнее, что я намеревалась изменить в комнате.

– Художник был джиндосцем, – произнес он. – Возможно, благодаря именно тому, что вы из одного народа, стена… Хотя нет. Это уже отдает твоими суевериями.

Гаотона тряхнул головой, пытаясь постичь, почему картина должна взяться, но для Шай это было очевидно.

– Джиндосцы и мой народ не одно и то же, да будет вам известно, – сообщила она раздраженно. – Возможно, давным-давно мы и были едины, но сейчас уже значительно отличаемся друг от друга.

Ох уж эти Великие. Просто потому, что у народов есть сходные черты, Великие считают их почти одинаковыми.

Гаотона оглядел комнату, ухоженную и обставленную резной мебелью. Мраморный пол с серебряной инкрустацией, потрескивающий камин и небольшая изящная люстра. Пол покрыт великолепным ковром, некогда бывшим всего лишь рваным одеялом. На правой стене многоцветьем сверкает витраж, освещая восхитительную фреску.

Первоначальный вид здесь сохранила лишь дверь. Массивная, но абсолютно непримечательная. Разумеется, Шай не могла перевоплотить ее, поскольку на ней стояло кровавое клеймо.

– Ты ведь понимаешь, что у тебя теперь лучшая комната во дворце, – произнес Гаотона.

– Сомневаюсь. – Шай хмыкнула. – Очевидно же, что покои императора куда роскошнее моей комнатенки.

– Самые просторные во дворце, да. Но они не лучше. – Гаотона присел перед фреской, вновь разглядывая печати внизу. – Ты добавила подробные разъяснения о том, каким образом расписали фреску.

– Чтобы сотворить реалистичную подделку, – сказала Шай, – необходимо обладать весьма уверенными навыками реального создания того, что имитируешь.

– Значит, с тем же успехом ты бы могла расписать эту стену и сама.

– У меня нет красок.

– Если бы попросила, я бы принес. Но вместо этого ты, как обычно, создала подделку.

– Такая уж я есть, – огрызнулась Шай, чувствуя, как в душе нарастает раздражение оттого, что он взялся за старое.

– Какой тебе быть, ты решила сама. Если даже стена может возжелать фреску на себе, то и ты, лишь захотев, стала бы великим живописцем.

Она грохнула печатью о стол и глубоко вздохнула.

– А ты с характером, – продолжил Гаотона. – Как и Ашраван. Кажется, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потому что благодаря тебе несколько раз испытал подобное на собственной шкуре. Наверное, таким способом… и в самом деле можно наладить искренний диалог между людьми, научить их понимать друг друга. Всего лишь требуется добавить свои эмоции на печать и дать другим почувствовать то, что чувствуешь сам.

– Звучит красиво, – произнесла Шай. – Одно плохо: подделывание души считается в здешних краях ужасным преступлением.

– Верно, считается.

– Раз уж вы прочитали мои последние печати, должно быть, и впрямь стали неплохо разбираться в моем ремесле, – резко сменила тему разговора Шай. – Настолько неплохо, что можно подумать, будто вы меня намеренно ввели в заблуждение.

– На самом деле…

Шай встрепенулась, окончательно прогоняя гнев. Что на нее нашло?

Гаотона смущенно полез в глубокий карман мантии и достал деревянную коробочку. Ту самую коробочку, в которой Шай хранила свои сокровища – пять клейм ее собственной сущности. В них содержались варианты развития души, которые в случае применения радикально бы ее преобразовали.

Шай шагнула вперед, но Гаотона поспешно приоткрыл крышку и продемонстрировал, что печатей внутри нет.

– Не обессудь, – сказал он. – Было бы глупо отдать тебе клейма сущности прямо сейчас. Сдается мне, любое из них освободило бы тебя в мгновение ока.

– Не любое из пяти, а лишь любое из двух, – кисло призналась Шай.

Эти печати души потребовали кропотливой работы на протяжении восьми с лишним лет. И первую она начала сразу по завершении своего обучения.

– Хм… Да, понимаю, – проговорил Гаотона.

В коробке лежали пластинки металла, испещренные мелкими печатями, содержащими суть потенциальных изменений души.

– Эта – из упомянутых тобою двух, я полагаю? – Он вынул пластину. – Шайзан. В переводе означает… Шай Кулачный Боец? Делает из тебя воина?

– Да, – подтвердила Шай.

Выходило, что Гаотона досконально изучил клейма ее сущности и поэтому весьма неплохо научился читать печати вообще.

– Понимаю я, к сожалению, лишь десятую часть изображенных здесь символов. И, признаюсь, весьма впечатлен. Верю, что у тебя ушли годы на их изготовление.

– Они… Они очень мне дороги. – Шай села за стол и усилием воли заставила себя отвести взгляд от вожделенных пластинок.

Сумей она утащить их с собой при побеге, изготовить новые печати будет несложно, пусть даже на это уйдет несколько недель. Но если их уничтожат…

Гаотона тоже сел за стол и принялся рассеянно крутить пластины в руках. Будь на его месте кто-то другой, такое поведение следовало бы счесть скрытой угрозой. Мол, смотри, что у меня в руках, и подумай о том, что я могу с тобой сделать.

Однако Гаотона был Гаотоной, и заинтересованность его, как обычно, казалась вполне искренней.

Или нет?

Ведь не важно, насколько ты хорош, в жизни обязательно найдется кто-нибудь изворотливее, хитрее тебя. Эту истину раз за разом внушал Шай дядя Вон. Что, если Гаотона с первых дней ее заключения играет с ней, словно кошка с мышкой? В этом случае печальный финал неизбежен.

«Мне следовало сбежать отсюда еще несколько дней назад», – в очередной раз с досадой подумала Шай.

– Стать воином – это понятно, – заговорил Гаотона, откладывая пластину в сторону. – И эта сущность тоже понятна. Охотник и следопыт. Весьма полезные навыки выживания в любой среде. Впечатляет. Но вот ученый… Для чего это тебе? Ведь ты и так ученый.

– Ни одна женщина знать всего не может. Кроме того, на обучение требуется уйма времени, а воспользовавшись этим клеймом сущности, я сразу смогу разговаривать на десятках языков, от фенского до мулла’дильского, и даже на нескольких наречиях Сиклы. Мне станут доступны знания множества разных культур и присущие их носителям правила поведения. Я овладею глубокими познаниями в точных и прикладных науках, а также постигну политическое устройство большинства стран и тенденции их взаимоотношений.

– Вот как? – Гаотона пожал плечами.

«Просто отдай мне их», – подумала она.

– А как насчет этой? – поинтересовался Гаотона. – Нищенка? Для чего тебе быть истощенной, и к тому же… к тому же лишиться большей части волос и обзавестись шрамами по всему телу?

– Иногда бывает необходимо мгновенно изменить внешность, – ответила Шай. – И чем радикальнее, тем лучше.

Она не упомянула о том, что, применив соответствующую печать, узнает все уличные лазейки и обретет отменные способности выживания в трущобах. В обычном своем состоянии она обладает весьма достойными навыками по взлому замков, но при использовании этой печати ее мало кто на всем белом свете в этих умениях превзойдет. К тому же это клеймо перепишет прошлое Шай так, что даст ей годы опыта работы акробатом. Она запросто выскользнет через крошечное оконце, а затем с легкостью спустится с высоты в пять этажей к вожделенной свободе.

– Мог бы и сам догадаться. – Гаотона достал пятую пластинку. – Осталась последняя, самая загадочная.

Шай не проронила ни слова.

– Приготовление пищи, навыки сельхозработ и шитья. Служит для имитации простого, неотлучно живущего в деревне человека?

– Да.

Гаотона кивнул, откладывая пластину.

«Честность – вот что сейчас от меня требуется. Пусть видит, что я с ним откровенна. Да и вообще, обманывать без нужды не следует».

– Нет, – произнесла Шай и тяжело вздохнула.

Он уставился на нее.

– Это… моя завязка, – объяснила она. – Пользоваться ею я не собираюсь, но изготовила на всякий случай.

– Завязка?

– Если я когда-нибудь применю эту штуку, – ответила Шай, – вся моя жизнь поддельщицы перепишется и я позабуду, как изготовить даже самую примитивную печать. В общем, стану самым обычным человеком.

– И ты этого хочешь?

– Нет.

Пауза.

– Да. Возможно, какая-то часть меня хотела бы такого исхода.

До чего же трудно быть честной. Несказанно трудно, но временами ничего иного не остается.

Шай и вправду иногда мечтала о простой жизни. И мечта эта весьма напоминала длящееся доли секунды желание спрыгнуть с высоченного обрыва лишь ради того, чтобы узнать, каково это. И временами такое желание казалось до крайности соблазнительным, несмотря на очевидную глупость.

Обычная жизнь. Без тайн и сплошной лжи. А ведь Шай любила свою жизнь. Ей нравились острые ощущения, нравилось добиваться успеха и творить чудеса… Но иногда, сидя в тюрьме или находясь в бегах, она мечтала и об ином.

– Твои дядя и тетя? – спросил он. – Дядя Вон, тетя Сол, они тоже упомянуты в печатях. Я прочел о них.

– Нет никаких дяди и тети, – вымученно прошептала Шай.

– Но ты их постоянно вспоминаешь.

Она невольно зажмурилась.

– Понимаю, что твоя жизнь полна лжи, – продолжил Гаотона, – отчего реальность и вымысел частенько смешиваются. Но если ты воспользуешься этой пресловутой печатью, то, безусловно, забудешь не все. И как затем будешь скрывать ложь от себя самой?

– Эта печать станет моей самой грандиозной подделкой, – ответила Шай. – Она обманет даже меня, и я поверю, что умру, если не стану прикладывать ее к себе каждый день. В моем новом прошлом будет история болезни и посещения… запечатывающего, или как вы его здесь называете… В общем, целителя, работающего с печатями душ. Именно такой врач мне якобы дал лекарство, которое необходимо принимать ежедневно. А тетя Сол и дядя Вон будут посылать мне письма, которые мною уже написаны. Сотни писем. Прежде чем нанесу на себя печать, я заплачу почте и буду затем исправно получать письма.

– Но что, если ты надумаешь навестить их? – поинтересовался Гаотона. – Скажем, захочешь разузнать побольше о своем детстве.

– Записи на пластинке предусматривают почти все. Я буду бояться путешествий, что, в общем-то, правда, поскольку даже мою деревню в детстве я покидать опасалась. Кроме того, находясь под воздействием этой печати, я постараюсь держаться подальше от городов. Думаю, визит к родне был бы слишком рискованным делом. Но все это не имеет значения, поскольку я никогда не применю эту печать к себе.

Эта печать уничтожит ее. Заставит забыть последние двадцать лет, начиная с того момента, как в восемь лет Шай впервые заинтересовалась ремеслом поддельщика.

Она станет совсем другим человеком. Ни одно иное клеймо сущности не даст такого эффекта. Они перепишут часть ее прошлого, но память о том, кто она на самом деле, останется при ней. А вот последнее клеймо… Оно должно стать действительно последним. Это внушало Шай ужас.

– Получается, ты вложила прорву труда и времени в то, чем никогда не воспользуешься? – удивился Гаотона.

– Такова жизнь.

Гаотона покачал головой.

– Меня наняли, чтобы уничтожить картину! – выпалила вдруг Шай.

Она сама не понимала, зачем сообщила это Гаотоне. Шай должна быть честной с ним, и только так, по ее представлениям, план сработает, но данный кусочек правды ему знать вовсе не нужно. Или все же нужно?

Гаотона поднял взгляд.

– Шу-Ксен захотел уничтожить картину из галереи Фравы, – продолжила она. – Поэтому я сожгла шедевр, вместо того чтобы вынести его.

– Шу-Ксен?! Но он же… Он автор! С чего бы ему уничтожать собственную гениальную работу?

– С того, что он ненавидит империю, – ответила Шай. – Картину он написал для любимой женщины, но ее дети подарили шедевр императору. Шу-Ксен уже стар, почти слеп и с трудом двигается. Творец не хотел сойти в могилу, зная, что одно из лучших его творений прославляет Империю Роз. Вот и уговорил меня сжечь картину.

Казалось, Гаотона остолбенел.

– Произведения мастеров его уровня очень сложно подделать, – продолжила Шай. – Особенно не имея под рукой оригинала. Без прямой помощи Шу-Ксена я бы нипочем не создала безупречную подделку. Он объяснил мне особенности его манеры, познакомил меня со своими приемами и методами. Научил тонкостям работы с кистью.

– Но ты могла просто вернуть ему оригинал, – удивился Гаотона. – Почему не сделала этого?

– Он умирает, – ответила Шай. – Нет смысла хранить ее у себя. Поскольку любимой женщины уже нет в живых, он решил, что и созданной для нее картины не должно быть на этом свете.

– Бесценное сокровище, – с трепетом в голосе произнес Гаотона, – утрачено из-за глупой гордыни.

– Это было его сокровище!

– Уже нет, – возразил Гаотона. – Картина теперь принадлежит всем, кто хоть раз ее видел. Зря ты согласилась, ведь уничтожение шедевра такого масштаба оправдать нельзя ничем. – Он поколебался. – И все-таки я тебя понимаю. Ты поступила по-своему благородно. Твоей целью был Лунный скипетр, а подвергаться дополнительному риску ради уничтожения картины было безумно опасно.

– Шу-Ксен обучал меня живописи с юных лет, – промолвила Шай. – Отказать ему в просьбе я не могла.

Было очевидно, что Гаотоне не по душе поступок Шай, но ему все же были понятны ее мотивы.

«О ночи!»

Шай чувствовала себя беззащитной.

«Это нужно сделать, – сказала себе Шай. – И возможно…»

Но Гаотона не отдал ей пластины. Впрочем, она и не ожидала, что отдаст. По крайней мере, не сейчас. Не раньше, чем она исполнит то, что согласилась сделать. То, до завершения чего она не доживет, если не сбежит.

Гаотона и Шай испытали свежеизготовленные печати. Как и планировалось, действие каждой продержалось не меньше минуты. А перед мысленным взором Шай наконец-то окончательно сформировалась целостная картина того, как будет выглядеть завершенная версия души императора.

Вскоре они разобрались с шестой печатью, и Гаотона выказал готовность к испытанию следующей, но…

– Вот и все, – сказала Шай.

– Все на сегодня?

– Вообще все, – ответила она, убирая последнюю печать.

– Ты закончила? – Гаотона устало откинулся на спинку стула. – Почти на месяц раньше отведенного срока?

– Еще не закончила, – ответила Шай. – Самое трудное по-прежнему впереди. Видите ли, мне предстоит вырезать несколько сот печатей, объединить их друг с другом и затем изготовить корневую печать. В последний раз на создание значительно менее сложного, но все же более или менее похожего комплекта ушло почти пять месяцев.

– А осталось всего двадцать четыре дня.

– А осталось всего двадцать четыре дня, – подтвердила Шай и сразу ощутила укол совести.

Нужно бежать. И как можно раньше. Она не может себе позволить довести работу до конца.

– Тогда не стану тебя понапрасну отвлекать, – произнес Гаотона, вставая и разматывая рукав.

«Да», – подумала Шай, продвигаясь вдоль своей постели и роясь в бумагах.

На столе места уже давно не хватало, поэтому она разложила стопки листов поверх покрывала.

«Несомненно, его первая любовь уходит корнями в прочитанные в юности книги. Потому-то… у Куршины рыжие волосы… Но это все на подсознательном уровне. Он этого не осознавал. Значит, спрятано глубоко».

Как же она пропустила такое? Разумеется, эта часть воссоздания была самой сложной, поскольку затрагивала сугубо личную жизнь императора, а не ту, что у всех на виду. Да и вообще, императором Ашраван был не от рождения.

В общем, оказалось, что до завершения проекта гораздо дальше, чем ей казалось до сегодняшнего дня.

А время безвозвратно утекает!

Она добавила свое открытие к печати, над которой работала. В нее Шай сводила все переживания и опыт Ашравана на романтическом поприще. Все, что смогла обнаружить. Среди них нашлось место и смущению, и стыду, и гордости – всему тому, о чем она уже имела представление благодаря хроникам и личным записям императора. А также благодаря устным воспоминаниям его приближенных. Кроме того, идя на оправданный риск ради наполнения души императора истинной жизнью, она кое-что добавила от себя. Например, встречу с кокетливой женщиной, чье имя Ашраван, как ни силился, вспомнить не смог. Праздные фантазии.

Близость с той, кого уже и в живых-то нет.

Приходилось строить предположения, чтобы не оставить душу пустой, лишенной страстей.

Таких личных. Таких сильных.

Шай ощущала себя все ближе к Ашравану. И временами даже представлялось, будто она становится частью его самого. Шай уже не первый день вела параллельно две книги. Первая содержала в себе сугубо формальные сведения, без подробностей; у читающего эти записи должно было сложиться впечатление, что Шай в отведенные сроки не укладывается. Вторую книгу, с настоящими записями, она маскировала под неаккуратные стопки листов с бессмысленными заметками.

Шай действительно должна была выбиться из назначенного арбитрами срока, но вовсе не так сильно, как следовало из первой книги. Хотелось бы верить, что уловка даст несколько драгоценных дней, прежде чем Фрава нанесет окончательный удар.

Разыскивая листок с нужными записями, Шай наткнулась на один из списков нужных для побега действий.

«Во-первых, устранить кровавое клеймо на двери», – гласила зашифрованная запись.

«Во-вторых, заставить охранников молчать.

В-третьих, по возможности вернуть клейма сущности.

В-четвертых, сбежать из дворца.

В-пятых, немедленно покинуть город и оставить как можно меньше следов».

Далее Шай детально расписала, как именно будет выполнен каждый пункт.

Она не забросила идею побега. У нее были хорошие планы, но в последнее время она сосредоточилась на отчаянных попытках как можно быстрее закончить воссоздание души императора.

«Еще неделя, – заверила себя Шай. – Если справлюсь за неделю, то останется пять дней до крайнего срока. Вот тогда-то и нужно уносить ноги!»

– Что это? – произнес Харли, наклоняясь.

Этот крепкий Боец частенько изображал из себя человека более глупого, чем был на самом деле, что помогало ему выигрывать в карты. У него было двое детей, девочки не старше пяти, но это обстоятельство не мешало ему спать со стражницей из своего отряда. В глубине души Харли мечтал последовать по стопам отца и стать искусным плотником. А еще он пришел бы в ужас, обнаружив, как много Шай знает о нем.

Он подобрал с пола лист бумаги. Клеймящий только что ушел. Стояло утро девяносто шестого дня заключения. Пора было выбираться, и Шай наконец-то решила привести давно проработанный план в исполнение.

Печать императора не закончена, но план побега требует подождать еще одну ночь. А за очередную бессонную ночь Шай, несомненно, удастся завершить начатое.

– Должно быть, Костопалый обронил, – предположила Юил – второй охранник в утренней смене.

– Что там? – с подчеркнутым безразличием спросила Шай, не поднимаясь из-за стола.

– Письмо, – буркнул Харли.

Оба стражника, увлекшись чтением, затихли. Все Бойцы во дворце были грамотными, как и любой имперский служащий, по крайней мере второго уровня допуска.

Шай, несмотря на напряжение, сидела тихо и, заставляя себя дышать ровно, с безмятежным видом пила лимонный чай.

Содержание письма ей, разумеется, было известно. Ведь именно она и написала его, а затем ловко уронила позади клеймящего, едва тот вышел.

«Брат, – говорилось в письме, – я почти завершил здесь дела, и плата, которую получил, вполне может поспорить с той, что заработал Азалис в Южных провинциях. Пленница, которую я охраняю, едва ли стоит потраченных на нее усилий. Но кто я такой, чтобы рассуждать, за что мне дают немалые деньги. Я скоро вернусь. С гордостью сообщаю, что и второе задание успешно выполнено. Я выявил несколько способных воинов и собрал необходимые образцы – волосы, ногти и даже мелкие личные вещи. Уверен, что скоро мы обзаведемся здесь собственными стражниками».

Чтобы не вызывать подозрений у охранников, текст продолжался на другой стороне листа. И включал детали, которые Шай самой не полагалось знать, но о которых наверняка был осведомлен клеймящий.

Шай все же беспокоилась, что охранники заподозрят подделку.

– Ку-ну-кам, – прошипела Юил на родном языке, что можно было приблизительно перевести как «испражняющийся словами». – Сволочной имперский ку-ну-кам!

Охранники явно сочли письмо подлинным. Расчет был на то, что на солдат эффективнее действуют прямые слова, а не тонкие намеки.

– Можно и мне взглянуть? – небрежно поинтересовалась Шай.

Харли передал ей листок.

– Он что, и вправду собирал наши личные вещи? – хрипло спросил стражник.

– Не обязательно ваши, – ответила Шай, неторопливо прочитав письмо. – Да и не обязательно вещи Бойцов. Здесь прямо не говорится, что…

– Зачем ему наши волосы? – проговорила изумленная Юил. – Да еще и ногти?

Харли выругался на родном языке.

– Колдуны вроде него что угодно с тобой сотворят, окажись в их распоряжении частичка твоего тела. Ты же сама видела, как он каждый день клеймит дверь кровью Шай.

– Ну, вряд ли он многое сможет, располагая только волосами и ногтями, – скептически заявила Шай. – Да он просто хвастает. Чтобы сработали его печати, нужна кровь, и только кровь. Причем кровь свежая, взятая не позже чем за день. Уверена, в этом письме он просто рисуется перед братом.

– Все равно о том, что он пишет, даже помышлять негоже, – заявил Харли.

– Я бы не стала из-за этого беспокоиться, – пожала плечами Шай.

Стражники обменялись многозначительными взглядами.

Через несколько минут караул сменился. Харли и Юил ушли, перешептываясь, а поддельное письмо Харли спрятал в кармане.

Вряд ли клеймящего станут сильно бить. Зато припугнут обязательно.

По вечерам он наведывался в окрестные питейные заведения. Шай было слегка жаль его. Когда клеймящий получал весточку из дома, он приходил вовремя и порой выглядел воодушевленным. Когда новостей из дома подолгу не было, он пил. Сегодня парень казался грустным. Значит, новости запаздывали.

А то, что случится вечером, уж точно не сделает его счастливее.

Но тут Шай вспомнила клеймо на двери и повязку, которую приходилось накладывать на руку после того, как он пускал ей кровь, и жалость исчезла.

Едва караул сменился, Шай глубоко вздохнула и вернулась к работе.

Сегодня. Сегодня ночью она закончит.

Шай стояла на коленях среди разбросанных на полу эскизов печатей и исписанных убористым почерком страниц. Наступило утро, и через витраж лился солнечный свет, окрашивая комнату в красный, синий и фиолетовый цвета.

Перед ней на металлической пластинке лицевой стороной вниз лежала единая печать души, вырезанная из полированного камня. Камень души, как порода, от мыльного или другого мелкозернистого камня отличался в основном красными вкраплениями, казавшимися застывшими капельками крови.

Шай устало моргнула. Она и правда собирается бежать? За прошедшие три дня она спала… сколько? Пожалуй, в общей сложности часа четыре, не более.

Побег еще подождет. Необходимо сегодня хотя бы недолго отдохнуть.

«Отдохнуть, – устало подумала она, – и уже не проснуться».

Шай казалось, что изготовленная печать – самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела. Ее предки поклонялись камням, падавшим с неба. Называли их душами низвергнутых богов. Такие камни обрабатывали, придавая форму, мастера-ремесленники. Однажды Шай решила, что поклоняться тому, что сам же и создал, глупо.

Но сейчас, вложив всю себя в эту печать, она стояла на коленях перед собственным творением; сейчас ее переполняли чувства. Суметь за три месяца выполнить то, что обычно занимает годы, и завершить печать в последнюю ночь неистовой, отчаянной работы… В течение этой ночи она внесла изменения в свои записи и в саму душу. Кардинальные изменения. Шай не до конца понимала, вызваны ли эти изменения каким-то фантастическим видением финального результата, или они всего-навсего ошибочные идеи, плод усталости и заблуждений. Станет ясно только после того, как печать наконец-то будет применена.

– Эта твоя штуковина… она готова? – спросил охранник.

Шай уже и не помнила, как двигала по всей комнате мебель, как двое охранников переместились в дальнюю часть комнаты, максимально освобождая для нее пространство. Не помнила и того, как вытаскивала из-под кровати стопки бумаг, а затем снова лезла туда же за новой порцией записей.

Закончена ли печать?

Шай кивнула.

– А для чего она? – спросил стражник.

«Ночи!» – подумала Шай.

Все верно. Стражники ни о чем не догадываются, поскольку всякий раз при появлении Гаотоны они покидали комнату и разговоров Шай с ним не слышали.

Бедные Бойцы. Вскоре их отправят на какой-нибудь отдаленный форпост империи, где до конца жизни им придется охранять проходы к далекому Теодскому полуострову или что-нибудь в этом роде. Там они никому не расскажут, пусть даже и совершенно случайно, о событиях во дворце, которым стали свидетелями.

– Спроси у Гаотоны, если тебе интересно, – мягко ответила Шай. – Мне рассказывать запрещено.

Шай благоговейно взяла печать и положила ее на подушечку из красного бархата в заранее приготовленной шкатулке. Там в специальном углублении уже лежала пластинка, выполненная в виде большого тонкого медальона. Шай закрыла крышку и придвинула к себе другую шкатулку, размером побольше; внутри хранились пять печатей, вырезанных специально для предстоящего побега, и две были уже использованы.

Лампа, догорая, чадила, а утро только-только вступало в свои права, отчего в комнате царил полумрак.

Побег сегодня наверняка удастся.

Вот только поспать бы хоть немного. Часа два…

А на кровать ложиться нельзя.

Но можно уютно устроиться и на полу…

Дверь начала открываться. Шай охватил страх. Все же явился клеймящий? После устроенной Бойцами взбучки он должен был напиться до беспамятства…

Шай вздохнула с облегчением.

Если это клеймящий, возможности сбежать сегодня не будет, зато она выспится. Но неужели Харли и Юил не намяли ему вчера бока?

Шай была уверена, что досконально просчитала их суть… но теперь поняла, что от усталости слишком спешит с выводами. Дверь распахнулась, и в комнату вошел не клеймящий, а капитан Зу.

– Вон, – рявкнул он охранникам.

Те подскочили.

– И вообще, – добавил Зу, – вы свободны. До конца смены здесь останусь я.

Оба отсалютовали ему и опрометью вылетели из комнатенки. Дверь со щелчком закрылась. Зу неспешно обернулся к Шай, а та почувствовала себя отбившимся от стада раненым лосем.

– Печать еще не готова, – солгала Шай. – Можете…

– Твои услуги нам больше не нужны, – оборвал ее Зу, широко улыбаясь. – И помнится, еще три месяца назад я обещал взыскать с тебя, грязная воровка, неоплаченный должок.

Шай отшатнулась от него. Дела принимали совсем уж скверный оборот. Противостоять грубой силе она сейчас не могла, а потому стремительно пересмотрела текущий план.

– Когда Фрава узнает, что ты приходил сюда, – залепетала Шай, – она придет в ярость.

Зу демонстративно обнажил меч.

– Ночи! – воскликнула Шай, пятясь к кровати. – Да ты что, Зу! Меня сейчас убивать нельзя. Печать еще не готова!

– Закончить работу есть кому. – Зу плотоядно ухмыльнулся. – У Фравы давно имеется другой поддельщик. Считала себя самой умной? Наверняка придумала отличный план побега, но в этот раз мы тебя опередили. Что, не ожидала такого оборота? Я убью тебя, лгунья, и, уж поверь, получу от этого огромное удовольствие.

Он сделал стремительный выпад, и лезвие рассекло сбоку блузку. Шай отскочила, крича о помощи. Она все еще играла роль, но актерское мастерство ей было уже без надобности. Сердце колотилось, с каждой секундой нарастала паника. Шай забежала за кровать, воспользовавшись ею как препятствием между нападающим и собой.

Зу ухмыльнулся и прыгнул.

Кровать оглушительно затрещала под его тяжестью. Ночью Шай залезала под нее не только за бумагами. Она нанесла печать, сделав дерево трухлявым, изъеденным насекомыми. Кроме того, снизу она искусно разрезала матрас вдоль.

Зу успел только крикнуть, прежде чем кровать развалилась и вместе с ним рухнула в образовавшуюся дыру. Запах плесени, который Шай почувствовала, впервые войдя в эту комнату, дал подсказку. Деревянные балки сгнили, и потолок обвалился бы, если бы протечку не устранили достаточно быстро. Подделывание весьма правдоподобно довершило дело, и капитан Зу провалился на этаж ниже, в пустую кладовку.

Тяжело дыша, Шай заглянула в дыру. Капитан лежал среди обломков кровати, матрас и подушки смягчили падение. Наверняка он выживет, ведь ловушка предназначалась для обычных охранников, которые Шай, в общем-то, нравились.

Шай бросилась к столу и принялась собирать вещи. Коробка с печатями, душа императора, необработанные камни души и чернила. А также две книги, в мельчайших подробностях описывающие создание печатей, – фальшивая, она же официальная, и подлинная.

Первую Шай, проходя мимо камина, швырнула в огонь. Потом замерла перед дверью и, глядя на пульсирующую метку клеймящего, принялась отсчитывать удары сердца.

Клеймящий вовремя не явился и печать не обновил, но все же Шай одолевали страхи. Но вот через несколько томительных минут печать вспыхнула в последний раз и исчезла.

Шай выскочила в коридор из комнаты, в которой провела три месяца.

Свобода!

Шай приложила к застегнутой блузке одну из трех оставшихся печатей. Блузка превратилась в платье, весьма похожее на те, что во дворце носила прислуга. Даже на левой стороне груди были вышиты соответствующие знаки различия.

Времени оставалось в обрез. Весьма вероятно, скоро появится клеймящий. Или Зу очнется после падения. Или прибудет следующая смена охранников. Шай отчаянно хотелось, промчавшись по коридору, ворваться в конюшню, но бежать было опасно – это подразумевало либо вину, либо ответственное поручение. И то и другое привлечет лишнее внимание. Поэтому она, приняв вид человека, который точно знает, что делает, и которого не следует отвлекать, целеустремленно двинулась по коридору быстрым шагом.

Вскоре Шай очутилась в более обустроенной части огромного дворца. Никто ее по пути не задержал. На пересечении коридоров, устланных коврами, она остановилась.

В конце коридора справа был вход в покои императора. Казалось, печать готова выпрыгнуть из рук. Почему Шай просто не оставила ее в комнате? Арбитры бы охотились за Шай с меньшим усердием, завладей они печатью.

Можно бросить ее даже здесь, в коридоре, увешанном портретами древних правителей и заставленном поддельными старинными чашами.

Нет. Шай забрала печать вовсе не потому, что бездумно подчинилась мимолетному импульсу. Она даже заранее подготовила инструменты для проникновения в покои императора. Она точно знала, что предпримет.

Уйти сейчас – значит никогда не выяснить, сработала ли созданная ею печать. С таким же успехом можно было построить дом, но даже не заглянуть внутрь по окончании всех работ. Или выковать меч, но ни разу им не взмахнуть. Создать несравненное произведение искусства и упрятать его туда, куда не проникнет ничей взгляд.

Шай решительно двинулась по коридору.

Убедившись, что в поле зрения никого нет, она перевернула одну из ужасных чаш, что стояли у многочисленных колонн, и сломала клеймо на дне. Чаша приняла первозданный вид невзрачного глиняного сосуда.

У Шай немало времени ушло на то, чтобы разузнать, кто и где создал такие чаши. Четвертая печать уподобила сосуд золотому ночному горшку, и Шай, прошагав с ним под мышкой по коридору, небрежно кивнула стражникам у покоев императора.

– Я тебя не узнаю, – промолвил, окинув ее цепким взглядом, стражник со шрамом на пол-лица.

Она его тоже не знала, что и ожидалось. Охранявших ее людей держали отдельно от остальных, чтобы не разглашали секретные сведения.

– Мне очень жаль, благороднейший, – смущенно произнесла Шай. – Я на этой должности только с сегодняшнего утра.

Она зарделась, доставая из кармана квадратик плотной бумаги с печатью и подписью Гаотоны. Оба были подделаны по старинке, вручную. А Гаотона сам помог Шай с охраной императора, обратившись к ней когда-то за советом.

Без дальнейших расспросов Шай пропустили внутрь. Первые три комнаты императорских покоев оказались пусты, а за ними обнаружилась запертая дверь. Шай воспользовалась той же печатью, что применила к своей кровати, и дверь сделалась до крайности трухлявой. Было ясно, что клеймо долго не продержится, но Шай этого и не требовалось – пинок занял не более секунды.

За дверью располагалась та самая императорская спальня, куда Шай приводили в день заключения сделки. И все здесь осталось по-прежнему. Стояла невероятная тишина, пахло чрезмерной до неестественного чистотой. И, кроме лежащего на кровати императора, в спальне не было никого.

Император бодрствовал, но его взор оставался пустым.

Шай подошла. Ашраван не посмотрел на нее, даже веки не дрогнули. Вопреки долгому пребыванию в постели, лицо ничуть не обрюзгло. Он был красив: подбородок волевой, волосы золотистые, нос с горбинкой. Возрастом он был старше Шай лет на пятнадцать, а то и более, но по меркам Великих был еще молодым. Что неудивительно, ведь жили Великие значительно дольше обычных людей. В общем, выглядел он полной противоположностью любому сверстнику из народа Шай.

Шай положила руку ему на плечо.

– Я знаю твою душу, – тихо молвила она. – И знаю ее даже лучше, чем ты сам.

Тревогу пока не подняли, и Шай опустилась возле кровати на колени.

– Жаль, что я тебя не знала. Не твою душу, а тебя самого. Я читала о тебе и видела твое сердце. Я создала твою душу заново настолько хорошо, насколько смогла. Но воссоздать душу – вовсе не то же самое, что быть знакомым с кем-то лично, правда?

Не крик ли донесся из дальней части дворца?

– Я не прошу многого, – мягко продолжила Шай. – Просто живи. Просто будь в этом мире. Я сделала все, что было в моих силах, и надеюсь, этого окажется достаточно.

Глубоко вздохнув, она открыла шкатулку, достала клеймо сущности, нанесла на его лицевую поверхность чернила и закатала на императоре рукав сорочки. Немного помедлив, опустила печать. Как всегда, кожа и мышцы поначалу сопротивлялись, но через мгновение печать на долю дюйма погрузилась в живую плоть.

Шай вытащила печать, и на коже Ашравана едва заметно вспыхнула красная метка, а глаза моргнули.

Шай поднялась, вернула печать в шкатулку и, считая про себя секунды, отступила на шаг.

Он сел и потерянно огляделся.

– Мои покои… Что произошло? На нас напали? Я… Я был ранен. О Матерь Света! Куршина! Она мертва.

Лицо Ашравана сделалось маской скорби, но через секунду на нем отразилась решимость. Он – император. Он был темпераментным, но, за исключением редких приступов ярости, обладал способностью надежно скрывать чувства от посторонних. Он повернулся к Шай, и его глаза были живыми.

– Кто ты?

И хотя именно этого вопроса она и ждала, ей сделалось не по себе.

– Своего рода хирург, – слегка поколебавшись, ответила Шай. – Вы были тяжело ранены, я вас исцелила. Однако для этого воспользовалась средством… которое в вашей культуре считается неприемлемым.

– Так ты – запечатыватель. Или… поддельщик?

– В каком-то смысле и то и другое, – ответила Шай.

Он ей поверит, потому что хочет верить.

– Запечатывание в данном случае было весьма сложным, и его воздействие оказалось недостаточным. К моему величайшему сожалению, вам в течение всей жизни каждое утро придется ставить печать. И всегда носить на себе металлическую пластинку в форме диска. И то и другое найдете в шкатулке. Ашраван, если вы хоть раз пренебрежете моим наказом, то умрете.

– Отдай ее мне. – Он протянул руку к печати.

Шай заколебалась, хотя и сама не понимала почему.

– Отдай! – повторил он более властно.

Шай вложила шкатулку ему в руку.

– Никому не говорите о том, что здесь произошло. Ни страже, ни прислуге. Только ваши арбитры знают о совершенном мною.

Крики снаружи становились все громче. Ашраван кинул взгляд на дверь.

– Если следует сохранить тайну, лучше уйди. Скройся и никогда не возвращайся. – Он опустил взгляд на шкатулку. – Следовало бы убить тебя за то, что тебе известен мой секрет.

В нем говорил эгоизм, обретенный в последние годы жизни во дворце. Да, с этой особенностью его характера она не промахнулась.

– Но вы меня не убьете, – уверенно заявила Шай.

– Не убью, – подтвердил император.

И с тем, что в глубине его души теплится милосердие, она тоже не ошиблась.

– Уходи, пока не передумал.

Шай шагнула к двери, доставая карманные часы, – прошла как минимум минута. Очевидно было, что печать хотя бы на некоторое время взялась. Шай обернулась и пристально посмотрела на императора.

– Чего ты ждешь? – спросил тот.

– Просто хотела взглянуть на вас в последний раз, – ответила она.

Ашраван нахмурился. Шум снаружи нарастал, несомненно приближаясь.

– Уходи, – велел он. Затем едва слышно добавил: – Пожалуйста.

Император знал, почему поднялся гвалт за пределами его покоев. А если не знал, то догадывался.

– В новой жизни постарайтесь быть лучше, – попросила Шай. – Пожалуйста.

И убежала.

Совсем недавно она намеревалась вложить в Ашравана стремление защитить ее, но пришла к выводу, что для этого, с его точки зрения, нет никаких оснований, а значит, подделка окажется под угрозой. Кроме того, Шай сомневалась, что император способен хоть чем-то ей помочь. Ведь до окончания траура ему не дозволено покидать свою комнату или говорить с кем-либо, кроме арбитров. А следовательно, именно арбитры в течение всего этого времени реально управляют империей.

На самом деле они управляли ею всегда.

Возле последней двери Шай подхватила фальшивый горшок и выбежала в коридор. Затем нарочито громко ахнула, будто отвечая на доносящиеся отовсюду крики.

– Это все из-за меня? – скороговоркой запричитала она. – О ночи! Я же ничего дурного не хотела! Знаю я, знаю, что мне к нему входить нельзя. Я здесь новенькая, просто дверью ошиблась!

Охранники пристально посмотрели на нее.

– Ты здесь ни при чем, – проговорил один снисходительно. – Отправляйся поскорее к себе и впредь будь внимательнее.

Шай кротко поклонилась и поспешила прочь. Большинство стражников ее не знают, так что…

Она вдруг почувствовала резь в боку и ахнула. Та же боль, что и каждое утро, когда клеймящий опечатывал дверь.

Шай в панике ощупала бок. Меч Зу рассек не только блузку, но и темную нижнюю сорочку. Она осмотрела пальцы. На них алели капли крови.

Царапина, пустяк. В суматохе Шай даже не заметила, что ранена.

Но на мече Зу осталась ее кровь. Свежая. Клеймящий быстро оценил обстановку. Боль говорит о том, что он уже пустил по следу своих питомцев.

Оставаться незаметной уже не было смысла, и Шай, отшвырнув горшок, побежала.

Если скелеты клеймящего настигнут ее, она наверняка погибнет. Необходимо найти лошадь, а потом опередить погоню как минимум на сутки. Тогда ее кровь потеряет свежесть и гончие потеряют след.

Шай во весь дух неслась по коридорам. От нее шарахались слуги, а некоторые даже в испуге вопили. Она едва не сбила с ног посла-южанина в красных доспехах жреца и, огибая его, выругалась.

Шай остановилась посреди коридора, запоздало сообразив, что бежать к выходам из дворца бесполезно – наверняка они уже надежно запечатаны. Ее охватывала паника.

Клеймящий идет по следу, а значит, нужно взять себя в руки и сосредоточиться.

«Всегда имей запасной план», – любил повторять дядя Вон.

И запасной план имелся. Был он безрассудным, но выбирать сейчас не приходилось. Шай снова побежала, свернула за угол, запутывая погоню, и вскоре добралась до исходной точки своего забега.

«Ночи! Надеюсь, я в нем не ошиблась, – думала она. – Но если окажется, что он более искусный обманщик, чем я сама, мне конец. Неизвестный бог, сделай же хотя бы в этот раз так, чтобы я не ошиблась в человеке».

Шай остановилась в коридоре, ведущем к покоям императора. Отчаянно колотилось сердце, но усталости в теле пока не ощущалось.

Хмурясь, на нее смотрели охранники, но все же, как их и натаскивали, они не покидали свои посты в конце коридора. Ждать стало невыносимо, а клеймящий с ужасными тварями все приближался…

– Почему ты здесь? – раздался голос позади.

Шай повернулась. По коридору шел Гаотона. Разумеется, пока все вокруг охотились за ней, он поспешил к императору, чтобы убедиться в его безопасности. Осторожно шагнув в его сторону, она подумала, что это худший запасной план в ее жизни.

– Печать сработала, – тихо произнесла Шай.

– Ты сама применила к нему печать? – Гаотона схватил ее за руку и затем, бросив взгляд на стражников, отвел подальше от чужих ушей. – Из всех необдуманных, безумных, дурацких…

– Она работает, Гаотона, – заверила Шай.

– Зачем ты пошла в его покои? Почему не сбежала, пока могла?

– Должна была проверить печать. Поймите, должна была.

Он посмотрел ей в глаза. Как всегда, словно в душу заглянул.

«Ночи! Из него бы вышел замечательный поддельщик».

– Твой след уже взял клеймящий, – сообщил Гаотона. – Для поимки он призвал… этих своих…

– Знаю.

Гаотона сомневался лишь мгновение, а потом вынул из глубокого кармана мантии деревянную шкатулку.

Сердце Шай дрогнуло, а затем неистово забилось.

Гаотона протянул шкатулку. Шай взяла, но он шкатулку из руки не выпустил.

– Ты заранее знала, что я сюда приду. Знала, что прихвачу с собой эту шкатулку и отдам тебе. Ты обвела меня, точно последнего дурачка, вокруг пальца.

Шай промолчала.

– Как ты это устроила? – допытывался он. – Я пристально наблюдал за тобой. Был уверен, что уж кем-кем, а мной ты не манипулируешь. И все же прибежал сюда, зная, кто меня здесь поджидает. И что именно тебе нужно. Только сейчас я понял, что подчиняюсь твоему изощренному плану.

– Я действительно манипулировала вами, Гаотона, – призналась она. – Но делать это пришлось самым сложным способом.

– Каким же именно?

– Я была с вами абсолютно искренней, – ответила она.

– С помощью искренности людьми управлять нельзя.

– Неужели? – спросила Шай. – Разве не так вы сделали карьеру? Были честным, открыто показывали, чего от вас можно ожидать, рассчитывая на такую же честность взамен?

– Твои манипуляции в корне отличаются от моих.

– Действительно отличаются, но все сказанное мной – истинная правда. Об уничтожении картины, о моих мечтах и тайнах. Искренность – единственный способ заручиться вашей поддержкой.

– Я тебя не поддерживаю. – Он помолчал. – Но и смерти твоей не желаю, девочка. Тем более от зверей, что гонятся за тобой. Возьми же свои сокровища. О дни! Хватай и беги, пока я не передумал!

– Спасибо, – прошептала Шай, прижимая к груди заветную шкатулку. Затем, порывшись в кармане юбки, вытащила небольшую толстую книжку и протянула ему со словами: – Храните в надежном месте. И никому ни при каких обстоятельствах не показывайте.

Он нерешительно взял книжицу.

– Что это?

– Здесь правда, – ответила Шай и поцеловала его в щеку. – Если выберусь, применю мое последнее клеймо сущности. То самое, которое не собиралась применять к себе. Но прежде добавлю к заключенным в него воспоминаниям доброго дедушку, спасшего мне жизнь. Добавлю мудрого и заботливого человека, которого безмерно уважаю.

– Беги, глупая девчонка, – велел Гаотона.

На его глаза навернулись слезы. Не будь Шай на грани паники, ее бы переполнила гордость. А затем она бы стыдилась своей гордости. Такой уж она человек.

– Ашраван жив, – сказала Шай. – Думая обо мне, вспоминайте об этом. И о том, что у меня получилось задуманное. О ночи, у меня получилось!

И она умчалась по коридору.

Шай обернулась и посмотрела на город, раскинувшийся на семи больших холмах. На вершине центрального, самого крупного холма возвышался императорский дворцовый комплекс, а на остальных шести стояли резиденции лидеров главных фракций.

Похищенный во дворце конь выглядел теперь совершенно иначе. У него не хватало зубов; он брел, опустив голову и выгнув спину; от недокорма торчали ребра; а шкуру, казалось, не чистили годами.

Все предыдущие дни Шай пряталась среди столичного отребья, превратив себя в нищенку с помощью клейма сущности, и покинуть столицу ей под этой личиной не составило труда. Все же клеймо она сняла, как только выбралась. Жить нищенкой было… некомфортно.

Шай слегка ослабила крепления и приподняла седло. На лошадиной спине она подцепила ногтем слабо светящийся оттиск и, приложив незначительное усилие, выдернула его, словно пробку.

Обратная трансформация прошла мгновенно – спина распрямилась, гордо поднялась голова, бока налились упругой силой. Конь нетерпеливо загарцевал и натянул поводья. Этот великолепный скакун обошелся капитану Зу куда дороже, чем домик в какой-нибудь провинции империи.

Среди тюков с вещами Шай спрятала выкраденную из покоев Фравы картину. Воровать своими руками сработанную фальшивку ей прежде не приходилось, и это оказалось забавным. Шай вырезала полотно, оставив раму висеть на прежнем месте. А на участке стены, ограниченном рамой, оставила руну «Рео». Не слишком приятное послание.

Шай похлопала коня по холке. Как ни крути, внакладе она не осталась. У нее теперь есть и отличный конь, и картина – пусть и подделка, но настолько искусная, что даже сама владелица принимала ее за оригинал.

«А ведь как раз в эту минуту он произносит речь, – подумалось вдруг. – Хотелось бы его услышать».

Ее лучший шедевр, венец ее творения, облачен в мантию императора и наделен высшей властью.

Шай явственно вспомнилось, как она, будучи узницей, создавала его душу, и сердце забилось быстрее.

Поначалу она лишь отчаянно жаждала довести дело до конца. Но потом ею овладело желание не столько вернуть императора к нормальной жизни, сколько придать его характеру некоторые специфические черты. И причиной тому, несомненно, послужили откровенные беседы с Гаотоной.

«Если раз за разом рисовать одно и то же на верхней странице стопки бумаг, – рассуждала Шай, – то рисунок непременно доберется до нижней страницы».

Шай вынула из заветной шкатулки знак сущности, который сделает из нее отменнейшего следопыта и охотника. Фрава наверняка уверена, что беглянка воспользуется дорогами. Поэтому следует до поры затаиться в чащобах, и направится Шай сейчас прямиком в Согдийские леса. А через несколько месяцев приступит к новой задаче: выследить предавшего ее императорского шута.

Пока же хочется просто оказаться как можно дальше от дворцовых стен, в которых буднично плетутся интриги и господствуют ханжество и лицемерие.

Она запрыгнула в седло и мысленно попрощалась с дворцом и с тем, кто из него правит империей.

«Счастливой и долгой тебе жизни, Ашраван, – подумала она. – И сделай так, чтобы я тобой гордилась».

Призрак чувствовал себя неуютно, живя в особняке, когда остальные довольствовались малым. Но они настояли – и, кроме того, особняк не был слишком большим. Да, это был бревенчатый двухэтажный дом, хотя большинство обитало в лачугах. И да, у него была своя комната. Но – маленькая, и по ночам в ней становилось душно. У них не было стекол для окон, и, если он оставлял ставни открытыми, насекомые забирались внутрь.

Жизнь в идеальном новом мире была разочаровывающе нормальной.

Он зевнул и закрыл дверь. В комнате стояли койка и стол. Ни свечей, ни ламп – у них еще не было возможностей их раздобыть. Голова распухла от наставлений Бриза о том, как быть королем, а руки болели от тренировок с Хэмом. Бельдре скоро будет ждать его к ужину.

Внизу хлопнула дверь, и Призрак вздрогнул. Он все еще ожидал, что громкие звуки будут бить по ушам, и даже после всех этих недель не привык ходить с открытыми глазами. На столе его помощник оставил маленькую доску для письма – у них не водилось бумаги, – на которой углем был нацарапан список кое-каких дел, назначенных на завтра. Внизу прилагалась короткая приписка:

«Я наконец заставил кузнеца сделать то, о чем вы просили, хотя он очень опасался связываться со штырями инквизитора. Не знаю, почему вы так этого хотите, ваше величество. Но вот, пожалуйста».

В основании доски был крошечный штырек в форме серьги. Поколебавшись, Призрак взял его и поднес к лицу. И в самом деле, зачем ему понадобилась эта штука? Он что-то вспомнил, шепот во сне. «Сделай штырь, серьгу. Старый инквизиторский штырь сгодится. Найдешь такой в пещерах, которые раньше были под Кредикской Рощей…»

Сон? Он задумался, потом – возможно, вопреки здравому смыслу – воткнул эту штуку себе в ухо.

Тотчас же в комнате появился Кельсер.

– Ого! – воскликнул Призрак, отпрыгивая назад. – Ты! Ты мертв. Вин убила тебя. В книге Сэйза говорится…

– Все в порядке, малыш, – перебил Кельсер. – Я настоящий.

– Я… – Призрак запнулся. – Это… Ох!

Кельсер подошел и обнял Призрака за плечи.

– Видишь ли, я знал, что это сработает. Теперь у тебя есть и то и другое. Разум с изъяном, гемалургический штырь. Ты можешь достаточно глубоко заглянуть в Когнитивную реальность. Это значит, что мы можем работать вместе, ты и я.

– Чтоб мне провалиться, – сказал Призрак.

– Ну, не надо так, – сказал Кельсер. – Наша работа очень важна. Жизненно важна! Мы собираемся разгадать тайны вселенной. Или, как ее еще называют, Космера.

– Что… Что ты имеешь в виду?

Кельсер улыбнулся.

– Кажется, меня стошнит, – сказал Призрак.

– Мир весьма, весьма огромен, малыш, – продолжил Кельсер. – Он больше, чем я мог себе представить. Невежество едва не лишило нас всего. Я не позволю этому повториться. – Он постучал Призрака по уху. – Пока я был мертв, у меня была возможность. Мой разум расширился, и я кое-чему научился. Я не был сосредоточен на этих штырях; я думаю, что справился бы и сам, будь на то необходимость. В любом случае я узнал достаточно, чтобы стать опасным, и мы вдвоем собираемся выяснить остальное.

Призрак отстранился. Теперь он сам себе хозяин! Ему не нужно плясать под дудку Кельсера. Вот проклятье, да ведь он даже не знал, действительно ли это Кельсер. Однажды его уже одурачили.

– Но почему? – спросил Призрак. – С какой стати это должно меня волновать?

Кельсер пожал плечами:

– Вседержитель был бессмертен, ты же знаешь. Благодаря сочетанию сил он сумел сделать себя неуязвимым для старости – и неспособным умереть, в большинстве случаев. Ты рожденный туманом, Призрак. Половина дела сделана. Разве тебе не интересно, что еще возможно? Я имею в виду, у нас есть небольшая куча инквизиторских штырей, с которыми нечего делать…

Бессмертие.

– А ты? – спросил Призрак. – Что с этого получишь ты?

– Ничего особенного, – ответил Кельсер. – Так, мелочь. Кто-то однажды объяснил мне проблему. Моя нить – то, что удерживает меня в Физической реальности, – перерезана.

Его улыбка стала шире.

– Что ж, просто возьмем и найдем новую нить.

Ветер тихо ласкал бесплодные дюны, ловил пальцами крупинки песка и гнал их вперед, будто тысячи крошечных колесниц. Песок, из которого образовались дюны, был белым, как кость. Его выбелил свирепый взгляд солнца – неустанный пристальный взгляд, ведь здесь, в империи белого песка, солнце никогда не заходило. Оно неподвижно висело в небе, не поднимаясь и не опускаясь, извечно наблюдая за дюнами, словно завистливый монарх.

Гонимые ветром песчинки больно кололи щеку Пракстона. Он закутался в капюшон, но толку было мало. Песчинки продолжали одолевать его, словно разъяренные насекомые. Мастерам песка следовало поторапливаться – в Керле ветер мог превратиться из штиля в смерч за считаные минуты.

Неподалеку стояла дюжина людей в коричневых робах. Они тоже накинули капюшоны, но по росту было заметно, что все они были детьми, едва разменявшими второй десяток лет. Мальчики неловко переминались с ноги на ногу, поеживаясь от ветра. Они знали, как важен был этот день, но не в той мере, как понимал это Пракстон. Им было невдомек, что в будущем они еще не раз вспомнят этот день, а результаты испытания во многом определят их дальнейшую жизнь. Но они чувствовали всю важность грядущего события.

По команде мастрелла в белой робе мальчики достали из карманов маленькие мешочки. Пракстон руководил церемонией по праву лорда мастрелла, главы организации мастеров песка. С привычно суровым выражением лица он невозмутимо наблюдал, как мальчики достают из мешочков пригоршни белого песка. Им приходилось крепко держать его, чтобы усилившийся ветер не разметал песок по всей Керле.

Пракстон нахмурился, как будто его недовольство могло заставить ветер стихнуть. Испытание проходило у горы Крей-Да, одного из редких мест в Керле, где из-под песка выбивался камень. Здесь ветру обычно мешали разгуляться окрестные горы и скалы.

Когда первый мальчик приготовился к демонстрации умений, он тряхнул головой, гоня мысли о ветре. К мальчику подошли двое мастреллов, чтобы проинструктировать. Их тихие голоса потонули в шуме ветра. Пракстону не нужно было ничего слышать – достаточно было увидеть результат. Мальчик секунду глядел на песок в руке; порыв ветра отбросил с его сосредоточенного лица прядь волос. Горстка песка в ладони на миг засияла, затем резко почернела, как зола в костре.

– Неплохо для начала, – прошептал рядом с Пракстоном Тендел, один из старших мастреллов. Пракстон молча кивнул. Тендел был прав, начало хорошее. Мальчик – Пракстон узнал в нем Трайбена, сына мастера низкого ранга, – заставил песок сиять достаточно ярко, чтобы можно было увидеть даже с небольшого расстояния. Это означало, что способности у него по меньшей мере на среднем уровне.

Испытание продолжалось; кому-то из мальчиков, как и Трайбену, удавалось заставить песок засиять, а кто-то едва справлялся с тем, чтобы сделать его черным. В целом группа подобралась весьма талантливая. С такими новобранцами Дием должен был стать сильнее.

Вдруг у одного из мальчиков песок вспыхнул с таким треском, что заглушил даже ветер. Пракстон удивленно заморгал, чтобы избавиться от остаточного изображения на сетчатке. Двое мастреллов-инструкторов замерли как вкопанные перед мальчуганом с дрожащей рукой.

Тендел присвистнул.

– Давненько не видел такого сильного ученика, – произнес старый мастрелл. – Кто это?

– Драйл, – рассеянно ответил Пракстон. – Сын ринста Райла.

– Ценная находка во многих смыслах, – заметил Тендел.

Мастреллы-инструкторы пришли в себя и направились к последнему мальчику. Пока тот слушал инструкции, сердце Пракстона, несмотря на возраст, решительное спокойствие и непреклонность, забилось чуть быстрее.

«Пожалуйста», – беззвучно взмолился он, сам того не замечая. Он не был религиозен, но то был его последний шанс. Все прежние попытки закончились неудачей…

Мальчик посмотрел на песок в ладони. Его капюшон сдуло ветром, круглое лицо под копной светлых волос выглядело крайне сосредоточенным. Пракстон затаил дыхание, не в силах унять внутреннее волнение.

Стиснув зубы, мальчик сверлил взглядом песок. Ничего не происходило, и волнение Пракстона понемногу сошло на нет. Наконец песок едва заметно сверкнул – так, что Пракстон не смог понять, не почудилось ли ему, – и стал тускло-черным.

Пракстон ничем не выдал своего разочарования, но почувствовал, что старшие мастреллы вокруг тоже напряглись в ожидании.

– Мне… жаль, лорд мастрелл, – произнес Тендел.

– Не берите в голову, – отмахнулся Пракстон. – Не каждому мальчишке дано быть мастером песка.

– Но… это же ваш младший сын, – заметил Тендел.

По мнению Пракстона, замечание было весьма неуместным.

– Уведите их, – громко приказал Пракстон. «Так вот какое наследие я оставлю, – подумал он про себя. – Останусь в истории лордом мастреллом, который не смог произвести на свет ни единого сына-мастера. Меня запомнят лишь как мужчину, женившегося на женщине с Темной стороны и тем самым осквернившего свой род».

– Те, кто хоть что-нибудь умеет, могут войти в Дием. Остальным придется выбрать другую профессию, – продолжил он со вздохом.

Мастера песка быстро сдвинулись с места, легко ступая по волнистым дюнам. Им не терпелось поскорее укрыться от разгулявшейся стихии. Только один человек не последовал за мастреллами в белом. Маленький худенький мальчик остался стоять на бушующем ветру. Его роба трепыхалась, словно смертельно раненый зверь.

– Кентон, – тихо произнес Пракстон.

– Я буду мастером песка! – воскликнул мальчик, едва перекрикивая ветер. Кое-кто в хвосте уходящей группы мастреллов и учеников удивленно обернулся.

– У тебя нет таланта управлять песком, малец! – выпалил Пракстон, взмахом руки велев группе идти дальше. Те только сделали вид, что подчинились. Мало кто осмеливался перечить лорду мастреллу, и мальчишки и подавно. На такое стоило взглянуть, даже рискуя попасть в песчаную бурю.

– По Закону у меня его хватает! – возразил Кентон, едва не переходя на крик.

– Так у тебя было время изучать Закон? – нахмурился Пракстон.

– Да.

– Тогда ты должен знать, что только я вправе решать, кого допускать в Дием, – ответил Пракстон, все сильнее злясь на непокорного мальчишку. Хуже всего было то, что его авторитету бросал вызов собственный сын. – Каждый мастер песка, прежде чем получить новое звание, должен заслужить одобрение лорда мастрелла.

– Любое звание, кроме первого! – парировал Кентон.

Пракстон умолк, чувствуя, как внутри закипает ярость. Все было против него: нестерпимый ветер, дерзкий мальчишка, любопытные взгляды других мастеров… Но хуже всего было осознавать, что мальчик прав. Всякий, кто мог заставить песок засиять, технически допускался в Дием. Мастерами песка становились мальчишки и послабее Кентона. Конечно, никто из них не был сыном лорда мастрелла. Если пустить Кентона в Дием, его бездарность подорвет авторитет Пракстона.

Мальчик продолжал смотреть на него с вызовом. Песок вихрился у его ног, насыпав зыбкую дюну почти до колен.

– В Диеме жизнь не сахар, малец, – прошипел Пракстон. – Пойми это, во имя песков!

Кентон не шелохнулся.

Пракстон тяжело вздохнул.

– Ладно! – объявил он. – Ты принят.

Кентон победно улыбнулся, выбрался из дюны и поскакал к другим ученикам. Пракстон неподвижно проводил его взглядом.

Порывистый ветер терзал его робу, песок набивался в глаза и рот. Это были сущие пустяки по сравнению с теми тяготами, которые вскоре предстояло познать Кентону. В Диеме царили политические дрязги, и сила была подчас единственным критерием оценки мастеров песка. Да, слабому мальчишке, тем более сыну могущественного отца, там будет тяжело. Как бы ни отнекивался Пракстон, другие ученики будут презирать Кентона, подозревая в кумовстве или чрезмерном отцовском покровительстве.

Еще не зная об испытаниях, уготованных ему судьбой, мальчик добрался до пещер неподалеку. Пока все выглядело так, что младший сын Пракстона станет его главным разочарованием.

Кентону казалось, что песок дышит. Жар от неподвижного солнца отражался от песчинок, искажая воздух. Дюны как будто были сложены из раскаленных добела угольков, пышущих энергией. Вдали Кентон слышал стоны ветра в скалах. Во всей необъятной, покрытой дюнами Керле только здесь, у горы Крей-Да, в священном для мастеров песка месте, можно было найти подобные скальные образования. В остальных регионах песок был слишком глубок.

Кентон уже вырос. Он снова стоял перед группой мастреллов, во многом напоминая того мальчика, который восемь лет назад проходил испытание на этом же месте. Его светлые волосы были так же коротко подстрижены, круглое лицо осталось решительным, а главное, в глазах по-прежнему сверкал бунтарский дух. Теперь на нем была белая роба мастера песка, но, в отличие от большинства собратьев, он не носил цветного кушака. Его кушак был белым – отличительный знак ученика, еще не получившего звания в Диеме. К поясу был привязан еще один необычный предмет – меч. Среди всех мастеров песка только Кентон был вооружен.

– Только не говори, что ты и правда решился на подобную глупость, – сказал мужчина перед Кентоном. Пракстон, постаревший настолько, что казался теперь старше самих песков, возглавлял группу из двадцати мастреллов с золотыми кушаками. Ему едва перевалило за шестьдесят, но его кожа высохла и покрылась морщинами, как шкурка забытого на солнце фрукта. Как и большинство мастеров песка, бороды он не носил.

Кентон посмотрел на него с вызовом – такой взгляд он хорошо освоил за прошедшие восемь лет. Пракстон глядел на сына со смесью отвращения и стыда. Затем старик со вздохом совершил неожиданный поступок. Он отошел от других мастреллов, молча собравшихся на скалистом плато, и помахал Кентону. Тот застыл в замешательстве. Отец остановился вдали от остальных, так что можно было поговорить с глазу на глаз. Кентон в кои-то веки решил выслушать лорда мастрелла.

– Сын, послушай, – надтреснутым голосом начал Пракстон. – Я восемь лет терпел твое непослушание и прочие выкрутасы. Одному Владыке Песков известно, сколько бед ты принес. Почему ты постоянно мне перечишь?

– Потому что у меня к этому талант? – пожал плечами Кентон.

Пракстон скривился.

– Лорд мастрелл, – более серьезно, но не менее вызывающе продолжил Кентон. – Однажды приняв звание, мастер песка остается с ним навсегда.

– И что? – спросил Пракстон.

Кентон не ответил. Он уже четырежды отказывался от звания, из-за чего прослыл в Диеме глупцом и сумасбродом. Неумелые ученики порой по пять лет оставались аколентами, но никто в истории мастеров песка не задерживался в учениках целых восемь лет.

Пракстон снова вздохнул и отхлебнул воды из кидо.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Мне больно и стыдно это признавать, но ты упорно трудился. Владыка Песков мне свидетель, у тебя недостаточно таланта, но даже из своих скудных способностей ты выжимаешь максимум. Если оставишь эту глупую затею с Тропой, я предложу тебе звание фена.

Фен. Предпоследнее по рангу из девяти званий мастеров песка. Ниже только младший фен – звание, от которого Кентон уже четыре года отказывался.

– Не годится, – ответил Кентон. – Я хочу быть мастреллом.

– Айша! – выругался Пракстон.

– Отец, не ругайся, – произнес Кентон. – Вот увидишь, я пройду Тропу. Что ты тогда будешь делать?

Дерзкие слова Кентона звучали оптимистичнее, чем подсказывало ему сердце. Пока отец гневался, Кентон засомневался в себе.

«Что, во имя песков, я делаю? Восемь лет назад никто и подумать не мог, что я смогу стать мастером, а теперь мне предлагают почетное звание. Пусть это не то, чего я хочу, но…»

– Сын, на твоем фоне даже Сотня Дураков покажутся гениями. Даже если ты пройдешь Тропу мастрелла, то ничего не докажешь. Она не для простых аколентов.

– Закон не запрещает ученикам проходить ее, – парировал Кентон, по-прежнему сомневаясь в своих силах.

– Я не сделаю тебя мастреллом, – предупредил Пракстон. – Найди хоть все пять сфер, звания тебе не видать. Тропа – не экзамен. Мастреллы проходят ее, если сами того хотят, но лишь после присуждения звания. Успех ничего не значит. Ты не станешь мастреллом – ты вообще не заслуживаешь зваться мастером песка!

Слова Пракстона заставили сомнения Кентона испариться, как воду на солнце. Если кто и мог распалить непокорность Кентона, то только Пракстон.

– Лорд мастрелл, – ответил Кентон, сложив руки на груди, – тогда я останусь аколентом до скончания своих дней.

– Ты не станешь мастреллом, – повторил Пракстон. – У тебя недостаточно силы.

– Отец, я не верю в силу. Я верю в находчивость. Я умею все, что умеют другие мастера, просто у меня другие методы. – Эти доводы Кентон пытался донести до отца последние восемь лет.

– А слатрифицировать ты умеешь?

Кентон умолк. Нет, это было единственное, чего он не умел. Слатрификация – умение превращать песок в воду – было главнейшим искусством мастеров песка. Оно стояло особняком от других умений, и даже сноровки и изобретательности Кентона было недостаточно, чтобы заменить его.

– Были мастреллы, которые не умели, – оправдываясь, ответил Кентон.

– Только двое, – ответил Пракстон. – Зато они оба могли управлять более чем двадцатью песчаными лентами одновременно. А ты сколькими управляешь, сын?

Кентон заскрежетал зубами. Однако это был прямой вопрос, и он не мог увильнуть.

– Одной, – признал он наконец.

– Одной, – повторил Пракстон. – Одной лентой. На моей памяти все мастреллы хотя бы пятнадцатью управляли. Хочешь сказать, что с одной умеешь делать то, для чего другим нужно пятнадцать? Сам не видишь, насколько это нелепо?

Кентон слабо улыбнулся. «Спасибо за поддержку, отец».

– Лорд мастрелл, в таком случае мне остается лишь продемонстрировать это вам, – произнес он с притворным поклоном и отвернулся от отца.

– Сын, Тропа создана для мастреллов, – напомнил хриплым голосом Пракстон. – Но и многие из них сюда не ходят – слишком опасно.

Кентон проигнорировал старика и подошел к другому мастеру песка, стоявшему чуть поодаль. Он был невысок и не отбрасывал тени, потому что солнце здесь, в скалистых горах к югу от Крей-Ды, висело прямо над головой. Мастер песка был лыс и обладал круглым, чуть полноватым лицом. Вокруг талии у него был повязан желтый кушак младшего мастрелла. Это звание было на ступень ниже мастрелла. Увидев Кентона, лысый мастер улыбнулся:

– Кентон, ты и правда решился?

– Да, Элорин, – кивнул Кентон.

– Аргументы твоего отца весьма убедительны, – предостерег Элорин. – Тропа была придумана кучкой самовлюбленных мастреллов, желавших во что бы то ни стало доказать свое превосходство, и предназначена для тех, кто может похвастаться большой силой. Бывало, что мастреллы погибали, пытаясь пройти ее.

– Знаю, – ответил Кентон, терзаемый любопытством. Прошедшим Тропу запрещалось разглашать ее секреты, и сколько Кентон ни изучал ее, но так и не смог понять, что такого опасного в простом забеге по Керле. Отсутствие воды? Крутые скалы? Хорошо натренированному мастеру все это нипочем.

– Хорошо, – продолжил Элорин. – Лорд мастрелл попросил меня судить твой забег. Мы будем наблюдать, как ты проходишь Тропу, оценивать твои успехи и следить, чтобы ты не жульничал. Мы не вправе помогать тебе, если ты сам не попросишь, и в этом случае испытание будет провалено.

Невысокий мастер сунул руку под робу и достал маленькую красную сферу.

– На Тропе спрятано пять таких, – объяснил он. – Твоя задача – найти их все, прежде чем луна выйдет с обратной стороны горы. Можешь приступать по моему сигналу. Испытание считается оконченным по истечении времени или после нахождения пятой сферы.

Кентон поднял голову. Луна проходила по небосводу раз в сутки, постоянно держась над горизонтом. Вскоре она должна была зайти за гору Крей-Да. Чтобы пройти Тропу, у него в распоряжении был примерно час, сто минут.

– То есть мне не нужно возвращаться к старту? – уточнил Кентон.

Элорин помотал головой:

– Как только луна появится из-за горы, забег окончен. Мы сосчитаем найденные сферы и выставим тебе баллы.

Кентон кивнул.

– Кидо с собой брать нельзя, – напомнил Элорин, протягивая руку, чтобы забрать фляжку Кентона.

– Меч тоже, – добавил с расстояния Пракстон, недовольно поджав губы.

– Старик, в правилах этого нет, – возразил Кентон, взявшись за рукоять.

– Истинному мастеру песка эти безделушки ни к чему, – настаивал Пракстон.

– В правилах этого нет, – повторил Кентон.

– Лорд мастрелл, он прав, – подтвердил Элорин. Он тоже хмурился. Пусть он и был одним из добрейших младших мастреллов, даже ему не нравилась настойчивость, с которой Кентон требовал оставить меч. В глазах большинства мастеров оружие было грубым инструментом, годным только для низших профессий вроде солдат.

Пракстон с досады закатил глаза, но возражать перестал. Спустя несколько минут луна окончательно скрылась за горой.

– Да хранит тебя Владыка Песков, юный Кентон, – напутствовал юношу Элорин.

Очень вероятно, что в будущем вы еще встретитесь с этим миром.

Крадунья приготовилась стать крутой.

Она мчалась по широкому полю на севере Ташикка, в неделе с небольшим пути от Азимира. Все вокруг заросло бурой травой высотой в пару футов. Редкие деревья были высокими, их стволы представляли собой переплетение лоз, а ветви торчали скорее наверх, чем в стороны.

У деревьев было какое-то официальное название, но все, кого Крадунья знала, называли их падунцами из-за пружинистых корней. В бурю эти растения падали плашмя и просто лежали. Потом они снова вставали торчком, словно грубый жест, брошенный пролетающему мимо ветру.

Бегущая Крадунья спугнула стайку секирланей, которые паслись неподалеку; тощие существа отпрыгнули на четырех лапках, прижав две передние клешни к туловищу. Хорошая еда, эти зверики. Панцирей почти нет. Но в эту минуту Крадунья была не в настроении питаться.

Она удирала.

– Госпожа! – позвал Виндль, ее ручной Приносящий пустоту.

Он принял форму лозы, растущей на земле рядом с ней на сверхбыстрой скорости, подстраиваясь под ее темп. Сейчас у него не было лица, но он все равно мог говорить. Увы и ах.

– Госпожа, – взмолился он, – неужели мы не можем просто вернуться?

Нетушки.

Крадунья стала крутой. Она зачерпнула ту силу, что была внутри, – силу, что заставляла ее светиться. Сделала подошвы собственных ступней гладкими и, прыгнув, перешла к скольжению.

Внезапно трение полностью исчезло. Крадунья скользила по полю, словно по льду. Травинки вокруг нее от испуга сворачивались и ныряли в каменные норы, словно кто-то дергал их снизу. От этого заросли впереди Крадуньи клонились непрерывной волной.

Она неслась все дальше, ветер отбрасывал назад длинные черные волосы, дергал просторную верхнюю рубашку, которую она носила поверх более облегающей нижней, коричневой и заправленной в свободные брюки с отворотами.

Она скользила и чувствовала себя неудержимой. Рядом был лишь ветер. Маленький спрен ветра, похожий на летящую по воздуху белую ленту, увязался следом.

А потом Крадунья врезалась в камень.

Дурацкий камень не шелохнулся – он прилип к земле из-за пучков мха, которые росли под такими штуковинами, цеплялись за них и делали неподвижными укрытиями от ветра. От боли в ступне перед глазами все вспыхнуло, Крадунья кувыркнулась в воздухе и ударилась лицом о твердую поверхность.

Рефлекторно сделав лицо крутым, она продолжила скользить вперед, упираясь щекой в землю, пока на пути не возникло дерево. Там-то Крадунья наконец остановилась.

Падунец неторопливо рухнул, прикинувшись дохлым. Он ударился о каменистую почву, шелестя листвой и ветками.

Крадунья села, потирая лицо. Она порезала ступню, но круть стянула края дыры и быстренько ее исцелила. Лицо даже не сильно болело. Когда часть тела становилась крутой, Крадунья не терлась о то, к чему прикасалась, а просто… скользила по нему.

И все равно она чувствовала себя глупо.

– Госпожа, – сказал Виндль, прорастая рядом с ней.

Его тело из лоз было похоже на зелень, которую богатеи выращивают на своих домах, прикрывая недостаточно роскошные части жилища. Только вот из него по всей длине торчали кристаллики. В самых неожиданных местах, словно ногти на лице.

Когда он двигался, то не извивался, как небесный угорь. Он действительно рос, оставляя за собой длинный шлейф из лоз, которые вскоре кристаллизировались и превращались в пыль. Приносящие пустоту были странными существами.

Он обвился вокруг самого себя, как будто канат, который сматывают в бухту, и превратился в небольшую башню из лоз. А потом что-то выросло наверху: лицо из лоз, листьев и самосветов. Оно заговорило, шевеля губами:

– Ох, госпожа. Может, хватит тут забавляться, умоляю? Нам нужно вернуться в Азимир!

– Вернуться? – Крадунья встала. – Да мы только что оттуда удрали!

– Удрали! Из дворца?! Госпожа, вы были почетной гостьей императора! У вас было все, что душе угодно, – и еда, и…

– Вранье, – заявила она, уперев руки в бока. – Они думали, я не уразумею, что к чему. Меня собирались сожрать!

Виндль запнулся. Для Приносящего пустоту он был не таким уж страшным. Наверное, он был из тех Приносящих пустоту, над которыми все прочие потешаются из-за пристрастия к дурацким шапкам. Из тех, кто вечно лезет к другим с замечаниями и объясняет, какой вилкой надо пользоваться, когда садишься перекусить человеческой душой.

– Госпожа, люди не едят других людей. Вы же были там гостьей!

– Да, но почему? Они дали мне слишком много всякой всячины.

– Вы спасли императору жизнь!

– Этого должно было хватить на несколько дней халявы, – отрезала она. – Я как-то вытащила одного парня из тюряги, и он разрешил мне целых пять дней жить в своем логове бесплатно, да еще и хороший носовой платок подарил. Вот это щедрость. А то, что азирцы позволили мне оставаться у них столько, сколько захочу? – Она помотала головой. – Им что-то от меня было нужно. Есть только одно объяснение. Эти ледащие хотели меня съесть.

– Но…

Крадунья снова бросилась бежать. Каменная почва, испещренная травяными норками, приятно холодила пальцы ног. Она была босиком. Что хорошего в обуви? Во дворце ей предлагали груды туфель. И хорошей одежды – большущих, удобных накидок и одеяний. Внутри их можно было потеряться. В кои-то веки удалось поносить что-то мягкое.

Потом азирцы начали приставать с вопросами. Почему бы ей не взять несколько уроков и не научиться читать? Они были благодарны за то, что она сделала для Гокса, который теперь стал Верховным Акасиксом – такой причудливый титул носил правитель Азира. Они сказали, что за службу ей полагаются наставники. Она сможет научиться правильно носить такие одеяния, а еще писать.

Это начало грызть Крадунью. Если остаться, сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет быть собой? Прежде чем ее сожрут, а место займет другая девушка? С похожим лицом, но в то же время совсем иная?

Она снова попыталась использовать свою круть. Во дворце поговаривали о возрождении древних сил. О Сияющих рыцарях. О связывании природных сил – так называемых потоков.

«Я буду помнить о тех, кого забыли».

Крадунья, прибегнув к силе, сделалась гладкой, затем проскользнула по земле на несколько футов, прежде чем споткнуться и полететь кувырком в траву.

Она стукнула кулаком по камням. Дурацкая земля. Дурацкая круть. Разве можно стоять столбом, когда ноги скользкие – похлеще, чем от масла? Надо вернуться к перемещению на коленках, загребая ладонями. При этом у нее получалось сохранять равновесие и рулить с помощью рук. Она была словно маленький краб, шустро ползающий туда-сюда.

«Они были элегантны и красивы, – поведал ей Мрак. – Могли проехаться по тончайшей веревке, перескакивать с крыши на крышу легко, будто в танце, двигаться, словно ленточка на ветру…»

Мрак, человек-тень, который преследовал ее, сказал все это во дворце, вспоминая о тех, кто – давным-давно – использовал силы, подобные силам Крадуньи. Возможно, он лгал. В конце концов, в то время он готовился убить ее.

Впрочем, зачем ему лгать? Он обращался с Крадуньей насмешливо, как с пустым местом. Бесполезным ничтожеством.

Она стиснула зубы и встала. Виндль все еще что-то говорил, но она проигнорировала его и побежала через пустынное поле так быстро, как только могла, вспугивая траву. Она достигла вершины небольшого холма, затем прыгнула и покрыла ступни крутью.

Тут же начала скользить. Воздух! Воздух, от которого она отталкивалась при движении, сдерживал ее. Крадунья зашипела, затем покрыла силой всю себя.

Скользя вниз по склону холма, она повернулась боком – и рассекла ветер. Теперь воздух как будто потерял ее из вида. Даже солнечный свет, казалось, таял, не достигая ее кожи. Она была здесь и одновременно не здесь, в промежутке между двумя местами. Не в воздухе, не на земле. Превратилась в чистое движение, такое быстрое, что трава не успевала спрятаться. Трава струилась вокруг Крадуньи, и круть не давала стебелькам коснуться тела.

Ее кожа засветилась, испуская завитки дымчатого света. Крадунья рассмеялась, достигнув подножия небольшого холма. Там она перепрыгнула через несколько валунов.

И впечаталась лицом в другое дерево.

Пузырь силы вокруг нее лопнул. Дерево опрокинулось – и на всякий случай два рядом с ним последовали примеру. Возможно, они подумали, что упустили из вида нечто важное.

Когда Виндль нашел Крадунью, она улыбалась, как дурочка, и смотрела на солнце, распростертая на стволе дерева, переплетя руки с ветвями. Единственный золотой спрен славы в форме шара кружился над нею.

– Госпожа? О, госпожа. Вы были счастливы во дворце. Я же видел!

Она не ответила.

– И император, – продолжал Виндль. – Он будет скучать! Вы даже не сказали ему, что уходите!

– Я оставила записку.

– Записку? Вы научились писать?

– Клянусь бурей, нет. Я съела его ужин. Прямо из-под крышки подноса, который собирались отнести в его покои. Гокс поймет, что это значит.

– Я нахожу это сомнительным, госпожа.

Она поднялась с поваленного дерева и потянулась, затем сдула волосы с глаз. Может быть, ей тоже под силу танцевать по крышам, кататься на веревках или… как там? Сотворить ветер? Да уж, такое у нее наверняка получится. Крадунья спрыгнула с дерева и продолжила путь через поле.

К несчастью, ее желудок мог кое-что поведать о том, как много крути она использовала. Она зависела от еды сильнее, чем большинство людей. Она могла черпать круть из всего, что ела, но, как только сила иссякала, Крадунья утрачивала возможность сделать что-нибудь невероятное, пока не утолит голод.

В животе жалобно заурчало. Ей нравилось воображать, что брюхо ее ужасно проклинает, и она принялась рыться в карманах. Сегодня утром закончилась еда в дорожном мешке – она прихватила с собой много! Но разве она не отыскала сосиску на дне, перед тем как выбросить сам мешок?

А, ну да. Она ее съела, наблюдая за речными спренами несколько часов назад. Крадунья все равно порылась в карманах, однако обнаружила только носовой платок, в который завернула большую стопку лепешек, прежде чем сунуть их в мешок. Она запихнула часть носового платка в рот и принялась жевать.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Можли оштаца крошки, – пробубнила она, не вытаскивая платок.

– Вам не следовало так много заниматься связыванием потоков! – Он вился по земле рядом с ней, оставляя след из лоз и кристаллов. – И мы должны были остаться во дворце. О, ну как подобное могло случиться со мной? Я бы сейчас работал в саду. У меня были великолепнейшие стулья!

– Штуля? – переспросила Крадунья, останавливаясь.

– Да, стулья. – Виндль свернулся в катушку рядом с Крадуньей, образуя лицо, которое склонилось к ней. – Находясь в Шейдсмаре, я собрал великолепнейшую коллекцию душ стульев с вашей стороны! Я выращивал их, превращал в прекрасные кристаллы. У меня было несколько «Винстелей», хороший «Шобер», настоящая коллекция гнутых спинок, даже один-два трона!

– Т’врщивал штуля?

– Ну конечно, я выращивал кресла, – сказал Виндль. Его тело-лоза соскочило с катушки и последовало за Крадуньей, которая снова зашагала вперед. – А с чем еще мне возиться в саду?

– Сраштеньми.

– С растениями? Ну, они у нас в Шейдсмаре есть, но я же не какой-нибудь банальный садовник. Я художник! Я планировал целую выставку диванов, когда Круг избрал меня для этой ужасной обязанности.

– Мгбы чусться пльщенм.

– Вы не могли бы вынуть это изо рта? – рявкнул Виндль.

Крадунья так и сделала.

Виндль обиженно запыхтел. Как могло пыхтеть мелкое существо из лоз, Крадунья не знала. Но он делал это постоянно.

– Итак, что вы хотели сказать?

– Да так, чушь. Просто хотела посмотреть, как ты ответишь.

Она засунула в рот другую сторону платка и принялась сосать и его.

Они продолжили путь, и Виндль, вздыхая, бормотал что-то о садоводстве и своей жалкой жизни. Он определенно был странным Приносящим пустоту. Если подумать, она никогда не видела, чтобы он проявлял хоть малейший интерес к поглощению чьей-то души. Может, он был вегетарианцем?

Они прошли через небольшой лес, на самом деле просто околесицу из деревьев, что было странным термином, так как она вроде никогда не находила в подобных местах никаких колес. Здешние деревья были даже не падунцами; те обычно росли крошечными рощицами, но каждое отдельно от других. У этих же ветви обвивались друг вокруг друга по мере роста и плотно переплетались, чтобы противостоять Великим бурям.

Самый толковый способ выстоять, не так ли? Всем вместе сплестись ветвями. Собраться с силами. Но Крадунья, она-то как раз была падунцом. Ни с кем не сплеталась, не путалась. Шла своей дорогой.

Да, именно такой она и была. Очевидно, поэтому ей и пришлось покинуть дворец. Нельзя прожить жизнь, каждое утро видя одно и то же. Надо продолжать двигаться, иначе люди поймут, кто ты, и начнут от тебя чего-то ждать. Еще шаг – и все, тебя съели с потрохами.

Крадунья остановилась среди деревьев, на тропинке, которую кто-то прорубил и поддерживал в порядке. Она посмотрела назад, на север, в сторону Азира.

– Это из-за того, что с вами случилось? – спросил Виндль. – Я не очень хорошо разбираюсь в людях, но думаю, что это было естественно, как бы странно все ни выглядело. Вы не ранены.

Крадунья прикрыла глаза от солнца. Если что-то менялось, оно было неправильным. Она должна была остаться прежней, а мир вокруг нее – измениться. Она об этом просила, не так ли?

Неужели ей солгали?

– Мы… возвращаемся? – с надеждой спросил Виндль.

– Нет, – ответила Крадунья. – Просто прощаюсь.

Засунув руки в карманы, она развернулась и продолжила путь среди зарослей.

Йеддо был одним из тех городов, которые Крадунья всегда хотела посетить. Он находился в Ташикке, странном краю даже по сравнению с Азиром. Местные жители всегда казались ей слишком вежливыми и сдержанными. А еще они носили одежду, из-за которой было трудно судить, что у человека на уме.

Но все твердили, что Йеддо надо увидеть собственными глазами. Это было место, больше всего похожее на Сесемалекс-Дар – в который, учитывая, что там почти миллиард лет шла война, она вряд ли когда-нибудь попадет.

Уперев руки в бока и глядя сверху вниз на город Йеддо, она поймала себя на том, что соглашается с молвой. Зрелище было что надо. Азирцам нравилось считать себя великими, но они всего лишь покрывали здания бронзой, золотом или чем-то еще и делали вид, что этого достаточно. Что в таком хорошего? Металл лишь отражал ее собственную физиономию, которую она видела слишком часто, чтобы остаться под впечатлением.

А вот это было впечатляюще. Величественный город, вырезанный прямиком в ледащей земле.

Она слышала, как некоторые выпендрежники-писцы в Азире об этом рассказывали: дескать, город новый, построили его всего сотню-шмотню лет назад, наняв имперских осколочников из Азира. Воевать им не пришлось: вместо этого они рыли шахты, резали камень и все такое прочее. Очень практично. Все равно что использовать королевский трон в качестве табурета, чтобы дотянуться до чего-то на верхней полке.

Вот честно, зря на нее в тот раз наорали.

Так или иначе, здесь поработали осколочными клинками. Когда-то это была большая плоская равнина. Однако с высоты холма Крадунья видела сотни вырубленных в камне траншей. Они соединялись между собой, как огромный лабиринт. Некоторые траншеи были шире других, и вместе они образовывали подобие спирали, в центре которой возвышалось похожее на гору здание – единственная часть города, расположенная на поверхности равнины.

Наверху, в промежутках между траншеями, люди трудились на полях. Там почти не было строений, все пряталось внизу. И люди жили в этих траншеях, которые, казалось, были в два или три этажа глубиной! Как же там все не смывало во время сильных бурь? Правда, строители прорезали еще и большие каналы, ведущие прочь из города, – в них, похоже, никто не жил, так что вода могла спокойно уходить. Все-таки это не казалось безопасным, но выглядело здорово.

Крадунья сумеет отлично спрятаться в этом городе. В конце концов, именно поэтому она сюда и пришла. Чтобы спрятаться. Ничего больше. Никаких других причин.

В Йеддо не было крепостных стен, но вокруг него высилось несколько сторожевых башен. Тропа, по которой следовала Крадунья, спускалась с холмов и соединялась с более широкой дорогой, которая в конце концов привела к очереди людей, ожидающих разрешения войти в город.

– Как, во имя Рошара, им удалось вырубить так много камня! – сказал Виндль, образуя рядом с ней кучу лоз – изогнутую колонну, которая достигала талии Крадуньи. Его лицо было обращено в сторону города.

– Осколочные клинки, – объяснила она.

– А-а. Хм-м-м. Эти. – Он неловко пошевелился; лозы с хрустом потерлись друг о друга. – Ну да. Эти.

Она сложила руки на груди:

– Не добыть ли мне такой же, а?

Виндль, как ни странно, громко застонал.

– Я подумала, – объяснила она, – что у Мрака есть один, верно? Он орудовал клинком, когда пытался убить меня и Гокса. Так что я должна подыскать себе такую же штуковину.

– Да-да, – проворчал Виндль, – вы именно это должны сделать! Давайте заскочим на рынок и купим легендарное, всемогущее оружие из мифов и преданий, которое стоит больше, чем многие королевства! Я слышал, на востоке в конце весеннего сезона их продают целыми бушелями.

– Заткнись, Приносящий пустоту. – Она посмотрела на лицо из спутанных лоз. – Ты что-то знаешь об осколочных клинках, верно?

Лозы слегка завяли.

– Точно знаешь. Выкладывай. Что тебе известно?

Он покачал головой из лоз.

– Говори, – грозно потребовала Крадунья.

– Это запрещено. Вы должны все обнаружить самостоятельно.

– Я так и делаю. Обнаруживаю. Через тебя. Говори, или я тебя укушу.

– Что?!

– Я тебя укушу, – повторила она. – Я буду грызть тебя, Приносящий пустоту. Ты ведь лоза, верно? Я ем растения. Иногда.

– Даже если предположить, что мои кристаллы не сломают вам зубы, моя масса вас не насытит. Я рассыплюсь в пыль.

– Речь не о насыщении. Речь о пытках.

Виндль удивительным образом ответил ей прямым взглядом странных кристаллических глаз.

– Честно говоря, госпожа, я не думаю, что вы на такое способны.

Она зарычала, и он еще больше поник, но секрет не открыл. Эх, буря его побери. Было приятно видеть, что у него есть хребет… или что там у растений вместо хребта? Кора?

– Ты должен слушаться меня, – заявила Крадунья, засовывая руки в карманы и направляясь по тропинке к городу. – Ты не следуешь правилам.

– Совсем наоборот, – сказал он с раздражением. – Просто вы их не знаете. И должен довести до вашего сведения, что я садовник, а не солдат, поэтому не позволю бить людей с моей помощью.

Она остановилась:

– Зачем мне бить кого-то с твоей помощью?

Он так сильно увял, что, считай, сморщился.

Крадунья вздохнула и продолжила путь, Виндль поспешил за ней. Они вышли на широкую дорогу, которая поворачивала к башне – воротам города.

– Итак, – сказал Виндль, когда они миновали повозку, запряженную чуллами, – мы все это время направлялись сюда? В город, высеченный в земле?

Крадунья кивнула.

– Могли бы мне сказать, – сказал Виндль. – Я боялся, что нас застигнет снаружи буря!

– Но почему? Дождя больше нет.

Сезон Плача, как ни странно, прекратился. Потом начался вновь. И опять прервался. Все это больше смахивало на череду обычных погодных перемен, чем на очень долгую и спокойную Великую бурю.

– Не знаю, – ответил Виндль. – Что-то не так, госпожа. В мире что-то происходит. Я это чувствую. Вы слышали, что король алети написал императору?

– О грядущей новой буре? Которая дует не в ту сторону?

– Да.

– Мамзели сказали, это глупости.

– Мамзели?

– Люди, которые околачиваются вокруг Гокса, все время с ним разговаривают, говорят ему, что делать, и пытаются натянуть на меня халат.

– Визири! Главные чиновники Азирской империи и советники Верховного Акасикса!

– Ага. Все время машут руками и корчат рожи. Мамзели. Во всяком случае, они думали, что этот сердитый малый…

– …Великий князь Далинар Холин, фактический король Алеткара и на сегодня самый могущественный военачальник в мире…

– …Все выдумал.

– Может быть. Но вы разве ничего не чувствуете? Не ощущаете, как нечто зарождается где-то там?

– Далекий гром, – прошептала Крадунья, глядя на запад, мимо города, в сторону гор на горизонте. – Или… то чувство, когда кто-то роняет кастрюлю, и ты видишь, как она падает, и готовишься к грохоту, который она издаст, едва ударится об пол.

– Значит, все-таки ощущаете.

– Возможно, – сказала Крадунья. Тележка с чуллами прокатилась мимо. Никто не обращал на нее внимания – впрочем, как всегда. И никто не мог видеть Виндля, кроме нее, потому что она была особенной. – Разве твои друзья – Приносящие пустоту не знают об этом?

– Мы никакие не… Крадунья, мы спрены, но мой вид – спрены Культивации – не слишком важен. У нас нет ни собственного королевства, ни даже городов. Мы решили связать себя с людьми только потому, что криптики, спрены Чести и прочие перешли от слов к делу. О, мы прыгнули прямо в стеклянное море ногами вперед, но едва знаем, что делаем! Все, кто имел хоть малейшее представление о том, как надо поступать, умерли столетия назад!

Он вырос на дороге рядом с Крадуньей, пока они шли следом за повозкой с чуллами, которая дребезжала, тряслась и подпрыгивала.

– Все неправильно, и ничто не имеет смысла, – продолжал Виндль. – Насколько я понимаю, связь с вами должна быть более трудной, чем оказалось на самом деле. Воспоминания приходят ко мне – иногда смутно, но я помню все больше и больше. Мне не пришлось столкнуться с той травмой, которую все предвещали. Это может быть из-за ваших… уникальных обстоятельств. Но, госпожа, прислушайтесь ко мне, когда я говорю, что грядет нечто важное. Это было неподходящее время, чтобы покинуть Азир. Там мы были в безопасности. Нам понадобится охрана.

– Нет времени, чтобы вернуться.

– Нет. Скорее всего, нет. По крайней мере, впереди есть укрытие.

– Да. Если Мрак нас не прикончит.

– Мрак? Тот самый неболом, который напал на вас во дворце и чуть не убил?

– Да, – сказала Крадунья. – Он сейчас в городе. Разве ты не слышал, как я жаловалась, что мне нужен осколочный клинок?

– В городе… в Йеддо, куда мы идем прямо сейчас?

– Ага. У мамзелей есть люди, которые следят за сообщениями о нем. Прямо перед нашим уходом пришла записка, в которой говорилось, что его видели в Йеддо.

– Подождите. – Виндль рванулся вперед, оставляя за собой след из лоз и кристаллов. Он вырос в задней части телеги, свернувшись кольцом на доске перед Крадуньей. Спрен скорчил гримасу, глядя на нее. – Так вот почему мы так внезапно ушли? Вот почему мы здесь? Вы преследуете этого монстра?

– Конечно нет, – сказала она, держа руки в карманах. – Это было бы глупо.

– А вы не глупая.

– Нет.

– Тогда зачем мы здесь?

– У них тут есть блины, – сказала она, – и в них заворачивают всякие штуки. Считается, что это очень вкусно, и едят их во время Плача. Десять разновидностей. Я собираюсь украсть по одной штуке каждого.

– Вы проделали весь этот путь, отказались от роскоши, чтобы съесть несколько блинов.

– Очень крутых блинов.

– Несмотря на то что здесь находится божественный осколочник – мужчина, который пошел на многое, чтобы попытаться казнить вас.

– Он хотел помешать мне использовать силы, – сказала Крадунья. – Его видели и в других местах. Мамзели это проверили; они следят за ним как зачарованные. Все не сводят глаз с того лысого парня, который собирает головы королей, но наш знакомый тоже убивал по всему Рошару. Маленьких людей. Тихих людей.

– И зачем же мы сюда прибыли?

Она пожала плечами:

– Да вроде местечко не хуже прочих.

Он позволил себе соскользнуть с повозки.

– В строгом смысле слова, это место не лучше любого другого. Оно заметно хуже с точки зрения…

– Уверен, что я не могу тебя съесть? – перебила она. – Это было бы очень удобно. У тебя куча лишних отростков. Может, я отгрызу парочку.

– Уверяю вас, госпожа, вы найдете этот опыт совершенно непривлекательным.

Она хмыкнула, в животе заурчало. Вокруг вились спрены голода: маленькие коричневые штучки с крыльями. Ничего удивительного. Многие из тех, кто стоял в очереди, привлекали этих существ.

– У меня две силы, – сказала Крадунья. – Могу скользить повсюду, когда я крутая, и могу выращивать всякое. Выходит, я могу вырастить что-нибудь для себя и съесть?

– Почти наверняка количество буресвета, затраченного на выращивание, окажется меньше полученного от пропитания, как это определено законами Вселенной. И прежде чем вы что-то скажете: это законы, которые даже вы не в силах игнорировать. – Он помолчал. – Я так думаю, что не в силах. Кто знает, чего ждать, когда в деле замешана… такая, как вы?

– Я особенная, – подтвердила Крадунья, останавливаясь, когда они наконец достигли хвоста очереди из людей, ожидающих разрешения попасть в город. – И еще голодная. Прямо сейчас скорее голодная, чем особенная.

Она высунула голову из очереди. Несколько стражников стояли у наклонного въезда в город, а с ними – писцы, одетые в странные ташиккские одежды. Это были такие дли-и-и-инные куски ткани, в которые они заворачивались с головы до пят. Для цельного куска задача была действительно сложная: ткань обвивалась вокруг ног и рук по отдельности, но иной раз также оборачивалась вокруг талии, чтобы создать своего рода юбку. Эти одежды носили и мужчины, и женщины, но стражники одевались иначе.

Они определенно не торопились впускать людей. А ожидающих было очень много. Здесь были макабаки, с темными глазами и кожей – темнее коричневатого загара Крадуньи. И многие ожидающие были семьями в заурядных азирских нарядах. Брюки, грязные юбки, некоторые с узорами. Вокруг роились спрены истощения и голода в достаточном количестве, чтобы быть докучливыми.

Она ожидала увидеть здесь в основном торговцев, а не целые семьи. Кто все эти люди?

В животе заурчало.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Тише, – сказала она. – Я слишком голодна, чтобы разговаривать.

– Вы…

– Хочу ли я есть? Да. Так что заткнись.

– Но…

– Держу пари, у этих стражников есть еда. Люди всегда подкармливают стражников. Те не смогут нормально бить кого-нибудь по башке, если не поедят как следует. Это факт.

– Или, если позволите сделать встречное предложение, вы могли бы купить немного еды на те сферы, которые выделил вам император.

– Я их не взяла.

– Вы не… вы не взяли с собой деньги?!

– Выкинула их, когда ты отвлекся. Нельзя ограбить того, у кого нет денег. Таскать сферы с собой – просто напрашиваться на неприятности. Кроме того… – Она прищурилась, наблюдая за стражниками. – Только у богатеев бывают деньги. Мы, нормальные люди, должны жить по-другому.

– Значит, теперь вы нормальная.

– Конечно, – ответила она. – Это все остальные такие странные.

Не успел он ответить, как она нырнула под фургон, запряженный чуллами, и начала тайком пробираться к началу очереди.

– Талью, значит? – спросила Хаука, поднимая брезент, прикрывавший подозрительную кучу зерна. – Из Азира?

– Да, конечно, офицер. – Человек, сидевший на передке фургона, заерзал. – Я всего лишь скромный фермер.

«Без мозолей, – мысленно отметила Хаука. – Скромный фермер, который может позволить себе прекрасные лиафорские сапоги и шелковый пояс».

Хаука взяла копье и принялась тыкать в зерно тупым концом. Она не наткнулась ни на контрабанду, ни на спрятанных беженцев. Надо же, какой сюрприз.

– Мне нужно заверить ваши документы. Отодвиньте телегу в сторону.

Мужчина что-то проворчал, но подчинился, развернул телегу и начал подталкивать чулла задом наперед к месту рядом с постом охраны. Это было одно из немногих зданий, возведенных над городом, вместе с башенками неподалеку, откуда защитники могли осыпать стрелами любого, кто попытается захватить въезды или занять позицию для осады.

Фермер управлял телегой очень, очень осторожно – они находились рядом с выступом, откуда открывался вид на город. Иммигрантский квартал. Богатые сюда не заходили; только те, у кого не было документов. Или те, кто надеялся избежать пристального внимания.

Хаука свернула бумаги фермера и прошла мимо поста охраны. Оттуда доносились запахи; обед готовился, а это означало, что людям в очереди предстояло еще более долгое ожидание. Старый писец сидел на стуле неподалеку от двери. Ниссикану нравилось греться на солнышке.

Хаука поклонилась ему; Ниссикан был заместителем писца иммиграционной службы, дежурившим сегодня. Пожилой мужчина был с ног до головы закутан в желтую шикву, хотя лицевую часть он стянул вниз, обнажив морщинистую физиономию с ямочкой на подбородке. Они были на родине, а значит, необходимость скрываться перед Нан-Райлиси – врагом их бога – минимальна. Предположительно, здесь их защищал Таши.

Сама Хаука была одета в нагрудник, шапку, штаны и плащ с узором, описывающим ее семью и образование. Местные жители легко принимали азирцев вроде нее – в Ташикке было маловато собственных солдат, а ее рекомендательные письма подтвердил визирь из Азимира. Она бы получила аналогичную офицерскую должность в местной гвардии где угодно в районе Большого Макабаки, хотя ее документы ясно давали понять, что она не уполномочена для командования на поле боя.

– Капитан? – сказал Ниссикан, поправляя очки и глядя на бумаги фермера, которые она протянула. – Он отказывается платить по тарифу?

– Заплатил, деньги уже в сейфе. Но у меня остались подозрения. Он не фермер.

– Контрабанда беженцев?

– Проверила зерно и под телегой, – сказала Хаука, бросая взгляд через плечо. Мужчина расплылся в улыбке. – Это свежее зерно. Немного перезрелое, но съедобное.

– Тогда город будет рад получить его.

Писец был прав. Война между Эмулом и Тукаром накалялась. Конечно, так всегда говорили. Но за последние несколько лет все изменилось. Этот бог-король тукари… о нем ходили самые разные дикие слухи.

– Ну конечно! – вдруг воскликнула Хаука. – Ваша милость, держу пари, что этот человек побывал в Эмуле. Он грабил поля, в то время как все здоровые мужчины сражались с вторгшимся противником.

Ниссикан кивнул, потирая подбородок. Затем порылся в папке.

– Обложи его налогом как контрабандиста и скупщика краденого. Я думаю… да, это сработает. Тройной тариф. Я выделю дополнительные средства, их направят на питание беженцев согласно референдуму три семьдесят один ша.

– Спасибо, – сказала Хаука, расслабляясь и принимая бланки.

Что бы ни говорили о странной одежде и религии местных, в составлении четких гражданских постановлений они знали толк.

– У меня есть сферы для тебя, – прибавил Ниссикан. – Ты просила заряженные.

– Действительно!

– Мой кузен держал несколько в своей клетке – чистая удача, что он забыл о них, – когда разразилась та внезапная буря.

– Отлично, – сказала Хаука. – Обменяемся позже.

У нее была кое-какая информация, которая очень заинтересует Ниссикана. Здесь, в Ташикке, это средство расчета использовали так же часто, как и сферы.

Буря свидетельница, заполучить немного полных сфер будет неплохо. После Плача у большинства людей их не осталось, что было шквал как неудобно – городские законы запрещали открытый огонь. Поэтому она не могла читать по ночам, если только не отыскивала какие-нибудь заряженные сферы.

Хаука вернулась к контрабандисту, листая бланки.

– Нам нужно, чтобы вы оплатили этот тариф, – сказала она, протягивая бумаги. – А потом еще и этот.

– Разрешение на укрывательство краденого! – воскликнул мужчина. – И контрабанда! Это грабеж!

– Да, слово верное. Относительно того, что уже случилось.

– Вы не сможете доказать такие утверждения, – заявил он, хлопнув по бланкам рукой.

– Конечно, – сказала она. – Если бы я могла доказать, что вы незаконно пересекли границу с Эмулом, ограбили поля славных трудолюбивых людей, пока они сражались, а затем привезли зерно сюда без надлежащих разрешений, я бы просто все конфисковала. – Она наклонилась к нему. – Ты легко отделался. Мы оба это знаем.

Он встретился с ней взглядом, затем нервно отвел глаза и начал заполнять бланки. Хорошо. Сегодня никаких проблем. Ей нравились дни без неприятностей. Это…

Хаука застыла. Брезент на повозке мужчины зашуршал. Нахмурившись, Хаука отбросила его и обнаружила… девчонку по шею в зерне. У незнакомки была светло-коричневая кожа – как у реши или, может быть, гердазийки, – и, вероятно, ей было одиннадцать или двенадцать лет. Она широко улыбнулась Хауке.

Раньше ее там не было.

– Эта дрянь, – сказала девочка по-азирски с полным ртом сырого зерна, – ужасна на вкус. Я думаю, именно поэтому мы сперва готовим из нее всякое и только потом едим. – Она с трудом сглотнула. – Есть чем запить?

Контрабандист вскочил на телегу, брызгая слюной и тыкая пальцем.

– Она портит мой товар! Она в нем плавает! Стража, сделайте что-нибудь! В моем зерне грязная беженка!

Просто великолепно. Кошмарная бумажная волокита по делу Хауке обеспечена.

– Убирайся оттуда, дитя. У тебя есть родители?

– Еще бы, – ответила девчушка, закатывая глаза. – У всех есть родители. Но мои уже померли. – Она склонила голову набок. – Чем это пахнет? Неужели… блинами, да?

– Конечно, – сказала Хаука, почуяв удобную минуту. – Блины в честь Солнечного дня. Ты получишь один, если…

– Спасибо! – Девчушка выскочила из зерна, которое брызнуло во все стороны; контрабандист вскрикнул.

Хаука попыталась схватить ребенка, но девочка каким-то образом вывернулась. Она перепрыгнула через руки Хауки и скакнула вперед.

И приземлилась на плечи стражницы.

Хаука запыхтела от неожиданного веса девчушки, которая спрыгнула с ее плеч и оказалась позади.

Хаука резко обернулась, потеряв равновесие.

– Таши! – воскликнул контрабандист. – Она наступила вам на шквальные плечи, офицер!

– Спасибо. Оставайся здесь. Никуда не уходи. – Хаука поправила шапку, затем бросилась за ребенком, который пронесся мимо Ниссикана, отчего тот выронил папки, и влетел в караульное помещение. Хорошо. Другого выхода из этого поста не было. Хаука, спотыкаясь, подбежала к двери, отложила копье и сняла с пояса дубинку. Она не хотела причинять боль маленькой беженке, но слегка припугнуть не помешает.

Девочка скользнула по деревянному полу, словно он был покрыт маслом, и прошмыгнула под столом, за которым обедали несколько писцов и двое стражников Хауки. Затем она выпрямилась и опрокинула стол набок, рассыпав еду по полу и заставив всех вскочить.

– Простите! – раздался ее голос из самого центра беспорядка. – Я нечаянно.

Ее голова высунулась из-за перевернутого стола: изо рта торчал блинчик.

– А на вкус неплохо…

Люди Хауки вскочили на ноги. Хаука пробежала мимо них, пытаясь обогнуть стол и схватить беженку. Ее пальцы коснулись руки девчушки, которая снова вывернулась, оттолкнулась от чего-то и скользнула между ног Реза.

Хаука снова рванулась вперед, пытаясь загнать девчушку в угол караульного помещения.

Та, в свою очередь, протянула руки вверх и протиснулась в единственное узкое окно. Хаука разинула рот. Вне всяких сомнений, оно было недостаточно велико для человека, даже маленького, чтобы пройти так легко. Стражница подскочила к окну, прижалась вплотную к стене и выглянула наружу. Сперва она ничего не увидела, потом сверху высунулась голова девчушки – она каким-то образом забралась на крышу.

Темные волосы беженки развевались на ветру.

– Эй, – сказала она. – Что это был за блинчик? Я должна попробовать все десять видов.

– Вернись сюда, – потребовала Хаука, протягивая руку, чтобы схватить девчушку. – Тебя не оформили как иммигрантку.

Голова девчушки исчезла, и на крыше послышались шаги. Хаука выругалась и выбралась наружу, сопровождаемая двумя стражниками. Они обыскали крышу небольшого сторожевого поста, но ничего не нашли.

– Она снова здесь! – крикнул изнутри кто-то из писцов.

Через мгновение девчушка уже выскользнула наружу, держа по блинчику в каждой руке и еще один во рту. Миновав стражников, она поспешила к телеге контрабандиста, который уже спустился и разглагольствовал о том, что его зерно испортили.

Хаука прыгнула, чтобы схватить ребенка, – и на этот раз ухитрилась поймать ее за ногу. К несчастью, двое стражников тоже потянулись к девчушке и споткнулись, упав беспорядочной кучей на Хауку.

Но она не сдавалась. С трудом дыша от тяжести на спине, Хаука крепко вцепилась в ногу хулиганки. Она подняла глаза, сдерживая стон.

Беженка сидела на камне перед ней, склонив голову набок. Она запихнула блинчик в рот, затем потянулась назад – прямиком к крюку, которым телега крепилась к чуллу. Она постучала по нижней части крюка, и тот выскочил из паза без малейшего сопротивления.

«О, клянусь бурей, нет!»

– Прочь от меня! – закричала Хаука, отпуская девчушку и отталкивая мужчин. Глупый контрабандист в замешательстве попятился.

Повозка покатилась к уступу позади, и стражница усомнилась, что деревянный забор удержит ее от падения. Ощутив внезапный прилив энергии, Хаука подскочила к повозке и схватила ее за бок. Тяжелая штуковина поволокла стражницу следом за собой, и ей привиделась жуткая картина: повозка падает с карниза в город, на беженцев из иммигрантского квартала.

Повозка, однако, медленно накренилась и замерла. Хаука, пыхтя, подняла взгляд, упираясь ногами в камни и держась за край злосчастной телеги. Она не смела разжать хватку.

Девчушка была там, на вершине горы зерна – доедала последний блинчик.

– И впрямь вкуснятина.

– Тук-пирожок, – сказала измученная Хаука. – Их едят для процветания в будущем году.

– Тогда их надо есть постоянно, разве нет?

– Наверное.

Беженка кивнула, шагнула в сторону и пинком открыла заднюю дверцу повозки.

Зерно с шуршанием заскользило наружу.

Это была самая странная вещь, которую Хауке случалось видеть. Гора зерна превратилась в жидкость, вытекающую из повозки, хотя уклон был слабый. А еще зерно… ну… оно еле заметно светилось, когда вытекало и лилось дождем в город.

Девчушка улыбнулась Хауке.

Потом она спрыгнула вслед за потоком.

Хаука разинула рот, когда девчушка упала следом за зерном. Двое других стражников наконец достаточно очнулись, чтобы прийти на помощь, и схватились за тележку. Контрабандист кричал, спрены гнева кипели вокруг него, как лужи крови на земле.

Зерно колыхалось в воздухе и подымало тучи пыли, попадая в иммигрантский квартал. Он располагался далеко внизу, но Хаука была уверена, что слышит крики восторга и благодарности людей, которым на голову посыпалась еда.

Обезопасив тележку, Хаука шагнула на уступ. Беженки нигде не было видно. Вот буря. Она что, какой-то спрен? Хаука снова огляделась, но ничего не увидела, кроме странной черной пыли у ног. Ее унесло ветром.

– Капитан? – спросил Рез.

– Займись иммиграцией в течение следующего часа, Рез. Мне нужен перерыв.

Бури. Как, во имя Рошара, она объяснит случившееся в отчете?

Крадунья не должна была касаться Виндля. Приносящий пустоту все время говорил что-то вроде: «Мое присутствие в этом мире недостаточное, даже с учетом нашей связи» и «Видимо, вы частично застряли в Когнитивной реальности». В общем, нес всякую ерунду.

Ведь на самом деле она могла к нему прикоснуться. Временами это было очень полезно. Например, когда прыгаешь с невысокого утеса и надо за что-то держаться. Виндль удивленно вскрикнул, когда она спрыгнула, и тут же бросился вниз вдоль стены, двигаясь быстрее, чем она падала. Он наконец-то научился быть внимательным.

Крадунья ухватилась за него, словно за веревку, которую неплотно сжимала, падая и чувствуя, как лоза скользит сквозь пальцы. Это помогло немного замедлить падение. Она ударилась о землю сильнее, чем было бы безопасно для большинства людей. К счастью, она была крутой.

Она погасила сияние крути и бросилась в маленький переулок. Люди толпились вокруг нее, восхваляя различных Вестников и богов за дарованное зерно. Ну, можно и так выразиться, раз им это по нраву, но все, похоже, знали, что зерно пришло не от какого-нибудь божества – не напрямую, – потому что расхватывали его проворнее, чем хорошеньких шлюх в Бавии.

Через несколько минут от телеги зерна осталось лишь немного шелухи, которую унесло ветром. Крадунья устроилась у входа в переулок, осматривая окрестности. Она словно выпала из полудня в сумерки. Повсюду простирались длинные тени, пахло сыростью.

Здешние здания – дверные проемы, окна и все прочее – вырубили прямо в скале. Стены покрасили в яркие цвета, местами нарисовали колонны, чтобы отличить один «дом» от другого. Люди толпились вокруг: болтали, топали, кашляли.

Славная у них тут жизнь. Крадунье нравилось быть в движении, но она не любила оставаться одна. Быть в одиночестве и быть одиночкой – разные вещи. Она встала и пошла, засунув руки в карманы, стараясь смотреть во все стороны одновременно. Это место производило сильное впечатление.

– Это было очень великодушно с вашей стороны, госпожа, – сказал Виндль, вырастая рядом. – Выбросить зерно, узнав, что его владелец – вор.

– Правда? Я просто хотела приземлиться на что-то мягкое, если ты будешь хлопать ушами.

Люди, мимо которых она проходила, были одеты по-разному. В основном попадались азирские узоры или ташиккские шиквы. Но встречались наемники, возможно тукари или эмули. Еще попадались люди в одежде более светлых оттенков, вероятно из Альма или Деша. Ей нравились эти места. Мало кто пытался убить ее в Альме или Деше.

К сожалению, красть там было нечего – если только не любишь есть кашу и это странное мясо, которое местные жители добавляют во все блюда. Мясо каких-то зверей – уродливых существ с грязной шерстью по всему телу, обитавших на горных склонах. Крадунье оно показалось отвратительным на вкус, а ведь она как-то раз пыталась перекусить черепицей.

Во всяком случае, ташикки ей встречались гораздо реже, чем иностранцы, – как это место назвали наверху? Иммигрантский квартал? Ну, значит, и она не будет выделяться на общем фоне. Крадунья даже прошла мимо нескольких реши, хотя большинство из них жались возле лачуг в переулках, одетые лишь в лохмотья.

Да, такая была у этого места странная особенность: лачуги. Она не видела их с тех пор, как покинула Зофикс, где такое строили внутри старых шахт. В большинстве стран, если бы люди попытались возвести жилища из дрянного материала… ну, все просто сдуло бы в первую же Великую бурю, а хозяин остался бы сидеть на ночном горшке, без стен выглядя дурак дураком.

Здесь лачуги сооружали только на улицах поменьше, которые отходили от каждой главной дороги, как спицы от колесного обода, соединяя ее со следующей в очереди. Многие улочки были так забиты висящими одеялами, людьми и импровизированными жилищами, что не было видно проема на другой стороне.

Как ни странно, все опиралось на ходули. Даже самые шаткие конструкции поднимались в воздух на четыре фута или около того. Крадунья приостановилась у входа в переулок; засунув руки в карманы, заглянула внутрь. Как она заметила ранее, каждая стена города была также чередой магазинов и домов, вырезанных в скале, окрашенных, чтобы отделить один от другого. Чтобы попасть в любое помещение, следовало подняться на три или четыре ступеньки, вырубленные в камне.

– Похоже на Чистозеро. Все живут высоко, как будто никто не хочет касаться земли, чтобы не подхватить от нее какую-нибудь противную заразу.

– Мудро, – сказал Виндль. – Защита от бурь.

– Вода все равно должна была смыть это место.

Но не смыла, иначе всего этого бы не было. Крадунья шла по улице, минуя дома, высеченные в камне, и вереницы втиснутых между ними временных жилищ. Лачуги выглядели заманчиво – теплые, тесные, полные жизни. Она даже заметила местами прыгающих в воздухе зеленых спренов жизни, которые обычно встречались там, где было много растений. К сожалению, Крадунья знала по опыту, что иногда, каким бы привлекательным ни выглядело жилище, чужеземную бродяжку в нем принять не желали.

– Итак, – сказал Виндль, ползя вдоль стены рядом с ее головой, оставляя за собой след из лоз. – Вы нас сюда доставили и – удивительное дело! – не попали в темницу. Что теперь?

– Еда, – сказала Крадунья, и в животе заурчало.

– Вы только что поели!

– Да. Но истратила все, убегая от ледащих стражников. Я голоднее, чем когда начинала!

– О, Пресвятая Мать! – воскликнул он в отчаянии. – Почему же вы просто не встали в очередь?

– Тогда бы я не получила никакой еды.

– Это не имеет значения, поскольку вы сожгли всю еду, переведя ее в буресвет, а потом спрыгнули со стены!

– Но я поела блинчики!

Они обошли стайку женщин-ташикки, обсуждающих какие-то лиафорские штуковины ручной работы. Две из них неосознанно прикрыли свои корзины и крепко ухватились за ручки, когда Крадунья прошла мимо.

– Не могу в это поверить, – сказал Виндль. – Не могу поверить, что такова теперь моя жизнь. Я был садовником! Меня уважали! А теперь, куда бы я ни пошел, люди смотрят на нас так, словно мы собираемся обчистить их карманы.

– В карманах у них пусто, – сказала Крадунья, оглядываясь через плечо. – Не думаю, что в шиквах вообще есть карманы. А вот в корзинах…

– А вы знали, что мы могли вместо вас связать себя узами с одним славным сапожником? Он был очень милым человеком, заботился о детях. Я бы жил с ним спокойно, помогал ему шить обувь. Я бы целую выставку ботинок устроил!

– А как же опасность, которая надвигается? С запада? Там правда идет война?

– Обувь очень важна на войне, – заявил Виндль и растопырился на стене, отрастив множество побегов, – она не совсем поняла, что это должно означать. – Думаете, Сияющие станут сражаться босиком? Мы бы шили для них обувь, этот славный старый сапожник и я. Чудесную обувь.

– Скукотища.

Он застонал:

– Вы собираетесь мною дубасить людей, верно? Я стану оружием.

– Что за чушь ты несешь, Приносящий пустоту?

– Полагаю, мне нужно заставить вас произнести Слова, не так ли? В этом заключается моя задача? О, до чего же омерзительно…

Он часто говорил такие вещи. Наверное, у всех Приносящих пустоту в голове каша, так что Крадунья не держала на него зла. Вместо этого она порылась в кармане, достала маленькую книжечку и начала просматривать ее, листая страницы.

– Что это? – спросил Виндль.

– Стащила на сторожевом посту. Подумала, смогу продать или обменять.

– Дайте-ка взглянуть.

Спрен пророс вдоль стены, потом вдоль ее ноги, обвился вокруг тела и, наконец, по руке добрался до блокнота. Его главная лоза выстреливала крошечные усики, которые прилипали к коже, чтобы Виндль мог удержаться на месте. Крадунье стало щекотно.

На странице он раскинул другие лозы, маленькие, и объял ими блокнот целиком.

– Хм-м-м…

Пока он трудился, Крадунья прислонилась к стене переулка. Она ощущала себя не в городе, а… в туннеле, который вел в город. Конечно, небо над головой было открытым и ярким, но эта улочка казалась такой… оторванной от всего. Обычно в большом поселении можно было увидеть очертания зданий, возвышающихся вдали. Можно было услышать крики, доносящиеся с улиц по соседству.

Но это место, даже забитое людьми в неразумных количествах, существовало как будто само по себе. Странный маленький кремлец полз по стене рядом с ней. Меньше обычного, черный, с тонким панцирем и полосой на спине – пушистой, коричневой, как будто губчатой. Кремлецы в Ташикке были чудны́ми и становились еще причудливее с продвижением на запад. Вблизи от гор некоторые кремлецы даже летали!

– Хм, да, – сказал Виндль. – Госпожа, эта книга, скорее всего, ничего не стоит. Это всего лишь журнал учета времени, когда стражники были на дежурстве. Капитан, например, записывает, когда она уходит каждый день – ровно в десять, по настенным часам, – и на смену ей приходит капитан ночного дозора. Один визит в Грандиозный Индициум каждую неделю для детального разбора еженедельных событий. Она скрупулезна, но я сомневаюсь, что кто-то захочет купить ее записи.

– Кто-то точно захочет. Это же книга!

– Крадунья, ценность книг основывается на том, что внутри.

– Я знаю. Страницы.

– Я имею в виду то, что на страницах.

– Чернила?

– Речь о том, что написано чернилами.

Она почесала в затылке.

– Вам правда стоило прислушаться к тому, что говорили учителя письма в Азире.

– Значит… это нельзя обменять на еду?

Желудок заурчал, привлекая еще больше спренов голода.

– Вряд ли.

Дурацкая книга – и люди дурацкие. Она недовольно заворчала и бросила блокнот через плечо.

К несчастью, он попал в женщину, несущую корзину с пряжей. Она взвизгнула.

– Ты! – раздался чей-то голос.

Крадунья поморщилась. Человек в форме стражника указывал на нее сквозь толпу.

– Ты только что напала на эту женщину? – крикнул ей стражник.

– Едва ли! – крикнула в ответ Крадунья.

Стражник решительным шагом направился в ее сторону.

– Бежим? – спросил Виндль.

– Бежим.

Она нырнула в переулок, вызвав новые крики стражника, который ринулся следом.

Примерно через полчаса Крадунья лежала на крыше лачуги – куске натянутого брезента, – пыхтя от долгого бега. Стражник оказался настойчивым!

Она лениво покачивалась на брезенте – через застроенный лачугами переулок дул ветер. Внизу какая-то семья рассказывала о чуде, когда в трущобы вдруг свалили телегу зерна. Мать, трое сыновей и отец – все вместе.

«Я буду помнить о тех, кого забыли». Она принесла такой обет, когда спасла Гоксу жизнь. Правильные Слова, важные Слова. Но что они означали? А как же мать самой Крадуньи? Никто ее не помнил.

Людей, которых забыли, слишком много. Чересчур много, чтобы одна девочка могла их всех запомнить.

– Крадунья? – спросил Виндль. Он соорудил небольшую башню из лоз и листьев, которые развевались на ветру. – Почему вы никогда не бывали на Решийских островах? Вы ведь оттуда родом, верно?

– Так сказала мать.

– Так почему бы не отправиться туда и не посмотреть? Вас послушать, так вы половину Рошара обошли. Но на своей предполагаемой родине не бывали.

Она пожала плечами, глядя в вечернее небо и чувствуя ветер. Он пах свежестью, тогда как внизу, на улицах-щелях, воняло. Город еще не созрел, но уже наполнился застарелыми запахами, как будто здесь держали взаперти животных.

– Знаешь, почему нам пришлось покинуть Азир? – тихо сказала Крадунья.

– Чтобы преследовать того неболома, которого вы называете Мраком.

– Нет. Не в этом дело.

– Ну да, конечно.

– Мы ушли, потому что люди начали узнавать, кто я такая. Если слишком долго оставаться на месте, люди начинают тебя замечать. Лавочники запоминают твое имя. Улыбаются, когда ты входишь, и уже знают, что тебе нужно, потому что помнят твои предпочтения.

– И это плохо?

Она кивнула, все еще глядя в небо.

– Хуже, когда думают, что они твои друзья. Гокс, визири. Они строят предположения. Думают, что знают тебя, а потом начинают чего-то от тебя ожидать. Тогда ты должен стать тем, кем все тебя считают, а не тем, кто ты на самом деле.

– И что же вы за человек на самом деле, госпожа?

В этом и заключается проблема, верно? Когда-то она это знала, не так ли? Или просто была достаточно юной, чтобы не тревожиться из-за таких вещей?

Как люди узнавали подобное о себе?

Ветерок покачивал «насест», и Крадунья свернулась клубочком, вспоминая руки матери, ее запах, нежный голос. Но муки урчащего желудка прервали ее, потребности настоящего задушили желания прошлого. Она вздохнула и встала на брезенте.

– Пойдем, – сказала она, – поищем беспризорников.

– Шмобедами угощает, ага, – сказала девочка.

Она была грязная – руки, наверное, не мыла с тех самых пор, как стала достаточно взрослой, чтобы ковырять в носу. У нее не хватало многих зубов. Слишком многих для ее возраста.

– Кусьные шмобеды у мамашки этой.

– Только малышня у ней шмобедает?

– Ага, малышня. – Девочка кивнула Крадунье. – Но могет и по шее. Она прям каменюка, а глазищи – что кинжалы. Малышню не любит, но шмобедами кормит. И чего у ней в башке-то…

– Может, на чужаков пашет? – предположила Крадунья. – Кормит шмобедами малышню, а ей потом светляшек дают?

– Может, – согласилась девочка. – Может, и так. Но в башке у ней что-то поломатое. Да, точно – хрясь, и всё.

– Спасибо, – сказала Крадунья. – Держи.

Она, как и обещала, отдала девочке свой платок. В обмен на информацию.

Девочка обернула его вокруг головы и улыбнулась щербатым ртом. Народ в Ташикке любил торговать информацией. Это было в их духе.

Чумазая беспризорница приостановилась.

– Тот швет сверху, шмобед небесный. Столько воплей было. Это же ты, чушачка, да?

– Я.

Девочка повернулась, чтобы уйти, но потом передумала и положила руку на плечо Крадунье.

– Ты. Чушачка?

– Ага.

– Слушаешь меня?

– Слушаю.

– Люди нынче разучились слушать.

Она опять улыбнулась Крадунье и наконец поспешила прочь.

Крадунья устроилась на корточках в переулке напротив общественной кухни – обширной полости в стене с высеченными до самого верха большими дымоходами. Там сжигали шелуху камнепочек с ферм, и любой желающий мог прийти и приготовить еду в печах, расположенных в центре помещения. В собственных жилищах нельзя было разводить огонь. Судя по тому, что Крадунья слышала, на заре жизни города случился страшный пожар, который поубивал в трущобах прорву народа.

В переулках нигде не вился дымок, лишь изредка блестели заряженные сферы. Продолжался предполагаемый Плач, и большинство сфер иссякли. Только у тех, кто по счастливой случайности выставил сферы наружу во время неожиданной бури несколько дней назад, еще оставался свет.

– Госпожа, – сказал Виндль, – это был самый странный разговор, который я когда-либо слышал, а ведь однажды я вырастил целый сад для спренов проницательности.

– Да нормально все прошло. Она просто девчонка с улицы.

– Но то, как вы говорили!

– А как я говорила?

– Со всеми этими странными словами и терминами. Откуда вы знали, что надо сказать?

– Просто мне казалось, что так будет правильно, – ответила Крадунья. – Слова есть слова. Во всяком случае, она сказала, что мы можем получить еду в приюте «Свет Таши». То же самое, что нам уже говорили до нее.

– Почему же мы не отправились туда?

– Никто не любит женщину, которая им управляет. Они ей не доверяют, говорят, что она ледащая и злая. Дескать, раздает еду только потому, что хочет хорошо выглядеть в глазах чиновников, которые следят за этим местом.

– Если выражаться вам под стать, госпожа, еда есть еда.

– Да, – сказала Крадунья. – Просто… почему так тяжело принять обед, который кто-то тебе дает?

– Уверен, вы переживете это унижение, госпожа.

К сожалению, он был прав. Она слишком проголодалась, чтобы произвести хоть немного крути, и потому выглядела обычной малолеткой-попрошайкой. Но все-таки Крадунья не двинулась с места.

«Люди нынче разучились слушать». Неужели Крадунья и впрямь слушала? Обычно она так и делала, верно? И вообще, с чего вдруг маленькая беспризорница этим озаботилась?

Засунув руки в карманы, Крадунья поднялась и пошла по людной улице, уворачиваясь от тех, кто пытался ее ненароком шлепнуть или ударить. У местных был странный обычай: они хранили сферы нанизанными на длинные нити, даже те, которые клали в мешочки. У всех денег, какие ей случалось видеть, имелись отверстия в стекле, как раз для этого дела. Интересно, а если надо было отсчитать точную сдачу? Они что же, снимали с нити всю ледащую кучу, а потом опять нанизывали?

По крайней мере, они использовали сферы. Люди, живущие дальше к западу, предпочитали осколки самосветов, иногда вставленные в куски стекла, иногда нет. Ох уж эти ледащие штучки – потерять их было проще простого.

Люди так злились, когда она теряла сферы. Они странно относились к деньгам. Слишком переживали из-за того, что нельзя съесть, – хотя, думала Крадунья, наверно, потому сферами и пользуются вместо чего-то рационального, например мешков с едой. Если и впрямь обменивать что попало на еду, народ быстро съест все деньги, и что тогда случится с обществом?

Приют «Свет Таши» был высечен в скале в углу, образованном соединением двух улиц. Главный фасад здания, выкрашенный в ярко-оранжевый цвет, выходил на широкую улицу иммигрантского квартала. Другая сторона выходила на необычно просторный переулок, в котором было несколько рядов сидений, образующих полукруг, как в театре, – хотя посередине все разломали, чтобы сделать проход. Переулок тянулся вдаль, но не выглядел таким убогим, как другие. В некоторых лачугах даже имелись двери, а донесшееся откуда-то эхо чьей-то отрыжки прозвучало почти изысканно.

Беспризорники советовали не приближаться со стороны улицы, которая предназначалась для официальных лиц и настоящих людей. Попрошайки должны были подходить со стороны переулка, поэтому Крадунья миновала каменные скамьи маленького амфитеатра, где сидели несколько стариков в шиквах, и постучалась. Над дверью приюта виднелась резьба, выкрашенная в золотой и красный цвета, но Крадунья не могла прочитать буквы.

Какой-то юноша распахнул дверь. У него было плоское, широкое лицо – подобное Крадунья привыкла видеть у людей, родившихся не совсем такими, как остальные. Он окинул ее взглядом, затем указал на скамейки.

– Сядь там. Еда будет позже.

– Насколько позже? – спросила Крадунья, уперев руки в бока.

– А что такое? На свиданку спешишь? – спросил молодой человек и с ухмылкой повторил: – Сядь там. Еда будет позже.

Она вздохнула, но уселась рядом с беседующими стариками. У нее сложилось впечатление, что это люди из дальних трущоб – они пришли сюда, к просторному кругу, высеченному в устье переулка, где были ступеньки, на которых можно сидеть, и дул легкий ветерок.

Солнце клонилось к закату, и улицы-щели все глубже и глубже погружались в тень. Вряд ли найдется достаточно сфер, чтобы озарить ночь; люди, вероятно, лягут спать раньше, чем обычно во время Плача. Крадунья съежилась на сиденье, Виндль скорчился рядом с ней. Она таращилась на дурацкую дверь в дурацкий приют, и дурацкий желудок урчал.

– Что случилось с тем молодым человеком, который открыл дверь?

– Не знаю, – ответила Крадунья. – Некоторые люди рождаются такими.

Она ждала на ступеньках, слушая, как болтают и хихикают мужчины-ташикки из трущоб. Наконец в устье переулка показалась фигура, – похоже, это была женщина, закутанная в темную ткань, а не в настоящую шикву. Может, это была чужестранка, пытающаяся сойти за местную и скрыть, кто она такая.

Женщина громко всхлипнула, держа за руку достаточно взрослого ребенка – лет десяти-одиннадцати. Она подвела его к порогу приюта и крепко обняла.

Мальчик смотрел прямо перед собой, ничего не видя и пуская слюни. На голове у него был шрам, почти заживший, но все еще ярко-красный.

Женщина потупилась, потом ссутулилась и тихонько удалилась, оставив мальчика одного. Он просто сидел и смотрел перед собой. Не ребенок в корзинке, нет – такое бывало лишь в детских сказках. Вот что на самом деле происходило в детских домах, по опыту Крадуньи. Люди оставляли детей, которые были слишком большими, чтобы заботиться о них, но не могли позаботиться о себе сами или внести вклад в семью.

– Она… просто бросила этого мальчика? – в ужасе спросил Виндль.

– У нее, наверное, есть и другие дети, – тихо сказала Крадунья, – которых едва удается прокормить. Она больше не может тратить все свое время на то, чтобы присматривать за таким, как он.

Сердце Крадуньи сжалось в груди, и она захотела отвести взгляд, но не смогла.

Вместо этого она встала и подошла к мальчику. У богатых людей вроде визирей в Азире был странный взгляд на сиротские приюты. Они представляли себе их полными праведных маленьких детишек, отважных и добросердечных, жаждущих заняться каким-нибудь трудом и попасть в семью.

Однако, по опыту Крадуньи, в детских домах было гораздо больше таких, как этот мальчик. Детей, о которых трудно заботиться. Детей, которые требовали постоянного присмотра или у которых были проблемы с головой. Или тех, кто способен на насилие.

Она ненавидела эту романтическую фантазию богачей о том, каким должен быть сиротский приют. Идеальным, полным сладких улыбок и счастливого пения. Не полным разочарований, боли и смятения.

Крадунья села рядом с мальчиком. Она была меньше его ростом.

– Привет, – сказала она.

Он посмотрел на нее остекленевшими глазами. Теперь она могла лучше рассмотреть его рану. Волосы на той стороне головы еще не отросли.

– Все будет хорошо, – сказала она, беря его за руку.

Он не ответил.

Через некоторое время дверь в приют открылась, и на пороге показалась женщина, сухая, будто палка. В прямом смысле слова. Она выглядела как плод союза метлы и особенно решительного комка мха. Ее кожа обвисла на костях, словно у какой-нибудь тварюшки, которую поймаешь в трущобе и сразу топором – хрясь! А пальцы были тонкими, как веточки, – наверное, решила Крадунья, она их приклеила, когда настоящие отвалились.

Женщина уперла руки в бока – удивительно, но она не сломала при этом ни одной кости – и оглядела их обоих.

– Идиотизм и оппортунизм, – сказала она.

– Эй! – воскликнула Крадунья, вскакивая. – Он вовсе не идиот. Он просто ранен.

– Я описывала тебя, дитя, – сказала женщина и опустилась на колени рядом с мальчиком с разбитой головой. Она прищелкнула языком. – Бесполезно, бесполезно, – пробормотала она. – Я вижу твой обман насквозь. Ты здесь долго не протянешь. Сама убедишься. – Она махнула рукой назад, и молодой человек, которого Крадунья видела раньше, вышел и взял раненого мальчика за руку, увел его в приют.

Крадунья попыталась последовать за ней, но женщина с руками-веточками преградила ей путь.

– Ты можешь поесть три раза, – сказала она. – Сама выбирай, когда тебе это понадобится, но после трех – все, конец. Считай, тебе повезло, что я готова хоть что-то дать такой, как ты.

– Это как понимать? – возмутилась Крадунья.

– Вот так: если не хочешь, чтобы на твоем корабле завелись крысы, не надо их прикармливать. – Женщина покачала головой и потянулась, чтобы закрыть дверь.

– Подождите! – сказала Крадунья. – Мне нужно где-нибудь поспать.

– Значит, ты пришла по адресу.

– Неужели?

– Да, эти скамейки обычно пустеют с наступлением темноты.

– Каменные скамьи? – сказала Крадунья. – Хотите, чтобы я спала на каменных скамьях?

– О, не скули. И к тому же погода хорошая.

Женщина закрыла дверь.

Крадунья вздохнула, глядя на Виндля. Через мгновение молодой человек открыл дверь и бросил ей что-то – большой запеченный клемовый рулет, толстый и зернистый, с начинкой из пряной пасты.

– А блинчиков у тебя, наверное, нет? – спросила Крадунья. – Я планирую съесть…

Он захлопнул дверь. Крадунья вздохнула, уселась на каменную скамью рядом со стариками и принялась жадно поглощать рулет. Он был не особенно вкусным, но теплым и сытным.

– Шквальная ведьма, – пробормотала она.

– Не суди ее слишком строго, дитя, – сказал старик, сидевший на скамье. Он был одет в черную шикву, но откинул ту часть, которая закрывала лицо, обнажив седые усы и брови. У него была темно-коричневая кожа и широкая улыбка. – Трудно быть тем, кто решает проблемы всех остальных.

– Нельзя быть такой злюкой.

– Когда она ведет себя по-другому, дети собираются здесь, выпрашивая подачки.

– Ну и что? Разве не в этом смысл сиротского приюта? – Крадунья жевала рулет. – Спать на каменных скамьях? Вот пойду и украду ее подушку.

– Я думаю, она готова иметь дело с дерзкими ворами-сорванцами.

– Она никогда раньше не имела дело со мной. Я крутая. – Она посмотрела на остатки еды.

Конечно, если она использует свою круть, то вновь окажется голодной.

Мужчина рассмеялся.

– Ее прозвище – Коряга, потому что таких людей никакая буря не унесет. Не думаю, что ты возьмешь над ней верх, малышка. – Он подался вперед. – Но у меня есть информация, если ты заинтересована в обмене.

Ташикки и их секреты. Крадунья закатила глаза.

– Мне больше нечем меняться.

– Тогда обменяйся со мной своим временем. Я расскажу, как подобраться к Коряге с правильной стороны. Может быть, заработаешь себе кровать. А ты, в свою очередь, ответь на мой вопрос. Договорились?

Подняв бровь, она посмотрела на него:

– Лады. Как скажешь.

– Вот мой секрет. У Коряги есть одно… увлечение. Она занимается обменом сфер. Меняльным ремеслом, так сказать. Найди того, кто захочет с ней торговать, и она тебя щедро вознаградит.

– Обмен сфер? – повторила Крадунья. – Деньги на деньги? Какой в этом смысл?

Он пожал плечами:

– Она прилагает немало усилий, чтобы это занятие скрыть. Значит, дело важное.

– Какой дурацкий секрет, – сказала Крадунья. Она сунула в рот последний кусочек клемового рулета, и остаток рассыпался, превратившись в кашу.

– Но ты ведь ответишь на мой вопрос?

– Зависит от того, насколько он унылый.

– На какую часть тела ты самой себе кажешься похожей? – спросил он. – Ты рука, постоянно занятая трудом? Разум, дающий наставления? Или, может быть, ты… нога? Та, которая принимает на себя общую тяжесть, но на нее редко обращают внимание?

– Ну вот. Унылый вопрос.

– Нет-нет. Это очень важно. Каждый человек – лишь часть чего-то большего, некоего грандиозного организма, а взятый целиком город равнозначен ему. Видишь ли, такова моя философия.

Крадунья посмотрела на него. Отлично. Злая палка управляет сиротским приютом; придурковатый старик сидит снаружи. Она отряхнула руки:

– Если меня с чем-то и можно сравнить, то только с носом. Потому что я набита всякой странной дрянью, и никогда не знаешь, что выпадет наружу.

– Ух ты… как интересно.

– Ответ не обязан быть полезным.

– Зато он честный, а это краеугольный камень хорошей философии.

– Ну да. Точно. – Крадунья спрыгнула с каменных ступенек. – Как бы ни было весело болтать с тобой о всякой ерунде, мне нужно в одно важное место.

– Правда? – спросил Виндль, поднимаясь со скамьи, где он свернулся рядом с ней.

– Ага, – сказала Крадунья. – У меня свиданка.

Крадунья боялась опоздать. Со временем у нее всегда были сложные отношения.

Самое важное, конечно, она помнила. Солнце встает, солнце садится. Что-то в этом роде. Но прочие единицы измерения… ну, Крадунья никогда не считала их важными. Однако другие люди считали, и потому она спешила по улице-щели.

– Собираетесь найти сферы для той женщины из приюта? – спросил Виндль, мчавшийся рядом с ней по земле, лавируя между ногами людей. – Подобраться к ней с правильной стороны?

– Конечно нет, – сказала Крадунья, шмыгая носом. – Это обман.

– Что?

– Конечно, обман. Она наверняка отмывает сферы для преступников: принимает одни как «пожертвования», а потом отдает другие. Люди хорошо заплатят за то, чтобы очистить свои сферы, особенно в таких местах, как это, где ледащие писцы постоянно заглядывают через плечо. Конечно, это может быть какая-то другая афера. Она может делать так, что людей мучают угрызения совести, от которых они отдают ей заряженные сферы, а она им – тусклые в обмен. Ей сочувствуют из-за болтовни о бедных детках. А потом она обменивает заряженные сферы у менял, получая небольшую прибыль.

– Какая поразительная бессовестность, госпожа!

Крадунья пожала плечами:

– Что еще делать с сиротами? Должен от них быть хоть какой-то толк, верно?

– Но извлекать выгоду из человеческих эмоций?..

– Жалость может быть мощным инструментом. Достаточно лишь заставить кого-то испытывать нужные чувства – и все, у тебя есть власть над ним.

– Э-э… наверное.

– Надо убедиться, что со мной такого никогда не произойдет, – сказала Крадунья. – Это единственный способ остаться сильной.

Она нашла дорогу обратно к месту, где впервые увидела улицы-щели, и там стала рыскать вокруг, пока не отыскала наклонный въезд в город – длинный и пологий, чтобы по нему в случае необходимости можно было пригнать фургоны.

Она немного пробралась по нему вверх, чтобы осторожно взглянуть на сторожевой пост. Там по-прежнему была очередь, ставшая еще длиннее, чем при Крадунье. Многие люди разбивали лагерь на камнях. Некоторые предприимчивые торговцы продавали им еду, чистую воду и даже палатки.

«Удачи», – подумала Крадунья. Большинство бедолаг в очереди выглядели так, будто у них не было ничего, кроме собственной шкуры; возможно, к ней прилагались одна-две экзотические болезни. Крадунья отступила. Маловато крути, чтобы рисковать еще раз столкнуться со стражниками. Вместо этого она устроилась в небольшой расщелине в скале у подножия въезда, откуда наблюдала за проходящим мимо торговцем одеялами. Он ехал на странной маленькой лошадке – лохматой, белой, с рогами на голове. Она была похожа на тех ужасно невкусных животных с запада.

– Госпожа, – сказал Виндль с каменной стены, где пристроился на уровне ее головы, – я мало что знаю о людях, но кое-что знаю о растениях. Вы удивительно похожи. Вам нужны свет, вода и питание. И у растений есть корни. Чтобы держаться за землю во время бурь. В противном случае их сдувает.

– Иногда приятно, когда тебя сдувает.

– А если придет Великая буря?

Взгляд Крадуньи устремился на запад. Навстречу… тому, что там собиралось. «Буря, которая дует не в ту сторону, – говорили визири. – Это невероятно. Какую игру затеяли алети?»

Через несколько минут капитан стражи спустилась по пандусу. Женщина едва волочила ноги, и как только она скрылась из виду сторожевого поста, ее плечи поникли. Похоже, день выдался тяжелым. Интересно почему?

Крадунья съежилась, но женщина даже не взглянула на нее. Как только капитанша прошла мимо, Крадунья поднялась на ноги и поспешила за ней.

Выследить кого-то в этом городе оказалось несложно. Здесь было не так много укромных уголков или ответвляющихся тропинок. Как и предполагала Крадунья, с наступлением темноты улицы пустели. Может быть, когда первая луна поднимется достаточно высоко, станет оживленнее, но сейчас света не хватало.

– Госпожа, – сказал Виндль. – Что мы делаем?

– Я просто хочу увидеть, где живет эта женщина.

– Но почему?

Неудивительно, что капитанша обитала не слишком далеко от сторожевого поста. Несколько перекрестков по направлению к центру – достаточно далеко, чтобы находиться за пределами иммигрантского квартала, но достаточно близко, чтобы жилище стоило дешевле из-за связи с ним. В каменной стене вырезали множество комнат, и каждой соответствовало отдельное окно. Многоквартирный «дом». Да уж, странно он выглядел – как отвесная скала, испещренная кучей ставен.

Капитанша вошла, но Крадунья не последовала за ней. Вместо этого она вытянула шею, разглядывая фасад. В конце концов окно наверху засияло от сфер, и капитанша распахнула ставни, чтобы впустить немного свежего воздуха.

– Хм, – сказала Крадунья, щурясь в темноте. – Давай поднимемся по этой стене, Приносящий пустоту.

– Госпожа, вы можете называть меня по имени.

– Я могу называть тебя по-всякому, – парировала Крадунья. – Радуйся, что у меня не слишком богатое воображение. Пойдем.

Виндль вздохнул, но все же принялся виться по стене дома капитанши. Крадунья поднималась, используя его лозы как опоры для ног и рук. Она миновала несколько окон, но лишь некоторые оказались освещены. Между двумя окнами на той же стороне услужливо свисала бельевая веревка, и Крадунья схватила шикву. Очень мило с их стороны оставить вещь снаружи, достаточно высоко, чтобы только она могла до нее добраться.

Она не остановилась у окна капитанши, что, похоже, удивило Виндля. Она поднялась на самый верх и в конце концов выбралась на поле треба – растения, у которого гроздья зерен прятались в жестких стручках на лозах. Здешние фермеры выращивали треб в маленьких щелях в камне, чуть меньше фута шириной. Лозы собирались там в пучки и обрастали стручками, которые застревали, и их не уносило бурей.

Фермеры на сегодня закончили трудиться, оставив кучи сорняков, чтобы их смело во время следующей бури, когда бы она ни пришла. Крадунья устроилась на краю траншеи, глядя на город. Он был усеян огоньками сфер. Их оказалось не так уж много, но больше, чем она ожидала. От этого улицы-щели светились, как будто были трещинами в чем-то с ярким центром. Как тут все выглядит, когда у людей больше заряженных сфер? Она представила себе яркие столбы света, поднимающиеся из дыр.

Внизу капитанша закрыла окно и, по-видимому, спрятала сферы. Крадунья зевнула.

– Тебе ведь не нужен сон, Приносящий пустоту?

– Не нужен.

– Тогда не спускай глаз с этого здания. Разбуди меня, когда кто-нибудь войдет или когда выйдет капитанша.

– Не могли бы вы хотя бы объяснить мне, почему мы шпионим за капитаном городской стражи?

– А что еще нам делать?

– Что угодно.

– Скучно, – сказала Крадунья и снова зевнула. – Разбуди меня, ладно?

Он что-то сказал – скорее всего, пожаловался, – но она уже засыпала.

Казалось, прошло всего несколько мгновений, прежде чем он разбудил ее.

– Госпожа? Госпожа, я восхищаюсь вашей изобретательностью и вашей глупостью одновременно.

Она зевнула, повозилась на одеяле из украденной шиквы и отмахнулась от спренов жизни, которые парили вокруг. К счастью, ей ничего не приснилось. Она ненавидела сны. Они либо показывали жизнь, которую она не могла иметь, либо жизнь, которая пугала ее. Что хорошего в том и другом?

– Госпожа? – спросил Виндль.

Крадунья пошевелилась и села. Она не осознавала, что выбрала место, окруженное и заросшее лозами, и они застряли в ее одежде. Кстати, а что она вообще здесь делает? Крадунья провела рукой по волосам, спутанным и торчащим во все стороны.

Солнце уже выглядывало из-за горизонта, и фермеры снова принялись за работу. На самом деле теперь, когда она выбралась из гнезда лоз, некоторые повернулись и посмотрели на нее с недоумением. Вероятно, не так уж часто им случалось обнаружить маленькую девочку-реши спящей на поле. Она улыбнулась и помахала им.

– Госпожа, – сказал Виндль. – Вы просили предупредить, если кто-то войдет туда.

Точно. Она вздрогнула, вспомнив, чем занята, и туман покинул ее разум.

– И что же? – настойчиво спросила она.

– Мрак собственной персоной – человек, который едва не убил вас во дворце, – только что проник в здание под нами.

Мрак собственной персоной… Крадунья почувствовала укол тревоги и ухватилась за край обрыва, едва осмеливаясь выглянуть наружу. Она гадала, появится ли он.

– И все-таки вы пришли в этот город, преследуя его, – заметил Виндль.

– Чистое совпадение, – пробормотала она.

– Нет, это не так. Вы продемонстрировали свои способности капитану стражи, зная, что она напишет отчет о том, что видела. И вы знали, что это привлечет внимание Мрака.

– Я не могу обыскать весь город в поисках одного человека, мне нужен был способ выманить его ко мне. Но я не ожидала, что он так быстро найдет это место. Должно быть, какой-нибудь писец следит за отчетами.

– Но почему? – жалобно спросил Виндль. – Почему вы его ищете? Он опасен.

– Очевидно.

– О, госпожа. Это безумие. Он…

– Он убивает людей, – тихо сказала она. – Визири выследили его. Он убивает людей, которые, кажется, не связаны между собой. Визири в замешательстве, а я нет. – Она перевела дух. – Он охотится за кем-то в этом городе, Виндль. За кем-то, наделенным силой… как я.

Виндль замолчал, а потом медленно, понимающе выдохнул:

– А-а-а…

– Давай спустимся к ее окну, – сказала Крадунья, не обращая внимания на фермеров и перебираясь через край утеса.

В городе, который неторопливо просыпался, было еще темно. Крадунью никто не должен был заметить до того, как все завертится.

Спрен услужливо вырос перед ней, давая возможность за что-то уцепиться. Она не совсем понимала, что движет ею. Может быть, искушение найти кого-то еще, похожего – кого-то, кто мог бы объяснить, кто она такая и почему ее жизнь нынче не имеет смысла. Или, возможно, ей не нравилась мысль о том, что Мрак преследует кого-то невинного. Кого-то, кто, как и она, не сделал ничего плохого – ну, ничего всерьез плохого, – за исключением того, что обладал способностями, которыми, по мнению Мрака, не должен был обладать.

Она прижалась ухом к ставням капитанской комнаты и отчетливо услышала голос.

– Молодая девушка, – сказал Мрак. – Гердазийка или реши.

– Да, сэр, – ответила капитанша. – Вы не возражаете? Могу я еще раз взглянуть на ваши бумаги?

– Вы убедитесь, что они в порядке.

– Просто… «специальный агент великого князя»? Я никогда раньше не слышала о таком звании.

– Это древнее, редко используемое назначение, – сказал Мрак. – Объясните, что именно сделал этот ребенок.

– Я…

– Объясните еще раз. Мне.

– Ну, она устроила настоящий разгром, сэр. Проскользнула на наш пост, все там перевернула, украла немного еды. Самым большим преступлением было то, что она сбросила зерно в город. Я уверена, она сделала это нарочно; торговец уже подал в суд на городскую стражу за умышленное пренебрежение обязанностями.

– Шансов у него мало, – сказал Мрак. – Поскольку он еще не получил разрешения на въезд в город, он не подпадал под вашу юрисдикцию. Если на то пошло, ему надо подавать в суд на дорожную стражу и классифицировать случившееся как бандитизм.

– Именно это я ему и сказала!

– Вас нельзя винить, капитан. Вы столкнулись с силой, которую не можете понять и которую я не имею права объяснить. Однако мне нужны подробности как доказательство. Она светилась?

– Я… ну…

– Она светилась, капитан?

– Да. Клянусь, я в здравом уме. Мне не мерещилось, сэр. Она вся светилась. И зерно тоже слабо светилось.

– И она была скользкой на ощупь?

– Хуже, чем намасленная, сэр. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Как и ожидалось. Вот, подпишите это.

Изнутри донеслись шаркающие звуки. Крадунья прижалась ухом к стене, сердце бешено колотилось. У Мрака осколочный клинок. Если заподозрит, что она здесь, то проткнет стену и разрубит ее пополам.

– Сэр? – спросила капитанша. – Не могли бы вы объяснить мне, что происходит? Я чувствую себя потерянной, как солдат на поле боя, который не может вспомнить, какое знамя принадлежит его стороне.

– Ваша осведомленность несущественна.

– Гм… Да, сэр.

– Разыщите ребенка. Пусть другие займутся тем же и доложат вашему начальству, если ее обнаружат. Я об этом узнаю.

– Слушаюсь, сэр.

Судя по звуку шагов, Мрак направился к двери. Прежде чем уйти, он кое-что заметил:

– Заряженные сферы, капитан? В такие дни вам повезло их иметь.

– Я обменяла их, сэр.

– А тусклые в фонаре на стене?

– Иссякли несколько недель назад, сэр. Я их не заменила. Это… имеет отношение к делу, сэр?

– Нет. Помните ваши приказы, капитан.

Он попрощался.

Дверь захлопнулась. Крадунья снова вскарабкалась по стене – за ней последовал скулящий Виндль – и спряталась наверху, наблюдая, как Мрак выходит на улицу. Утреннее солнце согревало затылок, и все же ее бросило в дрожь.

Черная с серебром униформа. Темная кожа, как у макабаки, с бледным пятном на щеке: родимое пятно в форме полумесяца.

Мертвые глаза. Глаза, которым было все равно, смотрят они на человека, чулла или камень. Он сунул бумаги в карман кителя и натянул перчатки с длинными отворотами.

– Значит, мы нашли его, – прошептал Виндль. – И что теперь будет?

– Прямо сейчас? – Крадунья сглотнула ком в горле. – Мы пойдем за ним.

Следить за Мраком было сложнее, чем за капитаншей. Во-первых, уже рассвело. Все еще раннее утро, но достаточно светло, и Крадунья беспокоилась о том, что ее заметят. К счастью, встреча с Мраком полностью выжгла туман сонливости, который окутал ее после пробуждения.

Сперва она старалась держаться на верхушках стен, в садах над городом. Это оказалось непросто. Хотя здесь было несколько мостов, пересекающих улицы-щели, они встречались не так часто, как хотелось бы. Каждый раз, когда Мрак приближался к перекрестку, Крадунья дрожала от страха, опасаясь, что он свернет на тропу, по которой она не сможет идти, не перепрыгнув через огромную пропасть.

В конце концов Крадунья выбрала более опасный путь – спустилась по лестнице и побежала за ним по улице-траншее. К счастью, местные были готовы к толкотне, когда отправлялись по делам. Было не так уж тесно – на многих широких улицах места хватало всем. Но стены усиливали ощущение, что тебя загнали в угол.

У Крадуньи было много опыта в таких делах, и ее слежка оставалась незаметной. Она не обчистила ни одного кармана, несмотря на несколько прекрасных возможностей, – люди практически протягивали ей кошельки, требуя их забрать. Если бы она не следовала за Мраком, то могла бы прихватить парочку в память о старых добрых временах.

Она не использовала круть, которая все равно заканчивалась. Она не ела со вчерашнего вечера, а если силу не использовали, та в конце концов заканчивалась. Это занимало примерно полдня; Крадунья сама не знала почему.

Она петляла между фермерами, идущими на работу; женщинами, несущими воду; детьми, бегущими в школу, где во время урока они сидели рядами и слушали учителя, одновременно выполняя какую-нибудь черную работу – например, шитье, – чтобы заплатить за обучение. Простофили.

Люди расступались перед Мраком, сторонились его, словно парня, чьей заднице так и неймется всем поведать, что он недавно съел. От этой мысли Крадунья ухмыльнулась, взбираясь на груду ящиков вместе с другими беспризорниками. Нет, для чего-то в этом духе Мраку не хватает нормальности. Она с трудом могла себе представить, как он ест, например.

Лавочник прогнал детишек с ящиков, но Крадунья успела как следует разглядеть Мрака и поспешила за ним, Виндль не отставал.

Мрак никогда не останавливался, чтобы обдумать маршрут или посмотреть на товары уличных торговцев. Казалось, он двигался быстрее собственных шагов, перетекая из тени в тень. Она несколько раз чуть не потеряла его из виду, что было странно. Ей всегда удавалось выслеживать людей.

Мрак в конце концов добрался до рынка, где прилавки ломились от фруктов. Похоже, кто-то планировал очень, очень большую драку с едой, но решил ее отменить и неохотно продавал боеприпасы. Крадунья взяла пурпурный фрукт – она не знала его названия, – а лавочник в смущении уставился на Мрака. Все как обычно. Это…

– Эй! – крикнул лавочник. – Эй, стой!

Крадунья развернулась, заложив руку за спину, уронила фрукт и пнула пяткой в толпу. Мило улыбнулась.

Но лавочник не смотрел на нее. Он смотрел на другую нахалку – девушку на пару лет старше Крадуньи, – которая стащила целую корзину фруктов. Девушка бросилась бежать, как только ее заметили, ссутулившись и не выпуская добычи из рук. Она проворно лавировала сквозь толпу.

Крадунья услышала собственный всхлип как будто со стороны.

«Нет. Только не туда. Только не к…»

Мрак выхватил молодую воровку из толпы. Он потек к ней, словно жидкость, затем цапнул за плечо с молниеносностью сработавшей мышеловки. Она боролась, отбиваясь от него, хотя он не двигался и как будто не замечал сопротивления, не пытался его остановить. Продолжая держать девушку, он наклонился и поднял корзину с фруктами, затем понес ее к лавочнику, волоча пленницу за собой.

– Спасибо! – сказал торговец, забирая корзину и оглядывая мундир Мрака. – Эм-м-м, офицер?

– Я специальный уполномоченный оперативник, которому великий князь предоставил свободную юрисдикцию на всей территории королевства, – отчеканил Мрак, вынимая из кармана кителя лист бумаги и показывая его.

Девушка схватила из корзины кусочек фрукта и швырнула в Мрака; снаряд отскочил от его груди с хлюпающим звуком. Он словно не заметил и даже не вздрогнул, когда она укусила его за руку. Просто спрятал документ, который показывал владельцу лавки. Затем посмотрел на нее.

Крадунья знала, каково это – ощутить на себе взгляд холодных, будто стеклянных глаз. Девушка в его руках съежилась, затем, казалось, запаниковала, потянулась к поясу, выдернула нож и замахнулась им. В отчаянии она попыталась порезать плечо Мрака, но тот легко отбил оружие свободной рукой.

Толпа вокруг них почувствовала: что-то не так. Хотя остальной рынок деловито гудел, эта часть притихла. Крадунья отошла к маленькой сломанной тележке – узкой, предназначенной для передвижения по улицам-щелям, – где несколько мальчишек делали ставки на то, сколько времени пройдет, прежде чем Тикка «сбежит на этот раз».

Словно в ответ на это, Мрак призвал осколочный клинок и вонзил его в грудь сопротивляющейся девушки.

Длинный клинок погрузился по самую рукоять. Он резко потянул жертву на себя, и она ахнула, широко раскрыв глаза, – а затем ее глазные яблоки съежились и сгорели, испустив две струйки дыма, устремленные в небо.

Лавочник завопил, прижимая руку к груди. Корзину с фруктами он уронил.

Крадунья крепко зажмурилась. Она услышала, как труп упал на землю и слишком спокойный голос Мрака произнес:

– Отдай этот бланк рыночной страже, которая избавится от тела и примет твои показания. Позволь мне засвидетельствовать время и дату… вот здесь…

Крадунья с усилием открыла глаза. Двое мальчишек рядом с ней в ужасе разинули рты. Один плакал, недоверчиво повизгивая.

Мрак закончил заполнять бланк, затем подтолкнул лавочника, заставляя его засвидетельствовать случившееся подписью, а также вкратце все описать.

Покончив с этим, Мрак кивнул и повернулся, чтобы уйти. Лавочник – фрукты рассыпались у ног, штабель ящиков и корзин возвышался сбоку – уставился на труп, держа в руках бумаги. Потом вокруг него закипели спрены гнева, словно красные лужи на земле.

– Неужели это было необходимо?! – воскликнул он. – Таши… Таши всемогущий!

– Таши не очень заботит то, чем вы здесь занимаетесь, – сказал Мрак, уходя. – На самом деле я бы молился, чтобы он не добрался до вашего города, так как сомневаюсь, что вам понравятся последствия. Что же касается воровки, она бы отделалась тюремным заключением за кражу. Однако за нападение на офицера с холодным оружием полагается смертная казнь.

– Но… Но это же варварство! Разве ты не мог просто… отрубить ей руку или… или… что-то еще?

Мрак остановился, затем оглянулся на съежившегося лавочника.

– Я пробовал такой метод там, где закон допускает выбирать наказание, – сказал Мрак. – Отсечение руки приводит к высокому уровню рецидивизма, так как безрукий вор не способен работать честно и поэтому должен воровать. В таком случае я мог бы усугубить преступность, вместо того чтобы уменьшить ее.

Он склонил голову набок, переводя взгляд с лавочника на труп, словно недоумевая, почему кого-то беспокоит его поступок. Выкинув случившееся из головы, он повернулся и продолжил свой путь.

Крадунья ошеломленно таращилась на упавшую девушку, а потом – не обращая внимания на свидетелей – подбежала к ней. Она схватила труп за плечи и наклонилась, выдыхая круть – свет, который горел внутри ее, – и передавая мертвой.

На мгновение показалось, что все получится. Она что-то увидела, какое-то свечение, по форме напоминающее человека. Оно вибрировало вокруг трупа, подрагивая. А потом оно исчезло, а тело осталось на земле – недвижное, с выгоревшими глазами.

– Нет… – прошептала Крадунья.

– Слишком много времени прошло, госпожа, – тихо сказал Виндль. – Мне очень жаль.

– С Гоксом прошло больше.

– Гокса убили не осколочным клинком, – возразил спрен. – Я… мне кажется, люди чаще всего умирают не мгновенно. Ох, память моя. Слишком много дыр, госпожа. Но я точно знаю, что с осколочным клинком все иначе. Может, если бы вы добрались до нее сразу же… Да, тогда у вас бы получилось. А так прошло слишком много времени. И у вас в любом случае недостаточно сил.

Крадунья опустилась на мостовую, опустошенная. Труп даже не истек кровью.

– Она и впрямь попыталась ударить его ножом, – тихонько заметил Виндль.

– Она была в ужасе! Она увидела его глаза и запаниковала.

Крадунья стиснула зубы, затем зарычала и поднялась на ноги. Она подбежала к лавочнику, который отскочил назад, когда она схватила два плода с прилавка и, посмотрев торговцу в глаза, откусила большой, сочный кусок и прожевала.

Затем она погналась за Мраком.

– Госпожа… – позвал Виндль.

Она не обратила на него внимания. Она последовала за бессердечным созданием, убийцей. Ей удалось найти его снова – теперь он оставлял за собой еще более заметный след из потревоженных людей. Она заметила его, когда он ушел с рынка: поднялся по ступенькам, а затем прошел под большой аркой.

Крадунья осторожно последовала за ним, и ей открылась странная часть города. Здесь в камне высекли большую полость конической формы, довольно глубокую и заполненную водой.

Это была очень-очень большая цистерна. Цистерна размером с несколько домов, предназначенная для сбора дождевой воды во время Великих бурь.

– А-а, – протянул Виндль. – Да, она отделена от остального города приподнятым краем. Дождевая вода на улицах будет течь наружу, а не в эту цистерну, и ее содержимое останется чистым. На самом деле, похоже, большинство улиц идут под наклоном, чтобы выкачивать воду наружу. Но куда она уходит потом?

Да какая разница. Крадунья осмотрела цистерну, через которую перекинули аккуратный мост. Эта штука была такой громадной, что без моста ее не пересечь, и с него же люди спускали ведра на веревках в воду.

Мрак по мосту не пошел; на краю цистерны имелся выступ, и на нем было меньше людей. Он, несомненно, выбрал маршрут, который подразумевал меньше толкотни.

Крадунья медлила возле арки, борясь с отчаянием и бессилием. Сама того не желая, она перекрыла движение и заработала несколько ругательств в свой адрес.

Воровку звали Тикка.

«Я буду помнить тебя, Тикка. Потому что мало кто другой тебя запомнит».

Внизу поверхность бассейна-цистерны колыхалась оттого, что множество людей черпали из него воду. Если Крадунья последует за Мраком по краю, то окажется на открытом месте и между ними никого не будет.

Ну, он не слишком часто оглядывался. Она лишь должна рискнуть.

Крадунья сделала шаг вперед.

– Не надо! – призвал Виндль. – Госпожа, оставайтесь в укрытии. У него есть глаза, которых вы не видите.

Ладно. Она влилась в поток людей, спускавшихся по лестнице. Это был самый короткий путь, но на мосту оказалось много людей. В суматохе, из-за своей малорослости, Крадунья потеряла Мрака из виду.

Холодный пот выступил на затылке. Если она не видела его, то была уверена – иррационально, – что он сейчас наблюдает за ней. Она снова и снова вспоминала, как он схватил воровку на рынке, вспоминала сверхъестественную легкость движений. Да, он знал кое-что о таких людях, как Крадунья. Его слова о ее способностях доказывали, что он с ними хорошо знаком.

Крадунья пустила в ход круть. Она не сделала тело скользким, но позволила свету наполнить себя, подбодрить. Иногда сила казалась живой. Сутью, спреном рвения. Сила подталкивала Крадунью вперед, пока та лавировала и протискивалась сквозь толпу людей на мосту.

Она добралась до противоположного конца моста и не увидела никаких признаков Мрака на краю цистерны. Шквал! Она вышла через противоположную арку, проскользнула обратно в город и оказалась на большом перекрестке.

Завернутые в шиквы местные жители шли мимо, время от времени попадались азирцы в красочных узорчатых нарядах. Эта часть города определенно была состоятельнее. Свет восходящего солнца озарял раскрашенные стены: величественная фреска изображала Таши и Девятерых, связывающих мир. Некоторых прохожих сопровождали рабы-паршуны с мраморной черно-красной кожей. Здесь их было не так много, как в Азире. Может быть, она просто не побывала в достаточно богатых районах города.

Перед многими зданиями росли невысокие деревья или декоративные кустарники. Это были специально выведенные и выращенные ленивые растения, которые не втягивали листья, несмотря на близость толпы.

«Читай эти толпы… – подумала Крадунья. – Читай людей. Кто из них ведет себя странно?»

Она пробралась через перекресток, интуитивно выбирая путь. Что-то померещилось ей в том, как люди стояли, куда смотрели. Вот по толпе прошла рябь. Волны, словно от проплывающей рыбы, – неторопливые, но нарушающие гладь воды.

Она завернула за угол и мельком увидела Мрака, который поднимался по лестнице возле высаженных рядком маленьких деревьев. Он вошел в здание и закрыл за собой дверь.

Крадунья осторожно приблизилась к дому, куда вошел Мрак; лицо коснулось листвы, и та попряталась. Деревья были ленивыми, но не настолько тупыми, чтобы не пошевелиться, если к ним кто-то притронется.

– А что за «глаза» у него, по твоим словам, есть? – спросила она, когда Виндль вырос рядом. – Те, которых я не вижу.

– У него должен быть спрен, – сказал Виндль. – Вроде меня. Скорее всего, он невидим для вас и для кого-то еще, кроме него. На этой стороне с большинством спренов так, я думаю. Я не помню всех правил.

– Иногда ты невероятно тупой, Приносящий пустоту.

Он вздохнул.

– Не волнуйся, – прибавила Крадунья. – Большую часть времени я тоже тупая.

Она почесала в затылке. Ступеньки уперлись в дверь. Осмелится ли она открыть ее и проскользнуть внутрь? Если она хочет узнать что-нибудь о Мраке и о том, что ему понадобилось в городе, придется сделать больше, чем просто выяснить, где он живет.

– Госпожа, – сказал Виндль, – может быть, я и тупой, но могу с уверенностью сказать, что вы не ровня этому существу. Есть много слов, которые вы не произнесли.

– Конечно, я не произносила таких слов, – сказала Крадунья. – Ты что, никогда меня не слушаешь? Я милая и невинная маленькая девочка. Я не собираюсь говорить про всякие хреновины, фиговины и прочую вульгарщину.

Виндль вздохнул:

– Речь не об этих словах, госпожа, я…

– О, тише, – перебила Крадунья и присела на корточки возле деревьев, окаймлявших фасад здания. – Мы должны попасть туда и посмотреть, что он задумал.

– Госпожа, пожалуйста, не дайте себя убить. Это было бы травматично. Мне наверняка понадобятся долгие месяцы, чтобы прийти в себя!

– Значит, ты очухаешься быстрее, чем я.

Крадунья почесала в затылке. Она не могла повиснуть на стене здания и подслушать, что происходит в жилище Мрака, как это случилось дома у капитанши. Слишком роскошная часть города, да к тому же середина дня.

Кроме того, сегодняшние цели были куда грандиознее простого подслушивания. Она и впрямь должна проникнуть внутрь, чтобы сделать необходимое. Но как? Непохоже, чтобы у этих зданий были задние двери. Они же вырезаны прямо в скале. Она могла бы, конечно, залезть в окно фасада, но это вызовет подозрения.

Крадунья посмотрела на проходящие мимо толпы. Люди в городах заметили бы беспризорника, вламывающегося в дом через окно. Такое слишком уж смахивало на неприятности. Но в остальных случаях они игнорировали самые очевидные вещи перед собственным носом.

«А что, если…»

От съеденного фрукта осталась круть. Она посмотрела на закрытое ставнями окно примерно в пяти или шести футах. Это был, предположительно, первый этаж здания, но он оказался достаточно высоким, как и повсюду в этом городе.

Крадунья присела на корточки и выпустила часть крути. Маленькое деревце рядом с ней вытянулось и тихонько хрустнуло. Листья проклюнулись, развернулись и зевнули, словно проснувшись поутру. Ветви потянулись к небу. Крадунья не торопилась, заполняя крону дерева, позволяя ей стать достаточно большой, чтобы скрыть окно. Вокруг ног семена из разломанных ветром камнепочек вздувались, словно булочки в печи. Лозы обвивали ее лодыжки.

Никто из прохожих ничего не заметил. Они надели бы наручники на беспризорницу, которая подозрительным образом почешет зад, но чудо их никоим образом не встревожило. Крадунья вздохнула с улыбкой. Если действовать осторожно, дерево прикроет ее, когда она вломится в комнату через окно. Она позволила крути и дальше сочиться наружу, успокаивая дерево, отчего оно еще сильнее разленилось. Вокруг нее заплясали спрены жизни, маленькие светящиеся зеленые пылинки.

Она дождалась затишья в проходящей мимо толпе, затем вскочила и, ухватившись за ветку, забралась на дерево. Дерево, упиваясь ее крутью, не втягивало обратно листья. Она чувствовала себя в безопасности в окружении ветвей, которые пахли густо и пьяняще, словно специи для бульона. Лозы обвивали ветви деревьев, прорастая листьями, почти как Виндль.

К несчастью, ее сила, считай, иссякла. Пара кусочков фруктов мало что давала. Она прижала ухо к толстым буревым ставням окна и ничего не услышала из комнаты за ними. Пребывая в безопасности на дереве, она тихонько постучала по ставням ладонями, по звуку определяя, где находится защелка.

«Ну вот. Я умею слушать».

Но конечно, это было совсем не то слушание.

Окно оказалось закрыто на длинный засов с другой стороны, вероятно вставленный в щели на ставнях. К счастью, эти ставни не были такими плотными, как в других городах; вероятно, они и не должны быть такими, здесь, в глубоких траншеях, в безопасности. Она позволила лозам обвиться вокруг ветвей, напиться ее буресвета, затем обернуться вокруг рук и протиснуться сквозь щели в ставнях. Лозы протянулись вверх по внутренней стороне ставен, прижали планку, которая удерживала ставни закрытыми, и…

И Крадунья проникла внутрь. Она использовала остатки крути, чтобы сделать петли ставен скользкими, поэтому они открылись совершенно беззвучно. Крадунья проскользнула в похожую на коробку каменную комнату, спрены жизни влились за ней, приплясывая в воздухе, как светящиеся семена шепчемельницы.

– Госпожа! – сказал Виндль, прорастая на стене. – О, госпожа. Это было восхитительно! Почему бы нам не забыть всю эту заваруху с неболомами и… может, мы могли бы… могли бы завести ферму? Да, ферму. Прекрасную ферму. Вы будете творить растения каждый день и есть до отвала! И… Госпожа?

Крадунья прошлась по комнате, заметив у стены стойку со смертоносными клинками в ножнах. Кожаные тренировочные доспехи лежали на полу в самом углу. Пахло маслом и потом. Двери в проеме не было, и она выглянула в темный коридор, прислушиваясь.

Там оказался перекресток трех путей. Коридоры, вдоль которых тянулись комнаты, вели налево и направо, и еще один, длинный – вперед, в темноту. Оттуда доносились голоса.

Коридор перед ней уходил все глубже в камень, подальше от окон и выходов. Крадунья посмотрела направо, туда, где находился вход в здание. Там, возле двери, на стуле сидел старик в черно-белой униформе, какую она видела только у Мрака и его людей. Он был почти лысым, за исключением нескольких прядей волос, с глазами-бусинками и морщинистым лицом – как сморщенный фрукт, который пытается сойти за человека.

Он встал и через маленькое окошко в двери принялся настороженно следить за толпой снаружи. Крадунья воспользовалась этой возможностью, чтобы юркнуть в коридор слева, где нырнула в соседнюю комнату.

Та выглядела более многообещающей. Несмотря на то что буревые ставни были закрыты, ей удалось рассмотреть помещение: нечто вроде мастерской или уединенного кабинета. Крадунья слегка приоткрыла ставни, чтобы впустить немного света, затем быстро огляделась. На полках, заваленных картами, не нашлось ничего очевидного. На письменном столе тоже ничего не было, кроме нескольких книг и подставки с даль-перьями. У стены стоял сундук, но он был заперт. Она уже начала отчаиваться, когда почувствовала запах.

Она выглянула в дверной проем. Охранник ушел; она слышала, как он насвистывает где-то рядом, и оттуда же доносился звук, с которым струйка жидкости падает в ночной горшок.

Крадунья скользнула дальше по коридору налево, прочь от охранника. Следующая комната была спальней с приоткрытой дверью. Она проскользнула внутрь и обнаружила висящий на крючке у входа жесткий китель с круглым фруктовым пятном спереди. Куртка Мрака, без сомнений.

На полу стоял поднос с металлической крышкой – такими богатеи прикрывают тарелки, чтобы не смотреть на еду, пока она остывает. Под крышкой, подобно изумрудным сокровищам Чертогов Спокойствия, притаились три тарелки с блинчиками.

Завтрак Мрака. Миссия выполнена.

Она с мстительным энтузиазмом принялась набивать рот.

Виндль отрастил себе лицо из лоз рядом с нею.

– Госпожа? Так это все… это все было ради того, чтобы украсть его еду?

– Ага, – сказала Крадунья и проглотила прожеванное. – Конечно.

Она откусила еще кусочек. Так ему и надо.

– А-а. Конечно. – Виндль тяжело вздохнул. – Я полагаю, это… ну да, это приятно. Ага. Никто не размахивает невинными спренами, не тыкает ими в людей и так далее. Мы просто… просто воруем еду.

– Воруем еду у Мрака.

Она воровала из дворца и у ледащего императора Азира. Ей нужно было вслед за этим попробовать кое-что поинтереснее!

Было приятно наконец-то получить достаточно еды, чтобы наполнить желудок. Один блинчик был соленым, с начинкой из измельченных овощей. Другой оказался сладким на вкус. Третий сорт был более пушистым, воздушным, хотя к нему прилагался соус для макания. Она его выпила одним глотком – не было времени макать.

Крадунья съела все до последней крошки и с улыбкой прислонилась к стене.

– Итак, мы проделали весь этот путь, – проговорил Виндль, – и выследили самого опасного человека, которого когда-либо встречали, только для того, чтобы вы украли его завтрак. Значит, мы пришли сюда не для того, чтобы… сделать что-то еще?

– Ты хочешь сделать что-то еще?

– Клянусь бурей, нет! – Виндль развернул личико из лоз в сторону коридора. – Я хочу сказать, что… каждое мгновение, проведенное здесь, опасно.

– Ага.

– Нам надо бежать. Найти где-нибудь ферму, как я уже предлагал. Оставить его здесь – он, скорее всего, кого-то выслеживает в этом городе. Кого-то вроде нас, кто не может с ним бороться. Кого-то, кого он убьет, прежде чем он или она осознает свою силу…

Они сидели в комнате, рядом с пустым подносом. Крадунья почувствовала, как круть снова зашевелилась внутри.

– Итак, – спросила она. – Наверное, мы пойдем шпионить за ними, а?

Виндль заскулил, но – что было поразительно – кивнул.

– Только постарайтесь не умереть слишком жестокой смертью, госпожа, – попросил Виндль, пока она подбиралась ближе, идя на звуки людских разговоров. – Лучше пусть вас хорошенько стукнут по голове, чем выпотрошат.

Один голос определенно принадлежал Мраку. Ее бросило в дрожь. Когда этот человек столкнулся с ней в азирском дворце, он был бесстрастен, хотя отчасти извинился за то, что собирался сделать.

– Я слыхал, что удушение – неплохой вариант, – продолжал рассуждать Виндль. – Но тогда не глядите на меня, пока умираете. Не уверен, что смогу с этим справиться.

«Вспомни девушку на рынке. Успокойся».

Шквал, откуда эта дрожь в руках…

– Не уверен насчет смертельного падения, – прибавил Виндль. – Похоже, это будет грязно, и в то же время, по крайней мере, вас не проткнут насквозь.

Коридор заканчивался в большой комнате, освещенной бриллиантами, которые давали спокойный, мягкий свет. Это были не осколки и даже не сферы. Крупные неоправленные самосветы. Крадунья присела у полуоткрытой двери, спрятавшись в тени.

Мрак – одетый в жесткую белую рубашку – расхаживал перед двумя подчиненными в черно-белой униформе, с мечами на поясе. Один был макабаки с круглым тупым лицом. Другая – женщиной с кожей чуть светлее, она выглядела как реши, особенно с длинными темными волосами, заплетенными в тугую косу. У нее была квадратная физиономия, сильные плечи и слишком маленький нос. Как будто она продала свой, чтобы купить новые туфли, а взамен прицепила найденный на помойке.

– Тем, кто хочет присоединиться к нашему ордену, не подобает вот так оправдываться, – говорил Мрак. – Если хотите заслужить доверие своих спренов и сделать шаг от посвященного к осколочнику, надо проявить рвение. Вы должны доказать свою ценность. Сегодня утром я пошел по следу, который упустили вы оба, и обнаружил в городе второго преступника.

– Господин! – воскликнула реши. – Я предотвратила нападение в переулке! На человека напали бандиты!

– Хоть это и хорошо, – сказал Мрак, все еще расхаживая туда-сюда, спокойно и размеренно, – нам необходимо проявлять осторожность и не отвлекаться на мелкие преступления. Я понимаю, что бывает трудно оставаться сосредоточенным, когда сталкиваешься с нарушением заповедей, на которых зиждется общество. Помните, что более важные дела и более серьезные преступления должны быть нашей главной заботой.

– Связыватели потоков, – сказала женщина.

Связыватели потоков. Люди, как Крадунья, люди с крутью, способные делать невозможное. Она не боялась пробраться во дворец, но, стоя у этой двери и глядя на человека, которого называла Мраком, содрогнулась от ужаса.

– Но… – сказал посвященный-мужчина. – Неужели это и впрямь… Я хочу сказать, разве нам не следует хотеть, чтобы они вернулись и мы перестали быть единственным орденом Сияющих рыцарей?

– К сожалению, нет, – ответил Мрак. – Когда-то я думал так же, как и ты, но Ишар мне объяснил всю правду. Если узы между людьми и спренами восстановятся, то люди, естественно, обнаружат великую силу клятв. Без Чести, которому полагалось бы это регулировать, есть небольшой шанс, что дальше у Приносящих пустоту появится новая возможность совершить прыжок между мирами. Это вызовет Опустошение – и даже невеликая возможность, что мир будет разрушен, представляет собой риск, на который мы не можем пойти. Требуется абсолютная верность миссии, которую поручил нам Ишар, – защите величайшего закона, во имя всего Рошара.

– Ты ошибаешься, – прошептал голос из темноты. – Может, ты и бог… но все равно ошибаешься.

Крадунья чуть не выпрыгнула из собственной шкуры. Шквал! Вблизи от дверного проема – совсем рядышком с тем местом, где она пряталась, – сидел парень. Она его не заметила, потому что не сводила глаз с Мрака.

Он сидел на полу, одетый в рваную белую одежду. У него были очень короткие каштановые волосы, словно он до недавнего времени брил голову, и призрачно-бледная кожа. При нем был длинный меч в серебристых ножнах: стоял вертикально, так что рукоять покоилась на плече. Он обнимал оружие, как ребенок обнимает любимую игрушку.

Он поерзал на месте, и… вот буря, от него остался белый послеобраз вроде того, который получается, если слишком долго глядеть на яркий самосвет. Послеобраз исчез миг спустя.

– Они уже вернулись, – прошептал он с мягким, легким шинским акцентом. – Приносящие пустоту уже вернулись.

– Ты ошибаешься, – возразил Мрак. – Приносящие пустоту еще не вернулись. То, что ты видел на Расколотых равнинах, – лишь останки тысячелетней давности. Враги, которые все это время прятались среди нас.

Мужчина в белом поднял взгляд, и Крадунья отшатнулась. Его движение оставило еще один послеобраз, который на миг вспыхнул, прежде чем исчезнуть. Шквал… Белая одежда. Странные силы. Шинец с бритой головой. Осколочный клинок.

Так это же ледащий Убийца в Белом!

– Я видел, как они вернулись, – прошептал убийца. – Новая буря, красные глаза. Ты ошибаешься, Нин-сын-Бога. Ты ошибаешься.

– Счастливая случайность, – отрезал Мрак. – Я связался с Ишаром, и он заверил меня, что это так. То, что ты видел, – это несколько слушателей, оставшихся от старых дней, тех, кто способен использовать старые формы. Они вызвали скопление спренов пустоты. Мы и раньше находили их остатки на Рошаре, в тайных убежищах.

– А буря? Новая буря, с красными молниями?

– Это ничего не значит, – сказал Мрак. Он, казалось, не возражал против вызова. Его ничто не могло вывести из равновесия. Его голос звучал ровно. – Несомненно, всего лишь курьез.

– Ты не прав. До чего же ты не прав…

– Приносящие пустоту не вернулись, – твердо сказал Мрак. – Ишар это обещал, и он не станет лгать. Мы должны исполнить свой долг. Ты задаешь вопросы, Сзет-сын-Нетуро. Это нехорошо, это слабость. Подвергать сомнению – значит принять нисхождение в бездеятельность. Единственный путь к здравомыслию и действию – выбрать кодекс и следовать ему. Потому-то я к тебе и пришел.

Мрак повернулся, шагая мимо остальных.

– Умы людей хрупки, их эмоции изменчивы и часто непредсказуемы. Единственный путь к Чести – придерживаться избранного кодекса. Таков был путь Сияющих рыцарей, и таков путь неболомов.

Мужчина и женщина, стоявшие рядом, отдали честь. Убийца же снова склонил голову, закрыв глаза, держась за странный осколочный клинок в серебряных ножнах.

– Вы сказали, что в городе есть второй связыватель потоков, – сказала женщина. – Мы можем найти…

– Она моя, – ровным голосом произнес Мрак. – Вы продолжите миссию. Найдите того, кто прятался здесь с тех пор, как мы прибыли. – Он прищурился. – Если мы не остановим одного, соберутся другие. Они сбиваются в кучу. За последние пять лет я часто видел, как они вступают в контакт друг с другом, если я оставляю их в покое. Их должно тянуть друг к другу.

Он повернулся к своим двум посвященным; казалось, он игнорировал убийцу, за исключением случаев, когда тот к нему обращался.

– Ваша добыча будет совершать ошибки – он или она нарушат закон. Другие ордена всегда считали себя вне досягаемости закона. Только неболомы понимают важность границ и внешних ориентиров. Вашим умам нельзя доверять. Даже моему – особенно моему – нельзя доверять. Я уже достаточно помог. У вас есть мое благословение и наше поручение, дающее право действовать в этом городе. Вы найдете связывателя потоков, выявите его или ее грехи и свершите справедливый суд. Во благо всего Рошара.

Они снова отдали честь, и в комнате внезапно потемнело. Женщина засияла призрачным светом.

– Я найду их, господин! Мое расследование продвигается, – сказала она, покраснев и смущенно глядя на Мрака.

– У меня тоже есть зацепка, – прибавил мужчина. – К вечеру наверняка будет информация.

– Работайте вместе, – приказал Мрак. – Это не соревнование. Это проверка на пригодность. Я даю вам время до заката, но после этого не смогу больше ждать. Теперь, когда начали прибывать другие, риск слишком велик. На закате я сам займусь этим вопросом.

– Хренушки, – прошептала Крадунья.

Она покачала головой и поспешила обратно по коридору, подальше от этого сборища.

– Подождите, – сказал Виндль, следуя за ней. – «Хренушки»? Я думал, вы утверждали, что не произносите таких слов, как…

– У них у всех такая штука есть, – отрезала Крадунья. – За исключением девчонки, хотя с ее-то физиономией – поди знай. Так или иначе, это была не вульгарность, а просто констатация факта.

Она добралась до перекрестка коридоров и посмотрела налево. Старик на вахте дремал. Это позволило Крадунье проскользнуть в комнату, в которую она изначально вошла. Она забралась на дерево и закрыла ставни.

Через несколько секунд она выбежала из-за угла в переулок, где позволила себе соскользнуть по стене и сесть, прислонившись к камню. Сердце колотилось. Дальше по переулку семья ела блинчики в довольно симпатичной лачуге. В ней было целых две стены.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Я голодна, – пожаловалась она.

– Вы только что поели!

– Пришлось возместить то, что я потратила, пробираясь в это ледащее здание. – Она крепко зажмурилась, сдерживая тревогу.

Голос Мрака был таким холодным.

«Но они такие же, как я. Они светятся, как и я. Они… крутые, как и я? Что, клянусь Преисподней, происходит?»

И Убийца в Белом. Неужели он собирается пойти и убить Гокса?

– Госпожа? – Виндль обвился вокруг ее ноги. – О, госпожа. Вы слышали, как они его называли? Нин? Это одно из имен Налана, Вестника! Это не может быть правдой. Вестники ушли, не так ли? Даже у нас есть легенды об этом. Если это существо действительно одно из них… о, Крадунья. Как же нам теперь быть?

– Не знаю, – прошептала она. – Понятия не имею. Шквал… что я вообще здесь делаю?

– Кажется, я спрашиваю об этом еще с…

– Цыц, Приносящий пустоту, – перебила она и вынудила себя перевернуться, встать на колени.

Дальше в тесном переулке отец семейства потянулся за дубинкой, а его жена задернула занавеску на фасаде лачуги.

Крадунья вздохнула и побрела назад к иммигрантскому кварталу.

Когда Крадунья добралась до приюта, она наконец-то поняла, почему его разместили рядом с открытым пространством в начале переулка. Воспитательница – Коряга, как ее называли, – открыла двери и выпустила детей. Они здесь играли, на самой скучной детской площадке в мире. На ступенях амфитеатра и подобии арены.

Детям, похоже, тут нравилось. Одни бегали вверх и вниз по ступенькам, смеясь и хихикая. Другие сидели кругами на земле, играя с раскрашенными камешками. Спрены смеха – похожие на маленьких серебряных рыбок, которые носились в воздухе туда-сюда, – плясали футах в десяти над землей; этих ледащих существ собралась целая стая.

Там было много детей, в среднем младше, чем предполагала Крадунья. У большинства, как она догадывалась, имелись проблемы с головой или не хватало руки или ноги.

Крадунья задержалась у широкого входа в переулок, рядом с которым играли две слепые девочки. Одна бросала камни самых разных размеров и форм, а другая пыталась угадать, что есть что, основываясь на том, как они звучали, падая на землю. Вчерашние старики и старухи в шиквах снова собрались на дальних сиденьях амфитеатра в форме полумесяца, болтая и наблюдая за игрой детей.

– Мне казалось, вы говорили, что сиротские приюты – это ужасно, – сказал Виндль, покрывая стену рядом с ней.

– Все на какое-то время становятся счастливыми, когда их выпускают на улицу, – сказала Крадунья, наблюдая за Корягой.

Морщинистая пожилая дама хмурилась, протаскивая тележку через двери к амфитеатру. Еще клемовые рулеты. Восхитительно. Чуть-чуть вкуснее жидкой каши, которая была чуть-чуть вкуснее, чем холодные носки.

Тем не менее Крадунья вместе с остальными встала в очередь за едой. Когда пришел ее черед, Коряга указала на место рядом с тележкой, не сказав ни слова. Крадунья отступила в сторону, не имея сил спорить.

Коряга убедилась, что каждый ребенок получил по рулету, затем изучила Крадунью, прежде чем вручить ей один из двух оставшихся.

– Твоя вторая трапеза из трех.

– Вторая? – ахнула Крадунья. – Я же не…

– Первую ты получила вчера вечером.

– Я не просила!

– Но съела. – Коряга оттолкнула тележку и слопала последний рулетик сама.

– Шквальная ведьма, – пробормотала Крадунья, затем нашла место на каменных сиденьях. Она сидела отдельно от обычных сирот и не хотела, чтобы с ней разговаривали.

– Госпожа, – сказал Виндль, поднимаясь по ступенькам, чтобы присоединиться к ней. – Я не верю, когда вы говорите, что покинули Азир, потому как вас пытались одеть в роскошную одежду и научить читать.

– Неужели, – сказала она, жуя рулет.

– Во-первых, вам понравилась одежда. И когда они пытались давать уроки, вы, казалось, наслаждались игрой, исчезая, едва кто-то приходил вас искать. Они не принуждали вас ни к чему, они лишь предлагали возможности. Дворец не был тем удушливым местом, на которое вы постоянно намекаете!

– Может, не для меня, – призналась она.

Но для Гокса так оно и было. От нового императора ожидали разного. Уроки, церемонии. Всякий раз, когда он принимал пищу, люди приходили на это посмотреть. А еще – на то, как он спит. В Азире император принадлежал народу, как дружелюбная бродячая рубигончая, которую кормят семь разных домов, и каждый считает ее своей.

– Может быть, – продолжила Крадунья, – я просто не хотела, чтобы люди ждали от меня так много. Чем дольше знаешь людей, тем сильнее они на тебя полагаются.

– О, а вы не можете нести бремя ответственности?

– Конечно не могу. Я же ледащая беспризорница.

– Которая пришла сюда в погоне за, предположительно, одним из Вестников, обезумевшим и сопровождающим убийцу, на чьей совести жизни множества монархов всего мира. Да, точно – вы и впрямь избегаете ответственности.

– Ты прикалываешься надо мной, Приносящий пустоту?

– Я-то? По правде говоря, не знаю, что означает этот термин, но, судя по вашему тону, сказал бы, что да, прикалываюсь. И вы, вероятно, это заслужили.

Она фыркнула в ответ, продолжая жевать. Вкус у рулета был ужасный, как будто он всю ночь пролежал на кухне.

– Мама всегда советовала мне путешествовать. Повидать как можно больше мест. Пока я молода.

– И поэтому вы покинули дворец.

– Не знаю. Может быть.

– Полная чушь. Госпожа, в чем причина на самом деле? Крадунья, чего ты хочешь?

Она посмотрела на недоеденный рулет.

– Все меняется, – тихо сказала она. – Оно и понятно. Мир меняется. Просто со мной не должно было этого происходить. Я просила, чтобы этого не случилось. Она ведь должна давать то, что у нее просят.

– Ночехранительница? – спросил Виндль.

Крадунья кивнула, чувствуя себя маленькой и продрогшей. Вокруг играли и смеялись дети, и от этого ей почему-то становилось только хуже. Очевидно – как ни пытайся это игнорировать, – что по сравнению с тем, какой она была три года назад, когда обратилась за помощью к Старой магии, Крадунья выросла.

Она посмотрела мимо детей, на улицу, проходящую перед домом. Там куда-то спешила группа женщин, неся корзины с пряжей. В противоположном направлении шел чопорный алети с прямыми черными волосами и властной осанкой. Он был по меньшей мере на фут выше всех остальных на улице. Рабочие продвигались вперед, приводя улицу в порядок, собирая мусор.

В устье переулка Коряга остановила тележку и отчитывала ребенка, который бил других. На задних сиденьях амфитеатра смеялись старики и женщины, некоторые наливали чай в чашки и передавали по кругу.

Они все, казалось, просто… знали, что делать. Кремлецы умели убегать, растения – расти. У всего было свое место.

– Единственное, что я когда-либо умела делать, – это охотиться за едой, – прошептала Крадунья.

– В каком смысле, госпожа?

Поначалу было трудно добывать себе пропитание. Со временем она разобралась, что к чему. У нее хорошо получалось.

Но если ты не был постоянно голоден, чем еще заняться? Как понять, что тебе делать?

Кто-то пихнул ее в плечо, и она, обернувшись, увидела, что к ней подскочил ребенок – худой мальчик с бритой головой. Он указал на ее недоеденный рулет и хмыкнул.

Она вздохнула и протянула ему угощение. Он принялся жадно есть.

– Я тебя знаю, – сказала она, склонив голову набок. – Это тебя вчера вечером здесь оставила мама.

– Мама, – повторил он и посмотрел на нее. – Мама… когда вернется?

– Угу. Выходит, ты умеешь говорить, – сказала Крадунья. – Я и не думала, что умеешь, – вчера вечером ты просто тупо таращился перед собой.

– Я… – Мальчик моргнул и посмотрел на нее. Никаких слюней. Должно быть, для него это хороший день. Великое достижение. – Мама… вернется?

– Наверное, нет. Прости, малыш. Они не возвращаются. Как тебя зовут?

– Мик, – сказал мальчик. Он посмотрел на нее в замешательстве, словно пытаясь понять, кто она такая, но безуспешно. – Мы… друзья?

– Нет, – ответила Крадунья. – Не стоит быть моим другом. Мои друзья в конце концов становятся императорами. – Она вздрогнула и наклонилась к нему. – И не могут даже поковырять в носу без посторонних.

Мик непонимающе посмотрел на нее.

– Да. Я серьезно. Для этого есть специальные люди. Ну, есть женщина, которая делает ему прическу, – я как-то за ними наблюдала и увидела, как она что-то засовывает ему в нос. Вроде маленького пинцета, которым она вытаскивала у него козюли, как-то так. – Крадунья вздрогнула. – Быть императором странно, честное слово.

Коряга подтащила к себе драчуна и усадила на каменную скамью. А потом, как ни странно, она дала ему наушники – как будто стало холодно и надо прикрыть уши. Он надел их и закрыл глаза.

Коряга остановилась, глядя в сторону Крадуньи и Мика.

– Строишь планы, как меня ограбить?

– Что? – воскликнула Крадунья. – Нет!

– Еще один раз накормлю, – сказала женщина, подняв палец. Затем она ткнула им, как ножом, в Мика. – А когда уйдешь, забери его с собой. Я знаю, что он притворяется.

– Притворяется? – Крадунья повернулась к Мику, который ошеломленно моргал, словно пытаясь уследить за разговором. – Вы же не серьезно.

– Я насквозь вижу беспризорников, когда они притворяются больными, чтобы получить еду, – отрезала Коряга. – Этот никакой не идиот. Он притворяется.

И она зашагала прочь.

Мик поник, глядя себе под ноги.

– Я скучаю по маме.

– Мм, – сказала Крадунья. – Это мило.

Мик посмотрел на нее, нахмурившись.

– Надо помнить своих, – объяснила Крадунья, вставая. – Нас-то мало кто вспомнит. – Она похлопала его по плечу.

Через некоторое время Коряга объявила, что время игр закончилось. Она загнала детей в приют, чтобы поспали, хотя многие были слишком взрослыми для этого. Коряга бросила на Мика недовольный взгляд, но все же впустила его.

Крадунья сидела на камне, затем шлепнула рукой по кремлецу, который медленно двигался по ступенькам рядом. Ледащая тварь увернулась, потом щелкнула хитиновыми лапками, словно насмехаясь. У них тут действительно водились необычные кремлецы. Совсем не такие, к которым она привыкла. Странно, как можно забыть, что находишься в другой стране, пока не увидишь кремлецов.

– Госпожа, – сказал Виндль, – вы уже решили, что нам делать?

Решать. Почему Крадунья должна решать? Обычно она просто что-то делала. Принимала вызовы, когда те возникали, и уходила в новые места только потому, что не бывала там раньше.

Старики, наблюдавшие за детьми, медленно поднялись, словно древние деревья, распустившие ветви после Великой бури. Один за другим они уходили, пока не остался единственный, одетый в черную шикву со снятой накидкой, открывающей седоусое лицо.

– Эй, – окликнула его Крадунья. – Продолжаешь чудить, старикан?

– Такова моя природа, – ответил он.

Крадунья хмыкнула, поднимаясь и направляясь к нему. Некоторые дети оставили свои потертые разноцветные камешки. Жалкая детская имитация стеклянных шариков. Крадунья пнула их ногой.

– Откуда ты знаешь, что делать? – спросила она мужчину, засунув руки в карманы.

– Ты о чем, малышка?

– Обо всем, – ответила Крадунья. – Кто тебе объяснил, как распорядиться временем? Родители? В чем секрет?

– Секрет чего?

– Того, чтобы быть человеком, – тихо сказала Крадунья.

– А-а… – Он усмехнулся. – Это мне неведомо. По крайней мере, я знаю не больше твоего.

Крадунья посмотрела на небо в промежутке между стенами улицы, очищенными от растительности, но выкрашенными в темно-зеленый, словно в подражание ей.

– Это странно, – сказал мужчина. – У людей так мало времени. Так многие из тех, кого я знаю, говорят: едва ты почувствуешь, что справляешься с ситуацией, день заканчивается, наступает ночь и свет гаснет.

Крадунья посмотрела на него. Ну да. Продолжает чудить.

– Я думаю, когда ты стар и все такое, начинаешь размышлять о смерти. Ну, знаешь – когда парню хочется отлить, у него все мысли о том, как бы поскорее найти удобный переулок.

Мужчина усмехнулся:

– Твоя жизнь может закончиться, но город как организм продолжит существовать, Носик.

– Я не нос, – сказала Крадунья. – Я просто тебе показывала язык.

– Нос, язык. И то и другое – на лице.

Крадунья закатила глаза:

– Да не в этом смысле!

– Но тогда что ты такое? Может быть, ухо?

– Не знаю. Может быть.

– Нет. Еще нет. Но близко.

– Ла-а-а-а-адненько, – сказала Крадунья. – А ты что такое?

– Я меняюсь, миг за мигом. Одно мгновение я – глаза, которые изучают так много людей в этом городе. Еще мгновение – и я уста, чтобы произносить мудрые речи. Они распространяются, как болезнь, – и поэтому иногда я и есть болезнь. Большинство болезней живые. Ты это знала?

– Ты же… не всерьез об этом говоришь, верно?

– Полагаю, очень даже всерьез.

– Отлично. – Из всех людей, которых можно спросить, как быть ответственным взрослым, она выбрала того, у кого в черепушке плескался овощной суп. Крадунья повернулась, чтобы уйти.

– Что ты сделаешь для этого города, дитя? – спросил старик. – Это часть моего вопроса. Ты выбираешь сама или высшее благо попросту подгоняет тебя под свои лекала? И кто ты, если сравнить тебя с городом как таковым, – ты район величественных дворцов? Или трущоба, замкнутая сама на себя?

– Если бы ты мог заглянуть мне в душу, – сказала Крадунья, поворачиваясь и спускаясь по ступенькам задом наперед, чтобы не терять старика из вида, – не стал бы такое говорить.

– Почему?

– По кочану. По крайней мере, трущоба осознает, зачем ее построили.

С этими словами она опять повернулась и влилась в поток людей на улице.

– Не думаю, что вы понимаете, как все устроено, – сказал Виндль, прорастая на стене рядом с ней. – Госпожа, вы… кажется, не заинтересованы в развитии наших отношений.

Она пожала плечами.

– Есть Слова, – продолжил Виндль. – По крайней мере, так мы их называем. Это скорее… идеи. Живые идеи, наделенные силой. Вы должны впустить их в душу. Впустить меня в свою душу. Вы ведь слышали этих неболомов, верно? Они хотят сделать следующий шаг в своем обучении. Вот тогда-то… ну, знаете… они и получат осколочный клинок…

Он улыбнулся ей, что проявилось в последовательных узорах лоз, растущих вдоль стены вслед за идущей Крадуньей. Каждое изображение улыбки было немного другим, они сменяли друг друга, будто сотня картин. Все лица улыбались, и вместе с тем ни на одном не было подлинной улыбки. Она каким-то образом складывалась из всего, что Крадунья видела. Или, возможно, улыбка существовала в промежутках между последовательными изображениями.

– Есть только одна вещь, в которой я что-то смыслю: как стырить у Мрака обед. Ради него я сюда и заявилась перво-наперво.

– А разве мы этого еще не сделали?

– Не его еду. – Она прищурилась. – Его обед.

– А-а… – протянул Виндль. – Человека, которого он собирается казнить. Мы вырвем его или ее из лап этого создания.

Крадунья прошла по примыкающей улочке и оказалась в саду: каменной полости, похожей на чашу, с четырьмя выходами в разные стороны. Подветренная стена обросла лозами, но на противоположной стороне они уступали место хрупникам – те лучше противостояли бурям, поскольку имели облик ровных пластин, из-под которых вырастали стебельки и тянулись вверх, к солнцу.

Виндль фыркнул и переполз на землю рядом с ней.

– Почти никакого культивирования. Да это никакой не сад. Тот, кто назовет его таковым, должен получить выговор.

– Мне тут нравится, – сказала Крадунья и протянула руку к спрену жизни, который запрыгал над кончиками пальцев.

В саду было многолюдно. Одни приходили и уходили, другие слонялись без дела, третьи выпрашивали подаяние. Она видела в городе не так уж много нищих; вероятно, существовали всевозможные правила и предписания о том, когда и как можно заниматься этим видом деятельности.

Она остановилась, уперев руки в бока.

– Люди здесь, в Азире и Ташикке, просто обожают все записывать.

– О, конечно, – сказал Виндль, обвиваясь вокруг лоз. – Мм. Да, госпожа, это, по крайней мере, плодовые лозы. Я полагаю, что так лучше; здесь царит не полный хаос.

– И они любят информацию, – добавила Крадунья. – Они любят обмениваться ею друг с другом, верно?

– Безусловно. Это отличительный фактор их культурной самобытности, как говорили ваши наставники во дворце. Вас там не было. Я пошел послушать вместо вас.

– То, что люди записывают, может быть важным, по крайней мере для них, – сказала Крадунья. – Но что они будут делать со всем этим, когда закончат? Выбросят? Сожгут?

– Выбросят? О материнские лозы! Нет-нет, ни в коем случае. Нельзя просто так выбрасывать вещи! Они могут пригодиться позже. Я бы нашел для них безопасное место и сохранил в первозданном виде на случай, если они мне понадобятся!

Крадунья кивнула, скрестив руки на груди. Местные поступили бы так же. В Йеддо все только и делали, что писали заметки да правила, а потом неустанно предлагали друг другу купить свои идеи… Хм, в каком-то смысле было похоже, что в этом городе обитают сплошные Виндли.

Мрак велел своим охотникам найти того, кто делает странные вещи. Крутые вещи. А в этом городе принято было записывать, что дети ели на завтрак. Если бы кто-то увидел что-то странное, он бы это записал.

Крадунья пробежала через сад, пальцами ног задевая лозы и заставляя их уползать прочь, извиваясь. Она запрыгнула на скамейку рядом с избранной мишенью – пожилой женщиной в коричневой шикве с откинутым капюшоном. У нее было накрашенное лицо и слегка уложенные волосы.

Женщина тут же сморщила нос, что было несправедливо. Крадунья принимала ванну примерно неделю назад в Азире, с мылом и всем прочим.

– Кыш, – сказала женщина, отмахнувшись. – У меня нет для тебя денег. Кыш. Уходи.

– Мне не нужны деньги, – сказала Крадунья. – Мне нужно заключить сделку. Ради информации.

– Да что мне от тебя может понадобиться? Ничегошеньки!

– Так вы его от меня и получите, – сказала Крадунья, расслабляясь. – Я же в этом просто дока. Уйду – и что вам останется? Ничегошеньки. Просто ответьте на один вопрос.

Крадунья сгорбилась на скамейке, не двигаясь. Потом почесала зад. Женщина засуетилась, как будто собиралась уходить, и Крадунья придвинулась поближе к ней.

– Ты нарушаешь регламент о нищенстве, – заявила женщина.

– Я не побираюсь. Я торгуюсь.

– Ну ладно… Что ты хочешь знать?

– Есть ли в этом городе место, – спросила Крадунья, – куда люди запихивают все свои записи, чтобы сохранить их в безопасности?

Женщина нахмурилась, затем подняла руку и указала вдоль улицы, которая вела к похожему на курган бункеру в центре города. Он был достаточно велик, чтобы возвышаться надо всем в округе, выглядывая над вершинами траншей.

– Ты имеешь в виду место, похожее на Грандиозный Индициум? – спросила женщина.

Крадунья моргнула, потом склонила голову набок.

Женщина воспользовалась случаем и сбежала в другую часть сада.

– Оно всегда там было? – спросила Крадунья.

– Хм, да, – сказал Виндль. – Ну конечно было.

– Серьезно? – Крадунья почесала в затылке. – М-да.

Лозы Виндля протянулись вверх по стене переулка, и Крадунья вскарабкалась по ним, не заботясь о том, что привлечет внимание. Она перебралась через верхний край в поле, где фермеры смотрели на небо и ворчали. Времена года сошли с ума. Предполагалось, что дождь будет идти постоянно, – плохое время для посадки, так как вода смывала пасту с семенами.

Но дождя не было уже несколько дней. Ни бурь, ни воды. Крадунья шла вперед, мимо фермеров, которые намазывали пасту: семена должны были превратиться в крошечные полипы, которые в конце концов вырастали до размеров больших камней и наполнялись до отказа зерном. Если размять это зерно – вручную или воспользовавшись бурей, – то получится новая паста. Крадунья всегда удивлялась, почему у нее не растут полипы в желудке после еды, и никто так и не дал ей толкового ответа.

Растерянные крестьяне работали, подоткнув шиквы. Крадунья шла мимо и старательно прислушивалась. Она пыталась услышать.

Это было единственное время года, когда крестьянам не нужно было работать. Конечно, они посадили немного треба, чтобы он рос в трещинах, – это растение могло пережить наводнение. Но предполагалось, что им не придется сажать лавис, талью или клему – гораздо более трудоемкие, но и более прибыльные культуры.

И все же они здесь. А если завтра пойдет дождь и смоет все плоды их труда? А если дождь больше никогда не пойдет? Городских цистерн, за долгие недели Плача заполнившихся водой до краев, навечно не хватит. Крестьяне были так встревожены, что она заметила несколько спренов страха: похожие на шарики пурпурной слизи, они собирались вокруг насыпей, где люди сажали будущий урожай.

Спрены жизни, словно контрапункт, оторвались от растущих полипов и, подпрыгивая в воздухе, увязались за Крадуньей. Клубящаяся, светящаяся зеленым пыль. Впереди нее возвышался Грандиозный Индициум, похожий на макушку лысого человека, выглядывающую из-за спинки кресла, в котором он сидел. Этакая огромная и округлая каменная глыба.

Все в городе вращалось вокруг этой центральной точки. Улицы поворачивали к ней, закручиваясь спиралью, и когда Крадунья приблизилась, увидела, что вокруг Индициума в камне высечено широкой полосой пустое пространство. Круглый бункер не радовал глаз, но от бурь точно защищал.

– Да, от этой центральной точки дороги действительно идут под уклон, – заметил Виндль. – Похоже, тут изначально располагалась возвышенность – и люди, наверное, решили превратить ее в крепость.

Крепость для книг. Люди иной раз ведут себя очень странно. Внизу толпы местных – в основном ташикки – входили и выходили из здания, к которому вели многочисленные зигзагообразные наклонные тропы.

Крадунья устроилась на краю стены, свесив ноги.

– Похоже на кончик болтающихся причиндалов какого-нибудь парня. Как будто у него был такой короткий меч, и все так жалели его, что сказали: «Эй, соорудим-ка огромную статую в его честь, и хотя на самом деле он крошечный, будет казаться о-го-го каким здоровенным!»

Виндль вздохнул.

– Это было не грубо, – заметила Крадунья. – Это было очень поэтично. Старина Беловолосый сказал, что если речь об искусстве, то грубости не существует. Ее заменяет изысканный вкус. Вот почему во дворце можно повесить картины с голыми дамами.

– Госпожа, разве это не тот человек, который позволил марабетийскому большепанцирнику себя проглотить?

– Ага. Чокнутый, как полный ящик пьяных норок. Я скучаю по нему. – Ей нравилось притворяться, что его на самом деле не съели. Он подмигнул ей, когда прыгнул в зияющую пасть гигантского большепанцирника, шокировав толпу.

Виндль собрался в катушку, образуя лицо – глаза из кристаллов, губы из крошечной сети лоз.

– Госпожа, каков наш план?

– План?

Он вздохнул:

– Нам нужно попасть в это здание. Вы просто собираетесь делать все, что вздумается?

– Очевидно.

– Могу я кое-что предложить?

– Если это не связано с высасыванием чьей-то души, Приносящий пустоту.

– Я не… Послушайте, госпожа, это здание – архив. Судя по моим знаниям об этом регионе, комнаты там будут заполнены законами, записями и отчетами. Их тысячи – точнее, тысячи тысяч.

– Да, – сказала она, сжимая кулак. – Среди всего этого наверняка есть записи о странном!

– А как именно мы найдем нужную информацию?

– Запросто. Ты все прочитаешь.

– Э-э… прочитаю.

– Именно. Мы заберемся туда, ты прочитаешь их книги, а потом мы разберемся, где случились странные события. Это приведет нас к обеду Мрака.

– Я прочитаю… всё?

– Ага.

– Вы хоть представляете, сколько информации может храниться в этом месте? – спросил Виндль. – Там будут сотни тысяч отчетов и журналов с записями. И если говорить без обиняков, то да, это число больше десяти, так что вы не можете сосчитать до него.

– Я не идиотка, – огрызнулась она. – У меня еще на ногах пальцы есть.

– Это все равно гораздо больше, чем я могу прочесть. Я не в силах просеять всю эту информацию для вас. Такое невозможно. Такому не бывать.

Она внимательно посмотрела на него:

– Ну ладно. Может быть, я смогу достать тебе одну душу. Какого-нибудь сборщика налогов… только вот они не люди. Сгодится? Или тебе нужны, например, три такие, чтобы составить душу одного нормального человека?

– Госпожа! Я не торгуюсь!

– Да ладно. Все знают, что Приносящие пустоту любят хорошие сделки. Это обязательно должен быть кто-то важный? Или это может быть какой-то тупой парень, которого никто не любит?

– Я не ем души! – воскликнул Виндль. – Я не пытаюсь торговаться! Я лишь констатирую факты. Я не в силах прочитать всю информацию в этом архиве! Почему вы не можете просто понять, что…

– Ой, ну хватит щупальцами размахивать, – сказала Крадунья, покачивая ногами и стуча пятками по каменному утесу. – Я тебя слышу. Не могу не слышать, учитывая, как сильно ты разнылся.

Позади фермеры спрашивали, чья она дочь и почему не носит им воду, как положено детям. Крадунья наморщила лицо, размышляя.

– Нельзя дожидаться ночи, чтобы прокрасться внутрь, – пробормотала она. – Мрак хочет, чтобы бедолагу убили к тому времени. Кроме того, держу пари, что эти писцы работают по ночам. Они питаются чернилами. Зачем спать, когда можно написать какой-нибудь новый закон о том, сколько пальцев люди могут использовать, чтобы держать ложку? Но они свое дело знают. Со всем миром торгуют. Визири им постоянно писали, чтобы получить ответ на какой-нибудь вопрос. В основном про новости отовсюду.

Она усмехнулась и встала.

– Ты совершенно прав. Мы должны все сделать по-другому.

– Да уж, конечно.

– Мы должны действовать разумно. Двигаться окольными путями. Думать, как Приносящие пустоту.

– Я не говорил, что…

– Хватит жаловаться, – перебила Крадунья. – Я собираюсь украсть кое-какие солидные шмотки.

Крадунье нравилась мягкая одежда. Шелковистые азирские плащи и мантии были все равно что пудинг из гардероба. Приятно было вспомнить, что в жизни водятся не только колючие вещи. Еще в ней иногда встречаются нежные подушки, пышные тортики. Красивые слова. Матери.

Мир не мог быть абсолютно плохим, если в нем существовала мягкая одежда. Наряд оказался ей велик, но ничего страшного. Зато он такой просторный! Она уютно завернулась в одеяние, сидя в кресле, скрестив руки на коленях и нацепив на голову шапочку. Весь костюм был расцвечен яркими и сложными узорами, которые означали очень важные вещи. Она в этом почти не сомневалась, ведь все в Азире только и знали, что болтать о своих узорах.

Письмоводительница была толстая. Чтобы прикрыть свое тело, ей понадобилось, наверное, три шиквы. Или, может, шиква, рассчитанная на лошадь. Крадунья никогда бы не подумала, что писцам дают столько еды. Зачем им так много энергии? Перья-то совсем легкие.

Женщина носила очки и прятала лицо, несмотря на то что находилась в землях, которые знали Таши. Она постучала пером по столу.

– Вы, значит, из дворца в Азире.

– Ага, – сказала Крадунья. – Я подруга императора. Я зову его Гокс, но, вообще-то, имя ему поменяли. Ну и славно, потому что Гокс – дурацкое имечко, и никто не захочет, чтобы их император казался дураком. – Она склонила голову набок. – Но стоит ему открыть рот, тут уж ничего не скроешь.

Рядом с ней на земле тихо застонал Виндль.

– А вы в курсе, – проговорила Крадунья, наклоняясь к письмоводительнице, – что во дворце есть человек, который ковыряет у него в носу?

– Юная дама, мне кажется, вы зря тратите мое время.

– Это довольно оскорбительно, – сказала Крадунья, выпрямляясь в кресле, – учитывая, как мало подобные вам здесь делают.

Так оно и было на самом деле. Все это здание кишело писцами, которые сновали туда-сюда, перенося кипы бумаг то в одну, то в другую нишу без окон. У них даже были особые спрены, которые болтались поблизости, – Крадунья видела одного пару раз. Он был похож на слабую рябь в воздухе, как след от капли дождя на поверхности пруда – только без дождя и пруда. Виндль называл таких существ спренами сосредоточенности.

Во всяком случае, у них было столько ледащей бумаги, что ее приходилось таскать паршунам! Очередная паршунья прошла по коридору, неся большую коробку с бумагами. Наверное, держала путь к одному из миллиардов писцов, которые сидели за столами, окруженные мигающими даль-перьями. Виндль сказал, что они отвечают на запросы со всего мира, передавая информацию.

Письмоводительница, которая принимала Крадунью, была поважнее прочих. Крадунья попала в ее кабинет тем способом, который предложил Виндль: молча. Визири тоже так делали. Кивали, но ничего не говорили. При ней была карточка со словами, которые Виндль изобразил с помощью лоз, а она перерисовала.

Люди в приемной достаточно перепугались, чтобы провести ее через коридоры в эту комнату, которая была больше других, но все равно без окон. Однако на белой краске стены виднелось коричневато-желтое пятно, и можно было вообразить, что это солнечный свет.

На другой стене была полка, на которой стояла очень длинная стойка с даль-перьями. Сзади висело несколько азирских гобеленов. Эта письмоводительница была своего рода связным с правительством в Азире.

Однако, оказавшись в комнате, Крадунье пришлось заговорить. Она больше не могла молчать. Ей просто нужно было вести себя убедительно.

– Какого бедолагу, – спросила толстуха, – ты ограбила, чтобы раздобыть эту одежду?

– Можно подумать, я могла ее с кого-то снять. – Крадунья закатила глаза. – Послушайте. Просто возьмите одно из этих светящихся перьев и напишите во дворец. Тогда мы сможем перейти к более важным вещам. Мой Приносящий пустоту говорит, у вас тут кучи бумаг, которые нам придется просмотреть.

Письмоводительница встала. Крадунья словно наяву услышала, как ее кресло вздохнуло с облегчением. Женщина пренебрежительно указала на дверь, но в этот миг в комнату вошел младший писец – худощавый, в желтой шикве и странной коричнево-желтой шапочке – и что-то прошептал ей на ухо.

Вид у нее сделался недовольный. Незнакомец неловко пожал плечами и поспешил прочь. Толстуха повернулась и уставилась на Крадунью.

– Назови мне имена визирей, которых ты знаешь во дворце.

– Ну, есть Далки – у нее смешной нос, похож на краник. И Большой А, я не могу выговорить его настоящее имя. В нем есть такие звуки, от которых и задохнуться недолго. Еще Папаша Вислозадый, он не настоящий визирь. Они называют его отпрыском, а это совсем другое дело. О! И Толстые Губы! Она там главная. На самом деле у нее не толстые губы, но она терпеть не может, когда я ее так называю.

Женщина уставилась на Крадунью. Затем повернулась и пошла к двери.

– Жди здесь. – Она вышла в коридор.

Крадунья наклонилась к полу.

– Как я справляюсь?

– Ужасно, – сказал Виндль.

– Да. Я заметила.

– Похоже, вам было бы полезно научиться вежливости, как постоянно твердили визири.

– Бе-бе-бе, – сказала Крадунья, подходя к двери и прислушиваясь.

Снаружи едва доносился разговор писцов.

– …Соответствует описанию, данному капитаном иммиграционного дозора для поиска в городе… – сказал один. – Она явилась прямо сюда! Мы послали за капитаном, которая, к счастью, как раз пришла с отчетом…

– Преисподняя, – прошептала Крадунья, отпрянув. – Они напали на наш след.

– Мне не следовало помогать вам с этой безумной идеей!

Крадунья пересекла комнату и подошла к стойке с даль-перьями. Все они были помечены.

– Иди сюда и скажи, какое нам нужно.

Виндль взобрался на стену и запустил лозы через таблички с названиями.

– Ух ты. Это важные перья. Ну-ка посмотрим… третье перо, оно связано с писцами из императорского дворца.

– Отлично, – сказала Крадунья, хватая устройство и запрыгивая на стол. Она поставила даль-перо в нужное место на доске – множество раз видела, как это делают, – и повернула рубиновое навершие. Ответ последовал незамедлительно: дворцовые писцы редко оставляли перья без присмотра. Они ценили эти штуки больше, чем собственные пальцы.

Крадунья схватила даль-перо и приложила его к бумаге.

– Э-э…

– Ох, ради Культивации! – ахнул Виндль. – Вы совсем не уделяли этому внимания, верно?

– Не-а.

– Скажите, что нужно написать.

Крадунья произнесла все вслух, и спрен опять сделал так, что на столе вырос нужный узор из лоз. Сжав перо в кулаке, она скопировала слова, одну дурацкую букву за другой. На это ушла целая вечность. Писать было нелепо. Неужели люди не могут просто поговорить? Почему бы не изобрести способ, который позволит сказать человеку, что надо делать, не видя его?

«Это Крадунья, – написала она. – Скажите Толстым Губам, что она мне нужна. Я в беде. И позовите Гокса. Если ему не ковыряют в носу прямо сей…»

Дверь открылась. Крадунья взвизгнула, повернула рубин и спрыгнула со стола.

За дверью собралась большая толпа. Пять писцов, включая толстуху, и три стражника. Среди них была женщина, которая руководила постом охраны на въезде в город.

«Шквал, – подумала Крадунья. – Быстро они…»

Она шмыгнула к ним.

– Осторожно! – крикнула стражница. – Она скользкая!

Крадунья сделалась крутой, но стражница втолкнула писцов в комнату и начала закрывать за собой дверь. Крадунья без труда проскользнула между их ног, но врезалась прямиком в дверь, когда та захлопнулась.

Стражница бросилась к ней. Крадунья взвизгнула, покрывая себя крутью, – и когда ее схватили, азирское одеяние с широкими рукавами слетело, оставив девочку в привычной рубашке и юбке с запахом, под которой были узкие штаны.

Крадунья пронеслась через комнату, но та была невелика. Она попыталась пробраться по периметру, но капитанша преградила ей путь.

– Госпожа! – воскликнул Виндль. – О, госпожа. Не дайте себя зарезать! Вы меня слышите? Избегайте столкновения с острыми предметами! И с тупыми тоже!

Крадунья зарычала, увидев, как другие стражники проскользнули внутрь и быстро закрыли дверь. Теперь каждый из них взял на себя по стене комнаты.

Она увернулась в одну сторону, потом в другую, затем ударила кулаком по полке с даль-перьями; письмоводительница вскрикнула, когда несколько из них упали.

Крадунья рванулась к двери. Капитанша схватила ее, и еще один подручный навалился поверх начальницы.

Крадунья, извиваясь, сделала себя крутой и попыталась просочиться у них сквозь пальцы. Ей просто надо было…

– Таши, – прошептала письмоводительница. – Бог богов и Связующий мира!

Спрен благоговения возник над ее головой в виде кольца голубого дыма.

Крадунья выскочила из рук охранников, встала одному на спину, что дало ей хороший обзор. Даль-перо на столе что-то писало.

– Долго же они возились, – сказала она, спрыгнула с охранника и села в кресло.

Охранник встал позади нее, ругаясь.

– Остановитесь, капитан! – сказала толстуха-письмоводительница. Она посмотрела на тощего писца в желтом. – Иди и принеси еще одно даль-перо для связи с дворцом в Азире. Принеси два! Нам нужно подтверждение.

– Чего? – спросил писец, подходя к столу. Капитанша присоединилась к ним, читая написанное пером.

Затем все трое медленно подняли на Крадунью круглые глаза.

– «Тем, кого это может касаться, – прочел Виндль, расправляя лозы на столе поверх бумаги. – Настоящим указом я – Верховный Акасикс Янагон Первый, император всего Макабака – объявляю, что молодой женщине, известной под именем Крадунья, должна быть оказана всяческая любезность и уважение.

Вы будете повиноваться ей, как повиновались бы мне, и перечислять на имперский счет любые расходы, связанные с ее… деяниями в вашем городе. Далее следует описание девушки и два вопроса, на которые только она может ответить в доказательство своей личности. Но знайте – на того, кто причинит ей вред или помешает, обрушится гнев императора».

– Спасибо, Гокс, – сказала Крадунья и посмотрела на писцов и стражников. – Это значит, что вы должны делать то, что я говорю!

– И… чего же вы хотите? – спросила толстуха-письмоводительница.

– Сейчас посмотрим, – сказала Крадунья. – Что ты собиралась сегодня съесть на обед?

Три часа спустя Крадунья сидела в центре стола толстухи, нацепив на голову шапку тощего писца, и ела блинчики руками.

Рой младших писцов просматривал отчеты на полу перед ней, повсюду грудами лежали книги, как разломанные крабовые раковины после прекрасного пира. Толстуха стояла у стола и зачитывала Крадунье последнюю реплику Гокса. Женщина наконец-то стянула с лица повязку, и оказалось, что она хорошенькая и намного моложе, чем предполагала Крадунья.

– «Я беспокоюсь, Крадунья, – прочитала толстуха. – Все здесь обеспокоены. Сейчас поступают сообщения с запада. Стин и Альм столкнулись с новой бурей. Все происходит так, как и предсказывал военачальник алети. Буря красных молний, дующая не в ту сторону».

Женщина посмотрела на Крадунью:

– Он прав насчет этого, э-э…

– Говори, – сказала Крадунья.

– Ваше блиноедчество.

– Прямо с языка слетает, да?

– Его императорское превосходительство прав насчет прихода новой странной бури. У нас есть независимое подтверждение этого от контактов в Шиноваре и Ири. Грозная буря с красными молниями, дующая с запада.

– А монстры? Существа с красными глазами в темноте?

– Все охвачено хаосом, – сказала письмоводительница; ее звали Генна. – У нас были проблемы с получением прямых ответов. Мы только начали вникать в суть по донесениям с восточного побережья, как на него обрушилась буря, прежде чем улететь в океан. Большинство людей думали, что эти сообщения преувеличены и что буря иссякнет. Теперь, когда она обогнула планету и ударила по западу… Так вот, князь якобы готовит диктат о чрезвычайном положении для всей страны.

Крадунья взглянул на Виндля, свернувшегося на столе рядом с ней.

– Приносящие пустоту, – тихим голосом проговорил спрен. – Началось. Добродетель всемилостивая… Опустошения вернулись.

Генна продолжила читать сообщение от Гокса:

– «Это будет катастрофа, Крадунья. Никто не готов к буре, которая дует не в ту сторону. Но с алети все почти так же плохо. Откуда они так много знают? Этот их военачальник мог как-то призвать бедствие?»

Генна опустила лист бумаги.

Крадунья жевала блинчик. Это была плотная разновидность, с начинкой из мягкой пасты, которая оказалась слишком липкой и соленой. Тот блинчик, что лежал рядом, был посыпан маленькими хрустящими зернышками. Ни один не был так хорош, как два других сорта, которые она успела попробовать за последние несколько часов.

– Когда она нагрянет? – спросила Крадунья.

– Буря? Трудно судить, но по большинству донесений она медленнее Великой бури. Вероятно, прибудет в Азир и Ташикк через три-четыре часа.

– Напиши Гоксу так, – сказала Крадунья, откусывая от блинчика. – «У них здесь хорошая еда. Такие блинчики с разной начинкой. У одного посередке сахар».

Письмоводительница колебалась.

– Пиши, или я заставлю называть меня другими глупыми титулами.

Генна вздохнула, но подчинилась.

– «Крадунья, – прочитала она, когда даль-перо написало следующую строку от Гокса, у которого, несомненно, было около пятнадцати визирей и отпрысков – стояли вокруг, советовали ему, что сказать, а затем писали это, когда он соглашался. – Сейчас не время для досужих разговоров о еде».

– Очень даже время, – возразила Крадунья. – О таких вещах надо помнить. Пусть даже надвигается буря, людям все равно нужно будет есть. Завтра наступит конец света, а послезавтра все спросят, что у нас на завтрак. Такая уж у тебя работа.

– «А как насчет историй о чем-то похуже? – написал он в ответ. – Алети предупреждают о паршунах, и я делаю все, что в моих силах, в такой короткий срок. Но как насчет Приносящих пустоту, которые, по их словам, приходят вместе с бурей?»

Крадунья окинула взглядом комнату, битком набитую писцами.

– Я подумаю, что с этим можно сделать, – сказала она.

Пока Генна писала, Крадунья встала, вытирая руки о свои роскошные одежды.

– Эй, умники. Что нашли?

Писцы подняли на нее глаза.

– Госпожа, – сказал один, – мы понятия не имеем, что ищем.

– Странности!

– Какие именно «странности»? – спросил писец в желтом, тощий парень, выглядевший глупо без шапки и к тому же лысеющий. – В городе каждый день происходят необычные вещи! Вам нужно донесение человека, который утверждает, что у него родилась свинья с двумя головами? А как насчет того, кто якобы разглядел очертания Яэзира в лишайнике на стене? Или женщины, которой было видение, что ее сестра упадет, – и все сбылось?

– Не-а, – сказала Крадунья. – Это нормальные странности.

– Что же тогда ненормальные странности? – спросил он раздраженно.

Крадунья засветилась. Она воззвала к своей крути так сильно, что сила начала сочиться из кожи, как будто она была ледащей сферой.

Рядом с ней семена, усыпающие несъеденный блинчик, проросли: выпустили длинные, извилистые лозы, которые переплелись друг с другом и покрылись листочками.

– Что-то вроде этого, – сказала Крадунья и покосилась на тарелку.

Ну вот, прекрасно. Испортила еду.

Писцы таращились на нее с благоговением, поэтому она громко хлопнула в ладоши, вынуждая их вернуться к работе. Виндль вздохнул, и она поняла, о чем сейчас думает спрен. Прошло три часа, и пока ничего существенного. Он был прав – жители Йеддо любили записывать. В этом и заключалась проблема. Они записывали все подряд.

– Еще одно послание от императора для вас, – сказала Генна. – Э-э… ваше блин… Как же это глупо звучит.

Крадунья ухмыльнулась и посмотрела на бумагу. Слова были написаны плавным изящным почерком. Наверное, Толстые Губы.

– «Крадунья, – прочитала Генна. – Ты собираешься вернуться? Нам тебя не хватает».

– Даже Толстым Губам? – спросила Крадунья.

– «Визирь Нура тоже скучает по тебе. Крадунья, теперь это твой дом. Тебе больше не нужно жить на улице».

– Что мне там делать, если я и впрямь вернусь?

– «Все, что захочешь, – написал Гокс. – Обещаю».

В том-то и проблема…

– Я еще не знаю, чем мне хочется заниматься, – сказала она, чувствуя себя удивительно одинокой, несмотря на то что в комнате было полно людей. – Поживем – увидим.

При этих словах Генна пристально посмотрела на нее. Она, очевидно, считала, что император Азира должен получать, что хочет, – и маленькие девочки-реши не вправе отказывать ему.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула капитанша городской стражи. Крадунья соскочила со стола, подбежала к ней, потом подпрыгнула, чтобы посмотреть, что она держит в руке. Донесение. Отлично. Опять слова.

– И что же вы нашли? – нетерпеливо спросила Крадунья.

– Вы были правы, – сказала капитанша. – Один мой коллега по страже квартала наблюдал за приютом «Свет Таши». Женщина, которая им руководит…

– Коряга, – сказала Крадунья. – Подлейшая тварь. Ест детские косточки после обеда на закуску. Однажды устроила конкурс гляделок с картиной и выиграла.

– …Мы ее изучаем. Она руководит какой-то схемой отмывания денег, хотя детали сбивают с толку. Ее видели, когда она меняла сферы на менее ценные, и эта практика закончилась бы банкротством, если бы у нее не было другой схемы получения дохода. В донесении говорится, что она берет деньги от преступных предприятий в качестве пожертвований, а затем тайно передает их другим группам, оставляя себе долю, чтобы помочь замаскировать происхождение сфер. И это еще не все. В любом случае дети – прикрытие, чтобы отвлечь внимание от ее занятий.

– Я же говорила, – сказала Крадунья, хватая бумагу. – Вы должны арестовать ее и потратить все ее деньги на суп. Дайте мне половину за то, что указала, где искать, и я никому не расскажу.

Стражница подняла брови.

– Можем записать, что так и поступили, если хочешь, – предложила Крадунья. – Тогда все будет официально.

– Я проигнорирую намеки на взяточничество, принуждение, вымогательство и казнокрадство, – сказала капитанша. – Что касается сиротского приюта, то я не имею такой юрисдикции, но уверяю вас, что мои коллеги скоро выступят против этой… Коряги.

– Ну ладно, – сказала Крадунья, забираясь обратно на стол перед легионом писцов. – Так что же вы нашли? Кто-нибудь светится, весь из себя такая шквальная сила, желающая добра, или произошла еще какая-нибудь ерунда?

– Это слишком большой проект, чтобы обрушить его на нас без предупреждения! – пожаловалась толстая письмоводительница. – Госпожа, обычно мы месяцами занимаемся подобными исследованиями. Дайте нам три недели, и мы подготовим подробный отчет!

– У нас нет трех недель. У нас осталось меньше трех часов.

Все было тщетно. В течение следующих часов она пыталась уговаривать, угрожать, танцевать, подкупать и – в качестве последнего, безумного варианта – сохранять полнейшее спокойствие и позволять им читать. По мере того как время уходило, они не находили ничего – и вместе с тем что угодно. В донесениях стражников было множество неясных странностей: рассказы о мужчине, выжившем после падения со слишком большой высоты; жалобы на странные звуки за окном; рассказ о спренах, которые вели себя неестественно, если хозяйка дома по утрам не оставляла им миску подслащенной воды. Однако у всех этих событий имелось лишь по одному свидетелю, и в каждом отдельном случае стражникам не удалось обнаружить ничего необычного, помимо слухов.

Каждый раз, когда обнаруживалась очередная странность, у Крадуньи чесались руки: хотелось выскочить за дверь, протиснуться в окно и побежать искать того, кто был в ней замешан. Виндль постоянно взывал к ее терпению. Окажись все эти сообщения правдой, каждый человек в городе был бы связывателем потоков. А если она побежит разбираться с одним из сотни донесений, чья причина – заурядное суеверие? Она потратит часы и ничего не найдет.

По ощущениям, так все и сложилось. Крадунья была раздражена, терпение иссякло, да к тому же блинчики закончились.

– Мне очень жаль, госпожа, – сказал Виндль, когда они отвергли сообщение о веденке, утверждавшей, что ее ребенка «благословил сам Таши, наделив более светлой кожей, чем у отца, чтобы ему было удобнее общаться с иноземцами». – Не думаю, что какое-то из этих донесений может значить больше, чем остальные. Начинает казаться, что нам просто нужно выбрать одно – и уповать на удачу.

Крадунья в последнее время ненавидела «уповать на удачу». Ей было трудно убедить себя, что она не достигла несчастливого возраста своей жизни, поэтому отказалась от надежды на везение. Она даже обменяла счастливую сферу на кусок свиного сыра.

Чем больше она думала об этом, тем больше казалось, что удача – это нечто противоположное крути. Первое – это то, что ты делаешь, а другое – то, что происходит с тобой, что бы ты ни делал.

Конечно, это не означало, что удачи не существует. Либо ты веришь в нее, либо в то, что твердят воринские жрецы – дескать, бедным предначертан подобный удел, потому что они были слишком тупы и не попросили Всемогущего при рождении отсыпать им кучи сфер.

– Так что же нам делать? – спросила она.

– Пожалуйста, выберите одно из донесений, – сказал Виндль. – Любое. За исключением, может быть, той истории о ребенке. Я подозреваю, что мать ведет себя не слишком честно.

– Думаешь?

Крадунья просмотрела разложенные перед ней бумаги – бумаги, которые она не могла прочесть, и каждая содержала донесение о чем-то, вызывающем смутное любопытство. Шквал. Если выбрать правильно, то появится возможность спасти чью-то жизнь, – может быть, она найдет кого-то другого, наделенного похожими способностями.

Если выбрать не того, Мрак или его слуги казнят невинного человека. Без шума, чтобы никто не заметил их появления и не вспомнил, когда они уйдут.

Мрак. Внезапно она ощутила сильнейшую ненависть к нему. Бурлящую ярость, которая своей силой поразила даже ее саму. Крадунья не думала, что ненавидела кого-то раньше. Но этот… Его холодные глаза как будто отвергали всякие чувства. Она больше всего на свете ненавидела его за то, что он вершил свое дело, не терзаясь даже намеком на угрызения совести.

– Госпожа? – спросил Виндль. – Что вы выбираете?

– Я не могу выбирать, – прошептала она. – Я не знаю как.

– Просто возьмите одно наугад.

– Я не могу. Я ничего не выбираю, Виндль.

– Чепуха! Вы делаете это каждый день.

– Нет. Я просто…

Она просто шла туда, куда дул ветер. А когда принимаешь решение, надо посвятить себя ему. Надо поверить, что так – правильно.

Дверь в комнату распахнулась. Появился незнакомый Крадунье потный стражник.

– Статус пять, – пропыхтел он, – чрезвычайный диктат от князя, подлежащий незамедлительному распространению по всему государству. В Йеддо объявляется чрезвычайное положение. Буря, дующая с неправильной стороны, по прогнозам, обрушится на нас в течение двух часов. Все люди должны покинуть улицы и отправиться в убежища, а паршунов надлежит заключить в тюрьму или отдать на милость бури. Князь хочет, чтобы улицы и переулки Йеддо были эвакуированы, и приказывает правительственным чиновникам явиться в назначенные бункеры для подсчета численности людей, составления донесений и посредничества в неразберихе или спорах, связанных со спасением жителей. Схематическое отображение этих приказов размещено на каждом пункте сбора, копии распространяются прямо сейчас.

Сидевшие в комнате писцы оторвались от работы и тут же принялись собирать книги и журналы.

– Подождите! – воскликнула Крадунья, когда гонец убежал. – Что вы делаете?

– Твой приказ только что отменили, малышка, – сказала Генна. – Твои исследования придется отложить.

– Как надолго?

– Пока князь не решит отказаться от чрезвычайного положения, – сказала письмоводительница, быстро собирая даль-перья с полки и укладывая их в футляр с мягкой подкладкой.

– А как же император? – Крадунья схватила записку от Гокса и взмахнула ею. – Он велел мне помочь!

– Мы с радостью поможем вам добраться до убежища, – сказала капитанша.

– Мне нужна помощь с этой проблемой! Он приказал вам повиноваться!

– Мы, конечно, прислушаемся к императору, – сказала Генна. – Мы изо всех сил к нему прислушаемся.

Но «прислушаться» не значит «подчиниться». Визири ей это объяснили. Азир мог претендовать на статус империи, и большинство других стран региона подыгрывали ему. Так же, как можно подыгрывать ребенку, который называет себя капитаном команды во время игры в кольца. Но как только требования станут слишком экстравагантными, он может обнаружить, что разговаривает с пустым переулком.

Писцы действовали с поразительной эффективностью. Прошло совсем немного времени, прежде чем они вывели Крадунью в коридор, вручив пачку донесений, которые она не могла прочитать, а затем разделились и убежали, чтобы приступить к различным обязанностям. Они оставили с ней младшую помощницу писца, которая была лишь немного старше самой Крадуньи; ее работа состояла в том, чтобы довести почетную гостью до убежища.

Крадунья бросила девушку на первом же перекрестке, где смогла, и удрала прочь по боковому коридорчику, пока спутница объясняла чрезвычайность ситуации престарелому ученому с затуманенными глазами, в коричневой шикве. Крадунья скинула красивую азирскую мантию и бросила в угол, оставшись в брюках, сорочке и расстегнутой тунике. Оттуда она направилась в менее многолюдную часть здания. В широких коридорах собирались писцы и кричали друг на друга. Она не ожидала такого шума от кучки высохших стариков и старух с чернилами вместо крови.

Здесь было темно, и Крадунья нашла причину пожалеть, что променяла свою счастливую сферу. Коридоры были размечены коврами с азирскими узорами, чтобы отличить их друг от друга, но – не более того. На стенах попадались сферные фонари, однако лишь каждый пятый содержал хоть одну заряженную сферу. Все изголодались по буресвету. Крадунья целую минуту провозилась с одним фонарем, пытаясь открыть замочек, но тот выстоял.

Она продолжила идти по коридору, минуя комнату за комнатой: каждая была забита бумагами, но книжных полок оказалось не так много, как Крадунья ожидала. Это место не было похоже на библиотеку. Здесь вместо шкафов были стены с выдвижными ящиками, в которых и хранились стопки бумаг.

Чем дольше Крадунья шла, тем тише становилось вокруг, пока не стало казаться, что она идет через мавзолей, предназначенный для деревьев. Она смяла бумаги и сунула их в карман. Их было так много, что рука теперь туда не помещалась.

– Госпожа? – спросил Виндль с пола рядом с ней. – У нас мало времени.

– Я думаю, – ответила Крадунья. Что было ложью. Она старалась не думать.

– Жаль, что план не сработал, – сказал Виндль.

Крадунья пожала плечами:

– Ты все равно не хочешь быть здесь. Ты хочешь вернуться в свой сад.

– Да, я собирался вырастить прекраснейшую галерею ботинок, – сказал Виндль. – Но, полагаю… нельзя заниматься садоводством, когда приближается конец света, верно? И если бы меня отправили к тому милому ириали, я бы не очутился здесь, не так ли? А Сияющий, которого вы пытаетесь спасти, был бы обречен на смерть.

– Наверное, он и так обречен.

– Но все же… стоит попробовать, да?

Приносящий пустоту, неунывающий дурашка. Она взглянула на него, затем вытащила листы из кармана.

– Это все бесполезно. Мы должны начать заново с новым планом.

– И времени гораздо меньше. Приближается закат, а с ним и буря. Что же нам делать?

Крадунья уронила бумаги.

– Кое-кто знает, куда надо идти. Та женщина, которая разговаривала с Мраком, – его ученица – сказала, что ведет свое расследование. Это прозвучало уверенно.

– Хм. Вы же не думаете, что ее расследование связано с… группой писцов, изучающих записи, а?

Крадунья склонила голову набок.

– Это был бы умный ход, – признал спрен. – Я имею в виду, даже мы до него додумались.

Крадунья ухмыльнулась, а затем побежала обратно, в том направлении, откуда пришла.

– Да, – сказала толстая письмоводительница, суетливо пролистав журнал. – Это была команда Бидлела, кабинет два-три-два. Женщина, которую ты описываешь, наняла их две недели назад для проекта, суть которого не разъясняется. Мы очень серьезно относимся к тайнам наших клиентов. – Она вздохнула и закрыла книгу. – Если дело не касается императорского мандата.

– Спасибо, – сказала Крадунья, обнимая женщину. – Спасибоспасибоспасибо.

– Хотела бы я знать, что все это значит. Вот буря… Казалось бы, это мне должны все объяснять, но в половине случаев кажется, что даже короли сбиты с толку тем, что происходит в мире. – Она покачала головой и посмотрела на Крадунью, которая продолжала ее обнимать. – Теперь я должна пойти на положенный участок. А ты будь умницей и поищи убежище.

– Конечнотакисделаюспасибопока! – сказала Крадунья и, отпустив Генну, выскочила из комнаты, полной регистрационных журналов. Она поспешила по коридору, направляясь в сторону, противоположную той, где находились ступеньки, ведущие в буревое убежище Индициума.

Генна высунула голову в коридор.

– Бидлел уже эвакуировался! Дверь будет заперта. – Она помолчала, потом прибавила: – Ничего там не сломай!

– Приносящий пустоту, – сказала Крадунья, – ты можешь найти тот номер, который она только что назвала?

– Да.

– Хорошо. Потому что у меня не так уж много пальцев на ногах.

Они поспешили через просторный Индициум, который уже казался пустым. Всего полчаса или около того прошло с минуты провозглашения диктата – Виндль следил за временем, – и все уже покинули это место. Люди заперли двери в ожидании бури и перебрались туда, где было безопаснее. Обитатели нормальных домов могли в них и остаться, но бедняков ждали буревые убежища.

Бедные паршуны. В городе их было немного – меньше, чем в Азимире, – но по приказу князя всех собрали и выгнали. Оставили на милость бури, что Крадунья считала крайне несправедливым.

Однако никто не слушал ее жалоб по этому поводу. И Виндль намекал… ну, они могли превратиться в Приносящих пустоту. Он-то знал, что говорит.

И все равно это было несправедливо. Она бы не бросила его одного в такую бурю. Пусть он и заявлял, что стихия, скорее всего, не принесет им вреда.

Крадунья последовала за лозами Виндля, который провел ее вверх на два этажа, затем начал отсчитывать ряды. Пол на этом уровне был из крашеного дерева, и ступать по нему было странно. Деревянный пол. А если сломается и она упадет? Деревянные здания всегда казались Крадунье такими хрупкими, и она на всякий случай шла осторожно. Мало ли…

Крадунья нахмурилась, потом присела на корточки, глядя то в одну сторону, то в другую. Что это было?

– Два-два-один… – сказал Виндль. – Два-два-два…

– Приносящий пустоту! – прошипела Крадунья. – Заткнись.

Он повернулся и пополз к ней. Крадунья прижалась спиной к стене, потом нырнула за угол в боковой коридор и притаилась там.

Чьи-то сапоги топали по ковру.

– Не могу поверить, что ты называешь это зацепкой, – произнес женский голос.

Крадунья узнала ученицу Мрака.

– Разве ты не служил в страже?

– В Йезире все по-другому, – огрызнулся мужчина. Второй ученик. – Местные чересчур уклончивы. Им бы стоило говорить все без обиняков.

– Ты ждешь от уличного осведомителя-ташикки полной ясности?

– Конечно. Разве это не его работа?

Они прошли мимо и, к счастью, не посмотрели в сторону Крадуньи. Вот буря, эти мундиры – с высокими сапогами, жесткими кителями в восточном стиле и перчатками с большими отворотами – производили сильное впечатление. Они выглядели генералами на поле боя.

Крадунье не терпелось последовать за ними и посмотреть, куда они направились. Но она заставила себя ждать.

И действительно, через несколько секунд в коридоре появилась более тихая фигура. Убийца, одетый в лохмотья, со склоненной головой, с большим мечом – должно быть, какой-то осколочный клинок – на плече.

– Не знаю, меч-ними, – тихо сказал шинец. – Я больше не доверяю своему разуму.

Он остановился, словно прислушиваясь к чему-то.

– Это не утешает, меч-ними. Нет, совсем не утешает…

Убийца в Белом последовал за двумя другими, оставив в воздухе слабый послеобраз. Теперь он двигался почти незаметно, менее отчетливо, чем в штаб-квартире Мрака.

– О, госпожа, – сказал Виндль, прижимаясь к ней. – Я чуть не умер от страха! Судя по тому, как он остановился в коридоре, я был уверен, что он каким-то образом меня заметил!

По крайней мере, в коридорах было темно, поскольку сферные фонари почти не горели. Крадунья нервно выскользнула из своего уголка и последовала за группой. Они остановились у нужной двери, достали ключ. Крадунья ожидала, что они тайком обыщут это место, но, конечно, в том не было необходимости – у них имелись законные полномочия.

Собственно, как и у нее. Странно-то как.

В комнату вошли два ученика Мрака. Убийца в Белом остался снаружи, в коридоре. Он уселся на пол напротив двери, положив на колени странный осколочный клинок. Он сидел почти неподвижно, но когда двигался, то порождал все то же исчезающее остаточное изображение.

Крадунья опять спряталась в боковом коридоре, прижавшись спиной к стене. Где-то в недрах Грандиозного Инди-как-его-там слышались крики: людей призывали к порядку.

– Мне нужно попасть в эту комнату, – сказала Крадунья. – Каким-то образом.

Виндль съежился на земле; узор из лоз сделался плотнее.

Крадунья покачала головой:

– Значит, придется пройти мимо ледащего убийцы. Шквал.

– Я справлюсь, – прошептал Виндль.

– Может быть, – проговорила Крадунья, едва услышав, – я смогу его как-то отвлечь. Сделать так, чтобы он за чем-то погнался? Но это насторожит тех двоих в комнате.

– Я справлюсь, – повторил Виндль.

Крадунья склонила голову набок, осознав, что он сказал. Она взглянула на него сверху вниз.

– С отвлекающим маневром?

– Нет. – Лозы Виндля обвились одна вокруг другой, стянулись в узлы. – Я справлюсь с этим, госпожа. Я проберусь в комнату. Я… не думаю, что их спрены меня увидят.

– Но ты не знаешь наверняка?

– Нет.

– Звучит опасно.

Узор из лоз сжался, делаясь еще более плотным.

– Вы так думаете?

– Да, конечно, – сказала Крадунья и выглянула из-за угла. – Что-то не так с этим парнем в белом. Тебя могут убить, Приносящий пустоту?

– Уничтожить, – ответил Виндль. – Да. Это не то же самое, что происходит с человеком, но я… видел спренов, которые… – Он тихо всхлипнул. – Может быть, это слишком опасно для меня.

– Может.

Виндль, поволновавшись, свернулся калачиком.

– Все равно пойду, – прошептал он.

Она кивнула и сказала:

– Просто выслушай и запомни, о чем говорят эти двое, – и быстро возвращайся. Если что-то случится, кричи как можно громче.

– Понял. Слушать и кричать. Я умею слушать и кричать. У меня это хорошо получается.

Он издал звук, похожий на глубокий вдох, хотя, насколько она знала, ему не нужно было дышать. Затем он выскочил в коридор – лозой, оплетенной хрусталем, которая росла вдоль угла, где стена встречалась с полом. Маленькие зеленые побеги выстреливали по бокам от него, покрывая ковер.

Убийца даже не взглянул в его сторону. Виндль добрался до двери в комнату, куда вошли два ученика неболома. Крадунья не слышала ни слова из того, что говорилось внутри.

Буря свидетельница, она ненавидела ждать. Она выстроила жизнь так, чтобы не ждать никого и ничего. Она делала что хотела и когда хотела. Так лучше, верно? Каждый должен быть в силах делать то, что ему хочется.

Конечно, если и впрямь все сложится подобным образом, кто будет выращивать пищу? Окажись мир полным людей вроде Крадуньи, разве они не бросали бы труд в поле на полпути, чтобы заняться ловлей лургов? Никто не стал бы охранять улицы или сидеть на собраниях. Никто не научился бы писать или управлять королевствами. Все бы носились туда-сюда, воровали друг у друга еду, пока она не закончится совсем, и тогда этой компашке осталось бы просто свалиться с ног и помереть.

«Ты все знала, – сказала какая-то ее часть, уперев руки в бока с вызывающим видом. – Ты знала правду о мире, даже когда отправилась туда и попросила, чтобы тебе дали возможность не взрослеть».

Если ты юный, у тебя есть оправдание на любой случай. Тебя всегда поймут.

Она ждала, изнывая от зуда, вызванного бессилием. О чем они там говорили? Неужели они заметили Виндля? Они что, пытают его? Угрожают… вырубить его сады или что-то в этом роде?

«Слушай», – прошептала какая-то ее часть.

Но конечно, она ничего не слышала.

Ей хотелось ворваться туда, скорчить рожу так, чтобы все увидели, а потом уносить ноги через ледащее здание. Это было бы лучше, чем сидеть здесь наедине со своими мыслями, тревожась и осуждая себя одновременно.

Когда ты вечно занята, тебе не нужно ни о чем думать. Например, о том, что большинство людей не удирают куда глаза глядят, повинуясь собственным капризам. О том, что твоя мать была такой ласковой и нежной, готовой заботиться обо всех. Просто немыслимо, что на Рошаре мог найтись второй человек, в той же степени добрый к людям.

Она не должна была умирать. По крайней мере, должен был найтись кто-то хоть вполовину такой же замечательный, чтобы заботиться о ней, пока она слабела.

Кто-то другой, но не Крадунья, настолько себялюбивая и глупая.

И одинокая.

Она напряглась, затем приготовилась скрыться за углом, но тут в коридор наконец-то выскочил Виндль. Спрен пророс по полу в бешеном темпе, затем присоединился к ней, оставляя за собой след из пыли у стены, где осыпались ставшие ненужными лозы.

Два ученика Мрака покинули комнату мгновением позже, и Крадунья опять спряталась в боковом коридоре вместе с Виндлем. Здесь, в тени, она присела на корточки, чтобы не выделяться на фоне далекого света. Женщина и мужчина в мундирах прошли мимо, даже не взглянув в сторону коридора. Крадунья расслабилась, кончиками пальцев касаясь лоз Виндля.

Затем мимо прошел убийца. Он остановился, посмотрел в ее сторону, положив руку на рукоять меча.

У Крадуньи перехватило дыхание. «Не становись крутой. Не становись крутой!» Использовав свои силы среди теней, она бы начала светиться, и тогда он бы точно ее заметил.

Все, что она могла сделать, – это присесть на корточки, когда убийца прищурил глаза – странной формы, слишком уж большие. Он потянулся к мешочку на поясе, затем бросил что-то маленькое и светящееся в коридор. Сфера.

Крадунья запаниковала, неуверенная, должна ли отползти, стать крутой или просто замереть. Спрены страха закипели вокруг нее, освещенные сферой, которая прокатилась по полу, остановилась рядом с ней, и Крадунья поняла – встретившись взглядом с убийцей, – что он ее видит.

Он вытащил меч из ножен на долю дюйма. Черный дым повалил от клинка на пол и собрался у его ног. Крадунья почувствовала внезапную, ужасную тошноту.

Убийца внимательно посмотрел на нее, затем снова вложил меч в ножны. Удивительно, но он ушел, следуя за напарниками, и слабое остаточное изображение тянулось за ним. Он не произнес ни слова, и его шаги по ковру были почти бесшумными – слабый ветерок по сравнению с топотом учеников, который Крадунья все еще слышала дальше по коридору.

Через несколько мгновений все трое вошли на лестничную клетку и исчезли.

– Шквал! – Крадунья плюхнулась спиной на ковер. – Шквальная Мать Мира и Отец Бурь Всевышних! Я чуть не умерла от страха.

– Я знаю! – сказал Виндль. – Вы слышали, что я не хныкал?

– Нет.

– Я был так напуган, что даже не мог издать ни звука!

Крадунья села, затем вытерла пот со лба.

– Вау. Ладно, хорошо… это уже кое-что. О чем они говорили?

– О! – сказал Виндль, как будто совсем забыл о своей миссии. – Госпожа, они провели целое исследование! Несколько недель выявляли все странности в городе.

– Отлично! Что они определили?

– Я не знаю.

Крадунья снова плюхнулась на спину.

– Они говорили о многих вещах, которых я не понимал, – продолжил Виндль. – Но, госпожа, они знают, кто этот человек! Они направляются туда прямо сейчас. Чтобы свершить казнь. – Он ткнул в нее лозой. – Итак… мы пойдем следом?

– Да, хорошо, – сказала Крадунья. – Думаю, мы справимся. Это ведь будет не слишком сложно, правда?

Оказалось, это весьма сложно.

Она не могла подойти слишком близко, так как коридоры стали пугающе пустыми. И там было множество разветвляющихся маршрутов, с боковыми коридорчиками и комнатами повсюду. Если учесть, что на стенах светилось не так уж много сфер, то следовать за троицей был тот еще трюк.

Но Крадунья справилась. Она шла за ними через весь ледащий архив, пока они не достигли дверей, ведущих в город. Крадунье удалось выскользнуть в окно рядом, и она шмякнулась в заросли возле лестницы снаружи. Она съежилась там, когда трое людей, за которыми следила, вышли на лестничную площадку с видом на город.

Буря свидетельница, было приятно снова дышать чистым воздухом, хоть заходящее солнце и спряталось за тучами. В городе стало прохладно. Со всех сторон надвинулись тени.

И еще Йеддо опустел.

Раньше люди толпами поднимались и спускались по ступеням и пандусам в Грандиозный Индюшициум. Теперь на виду были только несколько припозднившихся горожан, да и те быстро исчезали, ныряя в дверные проемы, ища укрытия.

Убийца перевел взгляд на запад.

– Надвигается буря, – сказал он.

– Тем больше оснований действовать быстро, – ответила ученица Мрака.

Она достала из кармана сферу и втянула в себя свет. Он вошел в нее, струясь, и она засветилась от крути.

А потом взлетела.

Она поднялась в ледащий воздух!

«Они умеют летать? – подумала Крадунья. – Почему, клянусь Преисподней, я сама не умею летать?!»

Спутник поднялся следом за ней.

– Идешь, убийца? – Женщина посмотрела вниз на лестничную площадку и мужчину в белом.

– Я уже однажды танцевал с этой бурей, – прошептал он. – В тот день, когда умер. Нет.

– Такими темпами ты никогда не попадешь в орден.

Он молчал. Два парящих человека посмотрели друг на друга, затем мужчина пожал плечами. Вдвоем они поднялись еще выше, а потом помчались через город, избегая неудобств путешествия по улицам-траншеям.

Они умели летать, шквал их побери…

– Ты та, за кем он охотится, не так ли? – тихо спросил убийца.

Крадунья поморщилась. Затем она встала и выглянула за край площадки, где стоял убийца. Он повернулся и посмотрел на нее.

– Я никто, – сказал Крадунья.

– Он убивает таких никто.

– А ты?

– Я убиваю королей.

– Что, разумеется, лучше.

Он прищурился, глядя на нее, затем присел на корточки, держа меч в ножнах на плечах и закинув на него руки.

– Нет. Не лучше. Я слышу их крики, их мольбы из каждой тени. Они преследуют меня, борются за мой разум, желая отнять рассудок. Я боюсь, что они уже победили, и человек, с которым ты говоришь, больше не может различать, что является голосом безумного бреда, а что нет.

– Ла-а-адушки, – сказала Крадунья. – Но ты не напал на меня.

– Нет. Ты нравишься мечу.

– Отлично. Мне он тоже нравится. – Она взглянула на небо. – Гм… ты знаешь, куда эти двое направляются?

– В отчете описан человек, которого несколько раз видели исчезающим в городе. Он сворачивал в переулок, а когда кто-то следовал за ним, там было пусто. Люди утверждали, будто видели, как его лицо становилось чьим-то чужим. Мои спутники считают, он так называемый светоплет, и поэтому его нужно остановить.

– Это законно?

– Нин получил от великого князя предписание, запрещающее любое использование связывания потоков в стране, за исключением специально разрешенного. – Он изучал Крадунью. – Я думаю, что опыт общения с тобой надоумил Вестника идти прямо к вершине, а не играть с местными властями.

Крадунья проследила направление, в котором ушли ученики Мрака. Небо еще больше потемнело – зловещий признак.

– Он действительно ошибается, не так ли? – проговорила она. – Тот, кого ты называешь Вестником. Он говорит, что Приносящие пустоту не вернулись, но они уже здесь.

– Новая буря это покажет, – сказал убийца. – Но… кто я такой, чтобы ко мне прислушивались? Я чокнутый. С другой стороны, я думаю, что и Вестник тоже. Поэтому соглашусь с тем, что человеческому разуму нельзя доверять. Нам нужно нечто большее, чтобы следовать ему, чтобы оно нас направляло. Но не мой камень… Что толку искать более великий закон, когда этот закон может быть капризом человека глупого или безжалостного?

– Ла-а-а-адушки, – опять сказала Крадунья. – Хм, ты можешь быть сколь угодно безумным. Это не проблема. Мне нравятся сумасшедшие. Это очень забавно, когда они лижут стены, едят камни и все такое. Но прежде чем начнешь плясать, не мог бы сказать мне, куда конкретно направляются те двое?

– Ты не сможешь их опередить.

– Значит, ничего плохого в том, чтобы рассказать мне, верно?

Убийца улыбнулся, но взгляд остался прежним.

– Человек, который может исчезать, этот предполагаемый светоплет – старый философ, хорошо известный в иммигрантском квартале. Почти каждый день он сидит в маленьком амфитеатре и разговаривает со всеми, кто готов его слушать. Это рядом с…

– …приютом «Свет Таши». Шквал. Мне следовало догадаться. Он почти такой же странный, как и ты.

– Ты будешь сражаться с ними, маленькая Сияющая? – спросил Убийца. – Ты одна против двух подмастерьев-неболомов? Против Вестника, ожидающего своего часа?

Она взглянула на Виндля:

– Даже не знаю. Но мне все равно надо туда идти, верно?

Крадунья пустила в ход круть. Глубоко погрузилась в нее, призывая силу, скорость и скользкость. Люди Мрака, казалось, не заботились о том, что их увидят летающими, поэтому Крадунья решила, что ей тоже не важно, заметят ее или нет.

Она отскочила от Убийцы в Белом, сделав ступни скользкими, затем приземлилась на плоский пандус рядом со ступенями, которые вились снаружи здания. Она намеревалась сигануть вниз, к городу, скользя вдоль лестницы.

Миг спустя ноги Крадуньи поехали в разные стороны, и она ударилась о камни промежностью. Внутри все сжалось от резкой боли, но на большее времени не хватило, поскольку она полетела кувырком и свалилась с лестницы через боковую часть.

Через несколько мгновений она с хрустом, унизительной кучей рухнула на мостовую. Круть уберегла ее от чересчур сильного ущерба, и она проигнорировала встревоженные возгласы Виндля, который спустился по стене. Повернулась, встала на четвереньки и помчалась к улице-щели, которая должна была привести в приют.

У нее не было времени лажать! Обычный бег недостаточно быстрый. Ее враги в буквальном смысле летали!

Она окинула город мысленным взором. Йеддо шел под уклон от этого центрального возвышения, Грандиозного Индишмициума. У нее должно получиться уйти в занос, сделав ступни скользкими, и зигзагом промчаться через пустую улицу. Она должна шлепать ладонями по стенам, выступам и зданиям, мимо которых будет мчаться, все быстрее и быстрее с каждым толчком.

Она должна быть как стрела в полете, заостренная, нацеленная, не подвластная никому.

Крадунья это видела. Но не могла сделать. Она бросилась в очередной занос, но ноги снова подвели. На этот раз они ушли назад, и она упала лицом вперед, ударившись о камень. Перед глазами все вспыхнуло белым. Когда она подняла взгляд, пустая улица всколыхнулась впереди, но круть вскоре исцелила ее.

Погруженная в сумерки улица была одной из главных в городе, но выглядела заброшенной и пустой. Люди свернули навесы и спрятали уличные тележки, однако оставили мусор. Стены давили на Крадунью. Все знали, что во время бури нужно держаться подальше от каньонов, иначе тебя унесет потоком. А местные взяли и построили целый ледащий город, наглым образом нарушив правило.

Позади нее, в отдалении, грохотало небо. До того как разразится буря, бедного сумасшедшего старика собираются навестить два самодовольных убийцы. Ей нужно их остановить. Она обязана все прекратить. Пусть и не в силах объяснить почему.

«Ладно, Крадунья. Успокойся. Ты всегда была крутой, а теперь в тебе еще и эта добавочная круть. Вперед. У тебя получится».

Она зарычала и бросилась бежать, затем повернула в сторону и заскользила. Она сможет, она это сделает…

На этот раз Крадунья зацепилась за угол стены на перекрестке и растянулась на земле, задрав ноги к небу. Она в отчаянии стукнула затылком о землю.

– Госпожа? – сказал Виндль, прижимаясь к ней. – Ох, не нравится мне, как звучит эта буря…

Она встала – сгорая от стыда и ощущая что угодно, только не круть – и решила просто пробежать оставшуюся часть пути. Ее силы позволяли бежать быстро, не уставая, но она чувствовала: этого будет недостаточно.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Крадунья, спотыкаясь, остановилась перед приютом, и спрены изнеможения так и вились вокруг. Круть иссякла незадолго до прибытия, и желудок протестующе урчал. Амфитеатр, разумеется, был пуст. Сиротский приют возвышался слева от нее, обустроенный внутри крепкого утеса; сиденья маленького амфитеатра простирались впереди. А дальше был темный переулок, деревянные лачуги и здания, загромождающие вид.

Небо потемнело, хотя Крадунья не знала, было ли это от наступления сумерек или от надвигающейся бури.

Глубоко в переулке раздался низкий, прерывистый вопль боли. От этого по спине побежали мурашки.

Виндль прав. Убийца прав. Что она тут делает? Она не сможет победить двух тренированных, крутых солдат. Она в изнеможении опустилась на пол посреди амфитеатра.

– Пойдем внутрь? – спросил Виндль.

– У меня совсем не осталось сил, – прошептала Крадунья. – Все потратила, пока бежала.

Неужели этот переулок всегда был таким… глубоким? Тени, падающие от лачуг, висящие тряпки и торчащие доски делали его похожим на вытянутую баррикаду, через которую шел необычайно узкий проход. Казалось, это был совершенно иной мир, нежели остальной город. Темное и сокрытое царство, которое может существовать только в сумерках.

Она поднялась на нетвердых ногах и направилась к переулку.

– Что ты творишь? – крикнул кто-то.

Крадунья развернулась и увидела, что в дверях приюта стоит Коряга.

– Ты должна идти в бункер! – крикнула женщина. – Маленькая идиотка…

Она решительно шагнула вперед и, схватив Крадунью за руку, потащила внутрь приюта.

– Не думай, что только потому, что ты здесь, я позабочусь о тебе. В «Свете Таши» нет места для таких, как ты, и не надо притворяться, будто заболела или устала. Все всегда притворяются, чтобы получить то, что у нас есть.

Невзирая на сказанное, она завела Крадунью в приют, захлопнула большую деревянную дверь и заперла на засов.

– Радуйся, что я выглянула посмотреть, кто кричит. – Она изучила девочку и тяжело вздохнула. – Видать, еды попросишь.

– У меня осталась еще одна возможность поесть, – напомнила Крадунья.

– Я уже подумываю отдать твою еду другим детям, – сказала Коряга. – Вот честное слово, после этакой выходки. Стоять снаружи и кричать? Ты должна была пойти в один из бункеров. Если думаешь, будто, изображая несчастье, заслужишь мою жалость, ты глубоко заблуждаешься.

Она ушла, бормоча что-то себе под нос. Комната здесь, за дверями, была большой и открытой, и дети сидели повсюду на циновках. Их освещала единственная рубиновая сфера. Сироты казались испуганными, некоторые держались друг за друга. Один мальчик зажал уши и заскулил, когда снаружи грянул гром.

Крадунья опустилась на циновку. Происходящее казалось нереальным, а сама она – неуместной. Она бежала всю дорогу сюда, лучась силой, готовая встретиться с монстрами, которые летали в небе. Но здесь… здесь она всего лишь еще одна сиротка-беспризорница.

Она закрыла глаза и прислушалась.

– Мне страшно. Буря будет долгой?

– Почему все должны были войти внутрь?

– Я скучаю по маме.

– А что со старичками в переулке? С ними все будет в порядке?

Крадунья чувствовала ту же неуверенность, от которой внутри все гудело. Она уже бывала в таком положении. После смерти матери она оказалась в подобном месте. И это повторилось десятки раз, в городах по всей земле. В местах, предназначенных для забытых детей.

Она поклялась помнить таких людей, как они. У нее не было подобного намерения. Просто все так сложилось. В ее жизни все и всегда получалось само собой.

– Мне нужен контроль, – прошептала она.

– Госпожа? – спросил Виндль.

– Сегодня утром, – ответила она, – ты сказал, что не веришь, будто я приехала сюда по названным мною причинам. Ты спросил, чего я хочу.

– Я помню.

– Мне нужен контроль, – сказала она, открывая глаза. – Не как королевская власть или что-то в этом духе. Я лишь хочу быть в состоянии контролировать происходящее, хоть немного. Мою собственную жизнь. Я не хочу, чтобы меня толкали туда-сюда какие-то люди, судьба или что-то еще. Я просто… Я хочу выбирать сама.

– Я мало что знаю о том, как устроен ваш мир, госпожа, – сказал он, витками прорастая вдоль стены, а затем формируя лицо, которое повисло рядом с ней. – Но это вполне разумное желание.

– Послушай, что говорят эти дети. Ты слышишь их?

– Они боятся бури.

– И внезапного призыва спрятаться. И одиночества. Такие неуверенные…

Она услышала, как в соседней комнате Коряга тихо разговаривала с помощником постарше: «Даже не знаю. Сегодня не самый подходящий день для Великой бури. Я выставлю сферы наружу, на всякий случай. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил нам, что происходит».

– Я не понимаю, госпожа, – сказал Виндль. – Что я должен получить от этого наблюдения?

– Тише, Приносящий пустоту, – сказала она, все еще прислушиваясь. Затем застыла и округлила глаза. Встала и пересекла комнату, хмуря брови.

Мальчик со шрамом на лице разговаривал с другим мальчиком. Он посмотрел на Крадунью.

– Привет, – сказал он. – Я тебя знаю. Ты же видела мою маму, верно? Она сказала, когда вернется?

Как же его зовут?..

– Мик?

– Да, – сказал он. – Послушай, мне здесь не место, верно? Я не очень хорошо помню последние несколько недель, но… Я хочу сказать, я же не сирота. У меня все еще есть мама.

Это был он, мальчик, которого оставили у дверей «Света Таши» прошлой ночью.

«У тебя тогда слюни текли, – подумала Крадунья. – И даже в полдень ты говорил как идиот. Бури. Что я с тобой сделала?» Она не могла исцелять людей с проблемами в голове, или так ей казалось. Почему с ним вышло иначе? Может быть, потому, что его ранили в голову, а он не родился таким?

Она не помнила, как исцелила его. Вот буря… она сказала, что хочет контроля, но даже не знала, как использовать свои способности. И ее бег сюда это доказывал.

Коряга вернулась с большой тарелкой и начала раздавать детям блинчики. Дойдя до Крадуньи, протянула ей два.

– На этом все! – сказала она, грозя пальцем.

– Спасибо, – пробормотала Крадунья, когда Коряга двинулась дальше.

Блинчики были холодными, и, к сожалению, она уже пробовала такие – те, что со сладкой начинкой. Ее любимые. Может быть, Коряга не так уж плоха.

«Она воровка и негодяйка, – напомнила себе Крадунья, пока ела, восстанавливая круть. – Она отмывает сферы и использует сиротский приют в качестве прикрытия». Но может быть, даже воры и негодяи могли по ходу дела приносить пользу.

– Я так запутался, – сказал Виндль. – Госпожа, о чем вы думаете?

Она посмотрела на толстую дверь, ведущую наружу. Старик наверняка уже умер. Никому не будет до этого дела; скорее всего, никто и не заметит. Подумаешь, какой-то старик, найденный мертвым в переулке после бури.

Но Крадунья… Крадунья будет помнить его.

– Вперед, – сказала она и шагнула к двери.

Когда Коряга повернулась спиной, чтобы отчитать ребенка, Крадунья подняла засов и выскользнула наружу.

Голодное небо грохотало над головой, темное и злое. Крадунья знала это чувство: когда ты слишком давно не ел и отчаянно ищешь что-то съедобное, сколько бы ни пришлось заплатить.

Стихия еще не нагрянула в полную силу, но, судя по далеким молниям, у этой новой бури не было буревой стены. Ее наступление было не внезапным, величественным событием, а ползучим продвижением. Она была грозной громадиной, словно бандит в переулке, с ножом наготове поджидающий беспечную добычу.

Крадунья подошла к выходу из переулка рядом с приютом, затем начала пробираться дальше, между лачугами, которые выглядели слишком хлипкими, чтобы пережить Великую бурю. Пусть город и построили так, чтобы свести к минимуму ущерб от ветра, здесь скопилось слишком много мусора. Особенно сильный чих мог оставить без крова половину людей в переулке.

Они тоже это поняли, так как почти все здешние обитатели ушли в бункеры. Она время от времени замечала подозрительные взгляды из-за тряпок, которыми были занавешены окна, и спрены взволнованного ожидания вырастали из пола рядом с ними, похожие на красные вымпелы. Эти люди были слишком упрямы или, возможно, слишком безумны, чтобы покинуть жилища. Она не очень-то их винила. Правительство, отдающее внезапные, невнятные приказы и ожидающее, что все будут танцевать под его дудку? Такие вещи она и сама обычно игнорировала.

Вот только они должны были увидеть небо, услышать раскаты грома. Вспышка красной молнии осветила все вокруг. Сегодня эти люди должны были прислушаться.

Она медленно двинулась дальше в переулок, погружаясь в царство бесформенных теней. Из-за туч над головой – и еще потому, что все забрали свои сферы, – здесь царил кромешный мрак. И было тихо, единственные звуки доносились только со стороны неба. Вот буря, а старик вообще тут? Может, он в безопасности в каком-нибудь бункере. Крик, который она услышала раньше, мог не иметь к нему отношения, верно?

«Нет, – подумала она. – Нет, это не так».

Крадунью опять пробрал озноб. Даже если старик здесь, как она найдет его тело?

– Госпожа, – прошептал Виндль. – О, мне не нравится это место, госпожа. Что-то не так.

Все было не так; с тех самых пор, как Мрак впервые вышел на ее след. Крадунья продвигалась вперед, мимо теней, которые, вероятно, были бельем, развешанным по веревкам между лачугами. В темноте они казались искореженными, изломанными телами. Еще одна вспышка молнии от приближающейся бури не помогла; в свете красных отблесков казалось, что стены и лачуги испачканы в крови.

Ну почему этот переулок такой длинный? Она вздохнула с облегчением, когда наконец споткнулась обо что-то на земле. Она наклонилась, нащупала ткань и руку. Труп.

«Я тебя запомню», – подумала Крадунья, наклоняясь и всматриваясь, пытаясь разглядеть фигуру старика.

– Госпожа… – Виндль заскулил.

Она почувствовала, как он обхватил ее ногу и прижался к ней, словно ребенок к матери.

Что это было? Она прислушалась: тишина переулка сменилась щелкающим, царапающим звуком. Он раздавался со всех сторон. И тут Крадунья впервые заметила, что фигура, в которую она тыкала пальцем, не закутана в шикву. Ткань на руке была слишком жесткой, слишком толстой.

«Мамочки… – в ужасе подумала Крадунья. – Что происходит?»

Сверкнула молния, и она мельком увидела труп. Лицо женщины смотрело вверх невидящими глазами. На ней была черно-белая униформа, выкрашенная молнией в малиновый цвет и покрытая каким-то шелковистым веществом.

Крадунья ахнула и, отскочив назад, наткнулась на что-то позади – еще одно тело. Она развернулась, и скребущие, щелкающие звуки стали более возбужденными. Следующая вспышка молнии озарила труп, прижатый к стене переулка, привязанный к останкам лачуги, с безвольно повисшей головой. Она знала его так же хорошо, как и женщину на земле.

«Приспешники Мрака, – подумала Крадунья. – Оба мертвы».

– Однажды, путешествуя по стране, которую ты никогда не посетишь, я услышал интересную мысль.

Крадунья замерла. Это был голос старика.

– Есть группа людей, которые верят, что каждый день, когда спят, они умирают, – продолжал старик. – Они верят, что сознание не продолжается, что, если его прервать, при пробуждении тела рождается новая душа.

«Шквал, шквал, шква-а-а-ал!» – подумала Крадунья, вертясь на месте. Стены как будто двигались и перемещались, скользили, словно покрытые маслом. Она попыталась убраться прочь от трупов, но… потеряла их из виду. Это направление, оно ведет в обратную сторону или глубже в кошмарный переулок?

– У этой философии, – сказал голос старика, – безусловно, есть свои недостатки, по крайней мере для стороннего наблюдателя. А как же память, преемственность культуры, семьи, общества? Ну, омнити учат, что все перечисленное человек наследует утром от предыдущей души, которая обитала в том же теле. Определенные структуры мозга запечатлевают воспоминания, чтобы помочь душе прожить единственный день как можно лучше.

– Что ты такое? – прошептала Крадунья, лихорадочно озираясь по сторонам, пытаясь разобраться в темноте.

– Чем меня больше всего заинтересовал этот народ, так это тем, что он вообще продолжает существовать. Казалось бы, поверь каждый человек всем сердцем в то, что ему осталось жить всего один день, повсюду должен воцариться хаос. Я часто спрашиваю себя, что говорит о человечестве в целом тот факт, что народ со столь впечатляющими убеждениями живет по большому счету так же, как и все прочие.

«Вот он», – подумала Крадунья, отыскав старика в тени. Она увидела человеческие очертания, хотя вспышка молнии продемонстрировала, что они были неполными. Фигуре не хватало кусков плоти. Правое плечо заканчивалось обрубком, а еще – буря свидетельница! – он был голый, с дырами на животе и бедрах. Вдобавок у него не хватало глаза. При этом Крадунья не заметила крови, но быстрая последовательность вспышек озарила кое-что еще: по его ногам карабкались кремлецы.

Вот что это за скребущий звук. Тысячи и тысячи кремлецов покрывали стены, каждый был размером с палец. Маленькие создания в хитиновых панцирях щелкали клешнями и ужасно шумели.

– Дело в том, что эту философию очень трудно опровергнуть, – сказал старик. – Откуда ты знаешь, что ты тот же самый, что и вчера? Тебе никогда не определить, поселилась ли в твоем теле новая душа, пока у нее такие же воспоминания. Но тогда… если некто ведет себя как ты и думает, что он – это ты, в чем разница? Что значит быть самим собой, маленькая Сияющая?

При вспышках молний – они становились все более частыми – Крадунья увидела ползущего по его лицу маленького кремлеца, и нечто выпуклое свисало со спины тварюшки. Существо проникло в пустую глазницу, и она поняла, что выпуклая часть была глазом. Другие кремлецы собрались и принялись заполнять дыры, формируя недостающую руку. У каждого на спине был участок, напоминающий кожу. Они поворачивались этой частью наружу, сцепляясь лапками со многими другими, держащимися вместе внутри тела.

– Для меня, – сказало существо, – все это не более чем пустая теория, так как, в отличие от вас, я не сплю. По крайней мере, не весь сразу.

– Что ты такое? – спросила Крадунья.

– Просто еще один беженец.

Крадунья попятилась. Ее больше не тревожила необходимость возвращаться именно в том направлении, откуда пришла, – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой штуки.

– Не надо меня бояться, – сказал старик. – Твоя война – моя война, и так было на протяжении тысячелетий. Древние Сияющие называли меня другом и союзником, пока все не пошло наперекосяк. Какие это были чудесные дни перед Последним Опустошением. Дни… чести. Они давным-давно канули в прошлое.

– Ты убил этих двоих! – прошипела Крадунья.

– Я защищался. – Он издал короткий смешок. – Впрочем, это ложь. Они не были способны убить меня, поэтому я не могу ссылаться на самооборону, как солдат не может ссылаться на нее, убивая ребенка. Но они попросили, пусть и не вдаваясь в подробности, о состязании – и я исполнил просьбу.

Он шагнул к ней, и вспышка молнии продемонстрировала, как он сгибает пальцы на недавно сформированной руке. Большой палец – одинокий кремлец с маленькими тонкими лапками в задней части – занял свое место, соединившись с другими.

– Но ведь ты, – продолжило существо, – пришла не для состязания, верно? Мы наблюдаем за остальными. Убийца. Лекарь. Лгунья. Великий князь. Но только не ты. Все остальные игнорируют тебя… и это, рискну предположить, ошибка.

Он достал сферу, окутавшую окрестности призрачным сиянием, и улыбнулся Крадунье. Она увидела линии, пересекающие его кожу в местах, где соединялись кремлецы – они почти исчезали среди старческих морщин.

Но это было всего лишь подобие старика. Фальшивка. Под этой кожей не было ни крови, ни мускулов. Лишь сотни соединенных кремлецов, образующих поддельного человека.

Многие, очень многие из них все еще бегали по стенам, теперь освещенным его сферой. Крадунья увидела, что каким-то образом умудрилась обойти труп воина, и шагнула назад в тупик между двумя лачугами. Она посмотрела вверх. Теперь, когда у нее было немного света, карабкаться не так уж трудно.

– Если ты сбежишь, – заметило существо, – он убьет того, кого ты хотела спасти.

– Уверена, ты и сам справишься.

Монстр усмехнулся:

– Эти два дурака все перепутали. Я не тот, за кем гонится Нейл; он знает, что нужно держаться подальше от меня и моих сородичей. Нет, тут есть кое-кто еще. Он выслеживает этого человека и сегодня ночью выполнит свою задачу. Нейл, безумец, Вестник правосудия, не из тех, кто оставляет дела незаконченными.

Крадунья заколебалась, держась руками за карниз лачуги, готовая подтянуться и начать карабкаться. Кремлецы на стенах – она никогда не видела их в таком количестве – расступились, освобождая дорогу.

Он знал, что должен позволить ей бежать, если она захочет. Умный монстр.

Купаясь в холодном свете, полыхающем как костер по сравнению с полумраком, сквозь который Крадунья пробиралась раньше, существо развернуло черную шикву. И начало наматывать ее на правую руку.

– Мне нравится это место, – объяснил монстр. – А где еще у меня будет повод прикрыть все тело? Я потратил тысячи лет на разведение ордлецов и все же не могу сделать так, чтобы они соединялись друг с другом безупречно. Рискну предположить, что теперь сумею сойти за человека почти так же хорошо, как и сиа, но любой, кто присмотрится, обнаружит несоответствия. Это довольно неприятно.

– Что тебе известно о Мраке и его планах? – требовательно спросила Крадунья. – О Сияющих, Приносящих пустоту и так далее?

– Весьма исчерпывающий список. Признаюсь, я не тот, кого следует спрашивать. Мои братья и сестры больше интересуются вами, Сияющими. Если когда-нибудь встретишь еще одного неспящего, скажи ему, что говорила с Аркло. Я уверен, это настроит его на приятельский лад.

– Это не ответ. Не то, что мне хотелось бы услышать.

– Я здесь не для того, чтобы отвечать, человек. Я здесь потому, что мне интересно, а ты – источник моего любопытства. Когда некто достигает бессмертия, он должен найти цель, превосходящую борьбу за существование, как всегда говорил старик Аксис.

– Ты, кажется, нашел цель в том, чтобы болтать без всякой меры, – сказала Крадунья. – Да к тому же без пользы.

Она вскарабкалась на крышу лачуги, но не стала подниматься выше. Виндль взобрался на стену рядом с ней, и кремлецы шарахнулись от него. Они ощущали его присутствие?

– Я помогаю не только с решением твоей маленькой личной проблемы. Я создаю философию, достаточно осмысленную, чтобы охватить века. Видишь ли, дитя, я могу вырастить все необходимое. Мой разум переполнен? Я выведу новых ордлецов, специализирующихся на хранении воспоминаний. Мне необходимо чувствовать, что происходит в городе? Ордлецы с дополнительными глазами или антеннами для вкуса и слуха решат эту проблему. Со временем я сумею сотворить для своего тела почти все, что мне нужно. Но вы, люди… у вас единственное тело. Так как же вы с ним справляетесь? Я начал подозревать, что каждый человек в городе – это часть какого-то большего организма, который он не в силах увидеть, как ордлецы, из которых состоят мои сородичи.

– Это здорово, – сказала Крадунья. – Но раньше ты говорил, что Мрак охотится за кем-то другим. Думаешь, он до сих пор не убил свою жертву где-то в городе?

– О, я уверен, что нет. Он выслеживает ее прямо сейчас. Он знает, что его приспешники потерпели неудачу.

Буря грохотала наверху, совсем близко. Крадунье не терпелось уйти, найти убежище.

Но…

– Расскажи мне, – попросила она. – Кто этот человек?

Существо улыбнулось.

– Секрет. И мы в Ташикке, не так ли? Может, поменяемся? Ты честно ответишь на мои вопросы, и я дам подсказку.

– Но почему я? Почему бы не побеспокоить кого-нибудь еще этими вопросами? В другое время?

– О, но ты такая интересная. – Монстр обернул шикву вокруг талии, обмотал ею ногу сверху вниз и наоборот, перешел к другой ноге. Вокруг него кружились кремлецы. Несколько штук вскарабкались по лицу, и глаза вылезли из орбит, их заменили новые, так что из темноглазого он превратился в светлоглазого.

Одеваясь, он продолжал говорить:

– Ты, Крадунья, отличаешься от всех остальных. Если каждый город – это существо, то ты – совершенно особый орган. Путешествуешь с места на место, приносишь перемены, трансформацию. Вы, Сияющие рыцари… Я должен знать, какими вы видите себя. Это будет важный аспект моей философии.

«Я особенная. Я крутая. Так почему же я не знаю, что делать?»

Тайный страх выполз наружу. Существо продолжало вести чудны́е речи: о городах, людях и местах, отведенных им. Он хвалил собеседницу, но от каждого небрежного замечания о том, какая она особенная, Крадунья вздрагивала. Буря почти нагрянула, и Мрак собирался кого-то убить в ночи. А все, что она могла сделать, – это сидеть на корточках перед двумя трупами и монстром, составленным из маленьких извивающихся тварюшек.

«Слушай, Крадунья. Ты меня слушаешь? Люди нынче разучились слушать».

– Да, но каким образом город твоего рождения сумел тебя сотворить? – вопрошало тем временем существо. – Я могу разводить отдельные куски, которые будут делать все, что мне потребуется. А что тебя породило? И почему этот город призвал тебя сюда именно сейчас?

Опять тот же самый вопрос: «Почему ты здесь?»

– А вдруг я не особенная, – прошептала Крадунья. – Ничего, если так?

Существо замерло и посмотрело на нее. На стене захныкал Виндль.

– Если я все это время лгала, – продолжила Крадунья. – Если я не совсем крутая? Если я не знаю, что мне следует делать?

– Инстинкт тебе подскажет, я не сомневаюсь.

«Я чувствую себя потерянной, как солдат на поле боя, который не может вспомнить, какое знамя принадлежит его стороне», – всплыли в памяти слова капитанши.

Надо слушать. Она же слушает, верно?

«В половине случаев кажется, что даже короли сбиты с толку тем, что происходит в мире». Голос письмоводительницы, Генны.

Люди разучились слушать.

«Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил нам, что происходит». Голос Коряги.

– Если ты ошибаешься? – прошептала Крадунья. – Если нами руководит не «инстинкт»? Если мы все напуганы и ни у кого нет ответов?

О таком всегда было слишком страшно думать. Сама мысль приводила ее в ужас.

Но разве бояться необходимо? Она посмотрела на стену, на Виндля, окруженного кремлецами, которые щелкали на него клешнями. Ее собственный маленький Приносящий пустоту.

«Слушай».

Крадунья поколебалась, потом ободряюще погладила его лозы. Она просто… она просто должна была принять все, что происходит, не так ли?

И тут ее захлестнуло облегчение сродни ужасу. Она очутилась во тьме – но, быть может, ей все равно удастся выкрутиться.

Она встала.

– Я покинула Азир, потому что испугалась. Я пришла в Ташикк, потому что именно сюда принесли меня мои ледащие ноги. Но сегодня… Сегодня я здесь, потому что сама так решила.

– Что за чепуха? – спросил Аркло. – Как это поможет моей философии?

Крадунья вскинула голову, пораженная внезапным осознанием, похожим на прилив силы.

«Ого. Вот это поворот, да?»

– Я… не исцеляла этого мальчика, – прошептала она.

– Что?

– Коряга обменивает сферы на менее ценные, вероятно меняя тусклые на заряженные. Она отмывает деньги, потому что ей нужен буресвет; она, вероятно, питается им, не осознавая, что делает! – Крадунья, ухмыляясь, посмотрела на Аркло. – Неужели ты не понимаешь? Она заботится о детях, которые родились больными, позволяет им оставаться в приюте. Это потому, что сила внутри ее не знает, как их исцелить. А вот остальные дети выздоравливают. Они выздоравливают так подозрительно часто, что Коряга поверила, будто дети притворяются ради еды! Коряга… она Сияющая.

Неспящий встретился с ней взглядом и вздохнул.

– Мы поговорим в другой раз. Как и Нейл, я не из тех, кто оставляет дела незаконченными.

Он швырнул сферу в переулок, и та, звякнув о камень, покатилась обратно к сиротскому приюту. Освещая путь для Крадуньи, которая спрыгнула вниз и побежала.

Ее преследовал гром. В улицах-щелях завывало, спрены ветра проносились мимо, словно спасаясь от пришествия странной бури. Ветер дул в спину Крадунье, осыпая клочками бумаги и отбросами. Она добралась до небольшого амфитеатра в начале переулка и рискнула оглянуться.

Тотчас же споткнулась и застыла, ошеломленная.

По небу текла буря: величественная и ужасная черная грозовая туча, испещренная сверкающими красными молниями. Она была огромна, занимала небо целиком, и внутри ее то и дело что-то зловеще вспыхивало.

Упали первые капли дождя, и, хотя буревой стены не было, ветер уже становился ураганным.

Виндль пророс вокруг нее:

– Госпожа? Госпожа, ох, это плохо.

Она отступила назад, завороженная кипящей черно-красной массой. Молния брызнула вниз через улицы-щели, и гром ударил с такой силой, что Крадунью едва не отшвырнуло назад.

– Госпожа!

– Внутрь, – приказала Крадунья, пробираясь к двери приюта.

Было так темно, что она едва разглядела стену. Но как только она приблизилась, сразу заметила неладное. Дверь была открыта.

Она же точно закрыла ее после того, как ушла? Крадунья проскользнула внутрь. Комната по ту сторону была черной, непроницаемой, но, ощупав край двери, Крадунья поняла, что засов прорезали насквозь. Вероятно, снаружи, и лезвием, которое режет дерево чисто. Осколочным клинком.

Дрожа, Крадунья отыскала отрезанную часть бруса на полу, затем пристроила ее на место засова и закрыла дверь. Затем повернулась, прислушиваясь. По всей комнате раздавались всхлипы детей и сдавленные рыдания.

– Госпожа, – прошептал Виндль. – Вы не сможете бороться с ним.

«Я знаю».

– Есть Слова, которые вы должны произнести.

«Они не помогут».

Сегодня вечером Слова были самой легкой задачей.

Трудно было не перенять страх окружающих ее детей. Крадунья обнаружила, что дрожит, и остановилась где-то посередине помещения. Если она хотела остановить Мрака, нельзя пробираться украдкой, спотыкаясь о детей.

Вдалеке послышался глухой стук. По деревянному полу второго этажа уверенно ступали чьи-то ноги в сапогах.

Крадунья втянула в себя круть и засветилась. Свет поднимался от рук, как пар от раскаленной сковородки. Он был не очень ярким, но в полной тьме комнаты этого хватило, чтобы показать ей детей, которых она слышала. Они притихли, глядя на нее с благоговением.

– Мрак! – крикнула Крадунья. – Тот, чье имя Нин или Нейл! Накку, Судия! Я здесь.

Поступь наверху прекратилась. Крадунья пересекла комнату, шагнула в следующую и посмотрела вверх на лестничную клетку.

– Это я! – крикнула она. – Та, кого ты пытался – и не смог – убить в Азире.

Дверь, ведущая в амфитеатр, задребезжала от ветра, словно кто-то снаружи норовил проникнуть внутрь. Снова послышались шаги, и на верхней площадке лестницы появился Мрак, держа в одной руке аметистовую сферу, а в другой – сверкающий осколочный клинок. Фиолетовый свет озарял его лицо снизу, очерчивая подбородок и щеки, но оставляя глаза темными. Они казались пустыми, как глазницы того существа, которое Крадунья встретила снаружи.

– Удивлен, что ты принимаешь приговор, – сказал Мрак. – Я думал, ты останешься в предположительной безопасности.

– Ага, – отозвалась Крадунья. – Помнишь день, когда Всемогущий раздавал людям мозги? Я в тот раз пошла за лепешками.

– Ты явилась сюда во время Великой бури, – сказал Мрак. – Ты заперта здесь со мной, и я знаю о преступлениях, совершенных тобой в этом городе.

– Но я вернулась как раз к тому времени, когда Всемогущий начал раздавать симпатичные лица, – крикнула Крадунья. – Что же тебя задержало?

Оскорбление не возымело эффекта, хотя было одним из ее любимых. Мрак потек как дым, спускаясь по лестнице; шаги сделались тише, униформа всколыхнулась на невидимом ветру. Шквал, он выглядел так официально в своем наряде – эти длинные манжеты, безупречный китель. Просто Закон во плоти.

Крадунья начала пробираться вправо, подальше от детей, вглубь первого этажа приюта. Она почувствовала запах специй в этом направлении и позволила носу привести себя в темную кухню.

– Вверх по стене, – приказала она Виндлю, который вырос рядом с дверью.

Крадунья цапнула клубень со стола, затем ухватилась за Виндля и полезла наверх. Она сбавила круть и потемнела, когда достигла места, где стена встречалась с потолком. Там и повисла, цепляясь за тонкие лозы Виндля.

Мрак вошел, посмотрел направо, потом налево. Он не поднял глаз – поэтому, стоило ему шагнуть вперед, Крадунья спрыгнула и упала позади него.

Вестник тут же развернулся и взмахнул осколочным клинком, держа его одной рукой. Лезвие рассекло дверной проем и стену, пройдя на расстоянии пяди от Крадуньи, которая бросилась назад.

Ударившись об пол, она вспыхнула от прилива крути, сделала свой зад скользким – и умчалась по полу прочь от Мрака, в конечном счете столкнувшись со стеной возле ступенек. Она вскочила на четвереньки и начала подниматься по лестнице.

– Ты оскорбляешь орден, на который претендуешь, – сказал Мрак, шагая следом.

– Конечно, наверное, – отозвалась Крадунья. – Клянусь бурей, я каждый день сама себя оскорбляю.

– Еще бы, – сказал Мрак, достигнув подножия лестницы. – В твоих речах нет смысла.

Она показала ему язык. Совершенно логичный и разумный способ борьбы с полубогом. Он вроде бы не возражал, да и с чего бы? Вместо сердца у него был комок сухой ушной серы. Какая трагедия.

На втором этаже приюта слева от нее было множество комнатушек, а справа – еще один лестничный пролет, ведущий выше. Крадунья рванулась влево, давясь сырым длиннокорнем, ища Корягу. Неужели Мрак добрался до нее? В нескольких комнатах стояли койки для детей. Значит, Коряга не заставляла их спать в одной большой комнате; они, вероятно, собрались там из-за бури.

– Госпожа! – позвал Виндль. – Есть ли у вас план?

– Я могу создавать буресвет, – пропыхтела Крадунья и, зачерпнув немного крути, проверила комнату по другую сторону коридора.

– Да. Загадочно, но так и есть.

– Он не может. А сферы встречаются редко, потому что никто не ожидал бурю посреди Плача. Значит…

– Ах… Мы можем попробовать его измотать!

– Я же не могу с ним бороться, – сказала Крадунья. – Кажется, это лучший вариант. Хотя, возможно, придется прокрасться вниз и взять еще еды.

Где же Коряга? Никаких признаков того, что хозяйка приюта пряталась в этих комнатах, но также и никаких следов ее мертвого тела.

Крадунья нырнула обратно в коридор. Мрак царил на другом конце, возле ступеней. Он медленно шел к ней, держа осколочный клинок странным обратным хватом, с опасным концом, указывающим в сторону и назад.

Крадунья сбавила круть и перестала светиться. Ей нужно было загонять его и, возможно, убедить, что ее силы на исходе, чтобы он не берег собственные.

– Очень жаль, что я должен это сделать, – сказал Мрак. – Когда-то я принял бы тебя как сестру.

– Нет, – ответила Крадунья. – Ты ведь не сожалеешь, правда? Ты вообще в силах печалиться?

Он остановился в коридоре, все еще держа перед собой сферу для света. Казалось, он действительно обдумывает ее вопрос.

Ну что ж, тогда пора двигаться. Она не могла позволить загнать себя в угол, а иногда это означало необходимость броситься на парня с ледащим осколочным клинком. Он принял стойку фехтовальщика, когда она кинулась к нему, затем шагнул вперед, замахиваясь.

Крадунья оттолкнулась в сторону и покрыла себя крутью, уклоняясь от меча, скользнула по полу слева. Она промчалась мимо него, но что-то в этом маневре показалось слишком легким. Мрак наблюдал за ней внимательным, проницательным взглядом. Несомненно, его промах был преднамеренным.

Он развернулся и опять двинулся на нее, ступая быстро, мешая спуститься по ступенькам на первый этаж. Это вытеснило ее к лестнице наверх. Мрак, казалось, хотел, чтобы она двинулась в том направлении, поэтому Крадунья сопротивлялась, пятясь по коридору. К несчастью, в этом конце коридора была только одна комната – та, что над кухней. Она пинком распахнула дверь и заглянула внутрь. Спальня Коряги с комодом и постельным бельем на полу. Самой хозяйки нигде не видно.

Мрак продолжал наступать.

– Ты права. Кажется, я наконец-то освободился от последних остатков вины, которую ощущал когда-то, выполняя долг. Я полон чести, я преображен. Это давно должно было случиться.

– Отлично. Так ты теперь… бесчувственный спрен.

– Эй, – сказал Виндль. – Это оскорбительно.

– Нет, – сказал Мрак, не слыша Виндля. – Я всего лишь человек, достигший совершенства. – Он помахал ей сферой. – Людям нужен свет, дитя мое. Будучи сами по себе, мы находимся во тьме, наши движения случайны, основаны на субъективном, изменчивом сознании. Но свет чист и не меняется в зависимости от наших сиюминутных капризов. Чувство вины при точном следовании кодексу – пустая трата эмоций.

– А как насчет других чувств?

– Среди них немало полезных.

– И ты, разумеется, постоянно их ощущаешь.

– Да, конечно… – Тут он замолчал и как будто вновь задумался над ее словами. Он склонил голову набок.

Крадунья прыгнула вперед, опять сделавшись скользкой. Он охранял путь вниз, но ей все равно нужно было прошмыгнуть мимо него и спуститься. Захватить немного еды, вынудить его двигаться вверх и вниз, пока у него не закончится энергия. Она предвидела, как он взмахнет мечом, и, когда это случилось, оттолкнулась в сторону – все ее тело было скользким, за исключением «рулящей» ладони.

Мрак отбросил сферу и двинулся неожиданно быстро, вспыхнув огнем буресвета. Он выронил осколочный клинок, который тут же исчез, и выхватил из-за пояса нож. Когда Крадунья летела мимо, он с грохотом опустил его и воткнул в ее одежду.

Шквал! Нормальную рану ее круть залечила бы. Если бы он попытался схватить ее, она оказалась бы слишком скользкой и увернулась. Но нож вонзился в дерево и поймал ее за край верхней рубашки, заставив резко остановиться. Несмотря на то что Крадунья была покрыта крутью, она просто подпрыгнула и скользнула назад.

Он отвел руку в сторону, снова призывая клинок, в то время как Крадунья отчаянно пыталась освободиться. Нож вошел глубоко, и Вестник держал его одной рукой. Шквал, он был силен! Крадунья укусила его за руку, но безрезультатно. Она изо всех сил пыталась стянуть с себя верхнюю рубашку, делая скользким все тело, но не эту тряпку.

Появился осколочный клинок, и Вестник замахнулся. Крадунья барахталась, наполовину ослепленная рубашкой, которая теперь задралась через голову, закрывая большую часть поля зрения. Но она чувствовала, как лезвие опускается на…

Хрясь!

Мрак охнул.

Крадунья выглянула наружу и увидела Корягу, стоящую на ступеньках наверху со здоровенной палкой в руках. Мрак тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и Коряга снова ударила его.

– Оставь моих детей в покое, чудовище, – прорычала она.

С нее капала вода. Она вынесла сферы на крышу, чтобы зарядить. Конечно, именно там она и была. Она же упоминала об этом раньше.

Хозяйка приюта подняла над головой дубину. Мрак вздохнул, затем взмахнул клинком, разрезая ее оружие пополам. Он вытащил кинжал из пола, освобождая Крадунью.

«Да!»

Затем он пнул ее, и она умчалась прочь по коридору из-за собственной скользкости, полностью потеряв контроль.

– Нет! – воскликнула Крадунья, убирая скользкость и останавливаясь.

Перед глазами все дрогнуло, когда она увидела, как Мрак повернулся и схватил Корягу за горло, затем стащил со ступенек и бросил на землю. В теле старухи от удара что-то треснуло, она обмякла и перестала шевелиться.

Тогда Вестник ударил ее – не осколочным клинком, а обычным ножом. Зачем? Почему бы не прикончить жертву?

Мрак повернулся к Крадунье, окруженный тенями от упавшей сферы, в этот миг куда больше похожий на монстра, чем та неспящая тварь, с которой она повстречалась в переулке.

– Все еще жива, – сказал он Крадунье. – Но истекает кровью и без сознания. – Он отшвырнул свою сферу ногой. – Она слишком неопытна, чтобы знать, как питаться буресветом в этом состоянии. Тебя мне придется пронзить и ждать, пока ты не умрешь по-настоящему. Но эта может просто истечь кровью. Что уже происходит.

«Я могу исцелить ее», – в отчаянии подумала Крадунья.

И он это знал. Он дразнил ее.

Больше не было времени гонять его, пока не иссякнет буресвет. Направив осколочный клинок в сторону Крадуньи, Вестник теперь действительно выглядел просто силуэтом. Мраком. Истинной тьмой.

– Я не знаю, что делать, – сказала Крадунья.

– Скажите Слова, – произнес Виндль рядом с ней.

– Я их сказала в глубине души.

Но какая от них польза?

Слишком мало людей прислушивались к чему-либо, кроме собственных мыслей. А что толку от слушания прямо сейчас? Все, что она могла слышать, – шум бури снаружи, от ее молний содрогались камни.

Гром.

Новая буря.

«Я не могу победить его. Я должна изменить его».

Слушай.

Крадунья поползла навстречу Мраку, призывая всю оставшуюся круть. Вестник шагнул вперед с ножом в одной руке и осколочным клинком в другой. Она приблизилась к нему, и он снова заслонил ступени, ведущие вниз. Он ожидал, что она либо пойдет туда, либо остановится у бессознательного тела Коряги и попытается исцелить хозяйку приюта.

Крадунья не сделала ни того ни другого. Она проскользнула мимо обоих, затем повернула и вскарабкалась по ступенькам, по которым недавно спустилась Коряга.

Мрак выругался, замахиваясь на нее, но промахнулся. Она добралась до третьего этажа, и он бросился за ней.

– Ты оставляешь ее умирать, – предупредил он, преследуя Крадунью, которая нашла небольшую лестницу, ведущую наверх.

Она надеялась успеть на крышу. Нужно было увести его за нею…

Люк в потолке преградил путь, но она распахнула его – и оказалась посреди Преисподней.

Со всех сторон дул ветер чудовищной силы, перемежавшийся жуткими красными молниями. Дождь лил мощными потоками, которые жалили плоть. «Крыша» была всего лишь плоскостью над городом, и Крадунья не заметила сферную клетку Коряги. Дождь был слишком слепящим, сила ветра – слишком ужасающей. Она шагнула прочь от люка, но тут же пригнулась, цепляясь за камни. Виндль отрастил ей опоры для рук. Спрен поскуливал, но держался крепко.

Мрак появился посреди бури, вышел из отверстия в вершине утеса. Он увидел Крадунью, затем шагнул вперед, подняв осколочный клинок, как топор.

Он замахнулся.

Крадунья закричала. Она отпустила лозы Виндля и подняла руки над головой.

Виндль испустил долгий, тихий вздох, тая и превращаясь в серебристый кусок металла.

Она встретила опускающийся клинок Мрака собственным оружием. Только не мечом. Крадунья ничегошеньки не знала о мечах. Ее оружием был всего лишь серебристый стержень. Он светился в темноте и блокировал удар Мрака, хотя от атаки ее руки пробрала дрожь.

«Ой», – произнес голос Виндля у нее в голове.

Дождь хлестал вокруг, и багровые молнии били позади Мрака, оставляя резкие послеобразы в глазах Крадуньи.

– Думаешь, что сможешь сразиться со мной, дитя? – Он зарычал, прижимая клинок к ее стержню. – Со мной, прожившим дольше иных бессмертных? Убивавшим полубогов и пережившим Опустошения? Я – Вестник правосудия!

– Я буду слушать, – крикнула Крадунья, – тех, на кого не обращали внимания!

– Что? – взревел Мрак.

– Я слышала, что ты сказал, Мрак! Ты пытался предотвратить Опустошение. Оглянись! Скажи, что ты этого не видишь!

Молния рассекла воздух, и в городе поднялся вой. На другом конце поля рубиновый свет высветил сбившуюся в кучу группу существ. Жалкую, печальную группу. Бедные паршуны, изгнанные из убежищ.

Красная молния словно бы задержалась возле них.

Их глаза горели.

– Нет, – проговорил Нейл. Буря, казалось, ненадолго отступила, позволяя его словам прозвучать. – Это… единичное событие. Паршуны, которые… которые выжили, сохранив формы в…

– Ты потерпел неудачу, – крикнула Крадунья. – Оно пришло.

Нейл поднял взгляд на грозовые тучи, рокочущие от мощи; внутри них непрерывно бурлил красный свет.

В тот же миг Крадунье странным образом показалось, что внутри его возникло… нечто. С ее стороны было глупо думать, что посреди дождя, ветра и красных молний она сумела разглядеть в его глазах какую-то перемену. Но она могла поклясться, что в самом деле это увидела.

Он сосредоточился, словно человек, очнувшийся от дремоты. Меч выпал из пальцев и растворился в тумане.

Затем Вестник рухнул на колени.

– Бури. Йезриен… Ишар… Это правда. Я потерпел неудачу. – Он склонил голову.

И заплакал.

Пыхтя, чувствуя влагу и боль от дождя, Крадунья опустила свой жезл.

– Я потерпел неудачу несколько недель назад, – проговорил Нейл. – Тогда я все понял. Боже. Господь Всемогущий. Оно вернулось!

– Мне очень жаль, – сказала Крадунья.

Он посмотрел на нее, лицо его было красным от непрерывных молний, слезы смешивались с дождем.

– Ты говоришь искренне, – сказал он, затем ощупал свое лицо. – Я не всегда был таким. Я изменился к худшему, не так ли? Да, все так.

– Не знаю, – ответила Крадунья.

И, повинуясь инстинкту, сделала то, что раньше сочла бы невозможным.

Она обняла Мрака.

Он вцепился в нее – это чудовище, это бессердечное существо, которое когда-то было Вестником. Он прижался к ней и зарыдал посреди бури. Затем одновременно с громовым раскатом он оттолкнулся от нее. Споткнулся на скользком камне, обдуваемый ветром, и засветился.

Вестник взмыл в темное небо и исчез. Крадунья с трудом поднялась на ноги и бросилась вниз, чтобы исцелить Корягу.

– Значит, ты не обязан становиться мечом, – сказала Крадунья.

Она сидела на комоде Коряги, потому что у женщины не оказалось подходящего стола, на который можно было претендовать.

– Меч – это традиция, – сказал Виндль.

– Но тебе не обязательно им быть.

– Очевидно, нет, – обиженно ответил он. – Я должен стать чем-то металлическим. Существует… связь между нашей силой, когда она конденсируется, и металлом. Тем не менее я слышал истории о том, что спрены становились луками. Я не знаю, из чего создают тетиву. Может быть, Сияющие носили ее с собой?

Крадунья кивнула, почти не слушая. Кого волнуют луки, мечи и прочее? Это открывало всевозможные более интересные варианты!

– Интересно, как бы я выглядел в роли меча, – сказал Виндль.

– Ты вчера весь день переживал, что я кого-то ударю тобой!

– Я не хочу быть мечом, которым размахивают, это очевидно. Но есть что-то величественное в осколочном клинке, что-то достойное демонстрации. Я думаю, из меня получился бы отличный клинок. Очень величественный.

Внизу раздался стук в дверь, и Крадунья оживилась. К сожалению, это было не похоже на писца. Она услышала, как Коряга разговаривает с кем-то тихим голосом. Вскоре дверь закрылась, и хозяйка приюта поднялась по ступенькам и вошла в комнату, неся большую тарелку с блинчиками.

В животе у Крадуньи заурчало, и она выпрямилась в полный рост на комоде.

– Так, это же твои блинчики, верно?

Коряга, такая же сморщенная, как и всегда, застыла.

– Какое это имеет значение?

– Огромное, – заявила Крадунья. – Они не для детей. Ты же сама собиралась их съесть, верно?

– Дюжину блинчиков.

– Да.

– Ну разумеется. – Коряга закатила глаза. – Сделаем вид, что я собиралась съесть их все сама.

Она поставила тарелку на комод рядом с Крадуньей, которая принялась уплетать блинчики за обе щеки.

Коряга сложила костлявые руки на груди и оглянулась через плечо.

– Кто приходил? – спросила Крадунья.

– Мама. Пришла настаивать, стыдясь, что хочет вернуть ребенка.

– Без шуток? – спросила Крадунья с набитым ртом. – Мама Мика действительно вернулась за ним?

– Очевидно, она знала, что сын симулировал болезнь. Это было частью аферы, чтобы… – Коряга затихла.

«Ага», – подумала Крадунья. Мама не могла знать, что Мик исцелен, – это случилось только вчера, и город пребывал в беспорядке после бури. К счастью, здесь все прошло не так плохо, как могло бы. В Йеддо не имело значения, в какую сторону дует ветер во время бури.

Однако она изголодалась по информации об остальной империи. Казалось, все снова пошло наперекосяк, только на этот раз по-новому.

И все же приятно было услышать немного хороших новостей.

«Мама Мика действительно вернулась. Наверное, такое случается время от времени».

– Я исцеляла детей, – сказала Коряга. Она потрогала свою шикву, которую Мрак пронзил насквозь. Хотя она и выстирала одежду, кровавое пятно не сошло с ткани. – Ты в этом уверена?

– Ага, – сказала Крадунья, откусывая кусок блинчика. – Рядом с тобой должно ошиваться нечто маленькое и странное. Не я. Еще более странное. Вроде лозы?

– Спрен, – сказала Коряга. – Не как лоза. Как пятнышко света от зеркала на стене…

Крадунья взглянула на Виндля, который прижался к стене неподалеку. Он кивнул лицом из лоз.

– Ну да, сойдет. Поздравляю. Ты ледащий Сияющий рыцарь, Коряга. Ты питалась сферами и исцеляла детишек. Наверное, это отчасти возмещает то, что ты обращалась с ними, как со старым тряпьем, а?

Коряга посмотрела на Крадунью, которая продолжала жевать блинчики.

– Я-то думала, – сказала старуха, – что Сияющие рыцари будут более величественными.

Крадунья скорчила гримасу, глядя на женщину, затем отвела руку в сторону и призвала Виндля в виде большой мерцающей серебристой вилки. Осколочной вилки, скажем так.

Она ткнула им в блинчики, и, к несчастью, он прошел сквозь них, а также сквозь тарелку и проделал дырки в комоде Коряги. Тем не менее ей удалось подцепить один блинчик.

Крадунья откусила от него большой кусок.

– Величественны, как гонады самой Преисподней, – провозгласила она, а затем ткнула Виндлем в Корягу. – Я нарочно выражаюсь замысловатым образом – а то моя вилка начнет жаловаться, что я вульгарная.

Коряга в ответ уставилась на Крадунью с отвисшей челюстью. От глупой ситуации ее спас стук в дверь внизу. Помощник Коряги открыл, но хозяйка приюта сама поспешила вниз по ступенькам, как только услышала, кто пришел.

Крадунья отпустила Виндля. Есть руками было намного проще, чем вилкой, даже очень хорошей вилкой. Он снова превратился в лозу и свернулся калачиком на стене.

Немного погодя в комнату вошла Генна – толстая письмоводительница из Грандиозного Индурициума. Судя по тому, как Коряга била лбом об пол, кланяясь женщине, Крадунья решила, что, возможно, Генна более важная персона, чем она предполагала. Но у толстухи, разумеется, не было волшебной вилки.

– Я не часто посещаю такие… жилища, как это, – сказала письмоводительница. – Люди обычно приходят ко мне сами.

– Заметно, – сказала Крадунья. – Ты не очень много гуляешь.

Письмоводительница фыркнула и положила сумку на кровать.

– Его императорское величество был несколько сердит на нас за то, что мы прервали связь. Но он понимает, как и должен понимать, учитывая недавние события.

– Как поживает империя? – спросила Крадунья, жуя блинчик.

– Выжила, – ответила Генна. – Но в хаосе. Меньше всего пострадали небольшие деревни. Однако, хотя ураган продлился дольше, чем Великая буря, его ветра были не такими сильными. Больше всего вреда наделали молнии, которые поразили многих, кого угораздило в это время путешествовать.

Она распаковала инструменты: доску, бумагу и перо.

– Его императорское величество был очень рад, что вы связались со мной, и он уже отправил просьбу сообщить подробности относительно вашего здоровья.

– Скажи, что я и близко не наелась блинчиками. А еще у меня на пальце ноги странная бородавка, которая продолжает расти, когда я ее срезаю, – думаю, потому, что я лечусь крутью, и это шквал как неудобно.

Письмоводительница посмотрела на нее, потом вздохнула и прочла послание от Гокса. Империя выживет, говорилось в нем, но потребуется много времени, чтобы восстановиться, – особенно если буря станет возвращаться снова и снова. А еще была проблема с паршунами, которая могла таить в себе опасность еще серьезнее. Он не хотел делиться государственными секретами по даль-перу. В основном он стремился узнать, все ли с ней в порядке.

Ну, типа того. Письмоводительница принялась записывать сказанное Крадуньей, и этого было достаточно, чтобы сообщить Гоксу: с ней все хорошо.

– Кроме того, – добавила Крадунья, пока женщина писала, – я нашла еще одну Сияющую, только она очень старая и похожа на недокормленного краба без панциря.

Она посмотрела на Корягу и пожала плечами, словно извиняясь. Конечно, старуха и сама об этом знала. У нее ведь были зеркала, верно?

– Но на самом деле она довольно милая и заботится о детях, так что мы должны завербовать ее. Если будем сражаться с Приносящими пустоту, она сможет смотреть на них очень злобно. Они сломаются и расскажут ей, как съели все печенье и обвинили в этом Хьюзи – девчушку, которая не умеет как следует говорить.

Хьюзи все равно храпела. Поделом ей.

Письмоводительница закатила глаза, но записала. Крадунья кивнула, доедая последний блинчик с очень жирной, наверняка мясной начинкой.

– Хорошо, – объявила она, вставая. – Это девять. А какая последняя? Я готова.

– Последняя? – спросила Коряга.

– Десять разновидностей блинчиков, – сказала Крадунья. – Именно поэтому я и прибыла в этот ледащий город. Девять уже попробовала. А где последняя?

– Десятая посвящена Таши, – рассеянно проговорила Генна, продолжая писать. – Это скорее идея, чем подлинная вещь. Мы выпекаем девять видов, а последний жертвуем в память о Нем.

– Подожди, – сказала Крадунья. – Значит, их всего девять?

– Да.

– Вы все мне лгали?

– Не в этом смысле…

– Проклятье! Виндль, куда подевался этот неболом? Он должен все узнать. – Она указала на письмоводительницу, потом на Корягу. – Он простил тебе эту историю с отмыванием денег по моему настоянию. Но когда услышит, что ты лжешь насчет блинчиков, я не смогу его удержать.

Они обе уставились на нее, как будто считали себя невиновными. Крадунья покачала головой и спрыгнула с комода.

– Прошу прощения, – сказала она. – Мне надо припудрить свой Сияющий носик. Это такой причудливый способ спросить…

– Вниз по лестнице, – сказала Коряга. – Слева. Там же, где и сегодня утром.

Крадунья оставила их и вприпрыжку спустилась на первый этаж. Затем она подмигнула сироте, наблюдавшему за происходящим в главной комнате, прежде чем выскользнуть за дверь, а Виндль следовал за ней по земле. Она глубоко вдохнула воздух, все еще сырой после Бури бурь. Мусор, сломанные доски, упавшие ветки и брошенные тряпки валялись на земле, загромождая многочисленные ступени крыльца.

Но город уцелел, и люди уже принялись за уборку. Они прожили всю жизнь в тени Великих бурь. Они привыкли – и будут снова привыкать.

Крадунья улыбнулась и зашагала по улице.

– Значит, уходим? – спросил Виндль.

– Ага.

– Просто так. Не прощаясь.

– Типа того.

– Дальше все будет складываться схожим образом, верно? Мы забредем в город, но, прежде чем успеем пустить корни, снова уйдем?

– Конечно, – сказала Крадунья. – Хотя на этот раз я подумала, что мы могли бы вернуться в Азимир, во дворец.

Виндль был так ошеломлен, что позволил ей обогнать его. Затем он зигзагом помчался следом, чтобы присоединиться к ней, нетерпеливый, как щенок рубигончей.

– В самом деле? О, госпожа. В самом деле?!

– Я тут подумала, – продолжила она, – что никто не знает, чем ему в этой жизни следует заниматься, верно? Так что Гокс и эти его глупые визири, они нуждаются во мне. – Она постучала себя по голове. – Я все поняла.

– Что вы поняли?

– Абсолютно ничего, – ответила Крадунья с беспредельной уверенностью.

«Но я буду слушать тех, на кого не обращали внимания, – подумала она. – Даже таких людей, как Мрак, которых я предпочла бы никогда не слышать. Может быть, это поможет».

Они прошли через город, затем поднялись по насыпи, миновав капитаншу стражи, которая дежурила там, разбираясь с еще большей толпой беженцев, отправившихся в город, потеряв дома из-за бури. Капитанша увидела Крадунью и чуть не выпрыгнула из собственных сапог от удивления.

Крадунья улыбнулась и вытащила из кармана блинчик. Из-за нее эту женщину посетил Мрак. За такие вещи остаешься в долгу. Поэтому она бросила женщине блинчик – который на самом деле был больше похож на шарик, – затем использовала буресвет, полученный от съеденных ранее, чтобы исцелять раны беженцев.

Капитанша молча наблюдала, держа в руках блинчик, как Крадунья двигалась вдоль очереди, выдыхая буресвет на всех, словно пыталась доказать, что у нее не воняет изо рта.

Это была ледащая, тяжелая работа. Но для этого и нужны блинчики – чтобы детям жилось веселее. Покончив с задуманным и растратив буресвет, Крадунья устало помахала рукой и зашагала по равнине прочь от города.

– Это было очень великодушно с вашей стороны, – сказал Виндль.

Крадунья пожала плечами. Непохоже, чтобы это имело какое-то значение – просто нескольким людям помогла, и все. Но они были из тех, кого большинство забывало и игнорировало.

– Лучший рыцарь, чем я, остался бы, – сказала Крадунья. – Чтобы исцелить всех.

– Мощный замысел. Возможно, даже слишком.

– И одновременно слишком незначительный, – сказала Крадунья, засунув руки в карманы и продолжая идти. Она не могла правильно объяснить, но знала, что приближается нечто бо́льшее. И ей нужно поскорее добраться до Азира.

Виндль откашлялся. Крадунья собралась с духом, чтобы услышать жалобы на что-нибудь – например, на то, как глупо было проделать весь этот путь из Азимира, только чтобы отправиться назад через два дня.

– Я… был очень величественной вилкой, не так ли? – спросил он вместо этого.

Крадунья взглянула на него, затем усмехнулась и склонила голову набок.

– Знаешь, Виндль. Это странно, но… я начинаю думать, что ты все-таки не Приносящий пустоту.